Release date: February 12, 2009 [eBook #28054] Most recently updated: January 22, 2023	эпизоде романа. Ну вот и всё предисловие. Я совершенно согласен, что оно лишнее, но так как оно уже написано, то пусть и останется. А теперь к делу.
Language: English *** START OF THE PROJECT GUTENBERG EBOOK THE BROTHERS KARAMAZOV *** The Brothers Karamazov Translated from the Russian of Fyodor Dostoyevsky by Constance Garnett The Lowell Press New York Contents	БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ РОМАН В ЧЕТЫРЕХ ЧАСТЯХ С ЭПИЛОГОМ
Part I Book I. The History Of A Family Chapter I. Fyodor Pavlovitch Karamazov Chapter II. He Gets Rid Of His Eldest Son Chapter III. The Second Marriage And The Second Family Chapter IV. The Third Son, Alyosha Chapter V. Elders Book II. An Unfortunate Gathering Chapter I. They Arrive At The Monastery Chapter II. The Old Buffoon Chapter III. Peasant Women Who Have Faith Chapter IV. A Lady Of Little Faith Chapter V. So Be It! So Be It! Chapter VI. Why Is Such A Man Alive? Chapter VII. A Young Man Bent On A Career Chapter VIII. The Scandalous Scene Book III. The Sensualists Chapter I. In The Servants’ Quarters Chapter II. Lizaveta Chapter III. The Confession Of A Passionate Heart—In Verse Chapter IV. The Confession Of A Passionate Heart—In Anecdote Chapter V. The Confession Of A Passionate Heart—“Heels Up” Chapter VI. Smerdyakov Chapter VII. The Controversy Chapter VIII. Over The Brandy Chapter IX. The Sensualists Chapter X. Both Together Chapter XI. Another Reputation Ruined Part II Book IV. Lacerations Chapter I. Father Ferapont Chapter II. At His Father’s Chapter III. A Meeting With The Schoolboys Chapter IV. At The Hohlakovs’ Chapter V. A Laceration In The Drawing‐Room Chapter VI. A Laceration In The Cottage Chapter VII. And In The Open Air Book V. Pro And Contra Chapter I. The Engagement Chapter II. Smerdyakov With A Guitar Chapter III. The Brothers Make Friends Chapter IV. Rebellion Chapter V. The Grand Inquisitor Chapter VI. For Awhile A Very Obscure One Chapter VII. “It’s Always Worth While Speaking To A Clever Man” Book VI. The Russian Monk Chapter I. Father Zossima And His Visitors Chapter II. The Duel Chapter III. Conversations And Exhortations Of Father Zossima Part III Book VII. Alyosha Chapter I. The Breath Of Corruption Chapter II. A Critical Moment Chapter III. An Onion Chapter IV. Cana Of Galilee Book VIII. Mitya Chapter I. Kuzma Samsonov Chapter II. Lyagavy Chapter III. Gold‐Mines Chapter IV. In The Dark Chapter V. A Sudden Resolution Chapter VI. “I Am Coming, Too!” Chapter VII. The First And Rightful Lover Chapter VIII. Delirium Book IX. The Preliminary Investigation Chapter I. The Beginning Of Perhotin’s Official Career Chapter II. The Alarm Chapter III. The Sufferings Of A Soul, The First Ordeal Chapter IV. The Second Ordeal Chapter V. The Third Ordeal Chapter VI. The Prosecutor Catches Mitya Chapter VII. Mitya’s Great Secret. Received With Hisses Chapter VIII. The Evidence Of The Witnesses. The Babe Chapter IX. They Carry Mitya Away Part IV Book X. The Boys Chapter I. Kolya Krassotkin Chapter II. Children Chapter III. The Schoolboy Chapter IV. The Lost Dog Chapter V. By Ilusha’s Bedside Chapter VI. Precocity Chapter VII. Ilusha Book XI. Ivan Chapter I. At Grushenka’s Chapter II. The Injured Foot Chapter III. A Little Demon Chapter IV. A Hymn And A Secret Chapter V. Not You, Not You! Chapter VI. The First Interview With Smerdyakov Chapter VII. The Second Visit To Smerdyakov Chapter VIII. The Third And Last Interview With Smerdyakov Chapter IX. The Devil. Ivan’s Nightmare Chapter X. “It Was He Who Said That” Book XII. A Judicial Error Chapter I. The Fatal Day Chapter II. Dangerous Witnesses Chapter III. The Medical Experts And A Pound Of Nuts Chapter IV. Fortune Smiles On Mitya Chapter V. A Sudden Catastrophe Chapter VI. The Prosecutor’s Speech. Sketches Of Character Chapter VII. An Historical Survey Chapter VIII. A Treatise On Smerdyakov Chapter IX. The Galloping Troika. The End Of The Prosecutor’s Speech. Chapter X. The Speech For The Defense. An Argument That Cuts Both Ways Chapter XI. There Was No Money. There Was No Robbery Chapter XII. And There Was No Murder Either Chapter XIII. A Corrupter Of Thought Chapter XIV. The Peasants Stand Firm Epilogue Chapter I. Plans For Mitya’s Escape Chapter II. For A Moment The Lie Becomes Truth Chapter III. Ilusha’s Funeral. The Speech At The Stone Footnotes PART I Book I. The History Of A Family Chapter I. Fyodor Pavlovitch Karamazov	ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Книга первая ИСТОРИЯ ОДНОЙ СЕМЕЙКИ I ФЕДОР ПАВЛОВИЧ КАРАМАЗОВ
Alexey Fyodorovitch Karamazov was the third son	Алексей Федорович Карамазов был третьим сыном помещика
of Fyodor Pavlovitch Karamazov, a land owner well	нашего уезда Федора Павловича Карамазова, столь
known in our district in his own day, and still remembered	известного в свое время (да и теперь еще у нас
among us owing to his gloomy and tragic death, which	припоминаемого) по трагической и темной кончине своей,
happened thirteen years ago, and which I shall describe in its proper place. For the present I will only say that this “landowner”—for so we used to call him,	приключившейся ровно тринадцать лет назад и о которой сообщу в своем месте. Теперь же скажу об этом «помещике» (как его у нас называли, хотя он всю жизнь совсем
although he hardly spent a day of his life on	почти не жил в своем поместье) лишь то,
his own estate—was a strange type, yet one pretty frequently to be met with, a type abject and vicious and at the same time senseless. But he was one of those senseless persons who are very well capable of looking after their worldly affairs, and, apparently,	что это был странный тип, довольно часто, однако, встречающийся, именно тип человека не только дрянного и развратного, но вместе с тем и бестолкового, — но из таких, однако, бестолковых, которые умеют отлично обделывать свои имущественные
after nothing else. Fyodor Pavlovitch, for instance, began with next to nothing; his estate was of the smallest; he ran to dine at other men’s tables, and fastened on them as a toady, yet at his	делишки, и только, кажется, одни эти. Федор Павлович, например, начал почти что ни с чем, помещик он был самый маленький, бегал обедать по чужим столам, норовил в приживальщики, а между тем в момент
death it appeared that he had a hundred thousand roubles	кончины его у него оказалось до ста тысяч рублей
in hard cash. At the same time, he was all his life one of the most senseless, fantastical fellows	чистыми деньгами. И в то же время он все-таки всю жизнь свою продолжал быть одним из бестолковейших
in the whole district. I repeat, it was not stupidity—the	сумасбродов по всему нашему уезду. Повторю еще:
majority of these fantastical fellows are shrewd and intelligent enough—but just senselessness, and a peculiar national form of it. He was married twice, and had three sons, the eldest, Dmitri, by his first wife, and two, Ivan and Alexey,	тут не глупость; большинство этих сумасбродов довольно умно и хитро, — а именно бестолковость, да еще какая-то особенная, национальная. Он был женат два раза, и у него было три сына: старший, Дмитрий Федорович, от первой супруги, а
by his second. Fyodor Pavlovitch’s first wife, Adelaïda Ivanovna, belonged to a fairly rich and distinguished	остальные два, Иван и Алексей, от второй. Первая супруга Федора Павловича была из довольно богатого и знатного
noble family, also landowners in our district, the Miüsovs. How it came to pass that an heiress,	рода дворян Миусовых, тоже помещиков нашего уезда.
who was also a beauty, and moreover one of those vigorous, intelligent girls, so common in this	Как именно случилось, что девушка с приданым, да еще красивая и, сверх того, из бойких умниц,
generation, but sometimes also to be found in the last, could have married such a worthless, puny weakling,	столь нередких у нас в теперешнее поколение, но появлявшихся уже и в прошлом, могла выйти замуж за такого ничтожного
as we all called him, I won’t attempt to explain.	«мозгляка», как все его тогда называли, объяснять слишком не стану. Ведь знал же я одну девицу, еще
I knew a young lady of the last “romantic” generation	в запрошлом «романтическом» поколении, которая
who after some years of an enigmatic passion for a gentleman, whom she might quite easily have married at any moment, invented insuperable	после нескольких лет загадочной любви к одному господину, за которого, впрочем, всегда могла выйти замуж самым спокойным образом, кончила, однако же, тем, что сама навыдумала себе непреодолимые
obstacles to their union, and ended by throwing	препятствия и в бурную ночь бросилась с высокого
herself one stormy night into a rather deep and rapid river from a high bank, almost a precipice, and so perished, entirely to satisfy her own caprice, and to be like Shakespeare’s Ophelia. Indeed, if this precipice, a chosen and favorite spot of hers, had been less picturesque, if there had been	берега, похожего на утес, в довольно глубокую и быструю реку и погибла в ней решительно от собственных капризов, единственно из-за того, чтобы походить на шекспировскую Офелию, и даже так, что будь этот утес, столь давно ею намеченный и излюбленный,
a prosaic flat bank in its place, most likely the suicide would never have taken place. This	не столь живописен, а будь на его месте лишь прозаический плоский берег, то самоубийства, может быть,
is a fact, and probably there have been not	не произошло бы вовсе. Факт этот истинный, и надо думать, что в нашей русской жизни, в два или три последние поколения, таких или однородных с ним фактов
a few similar instances in the last two or three generations.	происходило немало. Подобно тому и поступок Аделаиды
Adelaïda Ivanovna Miüsov’s action was similarly, no doubt, an echo of other people’s ideas, and was	Ивановны Миусовой был без сомнения отголоском чужих
due to the irritation caused by lack of mental freedom.	веяний и тоже пленной мысли раздражением.
She wanted, perhaps, to show her feminine independence, to override class distinctions and the despotism of her family. And a pliable imagination persuaded her, we must suppose, for a brief moment,	Ей, может быть, захотелось заявить женскую самостоятельность, пойти против общественных условий, против деспотизма своего родства и семейства, а услужливая фантазия убедила ее, положим, на один только миг, что Федор
that Fyodor Pavlovitch, in spite of his parasitic position, was one of the bold and ironical spirits of that progressive epoch, though he was, in fact, an ill‐natured buffoon and nothing more. What gave the marriage piquancy was that it was preceded	Павлович, несмотря на свой чин приживальщика, все-таки один из смелейших и насмешливейших людей той, переходной ко всему лучшему, эпохи, тогда как он был только злой шут, и больше ничего. Пикантное состояло еще и в том, что дело обошлось
by an elopement, and this greatly captivated Adelaïda Ivanovna’s fancy. Fyodor Pavlovitch’s position at the time made him specially eager for any such enterprise, for he was passionately anxious to make a career in one way or another. To attach	увозом, а это очень прельстило Аделаиду Ивановну. Федор же Павлович на все подобные пассажи был даже и по социальному своему положению весьма тогда подготовлен, ибо страстно желал устроить свою карьеру хотя чем бы то ни было; примазаться
himself to a good family and obtain a dowry was an	же к хорошей родне и взять приданое было очень
alluring prospect. As for mutual love it did not exist apparently, either in the bride or in him,	заманчиво. Что же до обоюдной любви, то ее вовсе, кажется, не было — ни со стороны невесты, ни с
in spite of Adelaïda Ivanovna’s beauty. This was,	его стороны, несмотря даже на красивость Аделаиды
perhaps, a unique case of the kind in the life of Fyodor Pavlovitch, who was always of a voluptuous temper, and ready to run after any petticoat on the slightest encouragement. She seems to have been the	Ивановны. Так что случай этот был, может быть, единственным в своем роде в жизни Федора Павловича, сладострастнейшего человека во всю свою жизнь, в один миг готового прильнуть к какой угодно юбке, только бы та его
only woman who made no particular appeal to his senses. Immediately after the elopement Adelaïda Ivanovna discerned in a flash that she had no feeling for her husband but contempt. The marriage accordingly showed itself in its true colors with extraordinary	поманила. А между тем одна только эта женщина не произвела в нем со страстной стороны никакого особенного впечатления. Аделаида Ивановна, тотчас же после увоза, мигом разглядела, что мужа своего она только презирает, и больше ничего. Таким образом, следствия брака обозначились с чрезвычайною
rapidity. Although the family accepted the event	быстротой. Несмотря на то, что семейство даже
pretty quickly and apportioned the runaway bride	довольно скоро примирилось с событием и выделило
her dowry, the husband and wife began to lead a	беглянке приданое, между супругами началась самая
most disorderly life, and there were everlasting scenes between them. It was said that the young	беспорядочная жизнь и вечные сцены. Рассказывали, что молодая супруга выказала при том несравненно
wife showed incomparably more generosity and dignity	более благородства и возвышенности, нежели Федор
than Fyodor Pavlovitch, who, as is now known, got	Павлович, который, как известно теперь, подтибрил
hold of all her money up to twenty‐five thousand roubles as soon as she received it, so that those thousands were lost to her for ever. The little village	у нее тогда же, разом, все ее денежки, до двадцати пяти тысяч, только что она их получила, так что тысячки эти с тех пор решительно как бы канули для нее в
and the rather fine town house which formed part of her dowry he did his utmost for a long time to transfer to his name, by means of some deed of conveyance. He would probably have succeeded, merely from her moral fatigue and desire to get	воду. Деревеньку же и довольно хороший городской дом, которые тоже пошли ей в приданое, он долгое время и изо всех сил старался перевести на свое имя чрез совершение какого-нибудь подходящего акта и наверно бы добился того из одного, так сказать,
rid of him, and from the contempt and loathing he aroused by his persistent and shameless importunity. But, fortunately, Adelaïda Ivanovna’s family intervened and circumvented his greediness. It is	презрения и отвращения к себе, которое он возбуждал в своей супруге ежеминутно своими бесстыдными вымогательствами и вымаливаниями, из одной ее душевной усталости, только чтоб отвязался. Но, к счастию, вступилось семейство Аделаиды Ивановны
known for a fact that frequent fights took place between the husband and wife, but rumor had it that	и ограничило хапугу. Положительно известно, что между
Fyodor Pavlovitch did not beat his wife but was beaten by her, for she was a hot‐tempered, bold, dark‐browed, impatient woman, possessed of	супругами происходили нередкие драки, но, по преданию, бил не Федор Павлович, а била Аделаида Ивановна, дама горячая, смелая, смуглая,
remarkable physical strength. Finally, she left the house and ran away from Fyodor Pavlovitch with a destitute divinity student, leaving Mitya, a child of three years old, in her husband’s hands. Immediately Fyodor Pavlovitch introduced a regular harem into	нетерпеливая, одаренная замечательною физическою силой. Наконец она бросила дом и сбежала от Федора Павловича с одним погибавшим от нищеты семинаристом-учителем, оставив Федору Павловичу на руках трехлетнего Митю.
the house, and abandoned himself to orgies of drunkenness.	Федор Павлович мигом завел в доме целый гарем и самое
In the intervals he used to drive all over the province,	забубенное пьянство, а в антрактах ездил чуть не по
complaining tearfully to each and all of Adelaïda	всей губернии и слезно жаловался всем и каждому на
Ivanovna’s having left him, going into details too disgraceful for a husband to mention in regard to	покинувшую его Аделаиду Ивановну, причем сообщал такие подробности, которые слишком бы стыдно было
his own married life. What seemed to gratify him and flatter his self‐love most was to play the ridiculous part of the injured husband, and to parade his woes with embellishments.	сообщать супругу о своей брачной жизни. Главное, ему как будто приятно было и даже льстило разыгрывать пред всеми свою смешную роль обиженного супруга и с прикрасами даже расписывать подробности о своей
“One would think that you’d got a promotion, Fyodor	обиде. «Подумаешь, что вы, Федор Павлович, чин
Pavlovitch, you seem so pleased in spite of your	получили, так вы довольны, несмотря на всю вашу
sorrow,” scoffers said to him. Many even added that he was glad of a new comic part in which to play the buffoon, and that it was simply to make	горесть», — говорили ему насмешники. Многие даже прибавляли, что он рад явиться в подновленном виде шута и что нарочно, для усиления смеха, делает вид, что не
it funnier that he pretended to be unaware of his ludicrous position. But, who knows, it may have been simplicity. At last he succeeded in getting on the track of his runaway wife. The poor woman turned	замечает своего комического положения. Кто знает впрочем, может быть, было это в нем и наивно. Наконец ему удалось открыть следы своей беглянки.
out to be in Petersburg, where she had gone with her divinity student, and where she had thrown herself into a life of complete emancipation. Fyodor	Бедняжка оказалась в Петербурге, куда перебралась с своим семинаристом и где беззаветно пустилась
Pavlovitch at once began bustling about, making preparations	в самую полную эмансипацию. Федор Павлович немедленно
to go to Petersburg, with what object he could not himself have said. He would perhaps have really gone; but having determined to do so he felt at once entitled to fortify himself for the journey by another	захлопотал и стал собираться в Петербург, — для чего? — он, конечно, и сам не знал. Право, может быть, он бы тогда и поехал; но, предприняв такое решение, тотчас же почел себя в особенном праве, для бодрости, пред дорогой, пуститься вновь
bout of reckless drinking. And just at that time	в самое безбрежное пьянство. И вот в это-то время
his wife’s family received the news of her death	семейством его супруги получилось известие о
in Petersburg. She had died quite suddenly in a garret, according to one story, of typhus, or as another version had it, of starvation. Fyodor	смерти ее в Петербурге. Она как-то вдруг умерла, где-то на чердаке, по одним сказаниям — от тифа, а по другим
Pavlovitch was drunk when he heard of his wife’s death, and the story is that he ran out into the street and began shouting with joy, raising his hands to Heaven: “Lord, now lettest Thou Thy	— будто бы с голоду. Федор Павлович узнал о смерти своей супруги пьяный; говорят, побежал по улице и начал кричать, в радости воздевая руки к небу: «Ныне
servant depart in peace,” but others say he wept without restraint like a little child, so much so that people were sorry for him, in spite of the repulsion he inspired. It is quite possible that both versions were true, that he rejoiced at his release, and at the same time wept for her who released him. As a general rule, people, even the	отпущаеши», а по другим — плакал навзрыд как маленький ребенок, и до того, что, говорят, жалко даже было смотреть на него, несмотря на всё к нему отвращение. Очень может быть, что было и то, и другое, то есть что и радовался он своему освобождению, и плакал по освободительнице — всё вместе. В большинстве случаев люди, даже злодеи,
wicked, are much more naïve and simple‐hearted than we suppose. And we ourselves are, too. Chapter II. He Gets Rid Of His Eldest Son	гораздо наивнее и простодушнее, чем мы вообще о них заключаем. Да и мы сами тоже. II ПЕРВОГО СЫНА СПРОВАДИЛ
You can easily imagine what a father such a man could be and how he would bring up his children. His behavior as a father was exactly what might be expected.	Конечно, можно представить себе, каким воспитателем и отцом мог быть такой человек. С ним как с отцом именно случилось то, что должно было случиться,
He completely abandoned the child of his marriage	то есть он вовсе и совершенно бросил своего ребенка,
with Adelaïda Ivanovna, not from malice, nor because of his matrimonial grievances, but simply	прижитого с Аделаидой Ивановной, не по злобе к нему или не из каких-нибудь оскорбленно-супружеских чувств,
because he forgot him. While he was wearying every one with his tears and complaints, and turning his house into a sink of debauchery, a faithful servant of the family, Grigory, took the three‐year‐old Mitya into his care. If he hadn’t looked	а просто потому, что забыл о нем совершенно. Пока он докучал всем своими слезами и жалобами, а дом свой обратил в развратный вертеп, трехлетнего мальчика Митю взял на свое попечение верный слуга этого дома Григорий, и не позаботься он тогда
after him there would have been no one even to change the baby’s little shirt.	о нем, то, может быть, на ребенке некому было бы переменить
It happened moreover that the child’s relations	рубашонку. К тому же так случилось, что родня ребенка
on his mother’s side forgot him too at first. His grandfather was no longer living, his widow,	по матери тоже как бы забыла о нем в первое время. Деда его, то есть самого господина Миусова, отца Аделаиды Ивановны, тогда уже не было в живых; овдовевшая
Mitya’s grandmother, had moved to Moscow, and was seriously ill, while his daughters were married,	супруга его, бабушка Мити, переехавшая в Москву, слишком расхворалась, сестры же повышли замуж, так
so that Mitya remained for almost a whole year	что почти целый год пришлось Мите пробыть у слуги
in old Grigory’s charge and lived with him in the servant’s cottage. But if his father had	Григория и проживать у него в дворовой избе. Впрочем,
remembered him (he could not, indeed, have been altogether unaware of his existence) he would have sent him	если бы папаша о нем и вспомнил (не мог же он в самом деле не знать о его существовании), то и сам сослал
back to the cottage, as the child would only have been in the way of his debaucheries. But a cousin of Mitya’s mother, Pyotr Alexandrovitch Miüsov, happened to return from Paris. He lived for many	бы его опять в избу, так как ребенок всё же мешал бы ему в его дебоширстве. Но случилось так, что из Парижа вернулся двоюродный брат покойной Аделаиды Ивановны, Петр Александрович Миусов, многие
years afterwards abroad, but was at that time quite a young man, and distinguished among the Miüsovs as a man of enlightened ideas and of European culture, who had been in the capitals and abroad.	годы сряду выживший потом за границей, тогда же еще очень молодой человек, но человек особенный между Миусовыми, просвещенный, столичный, заграничный и притом всю жизнь свою европеец, а под конец
Towards the end of his life he became a Liberal of the type common in the forties and fifties. In the course of his career he had come into contact	жизни либерал сороковых и пятидесятых годов. В продолжение
with many of the most Liberal men of his epoch,	своей карьеры он перебывал в связях со многими либеральнейшими
both in Russia and abroad. He had known Proudhon and Bakunin personally, and in his declining years	людьми своей эпохи, и в России и за границей, знавал лично и Прудона и Бакунина и особенно любил вспоминать и рассказывать, уже под концом своих
was very fond of describing the three days of the Paris Revolution of February 1848, hinting that he himself had almost taken part in the fighting on the barricades. This was one of the most grateful	странствий, о трех днях февральской парижской революции сорок восьмого года, намекая, что чуть ли и сам он не был в ней участником на баррикадах. Это было одно из самых отраднейших воспоминаний
recollections of his youth. He had an independent property of about a thousand souls, to reckon in the old style. His splendid estate lay on the outskirts of our little town and bordered on the	его молодости. Имел он состояние независимое, по прежней пропорции около тысячи душ. Превосходное имение его находилось сейчас же на выезде из нашего
lands of our famous monastery, with which Pyotr Alexandrovitch began an endless lawsuit, almost as soon as he came into the estate, concerning the rights	городка и граничило с землей нашего знаменитого монастыря, с которым Петр Александрович, еще в самых молодых летах, как только получил наследство, мигом
of fishing in the river or wood‐cutting in the forest, I don’t know exactly which. He regarded it as his duty as a citizen and a man of culture to open	начал нескончаемый процесс за право каких-то ловель в реке или порубок в лесу, доподлинно не знаю, но начать процесс с «клерикалами» почел даже своею
an attack upon the “clericals.” Hearing	гражданскою и просвещенною обязанностью. Услышав
all about Adelaïda Ivanovna, whom he, of course,	всё про Аделаиду Ивановну, которую, разумеется,
remembered, and in whom he had at one time been interested, and learning of the existence of Mitya, he intervened, in spite of all his youthful indignation and contempt	помнил и когда-то даже заметил, и узнав, что остался Митя, он, несмотря на всё молодое негодование свое и презрение к Федору Павловичу, в это дело
for Fyodor Pavlovitch. He made the latter’s acquaintance for the first time, and told him directly that	ввязался. Тут-то он с Федором Павловичем в первый раз и познакомился. Он прямо ему объявил, что желал
he wished to undertake the child’s education. He	бы взять воспитание ребенка на себя. Он долго
used long afterwards to tell as a characteristic touch, that when he began to speak of Mitya, Fyodor Pavlovitch looked for some time as though he did not understand what child he was talking about, and	потом рассказывал, в виде характерной черты, что когда он заговорил с Федором Павловичем о Мите, то тот некоторое время имел вид совершенно не понимающего, о каком таком ребенке идет дело, и даже как бы
even as though he was surprised to hear that he had a little son in the house. The story may have	удивился, что у него есть где-то в доме маленький сын. Если в рассказе Петра Александровича могло
been exaggerated, yet it must have been something like the truth. Fyodor Pavlovitch was all his life fond of acting, of suddenly playing an unexpected part, sometimes without any motive for doing so, and even to his	быть преувеличение, то всё же должно было быть и нечто похожее на правду. Но действительно Федор Павлович всю жизнь свою любил представляться, вдруг проиграть пред вами какую-нибудь неожиданную роль, и, главное, безо всякой иногда надобности, даже
own direct disadvantage, as, for instance,	в прямой ущерб себе, как в настоящем, например, случае.
in the present case. This habit, however, is characteristic of a very great number of people, some of them very	Черта эта, впрочем, свойственна чрезвычайно многим
clever ones, not like Fyodor Pavlovitch.	людям, и даже весьма умным, не то что Федору Павловичу.
Pyotr Alexandrovitch carried the business through	Петр Александрович повел дело горячо и даже назначен
vigorously, and was appointed, with Fyodor Pavlovitch, joint guardian of the child, who had a small property,	был (купно с Федором Павловичем) в опекуны ребенку, потому что всё же после матери оставалось именьице
a house and land, left him by his mother. Mitya did,	— дом и поместье. Митя действительно переехал к этому
in fact, pass into this cousin’s keeping, but as the latter had no family of his own, and after securing the revenues of his estates was in haste to return at once to Paris, he left the boy in charge of one of his cousins, a lady	двоюродному дяде, но собственного семейства у того не было, а так как сам он, едва лишь уладив и обеспечив свои денежные получения с своих имений, немедленно поспешил опять надолго в Париж, то ребенка и поручил одной из своих двоюродных теток, одной московской
living in Moscow. It came to pass that, settling permanently in Paris he, too, forgot the child, especially when the Revolution of February broke out, making an impression on his mind that he remembered all the rest of his life. The Moscow lady died,	барыне. Случилось так, что, обжившись в Париже, и он забыл о ребенке, особенно когда настала та самая февральская революция, столь поразившая его воображение и о которой он уже не мог забыть всю
and Mitya passed into the care of one of her married	свою жизнь. Московская же барыня умерла, и Митя перешел
daughters. I believe he changed his home a fourth	к одной из замужних ее дочерей. Кажется, он и еще потом переменил в четвертый раз гнездо. Об этом
time later on. I won’t enlarge upon that	я теперь распространяться не стану, тем более что
now, as I shall have much to tell later of Fyodor	много еще придется рассказывать об этом первенце
Pavlovitch’s firstborn, and must confine myself now to the most essential facts about him, without which I could not begin my story. In the first place, this Mitya, or rather	Федора Павловича, а теперь лишь ограничиваюсь самыми необходимыми о нем сведениями, без которых мне и романа начать невозможно.
Dmitri Fyodorovitch, was the only one of Fyodor	Во-первых, этот Дмитрий Федорович был один только
Pavlovitch’s three sons who grew up in the belief that he had property, and that he would	из трех сыновей Федора Павловича, который рос в убеждении, что он всё же имеет некоторое состояние и когда
be independent on coming of age. He spent an irregular boyhood and youth. He did not finish his studies	достигнет совершенных лет, то будет независим. Юность и молодость его протекли беспорядочно: в гимназии
at the gymnasium, he got into a military school,	он не доучился, попал потом в одну военную школу,
then went to the Caucasus, was promoted, fought a duel, and was degraded to the ranks, earned promotion again, led a wild life, and spent a good deal of money. He did not begin to receive any income from Fyodor	потом очутился на Кавказе, выслужился, дрался на дуэли, был разжалован, опять выслужился, много кутил и сравнительно прожил довольно денег. Стал же получать их от Федора Павловича не раньше
Pavlovitch until he came of age, and until then got into debt. He saw and knew his father, Fyodor Pavlovitch, for the first time on coming of age,	совершеннолетия, а до тех пор наделал долгов. Федора Павловича, отца своего, узнал и увидал в первый раз уже после совершеннолетия, когда нарочно прибыл
when he visited our neighborhood on purpose to settle	в наши места объясниться с ним насчет своего
with him about his property. He seems not to have liked his father. He did not stay long with him, and made haste to get away, having only succeeded in obtaining a sum of money, and entering into an	имущества. Кажется, родитель ему и тогда не понравился; пробыл он у него недолго и уехал поскорей, успев лишь получить от него некоторую сумму и войдя с ним в некоторую сделку насчет дальнейшего
agreement for future payments from the estate, of the revenues and value of which he was unable (a fact worthy of note), upon this occasion, to get a statement	получения доходов с имения, которого (факт достопримечательный) ни доходности, ни стоимости он в тот раз от
from his father. Fyodor Pavlovitch remarked for	Федора Павловича так и не добился. Федор Павлович
the first time then (this, too, should be noted) that	заметил тогда, с первого разу (и это надо запомнить),
Mitya had a vague and exaggerated idea of his property.	что Митя имеет о своем состоянии понятие преувеличенное
Fyodor Pavlovitch was very well satisfied with this, as it fell in with his own designs. He	и неверное. Федор Павлович был очень этим доволен, имея в виду свои особые расчеты. Он вывел
gathered only that the young man was frivolous,	лишь, что молодой человек легкомыслен, буен, со
unruly, of violent passions, impatient, and dissipated, and that if he could only obtain ready money he would	страстями, нетерпелив, кутила и которому только чтобы что-нибудь временно перехватить, и он хоть на малое
be satisfied, although only, of course, for a short time. So Fyodor Pavlovitch began to take advantage of this fact, sending him from time to	время, разумеется, но тотчас успокоится. Вот это и начал эксплуатировать Федор Павлович, то есть отделываться малыми подачками, временными
time small doles, installments. In the end, when four years later, Mitya, losing patience, came a	высылками, и в конце концов так случилось, что когда, уже года четыре спустя, Митя, потеряв терпение,
second time to our little town to settle up once	явился в наш городок в другой раз, чтобы совсем уж покончить дела с родителем, то вдруг оказалось,
for all with his father, it turned out to his amazement	к его величайшему изумлению, что у него уже ровно
that he had nothing, that it was difficult to get	нет ничего, что и сосчитать даже трудно,
an account even, that he had received the whole value of his property in sums of money from Fyodor Pavlovitch,	что он перебрал уже деньгами всю стоимость своего имущества у Федора Павловича, может быть еще
and was perhaps even in debt to him, that by	даже сам должен ему; что по таким-то и таким-то
various agreements into which he had, of his own desire, entered at various previous dates, he had	сделкам, в которые сам тогда-то и тогда пожелал
no right to expect anything more, and so on, and	вступить, он и права не имеет требовать ничего более,
so on. The young man was overwhelmed, suspected deceit	и проч., и проч. Молодой человек был поражен, заподозрил
and cheating, and was almost beside himself. And,	неправду, обман, почти вышел из себя и как бы
indeed, this circumstance led to the catastrophe, the account of which forms the subject of my first	потерял ум. Вот это-то обстоятельство и привело к катастрофе, изложение которой и составит предмет
introductory story, or rather the external side of	моего первого вступительного романа или, лучше сказать, его внешнюю сторону. Но, пока перейду к
it. But before I pass to that story I must say a little of Fyodor Pavlovitch’s other two sons, and of their origin. Chapter III. The Second Marriage And The Second Family	этому роману, нужно еще рассказать и об остальных двух сыновьях Федора Павловича, братьях Мити, и объяснить, откуда те-то взялись. III ВТОРОЙ БРАК И ВТОРЫЕ ДЕТИ
Very shortly after getting his four‐year‐old Mitya off his hands Fyodor Pavlovitch married a second time. His second marriage lasted eight	Федор Павлович, спровадив с рук четырехлетнего Митю, очень скоро после того женился во второй раз. Второй брак этот продолжался лет восемь. Взял он эту вторую
years. He took this second wife, Sofya Ivanovna, also a very young girl, from another province, where	супругу свою, тоже очень молоденькую особу, Софью Ивановну, из другой губернии, в которую заехал по
he had gone upon some small piece of business in company	одному мелкоподрядному делу, с каким-то жидком
with a Jew. Though Fyodor Pavlovitch was a drunkard	в компании. Федор Павлович хотя и кутил, и пил,
and a vicious debauchee he never neglected investing his capital, and managed his business affairs	и дебоширил, но никогда не переставал заниматься помещением своего капитала и устраивал делишки
very successfully, though, no doubt, not over‐ scrupulously.	свои всегда удачно, хотя, конечно, почти всегда
Sofya Ivanovna was the daughter of an obscure deacon, and was left from childhood an orphan without relations. She grew up in the house of a general’s widow, a wealthy old lady of good position, who was at once	подловато. Софья Ивановна была из «сироток», безродная с детства, дочь какого-то темного дьякона, взросшая в богатом доме своей благодетельницы, воспитательницы и мучительницы, знатной генеральши-старухи,
her benefactress and tormentor. I do not know the	вдовы генерала Ворохова. Подробностей не знаю, но
details, but I have only heard that the orphan girl, a meek and gentle creature, was once cut down from	слышал лишь то, что будто воспитанницу, кроткую,
a halter in which she was hanging from a nail in the loft, so terrible were her sufferings from the caprice	незлобивую и безответную, раз сняли с петли, которую она привесила на гвозде в чулане, — до того тяжело
and everlasting nagging of this old woman, who was apparently not bad‐hearted but had become an insufferable tyrant through idleness. Fyodor Pavlovitch made her an offer; inquiries were	было ей переносить своенравие и вечные попреки этой, по-видимому не злой, старухи, но бывшей лишь нестерпимейшею самодуркой от праздности. Федор Павлович
made about him and he was refused. But again, as in his first marriage, he proposed an elopement to	предложил свою руку, о нем справились и его прогнали, и вот тут-то он опять, как и в первом браке, предложил
the orphan girl. There is very little doubt that she would not on any account have married him if she	сиротке увоз. Очень, очень может быть, что и она даже не пошла бы за него ни за что, если б узнала
had known a little more about him in time. But she	о нем своевременно побольше подробностей. Но дело
lived in another province; besides, what could a	было в другой губернии; да и что могла понимать шестнадцатилетняя
little girl of sixteen know about it, except that she would be better at the bottom of the river than remaining with her benefactress. So the poor	девочка, кроме того, что лучше в реку, чем оставаться
child exchanged a benefactress for a benefactor.	у благодетельницы. Так и променяла бедняжка благодетельницу
Fyodor Pavlovitch did not get a penny this time, for the general’s widow was furious. She gave	на благодетеля. Федор Павлович не взял в этот раз ни гроша, потому что генеральша рассердилась,
them nothing and cursed them both. But he had not reckoned on a dowry; what allured him was the	ничего не дала и, сверх того, прокляла их обоих; но он и не рассчитывал на этот раз взять, а
remarkable beauty of the innocent girl, above all her innocent appearance, which had a peculiar attraction for a vicious profligate, who had hitherto admired only the coarser types of feminine beauty.	прельстился лишь замечательною красотой невинной девочки и, главное, ее невинным видом, поразившим его, сладострастника и доселе порочного любителя лишь грубой женской красоты. «Меня эти невинные
“Those innocent eyes slit my soul up like a razor,”	глазки как бритвой тогда по душе полоснули»,
he used to say afterwards, with his loathsome snigger. In a man so depraved this might, of course, mean no more than sensual attraction. As he had received no dowry with his wife, and had, so to speak, taken her “from the halter,” he did not stand on ceremony with her. Making her feel that	— говаривал он потом, гадко по-своему хихикая. Впрочем, у развратного человека и это могло быть лишь сладострастным влечением. Не взяв же никакого вознаграждения, Федор Павлович с супругой не церемонился и, пользуясь тем, что она, так сказать, пред
she had “wronged” him, he took advantage of her phenomenal meekness and submissiveness to trample on the elementary decencies of marriage. He gathered	ним «виновата» и что он ее почти «с петли снял», пользуясь, кроме того, ее феноменальным смирением и безответностью, даже попрал ногами самые обыкновенные
loose women into his house, and carried on orgies of debauchery in his wife’s presence. To show what	брачные приличия. В дом, тут же при жене, съезжались дурные женщины, и устраивались оргии. Как характерную
a pass things had come to, I may mention that Grigory, the gloomy, stupid, obstinate, argumentative	черту сообщу, что слуга Григорий, мрачный, глупый
servant, who had always hated his first mistress,	и упрямый резонер, ненавидевший прежнюю барыню
Adelaïda Ivanovna, took the side of his new mistress. He championed her cause, abusing Fyodor Pavlovitch in a manner little befitting a servant, and on one occasion broke up the revels and drove all the disorderly women out of the house.	Аделаиду Ивановну, на этот раз взял сторону новой барыни, защищал и бранился за нее с Федором Павловичем почти непозволительным для слуги образом, а однажды так даже разогнал оргию и всех наехавших безобразниц силой. Впоследствии
In the end this unhappy young woman, kept in terror from her childhood, fell into that kind of nervous disease which is most frequently found in peasant women who are said to be “possessed by devils.” At times after terrible fits of hysterics	с несчастною, с самого детства запуганною молодою женщиной произошло вроде какой-то нервной женской болезни, встречаемой чаще всего в простонародье у деревенских баб, именуемых за эту болезнь кликушами. От этой болезни, со страшными истерическими припадками,
she even lost her reason. Yet she bore Fyodor Pavlovitch two sons, Ivan and Alexey, the eldest in the	больная временами даже теряла рассудок. Родила она, однако же, Федору Павловичу двух сыновей, Ивана
first year of marriage and the second three years	и Алексея, первого в первый год брака, а второго
later. When she died, little Alexey was in his fourth year, and, strange as it seems, I know that he remembered	три года спустя. Когда она померла, мальчик Алексей был по четвертому году, и хоть и странно это, но я
his mother all his life, like a dream, of course.	знаю, что он мать запомнил потом на всю жизнь, —
At her death almost exactly the same thing	как сквозь сон разумеется. По смерти ее с обоими
happened to the two little boys as to their elder brother, Mitya. They were completely forgotten	мальчиками случилось почти точь-в-точь то же самое, что и с первым, Митей: они были совершенно
and abandoned by their father. They were looked after	забыты и заброшены отцом и попали всё к тому же
by the same Grigory and lived in his cottage, where	Григорию и также к нему в избу. В избе их и нашла
they were found by the tyrannical old lady who	старуха самодурка генеральша, благодетельница и
had brought up their mother. She was still alive,	воспитательница их матери. Она еще была в живых и
and had not, all those eight years, forgotten the insult done her. All that time she was obtaining	всё время, все восемь лет, не могла забыть обиды, ей нанесенной. О житье-бытье ее «Софьи» все восемь
exact information as to her Sofya’s manner	лет она имела из-под руки самые точные сведения
of life, and hearing of her illness and hideous surroundings she declared aloud two or three times to her retainers:	и, слыша, как она больна и какие безобразия ее окружают, раза два или три произнесла вслух
“It serves her right. God has punished her for her ingratitude.” Exactly three months after Sofya Ivanovna’s death	своим приживалкам: «Так ей и надо, это ей бог за неблагодарность послал». Ровно три месяца по смерти Софьи Ивановны генеральша
the general’s widow suddenly appeared in our town, and went straight to Fyodor Pavlovitch’s house. She	вдруг явилась в наш город лично и прямо на квартиру
spent only half an hour in the town but she did	Федора Павловича и всего-то пробыла в городке с полчаса,
a great deal. It was evening. Fyodor Pavlovitch, whom she had not seen for those eight years, came	но много сделала. Был тогда час вечерний. Федор Павлович, которого она все восемь лет не видала, вышел
in to her drunk. The story is that instantly upon seeing him, without any sort of explanation, she gave him two good, resounding slaps on the face, seized him by a tuft of hair, and shook him three times up and down. Then, without a word, she went	к ней пьяненький. Повествуют, что она мигом, безо всяких объяснений, только что увидала его, задала ему две знатные и звонкие пощечины и три раза рванула его за вихор сверху вниз, затем, не прибавив ни слова,
straight to the cottage to the two boys. Seeing, at the first glance, that they were unwashed and in dirty linen, she promptly gave Grigory, too, a box on the ear, and announcing that she would carry off both the children she wrapped them just	направилась прямо в избу к двум мальчикам. С первого взгляда заметив, что они не вымыты и в грязном белье, она тотчас же дала еще пощечину самому Григорию и объявила ему, что увозит обоих детей
as they were in a rug, put them in the carriage,	к себе, затем вывела их в чем были, завернула
and drove off to her own town. Grigory accepted the blow like a devoted slave, without a word, and when he escorted the old lady to her carriage	в плед, посадила в карету и увезла в свой город. Григорий снес эту пощечину как преданный раб, не сгрубил ни слова, и когда провожал старую барыню до
he made her a low bow and pronounced impressively	кареты, то, поклонившись ей в пояс, внушительно
that, “God would repay her for the orphans.” “You are a blockhead all the same,” the old lady shouted to him as she drove away. Fyodor Pavlovitch, thinking it over, decided that it was a good thing, and did not refuse	произнес, что ей «за сирот бог заплатит». «А все-таки ты балбес!» — крикнула ему генеральша, отъезжая. Федор Павлович, сообразив всё дело, нашел,
the general’s widow his formal consent to any proposition in regard to his children’s education. As for the	что оно дело хорошее и в формальном согласии своем насчет воспитания детей у генеральши не отказал потом
slaps she had given him, he drove all over the town telling the story. It happened that the old lady died soon after this, but she left the boys in her will a thousand roubles	ни в одном пункте. О полученных же пощечинах сам ездил рассказывать по всему городу. Случилось так, что и генеральша скоро после того умерла, но выговорив, однако, в завещании обоим малюткам
each “for their instruction, and so that all be spent on them exclusively, with the condition that	по тысяче рублей каждому «на их обучение, и чтобы все эти деньги были на них истрачены непременно, но
it be so portioned out as to last till they are twenty‐one,	с тем, чтобы хватило вплоть до совершеннолетия,
for it is more than adequate provision for such	потому что слишком довольно и такой подачки для
children. If other people think fit to throw away	этаких детей, а если кому угодно, то пусть сам раскошеливается»,
their money, let them.” I have not read the will myself, but I heard there was something queer of the sort, very whimsically expressed. The principal	и проч., и проч. Я завещания сам не читал, но слышал, что именно было что-то странное в этом роде и слишком своеобразно выраженное. Главным наследником старухи оказался, однако же, честный человек, губернский
heir, Yefim Petrovitch Polenov, the Marshal of Nobility of the province, turned out, however, to be an honest man. Writing to Fyodor Pavlovitch, and	предводитель дворянства той губернии Ефим Петрович Поленов. Списавшись с Федором Павловичем и мигом
discerning at once that he could extract nothing from him for his children’s education (though	угадав, что от него денег на воспитание его
the latter never directly refused but only procrastinated as he always did in such cases, and was, indeed, at times effusively sentimental), Yefim Petrovitch took	же детей не вытащишь (хотя тот прямо никогда не отказывал, а только всегда в этаких случаях тянул, иногда даже изливаясь в чувствительностях), он принял в
a personal interest in the orphans. He became especially	сиротах участие лично и особенно полюбил младшего
fond of the younger, Alexey, who lived for a long	из них, Алексея, так что тот долгое время даже и рос
while as one of his family. I beg the reader to note this from the beginning. And to Yefim Petrovitch, a man of a generosity and humanity rarely to be met with, the young people were more indebted for their education and bringing up than to any one.	в его семействе. Это я прошу читателя заметить с самого начала. И если кому обязаны были молодые люди своим воспитанием и образованием на всю свою жизнь, то именно этому Ефиму Петровичу, благороднейшему и гуманнейшему человеку, из таких, какие редко
He kept the two thousand roubles left to them by	встречаются. Он сохранил малюткам по их тысяче,
the general’s widow intact, so that by the time they	оставленной генеральшей, неприкосновенно, так
came of age their portions had been doubled by the accumulation of interest. He educated them both at his own expense, and certainly spent far more than a thousand roubles upon each of them. I won’t enter	что они к совершеннолетию их возросли процентами, каждая до двух, воспитал же их на свои деньги и уж, конечно, гораздо более, чем по тысяче, издержал на
into a detailed account of their boyhood and	каждого. В подробный рассказ их детства и юности
youth, but will only mention a few of the most	я опять пока не вступаю, а обозначу лишь самые главные
important events. Of the elder, Ivan, I will only say that he grew into a somewhat morose and reserved, though far from timid boy. At ten years old he had realized that they were living not in	обстоятельства. Впрочем, о старшем, Иване, сообщу лишь то, что он рос каким-то угрюмым и закрывшимся сам в себе отроком, далеко не робким, но как бы еще с десяти лет проникнувшим в то, что растут они
their own home but on other people’s charity,	все-таки в чужой семье и на чужих милостях
and that their father was a man of whom it was	и что отец у них какой-то такой, о котором даже
disgraceful to speak. This boy began very early,	и говорить стыдно, и проч., и проч. Этот мальчик очень скоро, чуть не в младенчестве (как
almost in his infancy (so they say at least), to show a brilliant and unusual aptitude for learning. I don’t know precisely why, but he left the family	передавали по крайней мере), стал обнаруживать какие-то необыкновенные и блестящие способности к учению. В точности не знаю, но как-то так случилось,
of Yefim Petrovitch when he was hardly thirteen,	что с семьей Ефима Петровича он расстался чуть ли не тринадцати лет, перейдя в одну из московских
entering a Moscow gymnasium, and boarding with an experienced and celebrated teacher, an old friend of Yefim Petrovitch. Ivan used to declare afterwards	гимназий и на пансион к какому-то опытному и знаменитому тогда педагогу, другу с детства Ефима Петровича. Сам Иван рассказывал потом, что всё произошло,
that this was all due to the “ardor for good works”	так сказать, от «пылкости к добрым делам» Ефима
of Yefim Petrovitch, who was captivated by the idea that the boy’s genius should be trained by	Петровича, увлекшегося идеей, что гениальных способностей мальчик должен и воспитываться у гениального
a teacher of genius. But neither Yefim Petrovitch	воспитателя. Впрочем, ни Ефима Петровича, ни гениального
nor this teacher was living when the young	воспитателя уже не было в живых, когда молодой
man finished at the gymnasium and entered the university. As Yefim Petrovitch had made no provision for the payment of the tyrannical old lady’s legacy, which had grown from one thousand to two, it was delayed, owing to formalities inevitable in Russia,	человек, кончив гимназию, поступил в университет. Так как Ефим Петрович плохо распорядился и получение завещанных самодуркой генеральшей собственных детских денег, возросших с тысячи уже на две процентами, замедлилось по разным совершенно неизбежимым у нас формальностям и проволочкам,
and the young man was in great straits for the first two years at the university, as he was forced to keep	то молодому человеку в первые его два года в университете пришлось очень солоно, так как он принужден был всё это время кормить и содержать
himself all the time he was studying. It must be	себя сам и в то же время учиться. Заметить надо,
noted that he did not even attempt to communicate	что он даже и попытки не захотел тогда сделать
with his father, perhaps from pride, from contempt for him, or perhaps from his cool common sense, which told him that from such a father he would get no	списаться с отцом, — может быть, из гордости, из презрения к нему, а может быть, вследствие холодного здравого рассуждения, подсказавшего ему, что от
real assistance. However that may have been, the young man was by no means despondent and succeeded in getting	папеньки никакой чуть-чуть серьезной поддержки не получит. Как бы там ни было, молодой человек не потерялся нисколько и добился-таки работы,
work, at first giving sixpenny lessons and afterwards getting paragraphs on street incidents into the newspapers under the signature of “Eye‐Witness.” These	сперва уроками в двугривенный, а потом бегая по редакциям газет и доставляя статейки в десять строчек об уличных происшествиях, за подписью «Очевидец».
paragraphs, it was said, were so interesting and piquant that they were soon taken. This alone	Статейки эти, говорят, были так всегда любопытно и пикантно составлены, что быстро пошли в ход,
showed the young man’s practical and intellectual	и уж в этом одном молодой человек оказал всё свое практическое и умственное превосходство над тою
superiority over the masses of needy and unfortunate students of both sexes who hang about the offices	многочисленною, вечно нуждающеюся и несчастною частью нашей учащейся молодежи обоего пола, которая в столицах, по обыкновению, с утра до ночи обивает
of the newspapers and journals, unable to think of	пороги разных газет и журналов, не умея ничего лучше
anything better than everlasting entreaties for copying and translations from the French.	выдумать, кроме вечного повторения одной и той же просьбы о переводах с французского или
Having once got into touch with the editors Ivan Fyodorovitch always kept up his connection with them,	о переписке. Познакомившись с редакциями, Иван Федорович всё время потом не разрывал связей с ними и в
and in his latter years at the university he	последние свои годы в университете стал печатать
published brilliant reviews of books upon various	весьма талантливые разборы книг на разные специальные
special subjects, so that he became well known in literary circles. But only in his last year he	темы, так что даже стал в литературных кружках известен. Впрочем, лишь в самое только последнее время ему удалось случайно обратить на себя
suddenly succeeded in attracting the attention	вдруг особенное внимание в гораздо большем круге
of a far wider circle of readers, so that a great many people noticed and remembered him. It was rather a curious incident. When he had just left the university	читателей, так что его весьма многие разом тогда отметили и запомнили. Это был довольно любопытный случай. Уже выйдя из университета и приготовляясь
and was preparing to go abroad upon his two thousand roubles, Ivan Fyodorovitch published in one of the more important journals a strange article, which attracted general notice, on a subject of which he might	на свои две тысячи съездить за границу, Иван Федорович вдруг напечатал в одной из больших газет одну странную статью, обратившую на себя внимание даже и неспециалистов, и, главное, по предмету, по-видимому,
have been supposed to know nothing, as he was a student	вовсе ему незнакомому, потому что кончил
of natural science. The article dealt with a subject which was being debated everywhere at the	он курс естественником. Статья была написана на
time—the position of the ecclesiastical courts. After	поднявшийся повсеместно тогда вопрос о церковном
discussing several opinions on the subject he went on to explain his own view. What was most striking about the article was its tone, and its unexpected conclusion. Many of the Church party regarded him unquestioningly as on their side. And yet	суде. Разбирая некоторые уже поданные мнения об этом вопросе, он высказал и свой личный взгляд. Главное было в тоне и в замечательной неожиданности заключения. А между тем многие из церковников решительно сочли автора за своего. И вдруг рядом с ними
not only the secularists but even atheists joined them in their applause. Finally some sagacious persons opined that the article was nothing but an impudent	не только гражданственники, но даже сами атеисты принялись и с своей стороны аплодировать. В конце концов некоторые догадливые люди решили, что вся статья
satirical burlesque. I mention this incident particularly because this article penetrated into the famous	есть лишь дерзкий фарс и насмешка. Упоминаю о сем случае особенно потому, что статья эта своевременно
monastery in our neighborhood, where the inmates,	проникла и в подгородный знаменитый наш монастырь,
being particularly interested in the question of the ecclesiastical courts, were completely bewildered	где возникшим вопросом о церковном суде вообще интересовались, — проникла и произвела совершенное недоумение. Узнав
by it. Learning the author’s name, they were interested	же имя автора, заинтересовались и тем, что он уроженец
in his being a native of the town and the son of “that Fyodor Pavlovitch.” And just then it was that the author himself made his appearance among us.	нашего города и сын «вот этого самого Федора Павловича». А тут вдруг к самому этому времени явился к нам и сам автор.
Why Ivan Fyodorovitch had come amongst us I remember asking myself at the time with a certain uneasiness. This fateful visit, which was the first step leading to so many consequences, I never fully	Зачем приехал тогда к нам Иван Федорович, — я, помню, даже и тогда еще задавал себе этот вопрос с каким-то почти беспокойством. Столь роковой приезд этот, послуживший началом ко стольким последствиям, для меня долго потом, почти всегда, оставался делом
explained to myself. It seemed strange on the face of it that a young man so learned, so proud, and apparently	неясным. Вообще судя, странно было, что молодой человек, столь ученый, столь гордый и осторожный на вид,
so cautious, should suddenly visit such an infamous house and a father who had ignored him all his life, hardly knew him, never thought of him, and	вдруг явился в такой безобразный дом, к такому отцу, который всю жизнь его игнорировал, не знал его и не помнил, и хоть не дал бы, конечно, денег
would not under any circumstances have given him	ни за что и ни в каком случае, если бы сын у
money, though he was always afraid that his sons Ivan and Alexey would also come to ask him for it. And here the young man was staying in the house of such a father, had been living with him for two months, and they were on the best possible terms.	него попросил, но всё же всю жизнь боялся, что и сыновья, Иван и Алексей, тоже когда-нибудь придут да и попросят денег. И вот молодой человек поселяется в доме такого отца, живет с ним месяц и другой, и оба уживаются как не надо лучше. Последнее
This last fact was a special cause of wonder to many	даже особенно удивило не только меня, но и многих
others as well as to me. Pyotr Alexandrovitch Miüsov,	других. Петр Александрович Миусов, о котором
of whom we have spoken already, the cousin of Fyodor Pavlovitch’s first wife, happened to be in the neighborhood	я говорил уже выше, дальний родственник Федора Павловича по его первой жене, случился тогда опять у нас, в
again on a visit to his estate. He had come from Paris, which was his permanent home. I remember that he was more surprised than any one when	своем подгородном имении, пожаловав из Парижа, в котором уже совсем поселился. Помню, он-то
he made the acquaintance of the young man, who interested him extremely, and with whom he sometimes argued and not without an inner pang compared himself in acquirements. “He is proud,” he used to say, “he will never be	именно и дивился всех более, познакомившись с заинтересовавшим его чрезвычайно молодым человеком, с которым он не без внутренней боли пикировался иногда познаниями. «Он горд, — говорил он нам тогда про него, —
in want of pence; he has got money enough to go	всегда добудет себе копейку, у него и теперь есть
abroad now. What does he want here? Every one can	деньги на заграницу — чего ж ему здесь надо?
see that he hasn’t come for money, for his father would never give him any. He has no taste for drink and dissipation, and yet his father can’t do without him. They get on so well together!” That was the truth; the young man had an unmistakable influence over his father, who positively appeared to be behaving more decently and even seemed at times ready to obey his son, though often extremely and even spitefully perverse.	Всем ясно, что он приехал к отцу не за деньгами, потому что во всяком случае отец их не даст. Пить вино и развратничать он не любит, а между тем старик и обойтись без него не может, до того ужились!» Это была правда; молодой человек имел даже видимое влияние на старика; тот почти начал его иногда как будто слушаться, хотя был чрезвычайно и даже злобно подчас своенравен; даже вести себя начал иногда приличнее...
It was only later that we learned that Ivan had come	Только впоследствии объяснилось, что Иван Федорович
partly at the request of, and in the interests of,	приезжал отчасти по просьбе и по делам своего старшего
his elder brother, Dmitri, whom he saw for the first time on this very visit, though he had before leaving Moscow been in correspondence with him about an	брата, Дмитрия Федоровича, которого в первый раз отроду узнал и увидал тоже почти в это же самое время, в этот самый приезд, но с которым, однако
important matter of more concern to Dmitri than himself. What that business was the reader will	же, по одному важному случаю, касавшемуся более Дмитрия Федоровича, вступил еще до приезда своего из Москвы в переписку. Какое это было дело, читатель вполне узнает в свое время в подробности. Тем
learn fully in due time. Yet even when I did know	не менее даже тогда, когда я уже знал и про это
of this special circumstance I still felt Ivan Fyodorovitch to be an enigmatic figure, and thought his visit rather mysterious.	особенное обстоятельство, мне Иван Федорович всё казался загадочным, а приезд его к нам все-таки необъяснимым.
I may add that Ivan appeared at the time in the light of a mediator between his father and his elder brother Dmitri, who was in open quarrel with his father and even planning to bring an action against him.	Прибавлю еще, что Иван Федорович имел тогда вид посредника и примирителя между отцом и затеявшим тогда большую ссору и даже формальный иск на отца старшим братом своим, Дмитрием Федоровичем.
The family, I repeat, was now united for the first time, and some of its members met for the first time in their lives. The younger brother, Alexey, had been a year already among us, having been	Семейка эта, повторяю, сошлась тогда вся вместе в первый раз в жизни, и некоторые члены ее в первый раз в жизни увидали друг друга. Лишь один только младший сын, Алексей Федорович, уже с год пред тем как проживал
the first of the three to arrive. It is of that brother	у нас и попал к нам, таким образом, раньше всех братьев.
Alexey I find it most difficult to speak in this introduction. Yet I must give some preliminary account of him, if only to explain one queer fact, which is that I have to introduce my hero to the reader	Вот про этого-то Алексея мне всего труднее говорить теперешним моим предисловным рассказом прежде чем вывести его на сцену в романе. Но придется и про него написать предисловие, по крайней мере чтобы разъяснить предварительно один очень странный пункт, именно: будущего героя моего я принужден представить читателям с первой сцены его романа
wearing the cassock of a novice. Yes, he had been for the last year in our monastery, and seemed willing to be cloistered there for the rest of his life. Chapter IV. The Third Son, Alyosha	в ряске послушника. Да, уже с год как проживал он тогда в нашем монастыре и, казалось, на всю жизнь готовился в нем затвориться. IV ТРЕТИЙ СЫН АЛЕША
He was only twenty, his brother Ivan was in his twenty‐fourth year at the time, while their elder brother Dmitri was twenty‐seven. First of all, I must	Было ему тогда всего двадцать лет (брату его Ивану шел тогда двадцать четвертый год, а старшему их брату, Дмитрию, — двадцать восьмой). Прежде всего
explain that this young man, Alyosha, was not a fanatic,	объявляю, что этот юноша, Алеша, был вовсе не
and, in my opinion at least, was not even a mystic. I may as well give my full opinion from the beginning. He was simply an early lover of humanity, and that he adopted the monastic life was simply because at that time it struck him, so to say, as the ideal	фанатик и, по-моему, по крайней мере, даже и не мистик вовсе. Заранее скажу мое полное мнение: был он просто ранний человеколюбец, и если ударился на монастырскую дорогу, то потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему, так сказать,
escape for his soul struggling from the darkness	идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету
of worldly wickedness to the light of love. And the reason this life struck him in this way was that	любви души его. И поразила-то его эта дорога лишь потому, что на ней он встретил тогда
he found in it at that time, as he thought, an extraordinary	необыкновенное, по его мнению, существо —
being, our celebrated elder, Zossima, to whom he	нашего знаменитого монастырского старца Зосиму,
became attached with all the warm first love of his ardent heart. But I do not dispute that he was very strange even at that time, and had been so	к которому привязался всею горячею первою любовью своего неутолимого сердца. Впрочем, я не спорю, что был он и тогда уже очень странен, начав даже
indeed from his cradle. I have mentioned already,	с колыбели. Кстати, я уже упоминал про него, что,
by the way, that though he lost his mother in his fourth year he remembered her all his life—her	оставшись после матери всего лишь по четвертому году, он запомнил ее потом на всю жизнь, ее лицо,
face, her caresses, “as though she stood living before	ее ласки, «точно как будто она стоит предо мной
me.” Such memories may persist, as every one knows, from an even earlier age, even from two years old, but scarcely standing out through a whole lifetime like spots of light out of darkness, like a corner	живая». Такие воспоминания могут запоминаться (и это всем известно) даже и из более раннего возраста, даже с двухлетнего, но лишь выступая всю жизнь как бы светлыми точками из мрака, как бы вырванным уголком
torn out of a huge picture, which has all faded and disappeared except that fragment. That is how	из огромной картины, которая вся погасла и исчезла, кроме этого только уголочка. Так точно было
it was with him. He remembered one still summer	и с ним: он запомнил один вечер, летний, тихий,
evening, an open window, the slanting rays of the setting sun (that he recalled most vividly	отворенное окно, косые лучи заходящего солнца (косые-то
of all); in a corner of the room the holy image,	лучи и запомнились всего более), в комнате
before it a lighted lamp, and on her knees before	в углу образ, пред ним зажженную лампадку, а пред образом на коленях рыдающую как в истерике,
the image his mother, sobbing hysterically with	со взвизгиваниями и вскрикиваниями, мать свою,
cries and moans, snatching him up in both arms, squeezing him close till it hurt, and praying for	схватившую его в обе руки, обнявшую его крепко до
him to the Mother of God, holding him out in both arms to the image as though to put him under the Mother’s protection ... and suddenly a nurse runs	боли и молящую за него богородицу, протягивающую его из объятий своих обеими руками к образу как бы под покров богородице... и вдруг вбегает нянька
in and snatches him from her in terror. That was the picture! And Alyosha remembered his mother’s face at that minute. He used to say that it was frenzied but beautiful as he remembered. But he rarely	и вырывает его у нее в испуге. Вот картина! Алеша запомнил в тот миг и лицо своей матери: он говорил, что оно было исступленное, но прекрасное, судя по тому, сколько мог он припомнить. Но он редко
cared to speak of this memory to any one. In his	кому любил поверять это воспоминание. В детстве
childhood and youth he was by no means expansive, and talked little indeed, but not from shyness or	и юности он был мало экспансивен и даже мало разговорчив, но не от недоверия, не от робости или угрюмой
a sullen unsociability; quite the contrary, from something different, from a sort of inner preoccupation	нелюдимости, вовсе даже напротив, а от чего-то другого, от какой-то как бы внутренней заботы, собственно
entirely personal and unconcerned with other people, but so important to him that he seemed, as it were, to forget others on account of it. But he was fond	личной, до других не касавшейся, но столь для него важной, что он из-за нее как бы забывал других. Но людей он любил: он, казалось, всю жизнь
of people: he seemed throughout his life to put implicit trust in people: yet no one ever looked on him as	жил, совершенно веря в людей, а между тем никто и никогда не считал его ни простячком, ни наивным
a simpleton or naïve person. There was something about him which made one feel at once (and it was	человеком. Что-то было в нем, что говорило и внушало
so all his life afterwards) that he did not care	(да и всю жизнь потом), что он не хочет быть
to be a judge of others—that he would never take it upon himself to criticize and would never	судьей людей, что он не захочет взять на себя осуждения
condemn any one for anything. He seemed,	и ни за что не осудит. Казалось даже, что он

---

indeed, to accept everything without the least condemnation though often grieving bitterly: and this was so much so that no one could surprise or	всё допускал, нимало не осуждая, хотя часто очень горько грустя. Мало того, в этом смысле он до того дошел, что его никто не мог ни удивить,
frighten him even in his earliest youth. Coming at twenty to his father’s house, which was a very sink of filthy debauchery, he, chaste and pure as	ни испугать, и это даже в самой ранней своей молодости. Явясь по двадцатому году к отцу, положительно в вертеп грязного разврата, он, целомудренный
he was, simply withdrew in silence when to look	и чистый, лишь молча удалялся, когда глядеть было
on was unbearable, but without the slightest sign of contempt or condemnation. His father, who had once been in a dependent position, and so was	нестерпимо, но без малейшего вида презрения или осуждения кому бы то ни было. Отец же, бывший когда-то приживальщик, а потому человек чуткий и
sensitive and ready to take offense, met him at first with distrust and sullenness. “He does not say much,” he used to say, “and thinks the more.” But soon, within a fortnight indeed, he took to embracing him and kissing him terribly often, with drunken	тонкий на обиду, сначала недоверчиво и угрюмо его встретивший («много, дескать, молчит и много про себя рассуждает»), скоро кончил, однако же, тем, что стал его ужасно часто обнимать и целовать, не далее как через две какие-нибудь недели, правда с
tears, with sottish sentimentality, yet he evidently felt a real and deep affection for him, such as he had never been capable of feeling for any one before.	пьяными слезами, в хмельной чувствительности, но видно, что полюбив его искренно и глубоко и так, как никогда, конечно, не удавалось такому, как он, никого любить...
Every one, indeed, loved this young man wherever he went, and it was so from his earliest	Да и все этого юношу любили, где бы он ни появился, и это с самых детских даже лет его. Очутившись
childhood. When he entered the household of his patron and benefactor, Yefim Petrovitch Polenov, he gained the hearts of all the family, so that they	в доме своего благодетеля и воспитателя, Ефима Петровича Поленова, он до того привязал к себе всех в этом
looked on him quite as their own child. Yet he entered the house at such a tender age that he could not	семействе, что его решительно считали там как бы за родное дитя. А между тем он вступил в этот дом еще в таких младенческих летах, в каких никак нельзя ожидать в ребенке расчетливой хитрости,
have acted from design nor artfulness in winning	пронырства или искусства заискать и понравиться,
affection. So that the gift of making himself loved directly and unconsciously was inherent in him, in	уменья заставить себя полюбить. Так что дар возбуждать к себе особенную любовь он заключал в себе,
his very nature, so to speak. It was the same at school, though he seemed to be just one of those	так сказать, в самой природе, безыскусственно и непосредственно. То же самое было с ним и в школе, и, однако же, казалось
children who are distrusted, sometimes ridiculed, and even disliked by their schoolfellows. He was dreamy, for instance, and rather solitary. From his	бы, он именно был из таких детей, которые возбуждают к себе недоверие товарищей, иногда насмешки, а пожалуй, и ненависть. Он, например, задумывался
earliest childhood he was fond of creeping into a	и как бы отъединялся. Он с самого детства любил уходить в угол и книжки читать, и, однако же, и товарищи его до того полюбили, что решительно можно
corner to read, and yet he was a general favorite	было назвать его всеобщим любимцем во всё время
all the while he was at school. He was rarely playful or merry, but any one could see at the first glance that this was not from any sullenness. On the contrary he was bright and good‐tempered. He never tried to show off among his schoolfellows. Perhaps because	пребывания его в школе. Он редко бывал резв, даже редко весел, но все, взглянув на него, тотчас видели, что это вовсе не от какой-нибудь в нем угрюмости, что, напротив, он ровен и ясен. Между сверстниками он никогда не хотел выставляться.
of this, he was never afraid of any one, yet the	Может, по этому самому он никогда и никого не боялся,
boys immediately understood that he was not proud	а между тем мальчики тотчас поняли, что он вовсе не
of his fearlessness and seemed to be unaware that he was bold and courageous. He never resented	гордится своим бесстрашием, а смотрит как будто и не понимает, что он смел и бесстрашен. Обиды
an insult. It would happen that an hour after the offense he would address the offender or answer some question with as trustful and candid an	никогда не помнил. Случалось, что через час после обиды он отвечал обидчику или сам с ним заговаривал с таким доверчивым и ясным видом, как
expression as though nothing had happened between	будто ничего и не было между ними вовсе. И не то
them. And it was not that he seemed to have forgotten or intentionally forgiven the affront, but simply that he did not regard it as an affront, and this completely conquered and captivated the boys. He had one characteristic which made all his schoolfellows	чтоб он при этом имел вид, что случайно забыл или намеренно простил обиду, а просто не считал ее за обиду, и это решительно пленяло и покоряло детей. Была в нем одна лишь черта, которая во всех классах гимназии, начиная с низшего и даже до высших, возбуждала в его товарищах постоянное желание
from the bottom class to the top want to mock at him, not from malice but because it amused them.	подтрунить над ним, но не из злобной насмешки, а потому, что это было им весело. Черта
This characteristic was a wild fanatical modesty	эта в нем была дикая, исступленная стыдливость и
and chastity. He could not bear to hear certain words	целомудренность. Он не мог слышать известных
and certain conversations about women. There	слов и известных разговоров про женщин. Эти «известные» слова и разговоры, к несчастию,
are “certain” words and conversations unhappily impossible to eradicate in schools. Boys pure in mind and heart, almost children, are fond of talking	неискоренимы в школах. Чистые в душе и сердце мальчики, почти еще дети, очень часто любят говорить в классах между собою и даже вслух про такие вещи,
in school among themselves, and even aloud, of things, pictures, and images of which even soldiers would sometimes hesitate to speak. More than that, much	картины и образы, о которых не всегда заговорят даже и солдаты, мало того, солдаты-то многого
that soldiers have no knowledge or conception	не знают и не понимают из того, что уже
of is familiar to quite young children of our intellectual	знакомо в этом роде столь юным еще детям нашего
and higher classes. There is no moral depravity, no	интеллигентного и высшего общества. Нравственного разврата тут, пожалуй, еще нет, цинизма тоже
real corrupt inner cynicism in it, but there is the appearance of it, and it is often looked upon among them as something refined, subtle, daring,	нет настоящего, развратного, внутреннего, но есть наружный, и он-то считается у них нередко чем-то даже деликатным, тонким, молодецким и достойным
and worthy of imitation. Seeing that Alyosha Karamazov put his fingers in his ears when they talked of “that,” they used sometimes to crowd round him, pull	подражания. Видя, что «Алешка Карамазов», когда заговорят «про это», быстро затыкает уши пальцами, они становились иногда подле него нарочно толпой и,
his hands away, and shout nastiness into both ears, while he struggled, slipped to the floor, tried to hide himself without uttering one word of abuse, enduring their insults in silence. But at last they left him alone and gave up taunting him with being a “regular girl,” and what’s more they	насильно отнимая руки от ушей его, кричали ему в оба уха скверности, а тот рвался, спускался на пол, ложился, закрывался, и всё это не говоря им ни слова, не бранясь, молча перенося обиду. Под конец, однако, оставили его в покое и уже не дразнили «девчонкой», мало того, глядели на него в этом
looked upon it with compassion as a weakness. He	смысле с сожалением. Кстати, в классах он всегда
was always one of the best in the class but was never first.	стоял по учению из лучших, но никогда не был отмечен первым.
At the time of Yefim Petrovitch’s death Alyosha had two more years to complete at the provincial	Когда умер Ефим Петрович, Алеша два года еще пробыл в губернской гимназии. Неутешная супруга
gymnasium. The inconsolable widow went almost immediately	Ефима Петровича, почти тотчас же по смерти
after his death for a long visit to Italy with her	его, отправилась на долгий срок в Италию со всем
whole family, which consisted only of women and girls. Alyosha went to live in the house of two distant relations of Yefim Petrovitch, ladies whom he had never seen before. On what terms he lived	семейством, состоявшим всё из особ женского пола, а Алеша попал в дом к каким-то двум дамам, которых он прежде никогда и не видывал, каким-то дальним родственницам Ефима Петровича, но на каких условиях,
with them he did not know himself. It was very characteristic	он сам того не знал. Характерная тоже, и даже
of him, indeed, that he never cared at whose expense he was living. In that respect he was a striking contrast to his elder brother Ivan, who struggled with poverty for his first two years in the university, maintained himself by his	очень, черта его была в том, что он никогда не заботился, на чьи средства живет. В этом он был совершенная противоположность своему старшему брату, Ивану Федоровичу, пробедствовавшему два первые
own efforts, and had from childhood been bitterly conscious of living at the expense of his benefactor. But this strange trait in Alyosha’s character must not, I think, be criticized too severely, for at the slightest acquaintance with him any one would have perceived that Alyosha was one of those youths, almost of the type of religious enthusiast, who, if they were suddenly to come into possession of a	года в университете, кормя себя своим трудом, и с самого детства горько почувствовавшему, что живет он на чужих хлебах у благодетеля. Но эту странную черту в характере Алексея, кажется, нельзя было осудить очень строго, потому что всякий чуть-чуть лишь узнавший его тотчас, при возникшем на этот счет вопросе, становился уверен, что Алексей непременно из таких юношей вроде как бы юродивых, которому попади вдруг хотя бы даже целый капитал, то он не затруднится отдать его, по первому даже
large fortune, would not hesitate to give it away for the asking, either for good works or perhaps to a clever rogue. In general he seemed scarcely	спросу, или на доброе дело, или, может быть, даже просто ловкому пройдохе, если бы тот у него попросил. Да и вообще говоря, он как бы вовсе
to know the value of money, not, of course, in	не знал цены деньгам, разумеется не в буквальном
a literal sense. When he was given pocket‐money, which he never asked for, he was either terribly careless of it so that it was gone in a moment, or he kept it for weeks together, not knowing what to do with it.	смысле говоря. Когда ему выдавали карманные деньги, которых он сам никогда не просил, то он или по целым неделям не знал, что с ними делать, или ужасно их не берег, мигом они у него исчезали.
In later years Pyotr Alexandrovitch Miüsov, a man very sensitive on the score of money	Петр Александрович Миусов, человек насчет денег
and bourgeois honesty, pronounced the following judgment, after getting to know Alyosha:	и буржуазной честности весьма щекотливый, раз, впоследствии, приглядевшись к Алексею, произнес
“Here is perhaps the one man in the world whom you might leave alone without a penny, in the center	о нем следующий афоризм: «Вот, может быть, единственный человек в мире, которого оставьте вы вдруг одного
of an unknown town of a million inhabitants, and he would not come to harm, he would not die of cold and hunger, for he would be fed and sheltered at once; and if he were not, he would find a shelter	и без денег на площади незнакомого в миллион жителей города, и он ни за что не погибнет и не умрет с голоду и холоду, потому что его мигом накормят, мигом пристроят, а если не пристроят, то он
for himself, and it would cost him no effort or humiliation. And to shelter him would be no burden, but, on the contrary, would probably be looked on as a pleasure.”	сам мигом пристроится, и это не будет стоить ему никаких усилий и никакого унижения, а пристроившему никакой тягости, а, может быть, напротив, почтут за удовольствие».
He did not finish his studies at the gymnasium. A year before the end of the course he suddenly	В гимназии своей он курса не кончил; ему оставался
announced to the ladies that he was going to see his father about a plan which had occurred to him.	еще целый год, как он вдруг объявил своим дамам, что едет к отцу по одному делу, которое взбрело ему
They were sorry and unwilling to let him go. The journey was not an expensive one, and the ladies would not let him pawn his watch, a parting present from his benefactor’s family. They provided him liberally with money and even fitted him out with	в голову. Те очень жалели его и не хотели было пускать. Проезд стоил очень недорого, и дамы не позволили ему заложить свои часы — подарок семейства благодетеля пред отъездом за границу, а роскошно снабдили его средствами, даже новым
new clothes and linen. But he returned half the money they gave him, saying that he intended to go third class. On his arrival in the town he made no answer to his father’s first inquiry why he had come before completing his studies, and seemed, so they say, unusually thoughtful. It soon became apparent that he	платьем и бельем. Он, однако, отдал им половину денег назад, объявив, что непременно хочет сидеть в третьем классе. Приехав в наш городок, он на первые расспросы родителя: «Зачем именно пожаловал, не докончив курса?» — прямо ничего не ответил, а был, как говорят, не по-обыкновенному задумчив. Вскоре
was looking for his mother’s tomb. He practically acknowledged at the time that that was the only	обнаружилось, что он разыскивает могилу своей матери. Он даже сам признался было тогда, что затем только
object of his visit. But it can hardly have been	и приехал. Но вряд ли этим исчерпывалась вся причина
the whole reason of it. It is more probable	его приезда. Всего вероятнее, что он тогда и
that he himself did not understand and could not	сам не знал и не смог бы ни за что объяснить: что именно такое как бы поднялось вдруг из его
explain what had suddenly arisen in his soul, and	души и неотразимо повлекло его на какую-то
drawn him irresistibly into a new, unknown, but inevitable path. Fyodor Pavlovitch could not show	новую, неведомую, но неизбежную уже дорогу. Федор Павлович не мог указать ему, где похоронил свою
him where his second wife was buried, for he had never visited her grave since he had thrown earth	вторую супругу, потому что никогда не бывал
upon her coffin, and in the course of years had entirely forgotten where she was buried.	на ее могиле, после того как засыпали гроб, а за давностью лет и совсем запамятовал, где ее тогда хоронили...
Fyodor Pavlovitch, by the way, had for some time	К слову о Федоре Павловиче. Он долгое время пред
previously not been living in our town. Three or four years after his wife’s death he had gone	тем прожил не в нашем городе. Года три-четыре по смерти второй жены он отправился на юг России
to the south of Russia and finally turned up in	и под конец очутился в Одессе, где и прожил сряду
Odessa, where he spent several years. He made the	несколько лет. Познакомился он сначала, по его собственным словам, «со многими жидами, жидками,
acquaintance at first, in his own words, “of a lot of low Jews, Jewesses, and Jewkins,” and ended by being received by “Jews high and low alike.” It may be presumed that at this period he developed a peculiar	жидишками и жиденятами», а кончил тем, что под конец даже не только у жидов, но «и у евреев был принят». Надо думать, что в этот-то период своей жизни он и развил в себе особенное уменье
faculty for making and hoarding money. He finally returned to our town only three years before Alyosha’s arrival. His former acquaintances found him looking	сколачивать и выколачивать деньгу. Воротился он снова в наш городок окончательно всего только года за три до приезда Алеши. Прежние знакомые его нашли
terribly aged, although he was by no means an old man. He behaved not exactly with more dignity but with more effrontery. The former buffoon showed an insolent propensity for making buffoons of others. His depravity with women was not simply what it used to be, but even more revolting. In a short time	его страшно состарившимся, хотя был он вовсе еще не такой старик. Держал же он себя не то что благороднее, а как-то нахальнее. Явилась, например, наглая потребность в прежнем шуте — других в шуты рядить. Безобразничать с женским полом любил не то что по-прежнему, а даже как бы и отвратительнее.
he opened a great number of new taverns in the	Вскорости он стал основателем по уезду многих
district. It was evident that he had perhaps a hundred thousand roubles or not much less. Many of the	новых кабаков. Видно было, что у него есть, может быть, тысяч до ста или разве немногим только менее.
inhabitants of the town and district were soon in his debt, and, of course, had given good security. Of late, too, he looked somehow bloated and seemed more irresponsible, more uneven, had sunk into a sort of incoherence, used to begin one thing and go on with another, as though he were letting	Многие из городских и из уездных обитателей тотчас же ему задолжали, под вернейшие залоги разумеется. В самое же последнее время он как-то обрюзг, как-то стал терять ровность, самоотчетность, впал даже в какое-то легкомыслие,
himself go altogether. He was more and more frequently	начинал одно и кончал другим, как-то раскидывался
drunk. And, if it had not been for the same servant	и всё чаще и чаще напивался пьян, и если бы не
Grigory, who by that time had aged considerably too, and used to look after him sometimes almost like a tutor, Fyodor Pavlovitch might have got into	всё тот же лакей Григорий, тоже порядочно к тому времени состарившийся и смотревший за ним иногда вроде почти гувернера, то, может быть, Федор Павлович и не прожил бы без особых хлопот.
terrible scrapes. Alyosha’s arrival seemed to affect	Приезд Алеши как бы подействовал на него даже с
even his moral side, as though something had awakened in this prematurely old man which had long been dead in his soul.	нравственной стороны, как бы что-то проснулось в этом безвременном старике из того, что давно
“Do you know,” he used often to say, looking at Alyosha, “that you are like her, ‘the crazy woman’ ”—that was what he used to call his dead wife, Alyosha’s	уже заглохло в душе его: «Знаешь ли ты, — стал он часто говорить Алеше, приглядываясь к нему, — что ты на нее похож, на кликушу-то?» Так называл он
mother. Grigory it was who pointed out the “crazy woman’s” grave to Alyosha. He took him to our	свою покойную жену, мать Алеши. Могилку «кликуши» указал наконец Алеше лакей Григорий. Он свел
town cemetery and showed him in a remote corner a	его на наше городское кладбище и там, в дальнем уголке,
cast‐iron tombstone, cheap but decently kept,	указал ему чугунную недорогую, но опрятную плиту,
on which were inscribed the name and age of the	на которой была даже надпись с именем, званием, летами
deceased and the date of her death, and below a four‐lined verse, such as are commonly used on old‐fashioned middle‐class tombs. To Alyosha’s	и годом смерти покойницы, а внизу было даже начертано нечто вроде четырехстишия из старинных, общеупотребительных на могилах среднего люда кладбищенских
amazement this tomb turned out to be Grigory’s doing. He had put it up on the poor “crazy woman’s” grave	стихов. К удивлению, эта плита оказалась делом Григория. Это он сам воздвиг ее над могилкой бедной «кликуши»
at his own expense, after Fyodor Pavlovitch, whom he had often pestered about the grave, had	и на собственное иждивение, после того когда Федор Павлович, которому он множество раз уже досаждал напоминаниями об этой могилке, уехал наконец в
gone to Odessa, abandoning the grave and all his memories. Alyosha showed no particular emotion at	Одессу, махнув рукой не только на могилы, но и на все свои воспоминания. Алеша не выказал на могилке
the sight of his mother’s grave. He only listened to Grigory’s minute and solemn account of the erection of the tomb; he stood with bowed head and walked	матери никакой особенной чувствительности; он только выслушал важный и резонный рассказ Григория о сооружении плиты, постоял понурившись и ушел, не
away without uttering a word. It was perhaps a year	вымолвив ни слова. С тех пор, может быть даже
before he visited the cemetery again. But this	во весь год, и не бывал на кладбище. Но на Федора
little episode was not without an influence upon Fyodor Pavlovitch—and a very original one. He suddenly	Павловича этот маленький эпизод тоже произвел свое действие, и очень оригинальное. Он вдруг взял тысячу
took a thousand roubles to our monastery to pay for requiems for the soul of his wife; but not for the	рублей и свез ее в наш монастырь на помин души
second, Alyosha’s mother, the “crazy woman,”	своей супруги, но не второй, не матери Алеши, не
but for the first, Adelaïda Ivanovna, who used to	«кликуши», а первой, Аделаиды Ивановны, которая
thrash him. In the evening of the same day he got drunk and abused the monks to Alyosha. He himself was far from being religious; he had probably never put a penny candle before the image of a saint.	колотила его. Ввечеру того дня он напился пьян и ругал Алеше монахов. Сам он был далеко не из религиозных людей; человек никогда, может быть, пятикопеечной свечки не поставил пред образом. Странные
Strange impulses of sudden feeling and sudden thought are common in such types.	порывы внезапных чувств и внезапных мыслей бывают у этаких субъектов.
I have mentioned already that he looked bloated. His countenance at this time bore traces of something that testified unmistakably to the life he had led. Besides the long fleshy bags under his little,	Я уже говорил, что он очень обрюзг. Физиономия его представляла к тому времени что-то резко свидетельствовавшее о характеристике и сущности всей прожитой им жизни. Кроме длинных и мясистых мешочков
always insolent, suspicious, and ironical eyes;	под маленькими его глазами, вечно наглыми, подозрительными
besides the multitude of deep wrinkles in his little fat face, the Adam’s apple hung below his sharp chin like a great, fleshy goiter, which gave him	и насмешливыми, кроме множества глубоких морщинок на его маленьком, но жирненьком личике, к острому подбородку его подвешивался еще большой кадык, мясистый и продолговатый, как кошелек, что придавало
a peculiar, repulsive, sensual appearance; add	ему какой-то отвратительно сладострастный вид. Прибавьте
to that a long rapacious mouth with full lips, between	к тому плотоядный, длинный рот, с пухлыми губами,
which could be seen little stumps of black decayed	из-под которых виднелись маленькие обломки черных,
teeth. He slobbered every time he began to speak. He was fond indeed of making fun of his own face, though, I believe, he was well satisfied with it.	почти истлевших зубов. Он брызгался слюной каждый раз, когда начинал говорить. Впрочем, и сам он любил шутить над своим лицом, хотя, кажется, оставался
He used particularly to point to his nose,	им доволен. Особенно указывал он на свой
which was not very large, but very delicate and conspicuously aquiline. “A regular Roman nose,” he used to say,	нос, не очень большой, но очень тонкий, с сильно выдающеюся горбиной: «Настоящий римский, — говорил он,
“with my goiter I’ve quite the countenance of an	— вместе с кадыком настоящая физиономия древнего
ancient Roman patrician of the decadent period.” He seemed proud of it.	римского патриция времен упадка». Этим он, кажется, гордился.
Not long after visiting his mother’s grave Alyosha	И вот довольно скоро после обретения могилы матери
suddenly announced that he wanted to enter	Алеша вдруг объявил ему, что хочет поступить
the monastery, and that the monks were willing to receive him as a novice. He explained that this	в монастырь и что монахи готовы допустить его послушником. Он объяснил при этом, что это чрезвычайное
was his strong desire, and that he was solemnly asking	желание его и что испрашивает он у него торжественное
his consent as his father. The old man knew that the	позволение как у отца. Старик уже знал, что
elder Zossima, who was living in the monastery	старец Зосима, спасавшийся в монастырском ските,
hermitage, had made a special impression upon his “gentle boy.” “That is the most honest monk among them, of course,”	произвел на его «тихого мальчика» особенное впечатление. — Этот старец, конечно, у них самый честный монах,
he observed, after listening in thoughtful silence	— промолвил он, молчаливо и вдумчиво выслушав
to Alyosha, and seeming scarcely surprised at his	Алешу, почти совсем, однако, не удивившись его
request. “H’m!... So that’s where you want to be, my gentle boy?”	просьбе. — Гм, так ты вот куда хочешь, мой тихий
He was half drunk, and suddenly he grinned his slow half‐drunken grin, which was not without a certain cunning and tipsy slyness. “H’m!... I had a presentiment that you would end in something like this. Would	мальчик! — Он был вполпьяна и вдруг улыбнулся своею длинною, полупьяною, но не лишенною хитрости и пьяного лукавства улыбкою. — Гм, а ведь я так и предчувствовал, что ты чем-нибудь вот этаким кончишь,
you believe it? You were making straight for it.	можешь это себе представить? Ты именно туда норовил.
Well, to be sure you have your own two thousand. That’s a dowry for you. And I’ll never desert you, my angel. And I’ll pay what’s wanted for you there, if they	Ну что ж, пожалуй, у тебя же есть свои две тысчоночки, вот тебе и приданое, а я тебя, мой ангел, никогда не оставлю, да и теперь внесу за тебя что там следует,
ask for it. But, of course, if they don’t ask, why	если спросят. Ну, а если не спросят, к чему
should we worry them? What do you say? You know,	нам навязываться, не так ли? Ведь ты денег, что
you spend money like a canary, two grains a	канарейка, тратишь, по два зернышка в недельку...
week. H’m!... Do you know that near one monastery	Гм. Знаешь, в одном монастыре есть одна подгородная
there’s a place outside the town where every	слободка, и уж всем там известно, что в ней
baby knows there are none but ‘the monks’ wives’ living, as they are called. Thirty women, I	одни только «монастырские жены» живут, так их там называют, штук тридцать жен, я думаю...
believe. I have been there myself. You know, it’s interesting in its own way, of course, as a	Я там был, и, знаешь, интересно, в своем роде
variety. The worst of it is it’s awfully Russian.	разумеется, в смысле разнообразия. Скверно тем только,
There are no French women there. Of course they could get them fast enough, they have plenty of money. If they get to hear of it they’ll come along.	что русизм ужасный, француженок совсем еще нет, а могли бы быть, средства знатные. Проведают — приедут.
Well, there’s nothing of that sort here, no ‘monks’	Ну, а здесь ничего, здесь нет монастырских
wives,’ and two hundred monks. They’re honest. They keep the fasts. I admit it.... H’m.... So you want	жен, а монахов штук двести. Честно. Постники. Сознаюсь...
to be a monk? And do you know I’m sorry to lose you, Alyosha; would you believe it, I’ve really grown fond of you? Well, it’s a good opportunity. You’ll pray for us sinners; we have sinned too much	Гм. Так ты к монахам хочешь? А ведь мне тебя жаль, Алеша, воистину, веришь ли, я тебя полюбил... Впрочем, вот и удобный случай: помолишься за нас, грешных, слишком мы уж, сидя здесь, нагрешили. Я
here. I’ve always been thinking who would pray for	всё помышлял о том: кто это за меня когда-нибудь помолится?
me, and whether there’s any one in the world to do	Есть ли в свете такой человек? Милый ты мальчик,
it. My dear boy, I’m awfully stupid about that. You	я ведь на этот счет ужасно как глуп, ты, может быть,
wouldn’t believe it. Awfully. You see, however stupid I am about it, I keep thinking, I keep thinking—from time to time, of course, not all the while. It’s	не веришь? Ужасно. Видишь ли: я об этом, как ни глуп, а всё думаю, всё думаю, изредка, разумеется, не всё
impossible, I think, for the devils to forget to	же ведь. Ведь невозможно же, думаю, чтобы черти
drag me down to hell with their hooks when I die.	меня крючьями позабыли стащить к себе, когда я помру.
Then I wonder—hooks? Where would they get them? What	Ну вот и думаю: крючья? А откуда они у них? Из чего?
of? Iron hooks? Where do they forge them? Have they	Железные? Где же их куют? Фабрика, что ли,
a foundry there of some sort? The monks in the monastery probably believe that there’s a ceiling in hell,	у них какая там есть? Ведь там в монастыре иноки, наверно, полагают, что в аде, например, есть потолок.
for instance. Now I’m ready to believe in hell,	А я вот готов поверить в ад только чтобы
but without a ceiling. It makes it more refined,	без потолка; выходит оно как будто деликатнее,
more enlightened, more Lutheran that is. And, after all, what does it matter whether it has	просвещеннее, по-лютерански то есть. А в сущности
a ceiling or hasn’t? But, do you know, there’s	ведь не всё ли равно: с потолком или без потолка?
a damnable question involved in it? If there’s no	Ведь вот вопрос-то проклятый в чем заключается! Ну,
ceiling there can be no hooks, and if there are no hooks it all breaks down, which is unlikely again, for then there would be none to drag me down to hell, and if they don’t drag me down what justice is there in the world? _Il faudrait les	а коли нет потолка, стало быть, нет и крючьев. А коли нет крючьев, стало быть, и всё побоку, значит, опять невероятно: кто же меня тогда крючьями-то потащит, потому что если уж меня не потащат, то что ж тогда будет, где же правда на свете? II faudrait les inventer, эти крючья, для
inventer_, those hooks, on purpose for me alone, for, if you only knew, Alyosha, what a blackguard I am.” “But there are no hooks there,” said Alyosha, looking gently and seriously at his father.	меня нарочно, для меня одного, потому что если бы ты знал, Алеша, какой я срамник!.. — Да, там нет крючьев, — тихо и серьезно, приглядываясь к отцу, выговорил Алеша. — Так, так, одни только
“Yes, yes, only the shadows of hooks, I know, I know. That’s how a Frenchman described hell: ‘_J’ai vu	тени крючьев. Знаю, знаю. Это как один француз описывал
l’ombre d’un cocher qui avec l’ombre d’une brosse	ад: «J’ai vu l'ombre d’un cocher, qui avec l’ombre
frottait l’ombre d’une carrosse._’ How do you know there are no hooks, darling? When you’ve lived with the monks you’ll sing a different tune. But go and	d’une brosse frottait l’ombre d’une carrosse». Ты, голубчик, почему знаешь, что нет крючьев? Побудешь у монахов, не то запоешь. А впрочем, ступай, доберись
get at the truth there, and then come and tell me. Anyway it’s easier going to the other world if one	там до правды, да и приди рассказать: всё же идти
knows what there is there. Besides, it will be	на тот свет будет легче, коли наверно знаешь, что
more seemly for you with the monks than here with	там такое. Да и приличнее тебе будет у монахов, чем
me, with a drunken old man and young harlots ...	у меня, с пьяным старикашкой да с девчонками... хоть
though you’re like an angel, nothing touches you. And I dare say nothing will touch you there. That’s why I let you go, because I hope for that. You’ve got all your wits about you. You will burn	до тебя, как до ангела, ничего не коснется. Ну авось и там до тебя ничего не коснется, вот ведь я почему и дозволяю тебе, что на последнее надеюсь. Ум-то у тебя не черт съел. Погоришь и погаснешь,
and you will burn out; you will be healed and come back again. And I will wait for you. I feel that	вылечишься и назад придешь. А я тебя буду ждать: ведь
you’re the only creature in the world who has not	я чувствую же, что ты единственный человек на земле,
condemned me. My dear boy, I feel it, you know. I can’t help feeling it.”	который меня не осудил, мальчик ты мой милый, я ведь чувствую же это, не могу же я это не чувствовать!..
And he even began blubbering. He was sentimental. He was wicked and sentimental. Chapter V. Elders	И он даже расхныкался. Он был сентиментален. Он был зол и сентиментален. V СТАРЦЫ
Some of my readers may imagine that my young	Может быть, кто из читателей подумает, что мой
man was a sickly, ecstatic, poorly developed	молодой человек был болезненная, экстазная, бедно
creature, a pale, consumptive dreamer. On the contrary, Alyosha was at this time a well‐grown,	развитая натура, бледный мечтатель, чахлый и испитой человечек. Напротив, Алеша был в то время
red‐cheeked, clear‐eyed lad of nineteen, radiant with health. He was very handsome, too, graceful,	статный, краснощекий, со светлым взором, пышущий здоровьем девятнадцатилетний подросток. Он был в то время даже очень красив собою, строен,
moderately tall, with hair of a dark brown, with	средне-высокого роста, темно-рус, с правильным, хотя
a regular, rather long, oval‐shaped face,	несколько удлиненным овалом лица, с блестящими темно-серыми
and wide‐set dark gray, shining eyes; he was very	широко расставленными глазами, весьма задумчивый
thoughtful, and apparently very serene. I shall be told, perhaps, that red cheeks are not	и по-видимому весьма спокойный. Скажут, может быть, что красные щеки не мешают ни фанатизму, ни
incompatible with fanaticism and mysticism; but I fancy that Alyosha was more of a realist than	мистицизму; а мне так кажется, что Алеша был даже
any one. Oh! no doubt, in the monastery he	больше, чем кто-нибудь, реалистом. О, конечно,
fully believed in miracles, but, to my thinking,	в монастыре он совершенно веровал в чудеса, но,
miracles are never a stumbling‐block to the realist. It is not miracles that dispose realists to belief.	по-моему, чудеса реалиста никогда не смутят. Не чудеса
The genuine realist, if he is an unbeliever, will	склоняют реалиста к вере. Истинный реалист,
always find strength and ability to disbelieve in the miraculous, and if he is confronted with	если он не верующий, всегда найдет в себе силу и способность
a miracle as an irrefutable fact he would rather	не поверить и чуду, а если чудо станет пред ним
disbelieve his own senses than admit the fact. Even if he admits it, he admits it as a fact of nature till then unrecognized by him. Faith does not, in the realist, spring from the miracle	неотразимым фактом, то он скорее не поверит своим чувствам, чем допустит факт. Если же и допустит его, то допустит как факт естественный, но доселе лишь бывший ему неизвестным. В реалисте вера не от
but the miracle from faith. If the realist once	чуда рождается, а чудо от веры. Если реалист раз
believes, then he is bound by his very realism	поверит, то он именно по реализму своему должен непременно
to admit the miraculous also. The Apostle Thomas	допустить и чудо. Апостол Фома объявил, что
said that he would not believe till he saw, but when he did see he said, “My Lord and my God!” Was it the miracle forced him to believe? Most likely not, but he believed solely because he desired to believe and possibly he fully believed in his	не поверит, прежде чем не увидит, а когда увидел, сказал: «Господь мой и бог мой!» Чудо ли заставило его уверовать? Вероятнее всего, что нет, а уверовал он лишь единственно потому, что желал уверовать и, может быть, уже веровал вполне, в тайнике существа
secret heart even when he said, “I do not believe till I see.” I shall be told, perhaps, that Alyosha was stupid, undeveloped, had not finished his studies, and so	своего, даже еще тогда, когда произносил: «Не поверю, пока не увижу». Скажут, может быть, что Алеша был туп, неразвит,
on. That he did not finish his studies is true,	не кончил курса и проч. Что он не кончил курса,
but to say that he was stupid or dull would be	это была правда, но сказать, что он был туп или
a great injustice. I’ll simply repeat what	глуп, было бы большою несправедливостью. Просто
I have said above. He entered upon this path only because, at that time, it alone struck his imagination	повторю, что сказал уже выше: вступил он на эту дорогу потому только, что в то время она одна
and presented itself to him as offering an ideal	поразила его и представила ему разом весь
means of escape for his soul from darkness to light.	идеал исхода рвавшейся из мрака к свету души его.
Add to that that he was to some extent a youth	Прибавьте, что он был юноша отчасти уже нашего
of our last epoch—that is, honest in nature, desiring	последнего времени, то есть честный по природе своей,
the truth, seeking for it and believing in	требующий правды, ищущий ее и верующий в нее, а уверовав,
it, and seeking to serve it at once with all	требующий немедленного участия в ней всею
the strength of his soul, seeking for immediate action, and ready to sacrifice everything, life	силой души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига,
itself, for it. Though these young men unhappily	даже жизнью. Хотя, к несчастию, не понимают эти
fail to understand that the sacrifice of life is, in many cases, the easiest of all sacrifices, and that to sacrifice, for instance, five or six years of their seething youth to hard and tedious	юноши, что жертва жизнию есть, может быть, самая легчайшая изо всех жертв во множестве таких случаев и что пожертвовать, например, из своей кипучей юностью жизни пять-шесть лет на трудное, тяжелое
study, if only to multiply tenfold their powers of serving the truth and the cause they have	учение, на науку, хотя бы для того только, чтобы удесятерить в себе силы для служения той же правде и тому же подвигу, который излюбил и который предложил себе
set before them as their goal—such a sacrifice is	совершить, — такая жертва сплошь да рядом для многих
utterly beyond the strength of many of them. The path Alyosha chose was a path going in the opposite direction, but he chose it with the same thirst for swift achievement. As soon	из них почти совсем не по силам. Алеша избрал лишь противоположную всем дорогу, но с тою же жаждой
as he reflected seriously he was convinced of the	скорого подвига. Едва только он, задумавшись серьезно,
existence of God and immortality, and at once he instinctively	поразился убеждением, что бессмертие и бог существуют, то сейчас же, естественно, сказал себе: «Хочу
said to himself: “I want to live for immortality,	жить для бессмертия, а половинного компромисса не
and I will accept no compromise.” In the same way, if he had decided that God and immortality did not	принимаю». Точно так же если бы он порешил, что бессмертия
exist, he would at once have become an atheist	и бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и в
and a socialist. For socialism is not merely	социалисты (ибо социализм есть не только рабочий вопрос, или так называемого четвертого сословия,
the labor question, it is before all things the atheistic	но по преимуществу есть атеистический вопрос,
question, the question of the form taken by atheism	вопрос современного воплощения атеизма, вопрос
to‐day, the question of the tower of Babel built without	Вавилонской башни, строящейся именно без бога,
God, not to mount to heaven from earth but to set	не для достижения небес с земли, а для сведения
up heaven on earth. Alyosha would have found it strange and impossible to go on living as before.	небес на землю). Алеше казалось даже странным и невозможным
It is written: “Give all that thou hast to the poor and follow Me, if thou wouldst be perfect.” Alyosha said to himself: “I can’t give two roubles	жить по-прежнему. Сказано: «Раздай всё и иди за мной, если хочешь быть совершен». Алеша и сказал себе: «Не могу я отдать вместо "всего" два рубля,
instead of ‘all,’ and only go to mass instead	а вместо "иди за мной" ходить лишь к обедне».
of ‘following Him.’ ” Perhaps his memories of childhood	Из воспоминаний его младенчества, может быть, сохранилось
brought back our monastery, to which his mother may have taken him to mass. Perhaps the slanting sunlight and the holy image to which his poor “crazy”	нечто о нашем подгородном монастыре, куда могла возить его мать к обедне. Может быть, подействовали и косые лучи заходящего солнца пред образом,
mother had held him up still acted upon his imagination. Brooding on these things he may have come to us perhaps only to see whether here he could sacrifice all or	к которому его протягивала его кликуша-мать. Задумчивый он приехал к нам тогда, может быть, только лишь посмотреть:
only “two roubles,” and in the monastery he	всё ли тут или и тут только два рубля, и — в монастыре встретил этого старца... Старец этот, как я уже объяснил выше, был старец Зосима; но надо бы здесь сказать несколько
met this elder. I must digress to explain what an “elder” is in Russian monasteries, and I am sorry that I do not feel very competent to do so. I will	слов и о том, что такое вообще «старцы» в наших монастырях, и вот жаль, что чувствую себя на этой дороге не довольно компетентным и твердым.
try, however, to give a superficial account of it in a few words. Authorities on the subject assert that the institution of “elders” is of recent	Попробую, однако, сообщить малыми словами и в поверхностном изложении. И во-первых, люди специальные и компетентные утверждают, что старцы и старчество появились у нас, по нашим русским монастырям, весьма
date, not more than a hundred years old in our monasteries,	лишь недавно, даже нет и ста лет, тогда как на
though in the orthodox East, especially in Sinai	всем православном Востоке, особенно на Синае
and Athos, it has existed over a thousand years.	и на Афоне, существуют далеко уже за тысячу лет. Утверждают, что существовало старчество и у нас на Руси
It is maintained that it existed in ancient times	во времена древнейшие или непременно должно
in Russia also, but through the calamities which overtook Russia—the Tartars, civil war, the	было существовать, но вследствие бедствий России,
interruption of relations with the East after the	татарщины, смут, перерыва прежних сношений с Востоком
destruction of Constantinople—this institution fell into oblivion. It was revived among us towards	после покорения Константинополя установление это забылось у нас и старцы пресеклись. Возрождено же
the end of last century by one of the great “ascetics,”	оно у нас опять с конца прошлого столетия одним
as they called him, Païssy Velitchkovsky, and his disciples. But to this day it exists in few	из великих подвижников (как называют его) Паисием Величковским и учениками его, но и доселе, даже через сто почти лет, существует весьма еще не во многих
monasteries only, and has sometimes been	монастырях и даже подвергалось иногда почти что
almost persecuted as an innovation in Russia. It	гонениям, как неслыханное по России новшество. В особенности процвело оно у нас на Руси в одной
flourished especially in the celebrated Kozelski Optin Monastery. When and how it was introduced into	знаменитой пустыне, Козельской Оптиной. Когда и кем насадилось оно и в нашем подгородном монастыре,
our monastery I cannot say. There had already been three such elders and Zossima was the last of them. But he was almost dying of weakness and disease, and they had no one to take his place. The question for our monastery was an important one, for it had not been distinguished by anything in	не могу сказать, но в нем уже считалось третье преемничество старцев, и старец Зосима был из них последним, но и он уже почти помирал от слабости и болезней, а заменить его даже и не знали кем. Вопрос для нашего монастыря был важный, так как монастырь наш ничем особенно не был до тех пор знаменит:
particular till then: they had neither relics	в нем не было ни мощей святых угодников, ни
of saints, nor wonder‐working ikons, nor glorious	явленных чудотворных икон, не было даже славных преданий, связанных с нашею историей, не числилось за ним
traditions, nor historical exploits. It had flourished	исторических подвигов и заслуг отечеству. Процвел
and been glorious all over Russia through its elders,	он и прославился на всю Россию именно из-за старцев,
to see and hear whom pilgrims had flocked for thousands of miles from all parts.	чтобы видеть и послушать которых стекались к нам богомольцы толпами со всей России из-за тысяч
What was such an elder? An elder was one who took	верст. Итак, что же такое старец? Старец — это
your soul, your will, into his soul and his will.	берущий вашу душу, вашу волю в свою душу и в свою
When you choose an elder, you renounce your own will and yield it to him in complete submission,	волю. Избрав старца, вы от своей воли отрешаетесь
complete self‐ abnegation. This novitiate,	и отдаете ее ему в полное послушание, с полным самоотрешением.
this terrible school of abnegation, is undertaken	Этот искус, эту страшную школу жизни обрекающий себя
voluntarily, in the hope of self‐conquest, of self‐mastery, in order, after a life of obedience, to attain perfect	принимает добровольно в надежде после долгого искуса победить себя, овладеть собою до того, чтобы мог наконец достичь, чрез послушание всей жизни, уже
freedom, that is, from self; to escape the lot	совершенной свободы, то есть свободы от самого
of those who have lived their whole life without finding their true selves in themselves. This institution of elders is not founded on theory, but was established in the East from the practice of a thousand years. The obligations due to an elder are not the ordinary “obedience” which has always existed in our Russian	себя, избегнуть участи тех, которые всю жизнь прожили, а себя в себе не нашли. Изобретение это, то есть старчество, — не теоретическое, а выведено на Востоке из практики, в наше время уже тысячелетней. Обязанности к старцу не то, что обыкновенное «послушание», всегда бывшее и в наших русских
monasteries. The obligation involves confession to the elder by all who have submitted themselves to him, and to the indissoluble bond between him and them.	монастырях. Тут признается вечная исповедь всех подвизающихся старцу и неразрушимая связь между связавшим
The story is told, for instance, that in the early	и связанным. Рассказывают, например, что однажды,
days of Christianity one such novice, failing to	в древнейшие времена христианства, один таковой послушник, не исполнив некоего послушания,
fulfill some command laid upon him by his elder,	возложенного на него его старцем, ушел от него
left his monastery in Syria and went to Egypt. There, after great exploits, he was found worthy at last to suffer torture and a martyr’s death for the	из монастыря и пришел в другую страну, из Сирии в Египет. Там после долгих и великих подвигов сподобился наконец претерпеть истязания и мученическую
faith. When the Church, regarding him as a	смерть за веру. Когда же церковь хоронила тело его,
saint, was burying him, suddenly, at the deacon’s	уже чтя его как святого, то вдруг при возгласе диакона:
exhortation, “Depart all ye unbaptized,” the coffin containing the martyr’s body left its place and was	«Оглашенные, изыдите!» — гроб с лежащим в нем телом
cast forth from the church, and this took place three times. And only at last they learnt that this holy man had broken his vow of obedience and left	мученика сорвался с места и был извергнут из храма, и так до трех раз. И наконец лишь узнали, что этот святой страстотерпец нарушил послушание и ушел от
his elder, and, therefore, could not be forgiven without the elder’s absolution in spite of his great	своего старца, а потому без разрешения старца не мог быть и прощен, даже несмотря на свои великие подвиги. Но когда призванный старец разрешил его от послушания, тогда лишь могло совершиться
deeds. Only after this could the funeral take place. This, of course, is only an old legend. But here is a recent instance.	и погребение его. Конечно, всё это лишь древняя легенда, но вот и недавняя быль: один из наших современных
A monk was suddenly commanded by his elder to quit	иноков спасался на Афоне, и вдруг старец его повелел ему оставить Афон, который он излюбил как
Athos, which he loved as a sacred place and a haven	святыню, как тихое пристанище, до глубины души
of refuge, and to go first to Jerusalem to do homage to the Holy Places and then to go to the north	своей, и идти сначала в Иерусалим на поклонение святым
to Siberia: “There is the place for thee and not here.” The monk, overwhelmed with sorrow, went	местам, а потом обратно в Россию, на север, в Сибирь: «Там тебе место, а не здесь». Пораженный
to the Œcumenical Patriarch at Constantinople and besought him to release him from his obedience. But the Patriarch replied that not only was he unable to release him, but there was not and could not be	и убитый горем монах явился в Константинополь ко вселенскому патриарху и молил разрешить его послушание, и вот вселенский владыко ответил ему, что не только он, патриарх вселенский, не может разрешить его, но и на всей земле нет, да и не может быть такой власти, которая бы могла разрешить его от послушания, раз уже наложенного старцем, кроме
on earth a power which could release him except the elder who had himself laid that duty upon him. In	лишь власти самого того старца, который наложил
this way the elders are endowed in certain cases with	его. Таким образом, старчество одарено властью
unbounded and inexplicable authority. That is why	в известных случаях беспредельною и непостижимою.
in many of our monasteries the institution was at first resisted almost to persecution. Meantime	Вот почему во многих монастырях старчество у нас
the elders immediately began to be highly esteemed among the people. Masses of the ignorant	сначала встречено было почти гонением. Между тем старцев тотчас же стали высоко уважать в народе.
people as well as men of distinction flocked, for instance, to the elders of our monastery	К старцам нашего монастыря стекались, например, и простолюдины и самые знатные люди, с тем
to confess their doubts, their sins, and their	чтобы, повергаясь пред ними, исповедовать им свои
sufferings, and ask for counsel and admonition. Seeing this, the opponents of the elders declared	сомнения, свои грехи, свои страдания и испросить совета и наставления. Видя это, противники старцев кричали, вместе с прочими обвинениями, что здесь
that the sacrament of confession was being arbitrarily and frivolously degraded, though the continual opening of the heart to the elder by the monk or the layman had nothing of the character of the sacrament. In the end, however, the institution of elders has been retained and is becoming	самовластно и легкомысленно унижается таинство исповеди, хотя беспрерывное исповедование своей души старцу послушником его или светским производится совсем не как таинство. Кончилось, однако, тем, что
established in Russian monasteries. It is true,	старчество удержалось и мало-помалу по русским монастырям
perhaps, that this instrument which had	водворяется. Правда, пожалуй, и то, что это испытанное
stood the test of a thousand years for the moral	и уже тысячелетнее орудие для нравственного
regeneration of a man from slavery to freedom and to moral perfectibility may be a two‐edged weapon	перерождения человека от рабства к свободе и к нравственному совершенствованию может обратиться в обоюдоострое орудие, так что иного, пожалуй, приведет вместо смирения
and it may lead some not to humility and complete	и окончательного самообладания, напротив, к самой
self‐control but to the most Satanic pride, that is, to bondage and not to freedom.	сатанинской гордости, то есть к цепям, а не к свободе.
The elder Zossima was sixty‐five. He came of a family	Старец Зосима был лет шестидесяти пяти, происходил
of landowners, had been in the army in early youth, and served in the Caucasus as an officer. He	из помещиков, когда-то в самой ранней юности был военным и служил на Кавказе обер-офицером. Без
had, no doubt, impressed Alyosha by some peculiar	сомнения, он поразил Алешу каким-нибудь особенным
quality of his soul. Alyosha lived in the cell of	свойством души своей. Алеша жил в самой келье старца,
the elder, who was very fond of him and let him wait upon him. It must be noted that Alyosha	который очень полюбил его и допустил к себе. Надо заметить, что Алеша, живя тогда в монастыре, был еще
was bound by no obligation and could go where he pleased and be absent for whole days. Though he wore the monastic dress it was voluntarily, not to be different	ничем не связан, мог выходить куда угодно хоть на целые дни, и если носил свой подрясник, то добровольно, чтобы ни от кого в монастыре
from others. No doubt he liked to do so. Possibly	не отличаться. Но уж конечно это ему и самому нравилось. Может быть, на юношеское воображение Алеши сильно
his youthful imagination was deeply stirred by the	подействовала эта сила и слава, которая окружала беспрерывно
power and fame of his elder. It was said that so many people had for years past come to confess their sins to Father Zossima and to entreat him for words of advice and healing, that he had acquired the keenest intuition and could tell from an unknown face what a new‐comer wanted, and what was the suffering	его старца. Про старца Зосиму говорили многие, что он, допуская к себе столь многие годы всех приходивших к нему исповедовать сердце свое и жаждавших от него совета и врачебного слова, до того много принял в душу свою откровений, сокрушений, сознаний, что под конец приобрел прозорливость уже столь тонкую, что с первого взгляда на лицо незнакомого, приходившего к нему, мог угадывать: с чем тот пришел, чего тому нужно и даже какого рода мучение терзает его
on his conscience. He sometimes astounded and almost	совесть, и удивлял, смущал и почти пугал иногда пришедшего
alarmed his visitors by his knowledge of their secrets before they had spoken a word. Alyosha noticed that many, almost all, went in to the elder for the first time with apprehension	таким знанием тайны его, прежде чем тот молвил слово. Но при этом Алеша почти всегда замечал, что многие, почти все, входившие в первый раз к старцу на уединенную беседу, входили в страхе и беспокойстве, а выходили
and uneasiness, but came out with bright and happy faces. Alyosha was particularly struck by the fact that Father Zossima was not at all stern. On the contrary,	от него почти всегда светлыми и радостными, и самое мрачное лицо обращалось в счастливое. Алешу необыкновенно поражало и то, что старец был вовсе
he was always almost gay. The monks used to say that he was more drawn to those who were more	не строг; напротив, был всегда почти весел в обхождении. Монахи про него говорили, что он именно привязывается душой к тому, кто грешнее, и, кто всех более
sinful, and the greater the sinner the more he loved him. There were, no doubt, up to the end	грешен, того он всех более и возлюбит. Из монахов находились, даже и под самый конец жизни старца,
of his life, among the monks some who hated and envied him, but they were few in number and they	ненавистники и завистники его, но их становилось
were silent, though among them were some of great dignity in the monastery, one, for instance, of the older monks distinguished for his strict	уже мало, и они молчали, хотя было в их числе несколько весьма знаменитых и важных в монастыре лиц, как например один из древнейших иноков, великий
keeping of fasts and vows of silence. But the majority	молчальник и необычайный постник. Но все-таки огромное большинство держало уже несомненно сторону старца
were on Father Zossima’s side and very many of them loved him with all their hearts, warmly and sincerely. Some were almost fanatically devoted to him, and	Зосимы, а из них очень многие даже любили его всем сердцем, горячо и искренно; некоторые же были привязаны к нему почти фанатически. Такие прямо говорили,
declared, though not quite aloud, that he was a saint, that there could be no doubt of it, and,	не совсем, впрочем, вслух, что он святой, что в этом нет уже и сомнения, и, предвидя близкую
seeing that his end was near, they anticipated	кончину его, ожидали немедленных даже чудес и великой
miracles and great glory to the monastery in the immediate future from his relics. Alyosha had	славы в самом ближайшем будущем от почившего монастырю.
unquestioning faith in the miraculous power of the	В чудесную силу старца верил беспрекословно
elder, just as he had unquestioning faith in the	и Алеша, точно так же, как беспрекословно верил и
story of the coffin that flew out of the church.	рассказу о вылетавшем из церкви гробе. Он видел,
He saw many who came with sick children or relatives	как многие из приходивших с больными детьми или взрослыми родственниками и моливших, чтобы старец
and besought the elder to lay hands on them and	возложил на них руки и прочитал над ними молитву,
to pray over them, return shortly after—some	возвращались вскорости, а иные так и на другой же

---

the next day—and, falling in tears at the elder’s feet, thank him for healing their sick.	день, обратно и, падая со слезами пред старцем, благодарили
Whether they had really been healed or were simply	его за исцеление их больных. Исцеление ли было
better in the natural course of the disease was a	в самом деле или только естественное улучшение
question which did not exist for Alyosha, for he fully believed in the spiritual power of his teacher	в ходе болезни — для Алеши в этом вопроса не существовало, ибо он вполне уже верил в духовную силу своего
and rejoiced in his fame, in his glory, as though	учителя, и слава его была как бы собственным его
it were his own triumph. His heart throbbed, and	торжеством. Особенно же дрожало у него сердце, и
he beamed, as it were, all over when the elder came out to the gates of the hermitage into the waiting crowd of pilgrims of the humbler class who had flocked from all parts of Russia on purpose to see the elder and obtain his blessing. They fell down before	весь как бы сиял он, когда старец выходил к толпе ожидавших его выхода у врат скита богомольцев из простого народа, нарочно, чтобы видеть старца и благословиться у него, стекавшегося со всей России. Они повергались
him, wept, kissed his feet, kissed the earth on which	пред ним, плакали, целовали ноги его, целовали землю,
he stood, and wailed, while the women held up their children to him and brought him the sick	на которой он стоит, вопили, бабы протягивали к нему
“possessed with devils.” The elder spoke to them, read a brief prayer over them, blessed them,	детей своих, подводили больных кликуш. Старец говорил с ними, читал над ними краткую молитву,
and dismissed them. Of late he had become so weak	благословлял и отпускал их. В последнее время от
through attacks of illness that he was sometimes	припадков болезни он становился иногда так слаб, что едва бывал в силах выйти из кельи, и
unable to leave his cell, and the pilgrims waited	богомольцы ждали иногда в монастыре его выхода по
for him to come out for several days. Alyosha did	нескольку дней. Для Алеши не составляло никакого
not wonder why they loved him so, why they fell	вопроса, за что они его так любят, за что они повергаются
down before him and wept with emotion merely at	пред ним и плачут от умиления, завидев лишь лицо его.
seeing his face. Oh! he understood that for the humble soul of the Russian peasant, worn out by grief and toil, and still more by the everlasting	О, он отлично понимал, что для смиренной души русского простолюдина, измученной трудом и горем, а главное,
injustice and everlasting sin, his own and the	всегдашнею несправедливостью и всегдашним грехом,
world’s, it was the greatest need and comfort to find some one or something holy to fall down before and worship. “Among us there is sin, injustice, and temptation, but yet, somewhere on earth there is some one	как своим, так и мировым, нет сильнее потребности и утешения, как обрести святыню или святого, пасть пред ним и поклониться ему: «Если у нас грех, неправда и искушение, то всё равно есть на
holy and exalted. He has the truth; he knows the	земле там-то, где-то святой и высший; у того зато
truth; so it is not dead upon the earth; so it will	правда, тот зато знает правду; значит, не умирает
come one day to us, too, and rule over all the earth according to the promise.”	она на земле, а, стало быть, когда-нибудь и к нам перейдет и воцарится по всей земле, как обещано».
Alyosha knew that this was just how the people felt	Знал Алеша, что так именно и чувствует и даже рассуждает
and even reasoned. He understood it, but that the elder Zossima was this saint and custodian of	народ, он понимал это, но то, что старец именно и есть этот самый святой, этот хранитель божьей
God’s truth—of that he had no more doubt than the weeping peasants and the sick women who held out their children to the elder. The conviction that after his death the elder would bring extraordinary	правды в глазах народа, — в этом он не сомневался нисколько и сам вместе с этими плачущими мужиками и больными их бабами, протягивающими старцу детей своих. Убеждение же в том, что старец, почивши, доставит
glory to the monastery was even stronger in Alyosha than in any one there, and, of late, a kind of	необычайную славу монастырю, царило в душе Алеши, может быть, даже сильнее, чем у кого бы то ни было в монастыре. И вообще всё это последнее время какой-то
deep flame of inner ecstasy burnt more and more	глубокий, пламенный внутренний восторг всё сильнее
strongly in his heart. He was not at all troubled at this elder’s standing as a solitary example before him.	и сильнее разгорался в его сердце. Не смущало его нисколько, что этот старец все-таки стоит пред
“No matter. He is holy. He carries in his heart	ним единицей: «Всё равно, он свят, в его сердце
the secret of renewal for all: that power which	тайна обновления для всех, та мощь, которая установит
will, at last, establish truth on the earth, and	наконец правду на земле, и будут все святы, и будут
all men will be holy and love one another, and there will be no more rich nor poor, no exalted nor humbled, but all will be as the children of God, and the true Kingdom of Christ will come.” That was the dream in Alyosha’s heart.	любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных, а будут все как дети божии и наступит настоящее царство Христово». Вот о чем грезилось сердцу Алеши. Кажется, что на Алешу произвел сильнейшее впечатление
The arrival of his two brothers, whom he had not known till then, seemed to make a great impression on Alyosha. He more quickly made friends with	приезд его обоих братьев, которых он до того совершенно не знал. С братом Дмитрием Федоровичем он сошелся
his half‐brother Dmitri (though he arrived later)	скорее и ближе, хотя тот приехал позже,
than with his own brother Ivan. He was extremely	чем с другим (единоутробным) братом своим, Иваном
interested in his brother Ivan, but when the latter	Федоровичем. Он ужасно интересовался узнать брата
had been two months in the town, though they had	Ивана, но вот тот уже жил два месяца, а они хоть
met fairly often, they were still not intimate. Alyosha was naturally silent, and he seemed to	и виделись довольно часто, но всё еще никак не сходились: Алеша был и сам молчалив и как бы ждал
be expecting something, ashamed about something, while his brother Ivan, though Alyosha noticed at	чего-то, как бы стыдился чего-то, а брат Иван, хотя
first that he looked long and curiously at him,	Алеша и подметил вначале на себе его длинные и любопытные
seemed soon to have left off thinking of him. Alyosha noticed it with some embarrassment. He ascribed his brother’s indifference at first to the disparity of their age and education. But he also	взгляды, кажется, вскоре перестал даже и думать о нем. Алеша заметил это с некоторым смущением. Он приписал равнодушие брата разнице в их летах и в особенности в образовании. Но думал Алеша и
wondered whether the absence of curiosity and sympathy in Ivan might be due to some other cause	другое: столь малое любопытство и участие к нему, может быть, происходило у Ивана и от чего-нибудь
entirely unknown to him. He kept fancying that Ivan	совершенно Алеше неизвестного. Ему всё казалось почему-то,
was absorbed in something—something inward and	что Иван чем-то занят, чем-то внутренним и важным,
important—that he was striving towards some goal,	что он стремится к какой-то цели, может быть очень трудной, так что ему не до него, и что вот это и есть
perhaps very hard to attain, and that that was	та единственная причина, почему он смотрит на Алешу
why he had no thought for him. Alyosha wondered,	рассеянно. Задумывался Алеша и о том: не было ли
too, whether there was not some contempt on	тут какого-нибудь презрения к нему, к глупенькому
the part of the learned atheist for him—a foolish novice. He knew for certain that his brother	послушнику, от ученого атеиста. Он совершенно знал,
was an atheist. He could not take offense at this contempt, if it existed; yet, with	что брат его атеист. Презрением этим, если оно и было, он обидеться не мог, но все-таки с каким-то
an uneasy embarrassment which he did not himself	непонятным себе самому и тревожным смущением ждал,
understand, he waited for his brother to come nearer	когда брат захочет подойти к нему ближе. Брат Дмитрий Федорович отзывался о брате
to him. Dmitri used to speak of Ivan with the deepest	Иване с глубочайшим уважением, с каким-то особым
respect and with a peculiar earnestness. From him Alyosha learnt all the details of the important	проникновением говорил о нем. От него же узнал Алеша все подробности того важного дела, которое
affair which had of late formed such a close and	связало в последнее время обоих старших братьев замечательною
remarkable bond between the two elder brothers. Dmitri’s enthusiastic references to Ivan were the	и тесною связью. Восторженные отзывы Дмитрия о брате
more striking in Alyosha’s eyes since Dmitri was,	Иване были тем характернее в глазах Алеши, что брат
compared with Ivan, almost uneducated, and the two brothers were such a contrast in personality and character that it would be difficult to find two men more unlike. It was at this time that the meeting, or, rather	Дмитрий был человек в сравнении с Иваном почти вовсе необразованный, и оба, поставленные вместе один с другим, составляли, казалось, такую яркую противоположность как личности и характеры, что, может быть, нельзя бы было и придумать двух человек несходнее между собой. Вот в это-то время и состоялось свидание, или,
gathering of the members of this inharmonious family	лучше сказать, семейная сходка, всех членов этого
took place in the cell of the elder who had such an	нестройного семейства в келье старца, имевшая чрезвычайное
extraordinary influence on Alyosha. The pretext for this gathering was a false one. It was at this time that the discord between Dmitri and his father seemed	влияние на Алешу. Предлог к этой сходке, по-настоящему, был фальшивый. Тогда именно несогласия по наследству и по имущественным расчетам Дмитрия Федоровича с отцом
at its acutest stage and their relations had become	его, Федором Павловичем, дошли, по-видимому, до невозможной точки. Отношения обострились и стали
insufferably strained. Fyodor Pavlovitch seems to have been the first to suggest, apparently in joke, that they should all meet in Father Zossima’s cell, and that, without appealing to his direct intervention, they might more decently come to an	невыносимы. Федор Павлович, кажется, первый и, кажется, шутя подал мысль о том, чтобы сойтись всем в келье старца Зосимы и, хоть и не прибегая к прямому его посредничеству, все-таки как-нибудь сговориться приличнее, причем сан и лицо старца могли бы иметь нечто
understanding under the conciliating influence of the elder’s presence. Dmitri, who had never seen the elder, naturally supposed that his father was trying to intimidate him, but, as he secretly blamed himself for his outbursts of temper with his father on several recent occasions, he accepted	внушающее и примирительное. Дмитрий Федорович, никогда у старца не бывавший и даже не видавший его, конечно, подумал, что старцем его хотят как бы испугать; но так как он и сам укорял себя втайне за многие особенно резкие выходки в споре с отцом
the challenge. It must be noted that he was not,	за последнее время, то и принял вызов. Кстати
like Ivan, staying with his father, but living apart	заметить, что жил он не в доме отца, как Иван
at the other end of the town. It happened that Pyotr Alexandrovitch Miüsov, who was staying in the district at the time, caught eagerly at the idea. A Liberal	Федорович, а отдельно, в другом конце города. Тут случилось, что проживавший в это время у нас Петр Александрович Миусов особенно ухватился за эту идею Федора Павловича. Либерал сороковых
of the forties and fifties, a freethinker and atheist, he may have been led on by boredom or the hope of frivolous diversion. He was suddenly seized with	и пятидесятых годов, вольнодумец и атеист, он, от скуки может быть, а может быть, для легкомысленной потехи, принял в этом деле чрезвычайное участие.
the desire to see the monastery and the holy man. As his lawsuit with the monastery still dragged on, he made it the pretext for seeing the Superior,	Ему вдруг захотелось посмотреть на монастырь и на «святого». Так как всё еще продолжались его давние споры с монастырем и всё еще тянулась тяжба о поземельной границе их владений, о каких-то правах рубки в лесу и рыбной ловли в речке и проч., то он и поспешил этим воспользоваться под предлогом того, что сам желал бы сговориться с отцом игуменом: нельзя
in order to attempt to settle it amicably. A visitor coming with such laudable intentions might be received with more attention and consideration than if he came	ли как-нибудь покончить их споры полюбовно? Посетителя с такими благими намерениями, конечно, могли принять в монастыре внимательнее и предупредительнее, чем просто любопытствующего. Вследствие всех сих соображений и могло устроиться некоторое
from simple curiosity. Influences from within the monastery were brought to bear on the elder, who of late had scarcely left his cell, and had	внутреннее влияние в монастыре на больного старца, в последнее время почти совсем уже не
been forced by illness to deny even his ordinary visitors. In the end he consented to see them, and the day was fixed. “Who has made me a judge over them?” was all he said, smilingly, to Alyosha. Alyosha was much perturbed when he heard of the proposed visit. Of all the wrangling, quarrelsome party, Dmitri was the only one who could regard the interview seriously. All the others would come	покидавшего келью и отказывавшего по болезни даже обыкновенным посетителям. Кончилось тем, что старец дал согласие и день был назначен. «Кто меня поставил делить между ними?» — заявил он только с улыбкой Алеше. Узнав о свидании, Алеша очень смутился. Если кто из этих тяжущихся и пререкающихся мог смотреть серьезно на этот съезд, то, без сомнения, один только брат Дмитрий; остальные же все придут
from frivolous motives, perhaps insulting to the	из целей легкомысленных и для старца, может быть,
elder. Alyosha was well aware of that. Ivan and	оскорбительных — вот что понимал Алеша. Брат
Miüsov would come from curiosity, perhaps of the coarsest kind, while his father might be contemplating some piece of buffoonery. Though he said nothing, Alyosha thoroughly understood his	Иван и Миусов приедут из любопытства, может быть самого грубого, а отец его, может быть, для какой-нибудь шутовской и актерской сцены. О, Алеша хоть и молчал, но довольно и глубоко знал уже своего отца. Повторяю,
father. The boy, I repeat, was far from being so	этот мальчик был вовсе не столь простодушным, каким
simple as every one thought him. He awaited the	все считали его. С тяжелым чувством дожидался он назначенного
day with a heavy heart. No doubt he was always pondering	дня. Без сомнения, он очень заботился про себя, в сердце своем, о том, чтобы как-нибудь все эти
in his mind how the family discord could be ended.	семейные несогласия кончились. Тем не менее самая
But his chief anxiety concerned the elder. He trembled for him, for his glory, and dreaded any	главная забота его была о старце: он трепетал
affront to him, especially the refined,	за него, за славу его, боялся оскорблений
courteous irony of Miüsov and the supercilious half‐utterances	ему, особенно тонких, вежливых насмешек Миусова
of the highly educated Ivan. He even wanted to venture	и недомолвок свысока ученого Ивана, так это всё представлялось ему. Он даже хотел рискнуть предупредить
on warning the elder, telling him something about	старца, сказать ему что-нибудь об этих могущих
them, but, on second thoughts, said nothing. He only sent word the day before, through a friend, to his	прибыть лицах, но подумал и промолчал. Передал только накануне назначенного дня чрез одного знакомого
brother Dmitri, that he loved him and expected	брату Дмитрию, что очень любит его и ждет от него
him to keep his promise. Dmitri wondered, for he	исполнения обещанного. Дмитрий задумался, потому
could not remember what he had promised, but he answered by letter that he would do his utmost not to	что ничего не мог припомнить, что бы такое ему обещал, ответил только письмом, что изо всех
let himself be provoked “by vileness,” but that, although he had a deep respect for the elder and for his brother Ivan, he was convinced that the meeting was either a trap for him or an unworthy farce. “Nevertheless I would rather bite out my tongue than be lacking in respect to the sainted man whom	сил себя сдержит «пред низостью», и хотя глубоко уважает старца и брата Ивана, но убежден, что тут или какая-нибудь ему ловушка, или недостойная комедия. «Тем не менее скорее проглочу свой язык, чем манкирую уважением к святому мужу, тобою столь
you reverence so highly,” he wrote in conclusion. Alyosha was not greatly cheered by the letter.	уважаемому», — закончил Дмитрий свое письмецо. Алешу оно не весьма ободрило.
Book II. An Unfortunate Gathering Chapter I. They Arrive At The Monastery	Книга вторая НЕУМЕСТНОЕ СОБРАНИЕ I ПРИЕХАЛИ В МОНАСТЫРЬ
It was a warm, bright day at the end of August.	Выдался прекрасный, теплый и ясный день. Был
The interview with the elder had been fixed for half‐past	конец августа. Свидание со старцем условлено было сейчас после поздней обедни, примерно к половине
eleven, immediately after late mass. Our visitors did not take part in the service, but arrived just	двенадцатого. Наши посетители монастыря к обедне, однако, не пожаловали, а приехали ровно к шапочному разбору. Приехали они в двух
as it was over. First an elegant open carriage, drawn by two valuable horses, drove up with Miüsov and	экипажах; в первом экипаже, в щегольской коляске, запряженной парой дорогих лошадей, прибыл Петр Александрович Миусов со своим дальним родственником, очень,
a distant relative of his, a young man of twenty,	молодым человеком, лет двадцати, Петром Фомичом
called Pyotr Fomitch Kalganov. This young man was preparing to enter the university. Miüsov, with whom he was staying for the time, was trying	Калгановым. Этот молодой человек готовился поступить в университет; Миусов же, у которого он почему-то пока жил, соблазнял его с собою за границу,
to persuade him to go abroad to the university of Zurich or Jena. The young man was still undecided.	в Цюрих или в Иену, чтобы там поступить в университет и окончить курс. Молодой человек еще не решился.
He was thoughtful and absent‐minded. He was nice‐	Он был задумчив и как бы рассеян. Лицо его было приятное,
looking, strongly built, and rather tall. There was	сложение крепкое, рост довольно высокий. Во взгляде
a strange fixity in his gaze at times. Like all very	его случалась странная неподвижность: подобно всем
absent‐minded people he would sometimes stare	очень рассеянным людям, он глядел на вас иногда в
at a person without seeing him. He was silent and	упор и подолгу, а между тем совсем вас не видел.
rather awkward, but sometimes, when he was alone with any one, he became talkative and effusive, and would laugh at anything or nothing. But his	Был он молчалив и несколько неловок, но бывало, — впрочем не иначе как с кем-нибудь один на один, — что он вдруг станет ужасно разговорчив, порывист, смешлив, смеясь бог знает иногда чему. Но одушевление
animation vanished as quickly as it appeared. He	его столь же быстро и вдруг погасало, как быстро
was always well and even elaborately dressed; he had already some independent fortune	и вдруг нарождалось. Был он одет всегда хорошо и даже изысканно: он уже имел некоторое независимое
and expectations of much more. He was a friend of Alyosha’s. In an ancient, jolting, but roomy, hired carriage,	состояние и ожидал еще гораздо большего. С Алешей был приятелем. В весьма ветхой, дребезжащей, но поместительной
with a pair of old pinkish‐gray horses,	извозчичьей коляске, на паре старых сиво-розовых лошадей, сильно отстававших от коляски Миусова,
a long way behind Miüsov’s carriage, came Fyodor Pavlovitch, with his son Ivan. Dmitri was late, though	подъехали и Федор Павлович с сынком своим Иваном Федоровичем. Дмитрию Федоровичу еще накануне сообщен
he had been informed of the time the evening before.	был и час и срок, но он запоздал. Посетители
The visitors left their carriage at the hotel, outside	оставили экипажи у ограды, в гостинице, и
the precincts, and went to the gates of the monastery	вошли в монастырские ворота пешком. Кроме Федора
on foot. Except Fyodor Pavlovitch, none of the	Павловича, остальные трое, кажется, никогда
party had ever seen the monastery, and Miüsov	не видали никакого монастыря, а Миусов так лет тридцать,
had probably not even been to church for thirty years. He looked about him with curiosity, together with assumed ease. But, except the church and the domestic buildings, though these too were	может быть, и в церкви не был. Он озирался с некоторым любопытством, не лишенным некоторой напущенной на себя развязности. Но для наблюдательного его ума, кроме церковных и хозяйственных построек, весьма, впрочем,
ordinary enough, he found nothing of interest in the interior of the monastery. The last	обыкновенных, во внутренности монастыря ничего не представлялось. Проходил последний
of the worshippers were coming out of the church, bareheaded and crossing themselves. Among the humbler	народ из церкви, снимая шапки и крестясь. Между простонародьем
people were a few of higher rank—two or three ladies	встречались и приезжие более высшего общества,
and a very old general. They were all staying at the	две-три дамы, один очень старый генерал;
hotel. Our visitors were at once surrounded by beggars, but none of them gave them anything, except young Kalganov, who took a ten‐ copeck piece out of his purse, and, nervous and embarrassed—God knows why!—hurriedly gave it to an old woman, saying:	все они стояли в гостинице. Нищие обступили наших посетителей тотчас же, но им никто ничего не дал. Только Петруша Калганов вынул из портмоне гривенник и, заторопившись и сконфузившись бог знает отчего, поскорее сунул одной бабе, быстро
“Divide it equally.” None of his companions made any remark upon it, so that he had no reason to be embarrassed;	проговорив: «Разделить поровну». Никто ему на это ничего из его сопутников не заметил, так что
but, perceiving this, he was even more overcome. It was strange that their arrival did not seem	нечего было ему конфузиться; но, заметив это, он еще больше сконфузился.
expected, and that they were not received with special honor, though one of them had recently made a donation of a thousand roubles, while another was a very	Было, однако, странно; их по-настоящему должны бы были ждать и, может быть, с некоторым даже почетом: один недавно еще тысячу рублей пожертвовал, а другой
wealthy and highly cultured landowner, upon whom all in the monastery were in a sense dependent, as a decision of the lawsuit might at any moment put their fishing rights in his hands. Yet no official personage met them. Miüsov looked absent‐mindedly at the tombstones	был богатейшим помещиком и образованнейшим, так сказать, человеком, от которого все они тут отчасти зависели по поводу ловель рыбы в реке, вследствие оборота, какой мог принять процесс. И вот, однако ж, никто из официальных лиц их не встречает. Миусов рассеянно смотрел на могильные камни около
round the church, and was on the point of saying	церкви и хотел было заметить, что могилки эти, должно
that the dead buried here must have paid a pretty penny for the right of lying in this “holy place,” but refrained. His liberal irony was rapidly changing almost into anger. “Who the devil is there to ask in this imbecile	быть, обошлись дорогонько хоронившим за право хоронить в таком «святом» месте, но промолчал: простая либеральная ирония перерождалась в нем почти что уж в гнев. — Черт, у кого здесь, однако, спросить, в этой бестолковщине... Это нужно бы решить, потому что
place? We must find out, for time is passing,” he observed suddenly, as though speaking to himself. All at once there came up a bald‐headed, elderly man with ingratiating little eyes, wearing a full,	время уходит, — промолвил он вдруг, как бы говоря про себя. Вдруг подошел к ним один пожилой лысоватый господин
summer overcoat. Lifting his hat, he introduced himself with a honeyed lisp as Maximov, a landowner of Tula. He at once entered into our visitors’ difficulty.	в широком летнем пальто и с сладкими глазками. Приподняв шляпу, медово присюсюкивая, отрекомендовался он всем вообще тульским помещиком Максимовым. Он мигом вошел в заботу наших путников.
“Father Zossima lives in the hermitage, apart,	— Старец Зосима живет в скиту, в скиту наглухо,
four hundred paces from the monastery, the other side of the copse.”	шагов четыреста от монастыря, через лесок, через лесок...
“I know it’s the other side of the copse,” observed	— Это и я знаю-с, что через лесок, — ответил
Fyodor Pavlovitch, “but we don’t remember the way. It is a long time since we’ve been here.”	ему Федор Павлович, — да дорогу-то мы не совсем помним, давно не бывали.
“This way, by this gate, and straight across the copse ... the copse. Come with me, won’t you? I’ll show you. I have to go.... I am going myself. This way, this way.” They came out of the gate and turned towards the	— А вот в эти врата, и прямо леском... леском. Пойдемте. Не угодно ли... мне самому... я сам... Вот сюда, сюда... Они вышли из врат и направились лесом. Помещик Максимов,
copse. Maximov, a man of sixty, ran rather than walked,	человек лет шестидесяти, не то что шел, а, лучше сказать,
turning sideways to stare at them all, with an incredible degree of nervous curiosity. His eyes looked starting out of his head.	почти бежал сбоку, рассматривая их всех с судорожным, невозможным почти любопытством. В глазах его было
“You see, we have come to the elder upon business	что-то лупоглазое. — Видите ли, мы к этому старцу
of our own,” observed Miüsov severely. “That personage has granted us an audience, so to speak, and so,	по своему делу, — заметил строго Миусов, — мы, так сказать, получили аудиенцию «у сего лица», а
though we thank you for showing us the way, we cannot ask you to accompany us.”	потому хоть и благодарны вам за дорогу, но вас уж не попросим входить вместе.
“I’ve been there. I’ve been already; _un chevalier parfait_,” and Maximov snapped his fingers in the air.	— Я был, был, я уже был... Un chevalier parfait! — и помещик пустил на воздух щелчок пальцем.
“Who is a _chevalier_?” asked Miüsov.	— Кто это chevalier? — спросил Миусов.
“The elder, the splendid elder, the elder! The honor and glory of the monastery, Zossima. Such an elder!”	— Старец, великолепный старец, старец... Честь и слава монастырю. Зосима. Это такой старец...
But his incoherent talk was cut short by a very pale,	Но беспорядочную речь его перебил догнавший путников
wan‐looking monk of medium height, wearing a monk’s cap, who overtook them. Fyodor Pavlovitch and Miüsov stopped.	монашек, в клобуке, невысокого росту, очень бледный и испитой. Федор Павлович и Миусов
The monk, with an extremely courteous, profound bow, announced: “The Father Superior invites all of you gentlemen to dine with him after your visit to the hermitage.	остановились. Монах с чрезвычайно вежливым, почти поясным поклоном произнес: — Отец игумен, после посещения вашего в ските, покорнейше просит вас всех, господа, у него
At one o’clock, not later. And you also,” he added, addressing Maximov.	откушать. У него в час, не позже. И вас также, — обратился он к Максимову.
“That I certainly will, without fail,” cried Fyodor	— Это я непременно исполню! — вскричал Федор
Pavlovitch, hugely delighted at the invitation. “And, believe me, we’ve all given our word to behave properly here.... And you, Pyotr Alexandrovitch, will you go, too?”	Павлович, ужасно обрадовавшись приглашению, — непременно. И знаете, мы все дали слово вести себя здесь порядочно... А вы, Петр Александрович, пожалуете?
“Yes, of course. What have I come for but to study all the customs here? The only obstacle to me is your company....”	— Да еще же бы нет? Да я зачем же сюда и приехал, как не видеть все их здешние обычаи. Я одним только затрудняюсь, именно тем, что я теперь с вами, Федор Павлович...
“Yes, Dmitri Fyodorovitch is non‐existent as yet.”	— Да, Дмитрия Федоровича еще не существует.
“It would be a capital thing if he didn’t turn up.	— Да и отлично бы было, если б он манкировал,
Do you suppose I like all this business, and in your	мне приятно, что ли, вся эта ваша мазня, да еще с
company, too? So we will come to dinner. Thank the Father Superior,” he said to the monk.	вами на придачу? Так к обеду будем, поблагодарите отца игумена, — обратился он к монашку.
“No, it is my duty now to conduct you to the elder,” answered the monk.	— Нет, уж я вас обязан руководить к самому старцу, — ответил монах.
“If so I’ll go straight to the Father Superior—to the Father Superior,” babbled Maximov.	— А я, коль так, к отцу игумену, я тем временем прямо к отцу игумену, — защебетал помещик Максимов.
“The Father Superior is engaged just now. But as you please—” the monk hesitated.	— Отец игумен в настоящий час занят, но как вам будет угодно... — нерешительно произнес монах.
“Impertinent old man!” Miüsov observed aloud, while Maximov ran back to the monastery.	— Преназойливый старичишка, — заметил вслух Миусов, когда помещик Максимов побежал обратно к монастырю.
“He’s like von Sohn,” Fyodor Pavlovitch said suddenly. “Is that all you can think of?... In what way is he like von Sohn? Have you ever seen von Sohn?” “I’ve seen his portrait. It’s not the features, but something indefinable. He’s a second von Sohn. I can always tell from the physiognomy.”	- На фон Зона похож, — проговорил вдруг Федор Павлович. — Вы только это и знаете... С чего он похож на фон Зона? Вы сами-то видели фон Зона? — Его карточку видел. Хоть не чертами лица, так чем-то неизъяснимым. Чистейший второй экземпляр фон Зона. Я это всегда по одной только физиономии узнаю.
“Ah, I dare say you are a connoisseur in that. But,	— А пожалуй; вы в этом знаток. Только вот что, Федор
look here, Fyodor Pavlovitch, you said just now	Павлович, вы сами сейчас изволили упомянуть, что мы
that we had given our word to behave properly. Remember it. I advise you to control yourself. But, if you begin to play the fool I don’t intend to be associated	дали слово вести себя прилично, помните. Говорю вам, удержитесь. А начнете шута из себя строить, так я не намерен, чтобы меня с вами на одну
with you here.... You see what a man he is”—he turned to the monk—“I’m afraid to go among decent people with him.” A fine smile, not without a certain slyness, came on to the pale, bloodless lips of the monk, but he made no reply, and was evidently	доску здесь поставили... Видите, какой человек, — обратился он к монаху, — я вот с ним боюсь входить к порядочным людям. На бледных, бескровных губах монашка показалась тонкая, молчальная улыбочка, не без хитрости в своем роде, но он ничего не ответил, и слишком
silent from a sense of his own dignity. Miüsov frowned more than ever. “Oh, devil take them all! An outer show elaborated through centuries, and nothing but charlatanism and nonsense underneath,” flashed through Miüsov’s mind.	ясно было, что промолчал из чувства собственного достоинства. Миусов еще больше наморщился. «О, черт их всех дери, веками лишь выработанная наружность, а в сущности шарлатанство и вздор!» — пронеслось у него в голове.
“Here’s the hermitage. We’ve arrived,” cried Fyodor Pavlovitch. “The gates are shut.”	— Вот и скит, дошли! — крикнул Федор Павлович, — ограда и врата запертые.
And he repeatedly made the sign of the cross to the saints painted above and on the sides of the gates. “When you go to Rome you must do as the Romans	И он пустился класть большие кресты пред святыми, написанными над вратами и сбоку врат. — В чужой монастырь со своим уставом не ходят,
do. Here in this hermitage there are twenty‐five	— заметил он. — Всех здесь в скиту двадцать пять
saints being saved. They look at one another, and	святых спасаются, друг на друга смотрят и капусту
eat cabbages. And not one woman goes in at this gate. That’s what is remarkable. And that really is so. But I did hear that the elder receives ladies,” he remarked suddenly to the monk. “Women of the people are here too now, lying in the	едят. И ни одной-то женщины в эти врата не войдет, вот что особенно замечательно. И это ведь действительно так. Только как же я слышал, что старец дам принимает? — обратился он вдруг к монашку. — Из простонародья женский пол и теперь тут, вон там,
portico there waiting. But for ladies of higher rank two rooms have been built adjoining the portico,	лежат у галерейки, ждут. А для высших дамских лиц пристроены здесь же на галерее, но вне ограды, две
but outside the precincts—you can see the windows—and the elder goes out to them by an inner passage when he is well enough. They are always outside the precincts.	комнатки, вот эти самые окна, и старец выходит к ним внутренним ходом, когда здоров, то есть всё же за ограду. Вот и теперь одна барыня, помещица
There is a Harkov lady, Madame Hohlakov, waiting	харьковская, госпожа Хохлакова, дожидается со своею
there now with her sick daughter. Probably he has promised to come out to her, though of late he has been so weak that he has hardly shown himself even to the people.” “So then there are loopholes, after all, to creep out of the hermitage to the ladies. Don’t suppose,	расслабленною дочерью. Вероятно, обещал к ним выйти, хотя в последние времена столь расслабел, что и к народу едва появляется. — Значит, всё же лазеечка к барыням-то из скита проведена. Не подумайте, отец святой, что
holy father, that I mean any harm. But do you know	я что-нибудь, я только так. Знаете, на Афоне,
that at Athos not only the visits of women are	это вы слышали ль, не только посещения женщин
not allowed, but no creature of the female sex—no hens, nor turkey‐hens, nor cows.”	не полагается, но и совсем не полагается женщин и никаких даже существ женского рода, курочек, индюшечек, телушечек...
“Fyodor Pavlovitch, I warn you I shall go back and leave you here. They’ll turn you out when I’m gone.”	— Федор Павлович, я ворочусь и вас брошу здесь одного, и вас без меня отсюда выведут за руки, это я вам предрекаю.
“But I’m not interfering with you, Pyotr Alexandrovitch.	— А чем я вам мешаю, Петр Александрович. Посмотрите-ка,
Look,” he cried suddenly, stepping within the precincts, “what a vale of roses they live in!”	— вскричал он вдруг, шагнув за ограду скита, — посмотрите, в какой они долине роз проживают!
Though there were no roses now, there were numbers of rare and beautiful autumn flowers growing wherever there was space for them, and evidently	Действительно, хоть роз теперь и не было, но было множество редких и прекрасных осенних цветов везде, где только можно было их насадить. Лелеяла
tended by a skillful hand; there were flower‐beds	их, видимо, опытная рука. Цветники устроены были
round the church, and between the tombs; and the one‐storied	в оградах церквей и между могил. Домик, в котором
wooden house where the elder lived was also surrounded with flowers.	находилась келья старца, деревянный, одноэтажный, с галереей пред входом, был тоже обсажен цветами.
“And was it like this in the time of the last elder,	— А было ль это при предыдущем старце, Варсонофии?
Varsonofy? He didn’t care for such elegance. They	Тот изящности-то, говорят, не любил, вскакивал
say he used to jump up and thrash even ladies with a stick,” observed Fyodor Pavlovitch, as he went up the steps.	и бил палкой даже дамский пол, — заметил Федор Павлович, подымаясь на крылечко.
“The elder Varsonofy did sometimes seem rather strange, but a great deal that’s told is foolishness. He never thrashed any one,” answered	— Старец Варсонофий действительно казался иногда как бы юродивым, но много рассказывают и глупостей. Палкой же никогда и никого не бивал,
the monk. “Now, gentlemen, if you will wait a minute I will announce you.”	— ответил монашек.— Теперь, господа, минутку повремените, я о вас повещу.
“Fyodor Pavlovitch, for the last time, your compact,	— Федор Павлович, в последний раз условие, слышите.
do you hear? Behave properly or I will pay you out!” Miüsov had time to mutter again.	Ведите себя хорошо, не то я вам отплачу, — успел еще раз пробормотать Миусов.
“I can’t think why you are so agitated,” Fyodor Pavlovitch observed sarcastically. “Are you uneasy about your sins? They say he can tell by one’s eyes what one	— Совсем неизвестно, с чего вы в таком великом волнении, — насмешливо заметил Федор Павлович, — али грешков боитесь? Ведь он, говорят, по глазам узнает,
has come about. And what a lot you think of their	кто с чем приходит. Да и как высоко цените вы их
opinion! you, a Parisian, and so advanced. I’m surprised at you.”	мнение, вы, такой парижанин и передовой господин, удивили вы меня даже, вот что!
But Miüsov had no time to reply to this sarcasm. They	Но Миусов не успел ответить на этот сарказм, их попросили
were asked to come in. He walked in, somewhat irritated.	войти. Вошел он несколько раздраженный...
“Now, I know myself, I am annoyed, I shall lose my temper and begin to quarrel—and lower myself and my ideas,” he reflected. Chapter II. The Old Buffoon	«Ну, теперь заране себя знаю, раздражен, заспорю... начну горячиться —- и себя и идею унижу», — мелькнуло у него в голове. II СТАРЫЙ ШУТ
They entered the room almost at the same moment that the elder came in from his bedroom. There	Они вступили в комнату почти одновременно со старцем, который при появлении их тотчас показался из
were already in the cell, awaiting the elder, two	своей спаленки. В келье еще раньше их дожидались выхода
monks of the hermitage, one the Father Librarian,	старца два скитские иеромонаха, один — отец библиотекарь,
and the other Father Païssy, a very learned man, so they said, in delicate health, though not old. There was also a tall young man, who looked about	а другой — отец Паисий, человек больной, хотя и не старый, но очень, как говорили про него, ученый. Кроме того, ожидал, стоя в уголку (и всё время потом
two and twenty, standing in the corner throughout the interview. He had a broad, fresh face, and clever, observant, narrow brown eyes, and was wearing ordinary dress. He was a divinity student, living under the protection of the monastery. His expression was one of unquestioning, but self‐respecting, reverence. Being in a subordinate and dependent	оставался стоя), молодой паренек, лет двадцати двух на вид, в статском сюртуке, семинарист и будущий богослов, покровительствуемый почему-то монастырем и братиею. Он был довольно высокого роста, со свежим лицом, с широкими скулами, с умными и внимательными узенькими карими глазами. В лице выражалась совершенная почтительность, но приличная, без видимого заискивания. Вошедших
position, and so not on an equality with the guests, he did not greet them with a bow.	гостей он даже и не приветствовал поклоном, как лицо им не равное, а, напротив, подведомственное и зависимое.
Father Zossima was accompanied by a novice, and by	Старец Зосима вышел в сопровождении послушника и
Alyosha. The two monks rose and greeted him with	Алеши. Иеромонахи поднялись и приветствовали
a very deep bow, touching the ground with their	его глубочайшим поклоном, пальцами касаясь земли,
fingers; then kissed his hand. Blessing them, the	затем, благословившись, поцеловали руку его. Благословив
elder replied with as deep a reverence to them,	их, старец ответил им каждому столь же глубоким поклоном, перстами касаясь земли, и у каждого
and asked their blessing. The whole ceremony was performed very seriously and with an appearance of feeling,	из них попросил и для себя благословения. Вся церемония произошла весьма серьезно, вовсе не как
not like an everyday rite. But Miüsov fancied that	вседневный обряд какой-нибудь, а почти с каким-то чувством. Миусову, однако, показалось, что всё
it was all done with intentional impressiveness.	делается с намеренным внушением. Он стоял впереди
He stood in front of the other visitors. He ought—he had reflected upon it the evening before—from simple	всех вошедших с ним товарищей. Следовало бы, — и он даже обдумывал это еще вчера вечером, — несмотря ни на какие идеи, единственно из простой
politeness, since it was the custom here, to have	вежливости (так как уж здесь такие обычаи), подойти
gone up to receive the elder’s blessing, even if he	и благословиться у старца, по крайней мере хоть благословиться,
did not kiss his hand. But when he saw all this bowing and kissing on the part of the monks he instantly changed his mind. With dignified gravity he made a	если уж не целовать руку. Но, увидя теперь все эти поклоны и лобызания иеромонахов, он в одну секунду переменил решение: важно и серьезно отдал он довольно
rather deep, conventional bow, and moved away to a chair. Fyodor Pavlovitch did the same, mimicking Miüsov like an ape. Ivan bowed with great dignity and courtesy, but he too kept his hands at his	глубокий, по-светскому, поклон и отошел к стулу. Точно так же поступил и Федор Павлович, на этот раз как обезьяна совершенно передразнив Миусова. Иван Федорович раскланялся очень важно и вежливо,
sides, while Kalganov was so confused that he	но тоже держа руки по швам, а Калганов до того
did not bow at all. The elder let fall the hand	сконфузился, что и совсем не поклонился. Старец опустил
raised to bless them, and bowing to them again,	поднявшуюся было для благословения руку и, поклонившись
asked them all to sit down. The blood rushed to	им в другой раз, попросил всех садиться. Кровь залила
Alyosha’s cheeks. He was ashamed. His forebodings were coming true. Father Zossima sat down on a very old‐fashioned mahogany sofa, covered with leather, and made his visitors sit down in a row along the opposite	щеки Алеши; ему стало стыдно. Сбывались его дурные предчувствия. Старец уселся на кожаный красного дерева диванчик, очень старинной постройки, а гостей, кроме обоих иеромонахов, поместил у противоположной стены, всех четверых рядышком, на четырех красного дерева
wall on four mahogany chairs, covered with shabby black leather. The monks sat, one at the door and	обитых черною сильно протершеюся кожей стульях. Иеромонахи уселись но сторонам, один у дверей,
the other at the window. The divinity student, the novice, and Alyosha remained standing. The cell was not very large and had a faded	другой у окна. Семинарист, Алеша и послушник оставались стоя. Вся келья была очень необширна и
look. It contained nothing but the most necessary furniture, of coarse and poor quality. There were	какого-то вялого вида. Вещи и мебель были грубые, бедные и самые лишь необходимые. Два горшка
two pots of flowers in the window, and a number of holy pictures in the corner. Before one huge ancient ikon of the Virgin a lamp was burning. Near it were two other holy pictures in shining settings, and, next them, carved cherubims, china eggs,	цветов на окне, а в углу много икон — одна из них богородицы, огромного размера и писанная, вероятно, еще задолго и до раскола. Пред ней теплилась лампадка. Около нее две другие иконы в сияющих ризах, затем около них деланные
a Catholic cross of ivory, with a Mater Dolorosa	херувимчики, фарфоровые яички, католический крест из слоновой кости с обнимающею его Mater
embracing it, and several foreign engravings from	dolorosa и несколько заграничных гравюр с великих
the great Italian artists of past centuries.	итальянских художников прошлых столетий. Подле
Next to these costly and artistic engravings were	этих изящных и дорогих гравюрных изображений красовалось
several of the roughest Russian prints of saints and martyrs, such as are sold for a few farthings	несколько листов самых простонароднейших русских литографий святых, мучеников, святителей и проч., продающихся за копейки на всех ярмарках.
at all the fairs. On the other walls were portraits of Russian bishops, past and present. Miüsov took a cursory glance at all these “conventional” surroundings and bent an intent look upon the elder.	Было несколько литографических портретов русских современных и прежних архиереев, но уже по другим стенам. Миусов бегло окинул всю эту «казенщину» и пристальным взглядом уперся в старца. Он уважал свой взгляд, имел эту слабость, во всяком случае
He had a high opinion of his own insight, a weakness excusable in him as he was fifty, an age at which a clever man of the world of established position can hardly help taking himself rather seriously. At	в нем простительную, приняв в соображение, что было ему уже пятьдесят лет — возраст, в который умный светский и обеспеченный человек всегда становится к себе почтительнее, иногда даже поневоле.
the first moment he did not like Zossima. There	С первого мгновения старец ему не понравился. В
was, indeed, something in the elder’s face which	самом деле, было что-то в лице старца, что многим
many people besides Miüsov might not have liked. He was a short, bent, little man, with very weak legs, and though he was only sixty‐five, he looked at	бы, и кроме Миусова, не понравилось. Это был невысокий сгорбленный человечек с очень слабыми ногами, всего только шестидесяти пяти лет, но казавшийся
least ten years older. His face was very	от болезни гораздо старше, по крайней мере лет на десять. Всё лицо его, впрочем очень сухенькое,
thin and covered with a network of fine wrinkles,	было усеяно мелкими морщинками, особенно было
particularly numerous about his eyes, which were small, light‐colored, quick, and shining like two bright points. He had a sprinkling of gray hair about	много их около глаз. Глаза же были небольшие, из светлых, быстрые и блестящие, вроде как бы две блестящие точки. Седенькие волосики сохранились лишь
his temples. His pointed beard was small and scanty, and his lips, which smiled frequently, were as thin as two threads. His nose was not long, but sharp, like a bird’s beak.	на висках, бородка была крошечная и реденькая, клином, а губы, часто усмехавшиеся, — тоненькие, как две бечевочки. Нос не то чтобы длинный, а востренький, точно у птички.
“To all appearances a malicious soul, full of petty pride,” thought Miüsov. He felt altogether dissatisfied with his position.	«По всем признакам злобная и мелко-надменная душонка», — пролетело в голове Миусова. Вообще он был очень недоволен собой.
A cheap little clock on the wall struck twelve hurriedly, and served to begin the conversation.	Пробившие часы помогли начать разговор. Ударило скорым боем на дешевых маленьких стенных часах с гирями ровно двенадцать.
“Precisely to our time,” cried Fyodor Pavlovitch,	— Ровнешенько настоящий час, — вскричал Федор Павлович,
“but no sign of my son, Dmitri. I apologize for him,	— а сына моего Дмитрия Федоровича всё еще нет. Извиняюсь
sacred elder!” (Alyosha shuddered all over at “sacred elder.”) “I am always punctual myself, minute for minute, remembering that punctuality is the courtesy of kings....”	за него, священный старец! (Алеша весь так и вздрогнул от «священного старца».) Сам же я всегда аккуратен, минута в минуту, помня, что точность есть вежливость королей...
“But you are not a king, anyway,” Miüsov muttered, losing his self‐ restraint at once.	— Но ведь вы по крайней мере не король, — пробормотал, сразу не удержавшись, Миусов.
“Yes; that’s true. I’m not a king, and, would you believe it, Pyotr Alexandrovitch, I was aware of that myself. But, there! I always say the wrong thing. Your reverence,” he cried, with sudden pathos,	— Да, это так, не король. И представьте, Петр Александрович, ведь это я и сам знал, ей-богу! И вот всегда-то я так некстати скажу! Ваше преподобие! — воскликнул он с каким-то мгновенным пафосом. — Вы видите пред
“you behold before you a buffoon in earnest! I introduce myself as such. It’s an old habit, alas! And if I	собою шута, шута воистину! Так и рекомендуюсь. Старая
sometimes talk nonsense out of place it’s with	привычка, увы! А что некстати иногда вру, так
an object, with the object of amusing people and making myself agreeable. One must be agreeable, mustn’t one? I was seven years ago in a little town where I had business, and I made friends with some merchants there. We went to the captain of police	это даже с намерением, с намерением рассмешить и приятным быть. Надобно же быть приятным, не правда ли? Приезжаю лет семь назад в один городишко, были там делишки, а я кой с какими купчишками завязал было компаньишку. Идем к исправнику, потому что его
because we had to see him about something, and	надо было кой о чем попросить и откушать к
to ask him to dine with us. He was a tall, fat, fair, sulky man, the most dangerous type in such cases. It’s their liver. I went straight up to him, and with the ease of a man of the world, you know, ‘Mr. Ispravnik,’ said I, ‘be our Napravnik.’ ‘What do you mean by Napravnik?’ said	нам позвать. Выходит исправник, высокий, толстый, белокурый и угрюмый человек, — самые опасные в таких случаях субъекты: печень у них, печень. Я к нему прямо, и знаете, с развязностию светского человека: «Господин исправник, будьте, говорю, нашим, так сказать, Направником!» — «Каким
he. I saw, at the first half‐second, that it had missed fire. He stood there so glum. ‘I wanted to	это, говорит, Направником?» Я уж вижу с первой полсекунды, что дело не выгорело, стоит серьезный, уперся: «Я,
make a joke,’ said I, ‘for the general diversion,	говорю, пошутить желал, для общей веселости,
as Mr. Napravnik is our well‐known Russian orchestra conductor and what we need for the harmony of	так как господин Направник известный наш русский капельмейстер, а нам именно нужно для гармонии нашего предприятия вроде как бы тоже
our undertaking is some one of that sort.’ And I explained	капельмейстера...» И резонно ведь разъяснил
my comparison very reasonably, didn’t I? ‘Excuse me,’ said he, ‘I am an Ispravnik, and I do not allow puns to be made on my calling.’ He turned and walked away. I followed him, shouting, ‘Yes, yes, you are	и сравнил, не правда ли? «Извините, говорит, я исправник и каламбуров из звания моего строить не позволю». Повернулся и уходит. Я за ним, кричу: «Да, да, вы исправник, а не Направник!»
an Ispravnik, not a Napravnik.’ ‘No,’ he said, ‘since you called me a Napravnik I am one.’ And would you believe it, it ruined our business! And	— «Нет, говорит, уж коль сказано, так, значит, я Направник». И представьте, ведь дело-то наше расстроилось! И всё-то я так, всегда-то я так. Непременно-то
I’m always like that, always like that. Always injuring	я своею же любезностью себе наврежу! Раз, много лет
myself with my politeness. Once, many years ago,	уже тому назад, говорю одному влиятельному даже
I said to an influential person: ‘Your wife is	лицу: «Ваша супруга щекотливая женщина-с», —
a ticklish lady,’ in an honorable sense, of the moral qualities, so to speak. But he asked me, ‘Why, have you tickled her?’ I thought I’d be polite, so I couldn’t help saying, ‘Yes,’ and	в смысле то есть чести, так сказать нравственных качеств, а он мне вдруг на то: «А вы ее щекотали?» Не удержался, вдруг, дай, думаю, полюбезничаю: «Да, говорю,
he gave me a fine tickling on the spot. Only that	щекотал-с» — ну тут он меня и пощекотал... Только
happened long ago, so I’m not ashamed to tell the story. I’m always injuring myself like that.”	давно уж это произошло, так что уж не стыдно и рассказать; вечно-то я так себе наврежу!
“You’re doing it now,” muttered Miüsov, with disgust. Father Zossima scrutinized them both in silence.	— Вы это и теперь делаете, — с отвращением пробормотал Миусов. Старец молча разглядывал того и другого.
“Am I? Would you believe it, I was aware of that, too, Pyotr Alexandrovitch, and let me tell you, indeed, I foresaw I should as soon as I began to speak. And do you know I foresaw, too, that you’d	— Будто! Представьте, ведь я и это знал, Петр Александрович, и даже, знаете, предчувствовал, что делаю, только что стал говорить, и даже, знаете,
be the first to remark on it. The minute I see	предчувствовал, что вы мне первый это и заметите.
my joke isn’t coming off, your reverence, both my cheeks feel as though they were drawn down to the	В эти секунды, когда вижу, что шутка у меня не выходит,
lower jaw and there is almost a spasm in them. That’s been so since I was young, when I had to make jokes for my living in noblemen’s families. I am an inveterate buffoon, and have been from birth up, your reverence, it’s as though it were a craze in me. I dare say it’s a devil within me. But only a little one. A more serious one would have chosen another	у меня, ваше преподобие, обе щеки к нижним деснам присыхать начинают, почти как бы судорога делается; это у меня еще с юности, как я был у дворян приживальщиком и приживанием хлеб добывал. Я шут коренной, с рождения, всё равно, ваше преподобие, что юродивый; не спорю, что и дух нечистый, может, во мне заключается, небольшого, впрочем, калибра, поважнее-то другую бы квартиру выбрал,
lodging. But not your soul, Pyotr Alexandrovitch; you’re not a lodging worth having either. But	только не вашу, Петр Александрович, и вы ведь квартира
I do believe—I believe in God, though I have had doubts of late. But now I sit and await words of wisdom. I’m like the philosopher, Diderot, your reverence.	неважная. Но зато я верую, в бога верую. Я только в последнее время усумнился, но зато теперь сижу и жду великих словес. Я, ваше преподобие, как философ
Did you ever hear, most Holy Father, how Diderot went to see the Metropolitan Platon, in the time	Дидерот. Известно ли вам, святейший отец, как Дидерот-философ явился к митрополиту Платону при
of the Empress Catherine? He went in and said straight	императрице Екатерине. Входит и прямо сразу: «Нет
out, ‘There is no God.’ To which the great bishop lifted up his finger and answered, ‘The fool hath	бога». На что великий святитель подымает перст и отвечает:
said in his heart there is no God.’ And he fell down at his feet on the spot. ‘I believe,’ he cried, ‘and will be christened.’ And so he was.	«Рече безумец в сердце своем несть бог!» Тот как был, так и в ноги: «Верую, кричит, и крещенье принимаю». Так его и окрестили тут же. Княгиня
Princess Dashkov was his godmother, and Potyomkin his godfather.”	Дашкова была восприемницей, а Потемкин крестным отцом...
“Fyodor Pavlovitch, this is unbearable! You know	— Федор Павлович, это несносно! Ведь вы сами
you’re telling lies and that that stupid anecdote isn’t true. Why are you playing the fool?” cried Miüsov in a shaking voice.	знаете, что вы врете и что этот глупый анекдот неправда, к чему вы ломаетесь? — дрожащим голосом проговорил, совершенно уже не сдерживая себя, Миусов.
“I suspected all my life that it wasn’t true,” Fyodor	— Всю жизнь предчувствовал, что неправда! —
Pavlovitch cried with conviction. “But I’ll	с увлечением воскликнул Федор Павлович. — Я вам,
tell you the whole truth, gentlemen. Great elder! Forgive me, the last thing about Diderot’s christening I made up just now. I never thought of	господа, зато всю правду скажу: старец великий! простите, я последнее, о крещении-то Дидерота, сам сейчас присочинил, вот сию только минуточку, вот как рассказывал, а прежде никогда и в голову не
it before. I made it up to add piquancy. I play the fool, Pyotr Alexandrovitch, to make myself	приходило. Для пикантности присочинил. Для того и ломаюсь, Петр Александрович, чтобы милее быть. А
agreeable. Though I really don’t know myself, sometimes, what I do it for. And as for Diderot, I heard as far as ‘the fool hath said in his heart’ twenty times from the gentry about here when I was young. I heard your aunt, Pyotr Alexandrovitch, tell the story. They all believe to this day that the infidel	впрочем, и сам не знаю иногда для чего. А что до Дидерота, так я этого «рече безумца» раз двадцать от здешних же помещиков еще в молодых летах моих слышал, как у них проживал; от вашей тетеньки, Петр Александрович, Мавры Фоминишны тоже, между прочим, слышал. Все-то они до сих пор уверены, что безбожник
Diderot came to dispute about God with the Metropolitan Platon....” Miüsov got up, forgetting himself in his impatience. He was furious, and conscious of being ridiculous.	Дидерот к митрополиту Платону спорить о боге приходил... Миусов встал, не только потеряв терпение, но даже как бы забывшись. Он был в бешенстве и сознавал, что от этого сам смешон. Действительно, в келье происходило
What was taking place in the cell was really incredible. For forty or fifty years past, from the times of	нечто совсем невозможное. В этой самой келье, может быть уже сорок или пятьдесят лет, еще при прежних
former elders, no visitors had entered that cell without feelings of the profoundest veneration. Almost every one admitted to the cell felt that a great favor was being shown him. Many remained	старцах, собирались посетители, но всегда с глубочайшим благоговением, не иначе. Все почти допускаемые, входя в келью, понимали, что им оказывают тем великую милость. Многие повергались на колени
kneeling during the whole visit. Of those visitors,	и не вставали с колен во всё время посещения. Многие из «высших» даже лиц и даже из ученейших,
many had been men of high rank and learning, some even freethinkers, attracted by curiosity, but all without exception had shown the profoundest	мало того, некоторые из вольнодумных даже лиц, приходившие или по любопытству, или по иному поводу, входя в келью со всеми или получая свидание наедине, ставили себе в первейшую обязанность, все до единого, глубочайшую почтительность и деликатность во
reverence and delicacy, for here there was no question	всё время свидания, тем более что здесь денег не
of money, but only, on the one side love and kindness,	полагалось, а была лишь любовь и милость с одной
and on the other penitence and eager desire to decide some spiritual problem or crisis.	стороны, а с другой — покаяние и жажда разрешить какой-нибудь трудный вопрос души или трудный момент в жизни собственного сердца. Так что вдруг такое шутовство, которое обнаружил Федор Павлович, непочтительное к месту, в котором он находился,
So that such buffoonery amazed and bewildered the spectators, or at least some of them. The monks, with unchanged countenances, waited, with earnest	произвело в свидетелях, по крайней мере в некоторых из них, недоумение и удивление. Иеромонахи, впрочем нисколько не изменившие своих физиономий, с серьезным
attention, to hear what the elder would say, but	вниманием следили, что скажет старец, но, кажется,
seemed on the point of standing up, like Miüsov. Alyosha stood, with hanging head, on the verge	готовились уже встать, как Миусов. Алеша готов
of tears. What seemed to him strangest of all	был заплакать и стоял, понурив голову. Всего
was that his brother Ivan, on whom alone he had rested	страннее казалось ему то, что брат его, Иван Федорович, единственно на которого он надеялся и
his hopes, and who alone had such influence on his	который один имел такое влияние на отца, что мог
father that he could have stopped him, sat now quite unmoved, with downcast eyes, apparently waiting with interest to see how it would end, as though he had nothing to do with it. Alyosha did not dare to look at Rakitin, the divinity student,	бы его остановить, сидел теперь совсем неподвижно на своем стуле, опустив глаза и по-видимому с каким-то даже любознательным любопытством ожидал, чем это всё кончится, точно сам он был совершенно тут посторонний человек. На Ракитина (семинариста), тоже Алеше очень знакомого и почти близкого, Алеша и
whom he knew almost intimately. He alone in the monastery knew Rakitin’s thoughts.	взглянуть не мог: он знал его мысли (хотя знал их один Алеша во всем монастыре).
“Forgive me,” began Miüsov, addressing Father Zossima, “for perhaps I seem to be taking part	— Простите меня... — начал Миусов, обращаясь к старцу, — что я, может быть, тоже кажусь вам
in this shameful foolery. I made a mistake in	участником в этой недостойной шутке. Ошибка моя
believing that even a man like Fyodor Pavlovitch would understand what was due on a visit to so honored a personage. I did not suppose I should have to apologize simply for having come with him....” Pyotr Alexandrovitch could say no more, and was about to leave the room, overwhelmed with confusion.	в том, что я поверил, что даже и такой, как Федор Павлович, при посещении столь почтенного лица захочет понять свои обязанности... Я не сообразил, что придется просить извинения именно за то, что с ним входишь... Петр Александрович не договорил и, совсем сконфузившись, хотел было уже выйти из комнаты.
“Don’t distress yourself, I beg.” The	— Не беспокойтесь, прошу вас, — привстал вдруг с
elder got on to his feeble legs, and taking Pyotr	своего места на свои хилые ноги старец и, взяв за

---

Alexandrovitch by both hands, made him sit down again. “I beg you not to disturb yourself. I particularly beg you to be my guest.” And with a bow he went back and sat down again on his little sofa.	обе руки Петра Александровича, усадил его опять в кресла. — Будьте спокойны, прошу вас. Я особенно прошу вас быть моим гостем, — и с поклоном, повернувшись, сел опять на свой диванчик.
“Great elder, speak! Do I annoy you by my vivacity?”	— Великий старец, изреките, оскорбляю я вас моею живостью
Fyodor Pavlovitch cried suddenly, clutching the arms	или нет? — вскричал вдруг Федор Павлович, схватившись
of his chair in both hands, as though ready to leap up from it if the answer were unfavorable. “I earnestly beg you, too, not to disturb yourself, and not to be uneasy,” the elder said impressively.	обеими руками за ручки кресел и как бы готовясь из них выпрыгнуть сообразно с ответом. — Убедительно и вас прошу не беспокоиться и не стесняться, — внушительно проговорил ему старец... — Не стесняйтесь,
“Do not trouble. Make yourself quite at home. And, above all, do not be so ashamed of yourself, for that is at the root of it all.” “Quite at home? To be my natural self? Oh, that	будьте совершенно как дома. А главное, не стыдитесь столь самого себя, ибо от сего лишь всё и выходит. — Совершенно как дома? То есть в натуральном-то
is much too much, but I accept it with grateful joy.	виде? О, этого много, слишком много, но — с умилением
Do you know, blessed Father, you’d better not invite	принимаю! Знаете, благословенный отец, вы меня на
me to be my natural self. Don’t risk it.... I will not go so far as that myself. I warn you for your own sake. Well, the rest is still plunged in the mists of uncertainty, though there are people who’d be pleased to describe me for you. I mean that for you, Pyotr Alexandrovitch. But as for you, holy being, let me tell you, I am brimming over with ecstasy.”	натуральный-то вид не вызывайте, не рискуйте... до натурального вида я и сам не дойду. Это я, чтобы вас охранить, предупреждаю. Ну-с, а прочее всё еще подвержено мраку неизвестности, хотя бы некоторые и желали расписать меня. Это я по вашему адресу, Петр Александрович, говорю, а вам, святейшее существо, вот что вам:
He got up, and throwing up his hands, declaimed,	восторг изливаю! — Он привстал и, подняв вверх
“Blessed be the womb that bare thee, and the paps	руки, произнес: — Блаженно чрево, носившее тебя
that gave thee suck—the paps especially. When you	и сосцы, тебя питавшие, — сосцы особенно! Вы
said just now, ‘Don’t be so ashamed of yourself,	меня сейчас замечанием вашим: «Не стыдиться столь самого себя, потому что от сего лишь
for that is at the root of it all,’ you pierced right	всё и выходит», — вы меня замечанием этим как бы насквозь
through me by that remark, and read me to the core.	прочкнули и внутри прочли. Именно мне всё так и кажется,
Indeed, I always feel when I meet people that I am lower than all, and that they all take me for a buffoon.	когда я к людям вхожу, что я подлее всех и что меня
So I say, ‘Let me really play the buffoon. I am not afraid of your opinion, for you are every	все за шута принимают, так вот «давай же я и в самом деле сыграю шута, не боюсь ваших мнений,
one of you worse than I am.’ That is why I am a buffoon. It is from shame, great elder, from shame; it’s simply over‐sensitiveness that makes me rowdy. If I had only been sure that every one would accept me as the kindest and wisest of men, oh, Lord, what a good	потому что все вы до единого подлее меня!» Вот потому я и шут, от стыда шут, старец великий, от стыда. От мнительности одной и буяню. Ведь если б я только был уверен, когда вхожу, что все меня за милейшего и умнейшего человека сейчас же примут,
man I should have been then! Teacher!” he fell	— господи! какой бы я тогда был добрый человек!
suddenly on his knees, “what must I do to gain eternal life?” It was difficult even now to decide whether he was joking or really moved. Father Zossima, lifting his eyes, looked at him, and said with a smile: “You have known for a long time what you must do. You have sense enough: don’t give way	Учитель! — повергся он вдруг на колени, — что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? — Трудно было и теперь решить: шутит он или в самом деле в таком умилении? Старец поднял на него глаза и с улыбкой произнес: — Сами давно знаете, что надо делать, ума в вас
to drunkenness and incontinence of speech; don’t give way to sensual lust; and, above all, to	довольно: не предавайтесь пьянству и словесному невоздержанию, не предавайтесь сладострастию, а особенно
the love of money. And close your taverns. If you can’t close all, at least two or three. And, above all—don’t lie.”	обожанию денег, да закройте ваши питейные дома, если не можете всех, то хоть два или три. А главное, самое главное — не лгите.
“You mean about Diderot?”	— То есть это про Дидерота, что ли?
“No, not about Diderot. Above all, don’t lie to yourself. The man who lies to himself and listens to his own lie comes to such a pass that he cannot	— Нет, не то что про Дидерота. Главное, самому себе не лгите. Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой
distinguish the truth within him, or around him, and so loses all respect for himself and for	правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не
others. And having no respect he ceases to	уважая же никого, перестает любить, а чтобы,
love, and in order to occupy and distract himself without love he gives way to passions and coarse	не имея любви, занять себя и развлечь, предается
pleasures, and sinks to bestiality in his vices,	страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства
all from continual lying to other men and to	в пороках своих, а всё от беспрерывной лжи и людям
himself. The man who lies to himself can be	и себе самому. Лгущий себе самому прежде всех
more easily offended than any one. You know it is sometimes very pleasant to take offense, isn’t	и обидеться может. Ведь обидеться иногда очень приятно,
it? A man may know that nobody has insulted him,	не так ли? И ведь знает человек, что никто не
but that he has invented the insult for himself, has lied and exaggerated to make it picturesque, has caught at a word and made a mountain out of a molehill—he knows that himself, yet he will be the first to take offense, and will revel in his resentment	обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову привязался и из горошинки сделал гору, — знает сам это, а все-таки самый первый
till he feels great pleasure in it, and so pass to genuine vindictiveness. But get up, sit down, I beg you. All this, too, is deceitful posturing....” “Blessed man! Give me your hand to kiss.”	обижается, обижается до приятности, до ощущения большого удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной... Да встаньте же, сядьте, прошу вас очень, ведь всё это тоже ложные жесты...
Fyodor Pavlovitch skipped up, and imprinted a rapid kiss on the elder’s thin hand. “It is, it is pleasant to take offense. You said that so well, as I never heard it before. Yes, I have been all my life taking offense, to please myself, taking offense on esthetic	— Блаженный человек! Дайте ручку поцеловать, — подскочил Федор Павлович и быстро чмокнул старца в худенькую его руку. — Именно, именно приятно обидеться. Это вы так хорошо сказали, что я и не слыхал еще. Именно, именно я-то всю жизнь и обижался до
grounds, for it is not so much pleasant as distinguished	приятности, для эстетики обижался, ибо не токмо
sometimes to be insulted—that you had forgotten,	приятно, но и красиво иной раз обиженным быть; —
great elder, it is distinguished! I shall	вот что вы забыли, великий старец: красиво! Это
make a note of that. But I have been lying, lying	я в книжку запишу! А лгал я, лгал, решительно всю
positively my whole life long, every day and hour of it. Of a truth, I am a lie, and the father	жизнь мою, на всяк день и час. Воистину ложь есмь
of lies. Though I believe I am not the father of lies.	и отец лжи! Впрочем, кажется, не отец лжи, это
I am getting mixed in my texts. Say, the son of	я всё в текстах сбиваюсь, ну хоть сын лжи, и того
lies, and that will be enough. Only ... my angel ... I may sometimes talk about Diderot! Diderot will do no harm, though sometimes a word will do harm. Great elder, by the way, I was forgetting,	будет довольно. Только... ангел вы мой... про Дидерота иногда можно! Дидерот не повредит, а вот иное словцо повредит. Старец великий, кстати, вот было забыл, а ведь так и положил, еще с третьего
though I had been meaning for the last two years to come here on purpose to ask and to find out something. Only do tell Pyotr Alexandrovitch not to interrupt	года, здесь справиться, именно заехать сюда и настоятельно разузнать и спросить: не прикажите только Петру Александровичу прерывать. Вот что
me. Here is my question: Is it true, great Father, that the story is told somewhere in the _Lives	спрошу: справедливо ли, отец великий, то, что в Четьи-Минеи повествуется где-то о каком-то святом
of the Saints_ of a holy saint martyred for his faith	чудотворце, которого мучили за веру, и когда отрубили
who, when his head was cut off at last, stood up, picked up his head, and, ‘courteously kissing it,’ walked a long way, carrying it in his hands. Is that true or not, honored Father?”	ему под конец голову, то он встал, поднял свою голову и «любезно ее лобызаше», и долго шел, неся ее в руках, и «любезно ее лобызаше». Справедливо это или нет, отцы честные?
“No, it is untrue,” said the elder.	— Нет, несправедливо, — сказал старец.
“There is nothing of the kind in all the lives	— Ничего подобного во всех Четьих-Минеях не существует.
of the saints. What saint do you say the story is told of?” asked the Father Librarian.	Про какого это святого, вы говорите, так написано? — спросил иеромонах, отец библиотекарь.
“I do not know what saint. I do not know, and can’t tell. I was deceived. I was told the story. I	— Сам не знаю про какого. Не знаю и не ведаю.
had heard it, and do you know who told it? Pyotr Alexandrovitch Miüsov here, who was so angry just now about Diderot. He it was who told the story.”	Введен в обман, говорили. Слышал, и знаете кто рассказал? А вот Петр Александрович Миусов, вот что за Дидерота сейчас рассердился, вот он-то и рассказал.
“I have never told it you, I never speak to you at all.”	— Никогда я вам этого не рассказывал, я с вами и не говорю никогда вовсе.
“It is true you did not tell me, but you told it when I was present. It was three years ago. I	— Правда, вы не мне рассказывали; но вы рассказывали в компании, где и я находился, четвертого года
mentioned it because by that ridiculous story you	это дело было. Я потому и упомянул, что рассказом
shook my faith, Pyotr Alexandrovitch. You knew nothing of it, but I went home with my faith shaken, and I have been getting more and more shaken ever since. Yes, Pyotr Alexandrovitch, you were the cause of a great fall. That was not a Diderot!” Fyodor Pavlovitch got excited and pathetic, though it was perfectly clear to every one by now that he was playing a part again. Yet Miüsov was stung by his words.	сим смешливым вы потрясли мою веру, Петр Александрович. Вы не знали о сем, не ведали, а я воротился домой с потрясенною верой и с тех пор всё более и более сотрясаюсь. Да, Петр Александрович, вы великого падения были причиной! Это уж не Дидерот-с! Федор Павлович патетически разгорячился, хотя и совершенно ясно было уже всем, что он опять представляется. Но Миусов все-таки был больно уязвлен.
“What nonsense, and it is all nonsense,” he muttered. “I may really have told it, some time or other ...	— Какой вздор, и всё это вздор, — бормотал он. — Я действительно, может быть, говорил когда-то... только
but not to you. I was told it myself. I heard it in Paris from a Frenchman. He told me it was read at our mass from the _Lives of the Saints_ ...	не вам. Мне самому говорили. Я это в Париже слышал, от одного француза, что будто бы у нас в Четьи-Минеи это за обедней читают... Это
he was a very learned man who had made a special study of Russian statistics and had lived a long	очень ученый человек, который специально изучал
time in Russia.... I have not read the _Lives of the Saints_ myself, and I am not going	статистику России... долго жил в России... Я сам Четьи-Минеи не читал... да и не стану читать...
to read them ... all sorts of things are said at dinner—we were dining then.”	Мало ли что болтается за обедом?.. Мы тогда обедали...
“Yes, you were dining then, and so I lost my faith!” said Fyodor Pavlovitch, mimicking him.	— Да, вот вы тогда обедали, а я вот веру-то и потерял! — поддразнивал Федор Павлович.
“What do I care for your faith?” Miüsov was on the point of shouting, but he suddenly checked	— Какое мне дело до вашей веры! — крикнул было Миусов, но вдруг сдержал себя, с презрением
himself, and said with contempt, “You defile everything you touch.”	проговорив: — Вы буквально мараете всё, к чему ни прикоснетесь. Старец вдруг поднялся с места:
The elder suddenly rose from his seat. “Excuse	— Простите, господа, что оставляю вас пока на несколько
me, gentlemen, for leaving you a few minutes,” he said, addressing all his guests. “I have visitors	лишь минут, — проговорил он, обращаясь ко всем
awaiting me who arrived before you. But don’t	посетителям, — но меня ждут еще раньше вашего
you tell lies all the same,” he added, turning to Fyodor Pavlovitch with a good‐humored face. He	прибывшие. А вы все-таки не лгите, — прибавил он, обратившись к Федору Павловичу с веселым лицом.
went out of the cell. Alyosha and the novice	Он пошел из кельи, Алеша и послушник бросились,
flew to escort him down the steps. Alyosha was breathless: he was glad to get away, but he was glad, too, that the elder was good‐humored and not offended. Father Zossima was going towards the portico to bless	чтобы свести его с лестницы. Алеша задыхался, он рад был уйти, но рад был и тому, что старец не обижен и весел. Старец направился к галерее, чтобы
the people waiting for him there. But Fyodor Pavlovitch persisted in stopping him at the door of the cell.	благословить ожидавших его. Но Федор Павлович все-таки остановил его в дверях кельи.
“Blessed man!” he cried, with feeling. “Allow me to kiss your hand once more. Yes, with you I could still talk, I could still get on. Do you think I always lie and play the fool like this? Believe	— Блаженнейший человек! — вскричал он с чувством, — позвольте мне еще раз вашу ручку облобызать! Нет, с вами еще можно говорить, можно жить! Вы думаете, что я всегда так лгу и шутов изображаю?
me, I have been acting like this all the time on purpose to try you. I have been testing you all the	Знайте же, что это я всё время нарочно, чтобы вас испробовать, так представлялся. Это я всё время
time to see whether I could get on with you. Is there room for my humility beside your pride? I am ready to give you a testimonial that one can get on with	вас ощупывал, можно ли с вами жить? Моему-то смирению есть ли при вашей гордости место? Лист вам похвальный
you! But now, I’ll be quiet; I will keep quiet	выдаю: можно с вами жить! А теперь молчу, на всё
all the time. I’ll sit in a chair and hold my tongue. Now it is for you to speak, Pyotr	время умолкаю. Сяду в кресло и замолчу. Теперь вам,
Alexandrovitch. You are the principal person left now—for ten minutes.” Chapter III. Peasant Women Who Have Faith	Петр Александрович, говорить, вы теперь самый главный человек остались... на десять минут. III ВЕРУЮЩИЕ БАБЫ
Near the wooden portico below, built on to the outer wall of the precinct, there was a crowd	Внизу у деревянной галерейки, приделанной к наружной стене ограды, толпились на этот раз всё
of about twenty peasant women. They had been told that the elder was at last coming out, and they had gathered together in anticipation. Two ladies, Madame Hohlakov and her daughter, had also come out into the portico to wait for the elder, but in a separate part of it set aside for women of rank.	женщины, баб около двадцати. Их уведомили, что старец наконец выйдет, и они собрались в ожидании. Вышли на галерейку и помещицы Хохлаковы, тоже ожидавшие старца, но в отведенном для благородных посетительниц помещении. Их было две: мать и дочь.
Madame Hohlakov was a wealthy lady, still young and	Госпожа Хохлакова-мать, дама богатая и всегда со вкусом одетая, была еще довольно молодая и очень
attractive, and always dressed with taste. She was	миловидная собою особа, немного бледная, с очень
rather pale, and had lively black eyes. She was not	оживленными и почти совсем черными глазами. Ей было
more than thirty‐three, and had been five years	не более тридцати трех лет, и она уже лет пять как
a widow. Her daughter, a girl of fourteen, was	была вдовой. Четырнадцатилетняя дочь ее страдала
partially paralyzed. The poor child had not been able to walk for the last six months, and was wheeled	параличом ног. Бедная девочка не могла ходить уже
about in a long reclining chair. She had a charming little face, rather thin from illness, but full of gayety. There was a gleam of mischief in her big	с полгода, и ее возили в длинном покойном кресле на колесах. Это было прелестное личико, немного худенькое от болезни, но веселое. Что-то шаловливое
dark eyes with their long lashes. Her mother had	светилось в ее темных больших глазах с длинными ресницами.
been intending to take her abroad ever since the spring, but they had been detained all the summer	Мать еще с весны собиралась ее везти за границу,
by business connected with their estate. They had	но летом опоздали за устройством по имению. Они
been staying a week in our town, where they had come more for purposes of business than devotion,	уже с неделю как жили в нашем городе, больше по делам,
but had visited Father Zossima once already, three	чем для богомолья, но уже раз, три дня тому
days before. Though they knew that the elder scarcely	назад, посещали старца. Теперь они приехали вдруг опять, хотя и знали, что старец почти уже не может
saw any one, they had now suddenly turned up	вовсе никого принимать, и, настоятельно
again, and urgently entreated “the happiness of looking once again on the great healer.”	умоляя, просили еще раз «счастья узреть великого исцелителя».
The mother was sitting on a chair by the side	В ожидании выхода старца мамаша сидела на стуле,
of her daughter’s invalid carriage, and two paces from her stood an old monk, not one of our monastery, but a visitor from an obscure religious house in the far north. He too sought the elder’s blessing. But Father Zossima, on entering the portico, went	подле кресел дочери, а в двух шагах от нее стоял старик монах, не из здешнего монастыря, а захожий из одной дальней северной малоизвестной обители. Он тоже желал благословиться у старца. Но показавшийся
first straight to the peasants who were crowded at the foot of the three steps that led up into the portico. Father Zossima stood on the top step, put on his stole, and began blessing the women who thronged about him. One crazy woman was led up to him. As	на галерее старец прошел сначала прямо к народу. Толпа затеснилась к крылечку о трех ступеньках, соединявшему низенькую галерейку с полем. Старец стал на верхней ступеньке, надел эпитрахиль и начал благословлять теснившихся к нему женщин. Притянули к нему одну кликушу за обе руки. Та,
soon as she caught sight of the elder she began shrieking and writhing as though in the pains of	едва лишь завидела старца, вдруг начала, как-то нелепо взвизгивая, икать и вся затряслась, как в
childbirth. Laying the stole on her forehead, he	родимце. Наложив ей на голову эпитрахиль, старец
read a short prayer over her, and she was at once soothed and quieted. I do not know how it may be now, but in my	прочел над нею краткую молитву, и она тотчас затихла и успокоилась. Не знаю, как теперь, но в
childhood I often happened to see and hear these “possessed” women in the villages and monasteries. They used to be brought to mass; they would squeal and bark like a dog so that they were heard all over the	детстве моем мне часто случалось в деревнях и по монастырям видеть и слышать этих кликуш. Их приводили к обедне, они визжали или лаяли по-собачьи
church. But when the sacrament was carried in and they were led up to it, at once the “possession” ceased, and the sick women were always soothed for a time. I was greatly impressed and amazed at this as a child;	на всю церковь, но, когда выносили дары и их подводили к дарам, тотчас «беснование» прекращалось и больные на несколько времени всегда успокоивались. Меня, ребенка, очень это поражало и удивляло. Но тогда
but then I heard from country neighbors and from my town teachers that the whole illness was simulated to avoid work, and that it could always be cured by suitable severity; various anecdotes were told to confirm this. But later on I learnt with astonishment from medical specialists	же я услышал от иных помещиков и особенно от городских учителей моих, на мои расспросы, что это всё притворство, чтобы не работать, и что это всегда можно искоренить надлежащею строгостью, причем приводились для подтверждения разные анекдоты. Но впоследствии я с удивлением узнал
that there is no pretense about it, that it	от специалистов-медиков, что тут никакого нет
is a terrible illness to which women are subject, specially prevalent among us in Russia, and that it is due to the hard lot of the peasant women. It is a disease, I was told, arising from exhausting toil too soon after hard, abnormal and unassisted labor in childbirth, and from the hopeless misery, from beatings, and so on, which some women were	притворства, что это страшная женская болезнь, и кажется, по преимуществу у нас на Руси, свидетельствующая о тяжелой судьбе нашей сельской женщины, болезнь, происходящая от изнурительных работ слишком вскоре после тяжелых, неправильных, безо всякой медицинской помощи родов; кроме того, от безвыходного горя, от побоев и проч., чего иные женские натуры выносить по общему примеру
not able to endure like others. The strange and instant healing of the frantic and struggling woman as soon as she was led up to the holy sacrament, which had been explained to me as due to malingering and the trickery of the “clericals,” arose probably	все-таки не могут. Странное же и мгновенное исцеление беснующейся и бьющейся женщины, только лишь, бывало, ее подведут к дарам, которое объясняли мне притворством и сверх того фокусом, устраиваемым чуть ли не самими «клерикалами», происходило, вероятно, тоже
in the most natural manner. Both the women who supported	самым натуральным образом, и подводившие ее к дарам бабы, а главное, и сама больная, вполне
her and the invalid herself fully believed as a truth beyond question that the evil spirit in possession of her could not hold out if the sick woman were brought to the sacrament and made	веровали, как установившейся истине, что нечистый дух, овладевший больною, никогда не может вынести, если ее, больную, подведя к дарам, наклонят пред ними. А потому и всегда происходило (и должно было происходить)
to bow down before it. And so, with a nervous and psychically deranged woman, a sort of convulsion of the whole organism always took place, and was bound to take place, at the moment of bowing down to the sacrament, aroused by the expectation of the	в нервной и, конечно, тоже психически больной женщине непременное как бы сотрясение всего организма ее в момент преклонения пред дарами, сотрясение,
miracle of healing and the implicit belief that	вызванное ожиданием непременного чуда исцеления и самою полною верой в то, что оно совершится.
it would come to pass; and it did come to pass,	И оно совершалось хотя бы только на одну минуту.
though only for a moment. It was exactly the same now as soon as the elder touched the sick woman with the stole.	Точно так же оно и теперь совершилось, едва лишь старец накрыл больную эпитрахилью.
Many of the women in the crowd were moved to tears	Многие из теснившихся к нему женщин заливались
of ecstasy by the effect of the moment: some strove to kiss the hem of his garment, others cried out in sing‐song voices.	слезами умиления и восторга, вызванного эффектом минуты; другие рвались облобызать хоть край одежды его,
He blessed them all and talked with some of them. The “possessed” woman he knew already. She came from a village only six versts from the monastery, and had been brought to him before.	иные что-то причитали. Он благословлял всех, а с иными разговаривал. Кликушу он уже знал, ее привели не издалека, из деревни всего верст за шесть от монастыря, да и прежде ее водили к нему.
“But here is one from afar.” He pointed to a woman	— А вот далекая! — указал он на одну еще вовсе не
by no means old but very thin and wasted, with a	старую женщину, но очень худую и испитую, не то что
face not merely sunburnt but almost blackened by exposure.	загоревшую, а как бы всю почерневшую лицом. Она
She was kneeling and gazing with a fixed stare at	стояла на коленях и неподвижным взглядом смотрела
the elder; there was something almost frenzied in her eyes.	на старца. Во взгляде ее было что-то как бы исступленное.
“From afar off, Father, from afar off! From two	— Издалека, батюшка, издалека, отселева триста
hundred miles from here. From afar off, Father, from afar off!” the woman began in a sing‐song voice	верст. Издалека, отец, издалека, — проговорила женщина
as though she were chanting a dirge, swaying her head from side to side with her cheek resting in her hand. There is silent and long‐suffering sorrow to be met with among the peasantry. It withdraws into itself and is still. But there is a grief that	нараспев, как-то покачивая плавно из стороны в сторону головой и подпирая щеку ладонью. Говорила она как бы причитывая. Есть в народе горе молчаливое и многотерпеливое; оно уходит в себя и молчит.
breaks out, and from that minute it bursts	Но есть горе и надорванное: оно пробьется раз
into tears and finds vent in wailing. This is particularly common with women. But it is no lighter a grief than the silent. Lamentations comfort only by lacerating	слезами и с той минуты уходит в причитывания. Это особенно у женщин. Но не легче оно молчаливого горя. Причитания утоляют тут лишь тем, что еще более
the heart still more. Such grief does not	растравляют и надрывают сердце. Такое горе
desire consolation. It feeds on the sense of its hopelessness. Lamentations spring only from the constant craving to reopen the wound. “You are of the tradesman class?” said Father Zossima, looking curiously at her.	и утешения не желает, чувством своей неутолимости питается. Причитания лишь потребность раздражать беспрерывно рану. — По мещанству, надоть быть? — продолжал, любопытно в нее вглядываясь, старец.
“Townfolk we are, Father, townfolk. Yet we are peasants	— Городские мы, отец, городские, по крестьянству
though we live in the town. I have come to see you,	мы, а городские, в городу проживаем. Тебя
O Father! We heard of you, Father, we heard of you. I have buried my little son, and I have come on a	повидать, отец, прибыла. Слышали о тебе, батюшка, слышали. Сыночка младенчика схоронила, пошла молить
pilgrimage. I have been in three monasteries, but they told me, ‘Go, Nastasya, go to them’—that	бога. В трех монастырях побывала, да указали мне: «Зайди, Настасьюшка, и сюда, к вам то есть,
is to you. I have come; I was yesterday at the service, and to‐day I have come to you.”	голубчик, к вам». Пришла, вчера у стояния была, а сегодня и к вам.
“What are you weeping for?”	— О чем плачешь-то?
“It’s my little son I’m grieving for, Father. He was three years old—three years all but three months. For my little boy, Father, I’m in anguish, for	— Сыночка жаль, батюшка, трехлеточек был, без трех только месяцев и три бы годика ему. По сыночку
my little boy. He was the last one left. We had four, my Nikita and I, and now we’ve no children,	мучусь, отец, по сыночку. Последний сыночек оставался, четверо было у нас с Никитушкой, да не стоят
our dear ones have all gone. I buried the first three without grieving overmuch, and now I have buried the last I can’t forget him. He seems always	у нас детушки, не стоят, желанный, не стоят. Трех первых схоронила я, не жалела я их очень-то, а этого последнего схоронила и забыть его не могу. Вот точно
standing before me. He never leaves me. He has withered	он тут предо мной стоит, не отходит. Душу мне иссушил.
my heart. I look at his little clothes, his little shirt, his little boots, and I wail. I lay out all that is left of him, all his little things.	Посмотрю на его бельишечко, на рубашоночку аль на сапожки и взвою. Разложу, что после него
I look at them and wail. I say to Nikita, my husband, ‘Let me go on a pilgrimage, master.’ He is a driver.	осталось, всякую вещь его, смотрю и вою. Говорю Никитушке, мужу-то моему: отпусти ты меня, хозяин, на богомолье
We’re not poor people, Father, not poor; he drives	сходить. Извозчик он, не бедные мы, отец, не бедные,
our own horse. It’s all our own, the horse and the carriage. And what good is it all to us now? My Nikita has begun drinking while I am away. He’s sure	сами от себя извоз ведем, всё свое содержим, и лошадок и экипаж. Да на что теперь нам добро? Зашибаться он стал без меня, Никитушка-то мой, это наверно
to. It used to be so before. As soon as I turn	что так, да и прежде того: чуть я отвернусь, а уж
my back he gives way to it. But now I don’t think	он и ослабеет. А теперь и о нем не думаю. Вот уж
about him. It’s three months since I left home. I’ve forgotten him. I’ve forgotten everything. I don’t	третий месяц из дому. Забыла я, обо всем забыла
want to remember. And what would our life be now together?	и помнить не хочу; а и что я с ним теперь буду? Кончила
I’ve done with him, I’ve done. I’ve done with them all. I don’t care to look upon my house and my goods. I don’t care to see anything at all!”	я с ним, кончила, со всеми покончила. И не глядела бы я теперь на свой дом и на свое добро, и не видала б я ничего вовсе!
“Listen, mother,” said the elder. “Once in olden times a holy saint saw in the Temple a mother like you weeping for her little one, her only one, whom God had	— Вот что, мать, — проговорил старец, — однажды древний великий святой увидел во храме такую же, как ты, плачущую мать и тоже по младенце своем, по единственном,
taken. ‘Knowest thou not,’ said the saint to her, ‘how bold these little ones are before the throne	которого тоже призвал господь. «Или не знаешь ты, — сказал ей святой, — сколь сии младенцы пред престолом божиим дерзновенны?
of God? Verily there are none bolder than they in	Даже и нет никого дерзновеннее их в царствии небесном:
the Kingdom of Heaven. “Thou didst give us life, O Lord,” they say, “and scarcely had we looked upon it when Thou didst take it back again.” And so boldly they ask and ask again that God gives them at once	ты, господи, даровал нам жизнь, говорят они богу, и только лишь мы узрели ее, как ты ее у нас и взял назад. И столь дерзновенно просят и спрашивают, что господь дает им немедленно ангельский чин. А
the rank of angels. Therefore,’ said the saint, ‘thou, too, O mother, rejoice and weep not, for thy little	посему, — молвил святой, — и ты радуйся, жено, а не
son is with the Lord in the fellowship of the angels.’ That’s what the saint said to the weeping mother of old. He was a great saint and he could not have	плачь, и твой младенец теперь у господа в сонме ангелов его пребывает». Вот что сказал святой плачущей жене в древние времена. Был же он великий святой
spoken falsely. Therefore you too, mother, know that	и неправды ей поведать не мог. Посему знай и ты, мать,
your little one is surely before the throne of God, is rejoicing and happy, and praying to God for you, and therefore weep not, but rejoice.”	что и твой младенец наверно теперь предстоит пред престолом господним, и радуется, и веселится, и о тебе бога молит. А потому и ты плачь, но радуйся.
The woman listened to him, looking down with her cheek in her hand. She sighed deeply.	Женщина слушала его, подпирая рукой щеку и потупившись. Она глубоко вздохнула.
“My Nikita tried to comfort me with the same words	— Тем самым и Никитушка меня утешал, в одно слово,
as you. ‘Foolish one,’ he said, ‘why weep? Our son	как ты, говорил: «Неразумная ты, говорит, чего плачешь, сыночек наш наверно теперь у господа бога вместе с
is no doubt singing with the angels before God.’	ангелами воспевает». Говорит он это мне, а и
He says that to me, but he weeps himself. I see	сам плачет, вижу я, как и я же, плачет. «Знаю
that he cries like me. ‘I know, Nikita,’ said I. ‘Where	я, говорю, Никитушка, где ж ему и быть, коль
could he be if not with the Lord God? Only, here	не у господа бога, только здесь-то, с нами-то его
with us now he is not as he used to sit beside	теперь, Никитушка, нет, подле-то, вот как прежде
us before.’ And if only I could look upon him one little time, if only I could peep at him	сидел!» И хотя бы я только взглянула на него лишь разочек, только один разочек на него мне бы опять
one little time, without going up to him, without	поглядеть, и не подошла бы к нему, не промолвила,
speaking, if I could be hidden in a corner and only	в углу бы притаилась, только бы минуточку едину
see him for one little minute, hear him playing	повидать, послыхать его, как он играет на дворе,
in the yard, calling in his little voice, ‘Mammy, where are you?’ If only I could hear him pattering with his little feet about the room just once, only	придет, бывало, крикнет своим голосочком: «Мамка, где ты?» Только б услыхать-то мне, как он по комнате своими ножками пройдет разик, всего бы только
once; for so often, so often I remember how he	разик, ножками-то своими тук-тук, да так часто, часто,
used to run to me and shout and laugh, if only I could hear his little feet I should know him! But he’s gone, Father, he’s gone, and I shall never	помню, как, бывало, бежит ко мне, кричит да смеется, только б я его ножки-то услышала, услышала бы, признала! Да нет его, батюшка, нет, и не услышу его никогда!
hear him again. Here’s his little sash, but him I shall never see or hear now.” She drew out of her bosom her boy’s little embroidered sash, and as soon as she looked at it she began shaking	Вот его поясочек, а его-то и нет, и никогда-то мне теперь не видать, не слыхать его!.. Она вынула из-за пазухи маленький позументный поясочек своего мальчика и, только лишь взглянула на него,
with sobs, hiding her eyes with her fingers through which the tears flowed in a sudden stream.	так и затряслась от рыданий, закрыв пальцами глаза свои, сквозь которые потекли вдруг брызнувшие ручьем слезы.
“It is Rachel of old,” said the elder, “weeping for	— А это, — проговорил старец, — это древняя «Рахиль
her children, and will not be comforted because they	плачет о детях своих и не может утешиться, потому
are not. Such is the lot set on earth for you mothers. Be not comforted. Consolation is not what you need.	что их нет», и таковой вам, матерям, предел на земле положен. И не утешайся, и не надо тебе утешаться,
Weep and be not consoled, but weep. Only every time that you weep be sure to remember that your	не утешайся и плачь, только каждый раз, когда плачешь,
little son is one of the angels of God, that	вспоминай неуклонно, что сыночек твой — есть единый
he looks down from there at you and sees you, and rejoices at your tears, and points at them to the Lord God; and a long while yet will you keep that	от ангелов божиих — оттуда на тебя смотрит и видит тебя, и на твои слезы радуется, и на них господу богу указывает. И надолго еще тебе сего великого
great mother’s grief. But it will turn in the	материнского плача будет, но обратится он под
end into quiet joy, and your bitter tears will	конец тебе в тихую радость, и будут горькие слезы
be only tears of tender sorrow that purifies the heart and delivers it from sin. And I shall pray for the peace of your child’s soul. What was his name?”	твои лишь слезами тихого умиления и сердечного очищения, от грехов спасающего. А младенчика твоего помяну за упокой, как звали-то? - Алексеем, батюшка.
“Alexey, Father.” “A sweet name. After Alexey, the man of God?” “Yes, Father.”	— Имя-то милое. На Алексея человека божия? — Божия, батюшка, божия, Алексея человека божия!
“What a saint he was! I will remember him, mother,	— Святой-то какой! Помяну, мать, помяну и печаль
and your grief in my prayers, and I will pray	твою на молитве вспомяну и супруга твоего за здравие
for your husband’s health. It is a sin for you to leave him. Your little one will see from heaven	помяну. Только его тебе грех оставлять. Ступай к мужу и береги его. Увидит оттуда твой мальчик, что бросила
that you have forsaken his father, and will weep over you. Why do you trouble his happiness? He is living, for the soul lives for ever, and though he	ты его отца, и заплачет по вас; зачем же ты блаженство-то его нарушаешь? Ведь жив он, жив, ибо жива душа вовеки;
is not in the house he is near you, unseen. How can he go into the house when you say that the house	и нет его в доме, а он невидимо подле вас. Как же он в дом придет, коль ты говоришь, что возненавидела
is hateful to you? To whom is he to go if he find	дом свой? К кому ж он придет, коль вас вместе,
you not together, his father and mother? He comes	отца с матерью, не найдет? Вот он снится теперь
to you in dreams now, and you grieve. But then he will send you gentle dreams. Go to your husband, mother; go this very day.”	тебе, и ты мучаешься, а тогда он тебе кроткие сны пошлет. Ступай к мужу, мать, сего же дня ступай.
“I will go, Father, at your word. I will go. You’ve gone straight to my heart. My Nikita, my Nikita,	— Пойду, родной, по твоему слову пойду. Сердце ты мое разобрал. Никитушка, ты мой Никитушка,
you are waiting for me,” the woman began in a	ждешь ты меня, голубчик, ждешь! — начала было
sing‐song voice; but the elder had already turned	причитывать баба, но старец уже обратился к одной
away to a very old woman, dressed like a dweller	старенькой старушонке, одетой не по-страннически,
in the town, not like a pilgrim. Her eyes showed that she had come with an object, and in order	а по-городски. По глазам ее видно было, что у нее
to say something. She said she was the widow of a non‐commissioned officer, and lived close by in	какое-то дело и что пришла она нечто сообщить. Назвалась она унтер-офицерскою вдовой, не издалека, всего из
the town. Her son Vasenka was in the commissariat	нашего же города. Сыночек у ней Васенька, где-то
service, and had gone to Irkutsk in Siberia. He	в комиссариате служил, да в Сибирь поехал, в
had written twice from there, but now a year had passed	Иркутск. Два раза оттуда писал, а тут вот уже год
since he had written. She did inquire about him, but she did not know the proper place to inquire.	писать перестал. Справлялась она о нем, да, по правде, не знает, где и справиться-то.
“Only the other day Stepanida Ilyinishna—she’s	— Только и говорит мне намедни Степанида Ильинишна
a rich merchant’s wife—said to me, ‘You go, Prohorovna, and put your son’s name down for prayer in the church, and pray for the peace of his soul as though he were dead. His soul will be troubled,’ she said,	Бедрягина, купчиха она, богатая: возьми ты, говорит, Прохоровна, и запиши ты, говорит, сыночка своего в поминанье, снеси в церковь, да и помяни за упокой.
‘and he will write you a letter.’ And Stepanida Ilyinishna told me it was a certain thing which had been	Душа-то его, говорит, затоскует, он и напишет письмо. «И это, — говорит Степанида Ильинишна, — как
many times tried. Only I am in doubt.... Oh, you light of ours! is it true or false, and would it be right?” “Don’t think of it. It’s shameful to ask the question. How is it possible to pray for the peace of a living soul? And his own mother too! It’s a great	есть верно, многократно испытано». Да только я сумлеваюсь... Свет ты наш, правда оно аль неправда, и хорошо ли так будет? — И не думай о сем. Стыдно это и спрашивать. Да и как это возможно, чтобы живую душу да еще родная мать за упокой поминала! Это великий грех,
sin, akin to sorcery. Only for your ignorance	колдовству подобно, только по незнанию твоему лишь
it is forgiven you. Better pray to the Queen of Heaven, our swift defense and help, for his good health, and that she may forgive you for your error.	прощается. А ты лучше помоли царицу небесную, скорую заступницу и помощницу, о здоровье его, да чтоб и тебя простила за неправильное размышление
And another thing I will tell you, Prohorovna. Either	твое. И вот что я тебе еще скажу, Прохоровна:
he will soon come back to you, your son, or he will	или сам он к тебе вскоре обратно прибудет, сынок
be sure to send a letter. Go, and henceforward be in peace. Your son is alive, I tell you.”	твой, или наверно письмо пришлет. Так ты и знай. Ступай и отселе покойна будь. Жив твой сынок, говорю тебе.
“Dear Father, God reward you, our benefactor, who prays for all of us and for our sins!” But the elder had already noticed in the crowd two glowing eyes fixed upon him. An exhausted, consumptive‐looking, though young peasant woman was gazing at him in silence. Her eyes besought him, but she seemed afraid to approach. “What is it, my child?”	— Милый ты наш, награди тебя бог, благодетель ты наш, молебщик ты за всех нас и за грехи наши... А старец уже заметил в толпе два горящие, стремящиеся к нему взгляда изнуренной, на вид чахоточной, хотя и молодой еще крестьянки. Она глядела молча, глаза просили о чем-то, но она как бы боялась приблизиться. — Ты с чем, родненькая?
“Absolve my soul, Father,” she articulated softly, and slowly sank on her knees and bowed down at his	— Разреши мою душу, родимый, — тихо и не спеша промолвила она, стала на колени и поклонилась ему в ноги.
feet. “I have sinned, Father. I am afraid of my sin.”	— Согрешила, отец родной, греха моего боюсь.
The elder sat down on the lower step. The woman crept closer to him, still on her knees. “I am a widow these three years,” she began in a half‐whisper, with a sort of shudder. “I had a	Старец сел на нижнюю ступеньку, женщина приблизилась к нему, не вставая с колен. — Вдовею я, третий год, — начала она полушепотом, сама как бы
hard life with my husband. He was an old man.	вздрагивая. — Тяжело было замужем-то, старый был
He used to beat me cruelly. He lay ill; I thought looking at him, if he were to get well, if he were	он, больно избил меня. Лежал он больной; думаю я, гляжу на него: а коль выздоровеет, опять встанет,
to get up again, what then? And then the thought came to me—”	что тогда? И вошла ко мне тогда эта самая мысль...
“Stay!” said the elder, and he put his ear close to her lips. The woman went on in a low whisper, so that it	— Постой, — сказал старец и приблизил ухо свое прямо к ее губам. Женщина стала продолжать тихим шепотом,
was almost impossible to catch anything. She had soon done.	так что ничего почти нельзя было уловить. Она кончила скоро.
“Three years ago?” asked the elder.	— Третий год? — спросил старец
“Three years. At first I didn’t think about it, but now I’ve begun to be ill, and the thought never leaves me.” “Have you come from far?” “Over three hundred miles away.”	— Третий год. Сперва не думала, а теперь хворать начала, тоска пристала. — Издалека? — За пятьсот верст отселева.
“Have you told it in confession?” “I have confessed it. Twice I have confessed it.”	— На исповеди говорила? — Говорила, по два раза говорила.
“Have you been admitted to Communion?” “Yes. I am afraid. I am afraid to die.”	— Допустили к причастию-то? - Допустили. Боюсь; помирать боюсь.
“Fear nothing and never be afraid; and don’t	— Ничего не бойся, и никогда не бойся, и не тоскуй.
fret. If only your penitence fail not, God will	Только бы покаяние не оскудевало в тебе — и всё бог
forgive all. There is no sin, and there can be no sin on all the earth, which the Lord will not forgive to the truly repentant! Man cannot commit a sin so great as to exhaust the infinite love	простит. Да и греха такого нет и не может быть на всей земле, какого бы не простил господь воистину кающемуся. Да и совершить не может совсем такого греха великого человек, который бы истощил
of God. Can there be a sin which could exceed the	бесконечную божью любовь. Али может быть такой грех,
love of God? Think only of repentance, continual repentance, but dismiss fear altogether. Believe that	чтобы превысил божью любовь? О покаянии лишь заботься, непрестанном, а боязнь отгони вовсе. Веруй, что
God loves you as you cannot conceive; that He loves you with your sin, in your sin. It has been said of old that over one repentant sinner there is more joy in heaven than over ten righteous men. Go,	бог тебя любит так, как ты и не помышляешь о том, хотя бы со грехом твоим и во грехе твоем любит. А об одном кающемся больше радости в небе, чем о десяти праведных, сказано давно. Иди же и не бойся.
and fear not. Be not bitter against men. Be not	На людей не огорчайся, за обиды не сердись.
angry if you are wronged. Forgive the dead man in your heart what wrong he did you. Be reconciled	Покойнику в сердце всё прости, чем тебя оскорбил,
with him in truth. If you are penitent, you love.	примирись с ним воистину. Коли каешься, так и любишь.
And if you love you are of God. All things are	А будешь любить, то ты уже божья... Любовью всё покупается,
atoned for, all things are saved by love. If I, a sinner, even as you are, am tender with you and	всё спасается. Уж коли я, такой же, как и ты, человек
have pity on you, how much more will God. Love is	грешный, над тобой умилился и пожалел тебя, кольми
such a priceless treasure that you can redeem the whole world by it, and expiate not only your own sins but the sins of others.”	паче бог. Любовь такое бесценное сокровище, что на нее весь мир купить можешь, и не только свои, но и чужие грехи еще выкупишь. Ступай и не бойся.
He signed her three times with the cross, took from his own neck a little ikon and put it upon her. She bowed down to the earth without speaking.	Он перекрестил ее три раза, снял с своей шеи и надел на нее образок. Она молча поклонилась ему до земли.
He got up and looked cheerfully at a healthy peasant woman with a tiny baby in her arms. “From Vyshegorye, dear Father.”	Он привстал и весело поглядел на одну здоровую бабу с грудным ребеночком на руках.
“Five miles you have dragged yourself with the baby. What do you want?”	— Из Вышегорья, милый. — Шесть верст, однако, отсюда, с ребеночком томилась. Чего тебе?
“I’ve come to look at you. I have been to you before—or have you forgotten? You’ve no great memory if you’ve forgotten me. They told us you were ill. Thinks	— На тебя глянуть пришла. Я ведь у тебя бывала, аль забыл? Не велика же в тебе память, коли уж меня забыл. Сказали у нас, что ты хворый, думаю, что ж, я пойду
I, I’ll go and see him for myself. Now I see you, and you’re not ill! You’ll live another twenty years. God bless you! There are plenty to pray for you; how should you be ill?” “I thank you for all, daughter.”	его сама повидаю: вот и вижу тебя, да какой же ты хворый? Еще двадцать лет проживешь, право, бог с тобою! Да и мало ли за тебя молебщиков, тебе ль хворать? — Спасибо тебе за всё, милая.
“By the way, I have a thing to ask, not a great	— Кстати будет просьбица моя невеликая: вот тут шестьдесят
one. Here are sixty copecks. Give them, dear Father, to some one poorer than me. I thought as I came along,	копеек, отдай ты их, милый, такой, какая меня бедней.
better give through him. He’ll know whom to give to.” “Thanks, my dear, thanks! You are a good woman. I love you. I will do so certainly. Is that your little girl?”	Пошла я сюда, да и думаю: лучше уж чрез него подам, уж он знает, которой отдать. — Спасибо, милая, спасибо, добрая. Люблю тебя. Непременно исполню. Девочка на руках-то?
“My little girl, Father, Lizaveta.”	— Девочка, свет, Лизавета.
“May the Lord bless you both, you and your babe	— Благослови господь вас обеих, и тебя и младенца
Lizaveta! You have gladdened my heart, mother. Farewell, dear children, farewell, dear ones.”	Лизавету. Развеселила ты мое сердце, мать. Прощайте, милые, прощайте, дорогие, любезные.
He blessed them all and bowed low to them. Chapter IV. A Lady Of Little Faith A visitor looking on the scene of his conversation with the peasants and his blessing them	Он всех благословил и глубоко всем поклонился. IV МАЛОВЕРНАЯ ДАМА Приезжая дама помещица, взирая на всю сцену разговора с простонародьем и благословения его,
shed silent tears and wiped them away with her handkerchief.	проливала тихие слезы и утирала их платочком.
She was a sentimental society lady of genuinely good disposition in many respects. When the elder went up to her at last she met him enthusiastically.	Это была чувствительная светская дама и с наклонностями во многом искренно добрыми. Когда старец подошел наконец и к ней, она встретила его восторженно:
“Ah, what I have been feeling, looking on at	— Я столько, столько вынесла, смотря на всю
this touching scene!...” She could not go on for	эту умилительную сцену... — не договорила она от
emotion. “Oh, I understand the people’s love for you. I love the people myself. I want to love them. And who could help loving them,	волнения. — О, я понимаю, что вас любит народ, я сама люблю народ, я желаю его любить, да и как
our splendid Russian people, so simple in their greatness!”	не любить народ, наш прекрасный, простодушный в своем величии русский народ!
“How is your daughter’s health? You wanted to talk to me again?”	— Как здоровье вашей дочери? Вы опять пожелали со мною беседовать?
“Oh, I have been urgently begging for it, I have prayed	— О, я настоятельно просила, я умоляла, я готова
for it! I was ready to fall on my knees and kneel	была на колени стать и стоять на коленях хоть три
for three days at your windows until you let	дня пред вашими окнами, пока бы вы меня впустили.
me in. We have come, great healer, to express our ardent gratitude. You have healed my Lise, healed her completely, merely by praying over her last Thursday and laying your hands upon her. We have hastened	Мы приехали к вам, великий исцелитель, чтобы высказать всю нашу восторженную благодарность. Ведь вы Лизу мою исцелили, исцелили совершенно, а чем? — тем, что в четверг помолились над нею, возложили на нее
here to kiss those hands, to pour out our feelings and our homage.” “What do you mean by healed? But she is still lying down in her chair.”	ваши руки. Мы облобызать эти руки спешили, излить наши чувства и наше благоговение! — Как так исцелил? Ведь она всё еще в кресле лежит?
“But her night fevers have entirely ceased ever since Thursday,” said the lady with nervous haste.	— Но ночные лихорадки совершенно исчезли, вот уже двое суток, с самого четверга, — нервно заспешила
“And that’s not all. Her legs are stronger. This	дама. — Мало того: у ней ноги окрепли. Сегодня
morning she got up well; she had slept all night.	утром она встала здоровая, она спала всю ночь, посмотрите
Look at her rosy cheeks, her bright eyes! She used to be always crying, but now she laughs and is gay and happy. This morning she insisted on	на ее румянец, на ее светящиеся глазки. То всё плакала, а теперь смеется, весела, радостна. Сегодня непременно требовала, чтоб ее поставили на ноги
my letting her stand up, and she stood up for a whole minute without any support. She wagers that in a fortnight she’ll be dancing a quadrille. I’ve	постоять, и она целую минуту простояла сама, безо всякой поддержки. Она бьется со мной об заклад, что через две недели будет кадриль танцевать. Я призывала
called in Doctor Herzenstube. He shrugged his shoulders and said, ‘I am amazed; I can make nothing of it.’ And would you have us not come here to disturb you, not fly here to thank you? Lise, thank him—thank him!”	здешнего доктора Герценштубе; он пожимает плечами и говорит: дивлюсь, недоумеваю. И вы хотите, чтобы мы не беспокоили вас, могли не лететь сюда, не благодарить? Lise, благодари же, благодари!
Lise’s pretty little laughing face became suddenly	Миленькое, смеющееся личико Lise сделалось
serious. She rose in her chair as far as she could	было вдруг серьезным, она приподнялась в креслах,
and, looking at the elder, clasped her hands before him, but could not restrain herself and broke into laughter.	сколько могла, и, смотря на старца, сложила пред ним свои ручки, но не вытерпела и вдруг рассмеялась...
“It’s at him,” she said, pointing to Alyosha, with childish vexation at herself for not being able to repress her mirth.	— Это я на него, на него! — указала она на Алешу, с детской досадой на себя за то, что не вытерпела
If any one had looked at Alyosha standing a step	и рассмеялась. Кто бы посмотрел на Алешу, стоявшего
behind the elder, he would have caught a quick flush	на шаг позади старца, тот заметил бы в его лице быструю
crimsoning his cheeks in an instant. His eyes shone and he looked down.	краску, в один миг залившую его щеки. Глаза его сверкнули и потупились.
“She has a message for you, Alexey Fyodorovitch. How are you?” the mother went on, holding out her exquisitely gloved hand to Alyosha.	— У ней к вам, Алексей Федорович, поручение... Как ваше здоровье, — продолжала маменька, обращаясь вдруг к Алеше и протягивая к нему свою прелестно
The elder turned round and all at once looked	гантированную ручку. Старец оглянулся и вдруг
attentively at Alyosha. The latter went nearer	внимательно посмотрел на Алешу. Тот приблизился
to Lise and, smiling in a strangely awkward way, held out his hand to her too. Lise assumed an important air.	к Лизе и, как-то странно и неловко усмехаясь, протянул и ей руку. Lise сделала важную физиономию.
“Katerina Ivanovna has sent you this through me.” She handed him a little note. “She particularly begs you to go and see her as soon as possible; that you will not fail her, but will be sure to come.”	— Катерина Ивановна присылает вам чрез меня вот это, — подала она ему маленькое письмецо. — Она особенно просит, чтобы вы зашли к ней, да поскорей, поскорей, и чтобы не обманывать, а непременно прийти.
“She asks me to go and see her? Me? What for?” Alyosha muttered in great astonishment. His face at once	— Она меня просит зайти? К ней меня... Зачем же? — с глубоким удивлением пробормотал Алеша. Лицо его вдруг стало совсем озабоченное.
looked anxious. “Oh, it’s all to do with Dmitri	— О, это всё по поводу Дмитрия Федоровича и... всех
Fyodorovitch and—what has happened lately,” the mother	этих последних происшествий, — бегло пояснила мамаша.
explained hurriedly. “Katerina Ivanovna has made	— Катерина Ивановна остановилась теперь на одном
up her mind, but she must see you about it.... Why, of course, I can’t say. But she wants to see	решении... но для этого ей непременно надо вас видеть... зачем? Конечно не знаю, но она просила как можно
you at once. And you will go to her, of course. It is a Christian duty.”	скорей. И вы это сделаете, наверно сделаете, тут даже христианское чувство велит.
“I have only seen her once,” Alyosha protested with the same perplexity.	— Я видел ее всего только один раз, — продолжал всё в том же недоумении Алеша.
“Oh, she is such a lofty, incomparable creature! If only for her suffering.... Think what she has gone	— О, это такое высокое, такое недостижимое существо!.. Уж по одним страданиям своим... Сообразите, что
through, what she is enduring now! Think what awaits her! It’s all terrible, terrible!” “Very well, I will come,” Alyosha decided, after rapidly scanning the brief, enigmatic note, which consisted of an urgent entreaty that he would come, without any sort of explanation. “Oh, how sweet and generous that would be of you!”	она вынесла, что она теперь выносит, сообразите, что ее ожидает... всё это ужасно, ужасно! — Хорошо, я приду, — решил Алеша, пробежав коротенькую и загадочную записочку, в которой, кроме убедительной просьбы прийти, не было никаких пояснений. — Ах, как это с вашей стороны мило и великолепно будет,
cried Lise with sudden animation. “I told mamma you’d be sure not to go. I said you were saving your soul. How splendid you are! I’ve always thought	— вдруг, вся одушевясь, вскричала Lise. — А я ведь маме говорю: ни за что он не пойдет, он спасается. Экой, экой вы прекрасный! Ведь я всегда думала,
you were splendid. How glad I am to tell you so!” “Lise!” said her mother impressively, though she smiled after she had said it.	что вы прекрасный, вот что мне приятно вам теперь сказать! — Lise! — внушительно проговорила мамаша, впрочем
“You have quite forgotten us, Alexey Fyodorovitch,” she said; “you never come to see us. Yet Lise has told me twice that she is never happy except with you.” Alyosha raised his downcast eyes and again flushed,	тотчас же улыбнулась. — Вы и нас забыли, Алексей Федорович, вы совсем не хотите бывать у нас: а между тем Lise мне два раза говорила, что только с вами ей хорошо. — Алеша поднял потупленные глаза,
and again smiled without knowing why. But the elder was no longer watching him. He had begun talking	опять вдруг покраснел и опять вдруг, сам не зная чему, усмехнулся. Впрочем, старец уже не наблюдал
to a monk who, as mentioned before, had been awaiting his entrance by Lise’s chair. He was evidently a monk of the humblest, that is of the	его. Он вступил в разговор с захожим монахом, ожидавшим, как мы уже говорили, подле кресел Lise его выхода. Это был, по-видимому, из самых простых монахов,
peasant, class, of a narrow outlook, but a true	то есть из простого звания, с коротеньким, нерушимым
believer, and, in his own way, a stubborn one. He announced that he had come from the far north,	мировоззрением, но верующий и в своем роде упорный. Он объявил себя откуда-то с дальнего севера, из Обдорска,
from Obdorsk, from Saint Sylvester, and was a member	от святого Сильвестра, из одного бедного монастыря
of a poor monastery, consisting of only ten monks. The elder gave him his blessing and invited him to come to his cell whenever he liked.	всего в девять монахов. Старец благословил его и пригласил зайти к нему в келью, когда ему будет угодно.
“How can you presume to do such deeds?” the monk asked suddenly, pointing solemnly and significantly at Lise. He was referring to her “healing.”	— Как же вы дерзаете делать такие дела? — спросил вдруг монах, внушительно и торжественно указывая на Lise. Он намекал на ее «исцеление».
“It’s too early, of course, to speak of that.	— Об этом, конечно, говорить еще рано. Облегчение
Relief is not complete cure, and may proceed	не есть еще полное исцеление и могло произойти
from different causes. But if there has been any	и от других причин. Но если что и было, то ничьею
healing, it is by no power but God’s will. It’s all from God. Visit me, Father,” he added to the	силой, кроме как божиим изволением. Всё от бога. Посетите меня, отец, — прибавил он монаху, — а то
monk. “It’s not often I can see visitors. I am ill, and I know that my days are numbered.”	не во всякое время могу: хвораю и знаю, что дни мои сочтены.
“Oh, no, no! God will not take you from us. You	— О нет, нет, бог вас у нас не отнимет, вы проживете

---

will live a long, long time yet,” cried the lady.	еще долго, долго, — вскричала мамаша. — Да и чем
“And in what way are you ill? You look so well, so gay and happy.” “I am extraordinarily better to‐day. But I know that it’s only for a moment. I understand my disease now thoroughly. If I seem so happy	вы больны? Вы смотрите таким здоровым, веселым, счастливым. — Мне сегодня необыкновенно легче, но я уже знаю, что это всего лишь минута. Я мою болезнь теперь безошибочно понимаю. Если же я вам кажусь столь веселым,
to you, you could never say anything that would please	то ничем и никогда не могли бы меня столь обрадовать,
me so much. For men are made for happiness, and any	как сделав такое замечание. Ибо для счастия созданы
one who is completely happy has a right to say	люди, и кто вполне счастлив, тот прямо удостоен
to himself, ‘I am doing God’s will on earth.’	сказать себе: «Я выполнил завет божий на сей земле».
All the righteous, all the saints, all the holy martyrs were happy.” “Oh, how you speak! What bold and lofty words!” cried the lady. “You seem to pierce with your words.	Все праведные, все святые, все святые мученики были все счастливы. — О, как вы говорите, какие смелые и высшие слова, — вскричала мамаша. — Вы скажете и как будто пронзите.
And yet—happiness, happiness—where is it? Who can	А между тем счастие, счастие — где оно? Кто может
say of himself that he is happy? Oh, since you have been so good as to let us see you once more to‐day, let me tell you what I could not utter last	сказать про себя, что он счастлив? О, если уж вы были так добры, что допустили нас сегодня еще раз вас видеть, то выслушайте всё, что я вам прошлый
time, what I dared not say, all I am suffering and have been for so long! I am suffering! Forgive me! I am suffering!” And in a rush of fervent feeling she clasped her hands before him.	раз не договорила, не посмела сказать, всё, чем я так страдаю, и так давно, давно! Я страдаю, простите меня, я страдаю... — И она в каком-то горячем порывистом чувстве сложила пред ним руки.
“From what specially?” “I suffer ... from lack of faith.” “Lack of faith in God?”	— Чем же особенно? - Я страдаю... неверием... - В бога неверием?
“Oh, no, no! I dare not even think of that. But	— О нет, нет, я не смею и подумать об этом, но будущая
the future life—it is such an enigma! And no one, no one can solve it. Listen! You are a healer, you are deeply versed in the human soul, and of course I dare not expect you to believe me entirely, but I assure you on my word of honor	жизнь — это такая загадка! И никто-то, ведь никто на нее не отвечает! Послушайте, вы целитель, вы знаток души человеческой; я, конечно, не смею претендовать на то, чтобы вы мне совершенно верили, но уверяю вас самым великим словом, что я
that I am not speaking lightly now. The thought	не из легкомыслия теперь говорю, что мысль эта о будущей
of the life beyond the grave distracts me to anguish, to terror. And I don’t know to whom to appeal,	загробной жизни до страдания волнует меня, до ужаса и испуга... И я не знаю, к кому обратиться, я
and have not dared to all my life. And now I am so bold as to ask you. Oh, God! What will you think of me now?” She clasped her hands.	не смела всю жизнь... И вот я теперь осмеливаюсь обратиться к вам... О боже, за какую вы меня теперь сочтете! — Она всплеснула руками.
“Don’t distress yourself about my opinion of you,” said the elder. “I quite believe in the sincerity of your suffering.”	— Не беспокойтесь о моем мнении, — ответил старец. — Я вполне верую в искренность вашей тоски.
“Oh, how thankful I am to you! You see, I shut my	— О, как я вам благодарна! Видите, я закрываю
eyes and ask myself if every one has faith, where	глаза и думаю: если все веруют, то откуда взялось
did it come from? And then they do say that it all	это? А тут уверяют, что всё это взялось сначала
comes from terror at the menacing phenomena of nature, and that none of it’s real. And I say to	от страха пред грозными явлениями природы и что всего
myself, ‘What if I’ve been believing all my life,	этого нет. Ну что, думаю, я всю жизнь верила — умру,
and when I come to die there’s nothing but the	и вдруг ничего нет, и только «вырастет лопух на
burdocks growing on my grave?’ as I read in some author. It’s awful! How—how can I get back my faith?	могиле», как прочитала я у одного писателя. Это ужасно! Чем, чем возвратить веру? Впрочем,
But I only believed when I was a little child, mechanically,	я верила, лишь когда была маленьким ребенком,
without thinking of anything. How, how is one to	механически, ни о чем не думая... Чем же, чем это
prove it? I have come now to lay my soul before	доказать, я теперь пришла повергнуться пред
you and to ask you about it. If I let this chance	вами и просить вас об этом. Ведь если я упущу и теперешний
slip, no one all my life will answer me. How can	случай — то мне во всю жизнь никто уж не ответит.
I prove it? How can I convince myself? Oh, how unhappy I am! I stand and look about me and see that scarcely any one else cares; no one troubles his head about it, and I’m the only one who can’t stand it. It’s deadly—deadly!”	Чем же доказать, чем убедиться? О, мне несчастие! Я стою и кругом вижу, что всем всё равно, почти всем, никто об этом теперь не заботится, а я одна только переносить этого не могу. Это убийственно, убийственно!
“No doubt. But there’s no proving it, though you can be convinced of it.” “How?”	— Без сомнения, убийственно. Но доказать тут нельзя ничего, убедиться же возможно. — Как? Чем?
“By the experience of active love. Strive to love your neighbor actively and indefatigably. In as	— Опытом деятельной любви. Постарайтесь любить ваших ближних деятельно и неустанно. По мере того
far as you advance in love you will grow surer of	как будете преуспевать в любви, будете убеждаться
the reality of God and of the immortality of your soul. If you attain to perfect self‐forgetfulness	и в бытии бога, и в бессмертии души вашей. Если же дойдете до полного самоотвержения в любви к
in the love of your neighbor, then you will believe	ближнему, тогда уж несомненно уверуете, и никакое
without doubt, and no doubt can possibly enter your soul. This has been tried. This is certain.”	сомнение даже и не возможет зайти в вашу душу. Это испытано, это точно.
“In active love? There’s another question—and	— Деятельной любви? Вот и опять вопрос,
such a question! You see, I so love humanity that—would	и такой вопрос, такой вопрос! Видите, я так
you believe it?—I often dream of forsaking all that	люблю человечество, что, верите ли, мечтаю иногда
I have, leaving Lise, and becoming a sister of mercy. I close my eyes and think and dream, and at that moment I feel full of strength to overcome all	бросить всё, всё, что имею, оставить Lise и идти в сестры милосердия. Я закрываю глаза, думаю и мечтаю, и в эти минуты я чувствую в себе
obstacles. No wounds, no festering sores could at	непреодолимую силу. Никакие раны, никакие гнойные
that moment frighten me. I would bind them up and	язвы не могли бы меня испугать. Я бы перевязывала
wash them with my own hands. I would nurse the afflicted. I would be ready to kiss such wounds.”	и обмывала собственными руками, я была бы сиделкой у этих страдальцев, я готова целовать эти язвы...
“It is much, and well that your mind is full of such dreams and not others. Sometime, unawares, you may do a good deed in reality.” “Yes. But could I endure such a life for long?” the lady went on fervently, almost frantically. “That’s	— И то уж много и хорошо, что ум ваш мечтает об этом, а не о чем ином. Нет-нет да невзначай и в самом деле сделаете какое-нибудь доброе дело. — Да, но долго ли бы я могла выжить в такой жизни? — горячо и почти как бы исступленно продолжала
the chief question—that’s my most agonizing question.	дама. — Вот главнейший вопрос! Это самый мой мучительный
I shut my eyes and ask myself, ‘Would you persevere	из вопросов. Я закрываю глаза и спрашиваю сама себя:
long on that path? And if the patient whose wounds	долго ли бы ты выдержала на этом пути? И если больной, язвы которого ты обмываешь, не ответит тебе тотчас
you are washing did not meet you with gratitude, but	же благодарностью, а, напротив, станет тебя
worried you with his whims, without valuing or remarking your charitable services, began abusing you and rudely commanding you, and complaining	же мучить капризами, не ценя и не замечая твоего человеколюбивого служения, станет кричать на тебя, грубо требовать,
to the superior authorities of you (which often	даже жаловаться какому-нибудь начальству (как и
happens when people are in great suffering)—what then? Would you persevere in your love, or not?’ And do you know, I came with horror to the	часто случается с очень страдающими) — что тогда? Продолжится твоя любовь или нет? И вот — представьте, я с содроганием это уже решила: если
conclusion that, if anything could dissipate	есть что-нибудь, что могло бы расхолодить мою «деятельную»
my love to humanity, it would be ingratitude. In	любовь к человечеству тотчас же, то это единственно
short, I am a hired servant, I expect my payment at once—that is, praise, and the repayment of love with love. Otherwise I am incapable of loving any one.” She was in a very paroxysm of self‐castigation, and,	неблагодарность. Одним словом, я работница за плату, я требую тотчас же платы, то есть похвалы себе и платы за любовь любовью. Иначе я никого не способна любить! Она была в припадке самого
concluding, she looked with defiant resolution at the elder.	искреннего самобичевания и, кончив, с вызывающею решимостью поглядела на старца.
“It’s just the same story as a doctor once told	— Это точь-в-точь как рассказывал мне, давно уже
me,” observed the elder. “He was a man getting on in years, and undoubtedly clever. He spoke as frankly as you, though in jest, in bitter jest. ‘I love	впрочем, один доктор, — заметил старец. — Человек был уже пожилой и бесспорно умный. Он говорил так же откровенно, как вы, хотя и шутя, но скорбно шутя;
humanity,’ he said, ‘but I wonder at myself. The	я, говорит, люблю человечество, но дивлюсь на себя самого: чем больше я люблю человечество вообще,
more I love humanity in general, the less I love man in particular. In my dreams,’ he said, ‘I have	тем меньше я люблю людей в частности, то есть порознь, как отдельных лиц. В мечтах я нередко,
often come to making enthusiastic schemes for the	говорит, доходил до страстных помыслов о служении
service of humanity, and perhaps I might actually have faced crucifixion if it had been suddenly necessary;	человечеству и, может быть, действительно пошел бы на крест за людей, если б это вдруг как-нибудь
and yet I am incapable of living in the same room	потребовалось, а между тем я двух дней не в состоянии
with any one for two days together, as I know	прожить ни с кем в одной комнате, о чем знаю
by experience. As soon as any one is near me, his personality disturbs my self‐complacency and restricts my freedom. In twenty‐four hours I begin to hate	из опыта. Чуть он близко от меня, и вот уж его личность давит мое самолюбие и стесняет мою свободу. В одни сутки я могу даже лучшего человека возненавидеть:
the best of men: one because he’s too long over his	одного за то, что он долго ест за обедом, другого
dinner; another because he has a cold and keeps on	за то, что у него насморк и он беспрерывно
blowing his nose. I become hostile to people the	сморкается. Я, говорит, становлюсь врагом людей,
moment they come close to me. But it has always	чуть-чуть лишь те ко мне прикоснутся. Зато всегда
happened that the more I detest men individually the more ardent becomes my love for humanity.’ ” “But what’s to be done? What can one do in such a case? Must one despair?”	так происходило, что чем более я ненавидел людей в частности, тем пламеннее становилась любовь моя к человечеству вообще. — Но что же делать? Что же в таком случае делать? Тут надо в отчаяние прийти?
“No. It is enough that you are distressed at it. Do	— Нет, ибо и того довольно, что вы о сем сокрушаетесь.
what you can, and it will be reckoned unto you. Much	Сделайте, что можете, и сочтется вам. У вас же
is done already in you since you can so deeply	много уже сделано, ибо бы могли столь глубоко и
and sincerely know yourself. If you have been talking to me so sincerely, simply to gain approbation for your frankness, as you did from me just now,	искренно сознать себя сами! Если же вы и со мной теперь говорили столь искренно для того, чтобы, как теперь от меня, лишь похвалу получить за вашу
then of course you will not attain to anything in	правдивость, то, конечно, ни до чего не дойдете
the achievement of real love; it will all get no further	в подвигах деятельной любви; так всё и останется
than dreams, and your whole life will slip away like a phantom. In that case you will naturally cease	лишь в мечтах ваших, и вся жизнь мелькнет как призрак.
to think of the future life too, and will of yourself grow calmer after a fashion in the end.”	Тут, понятно, и о будущей жизни забудете, и сами собой под конец как-нибудь успокоитесь.
“You have crushed me! Only now, as you speak,	— Вы меня раздавили! Я теперь только, вот в это мгновение, как вы говорили, поняла, что
I understand that I was really only seeking your	я действительно ждала только вашей похвалы моей
approbation for my sincerity when I told you I could not endure ingratitude. You have revealed me to myself. You have seen through me and explained me to myself!”	искренности, когда вам рассказывала о том, что не выдержу неблагодарности. Вы мне подсказали меня, вы уловили меня и мне же объяснили меня!
“Are you speaking the truth? Well, now, after such	— Взаправду вы говорите? Ну теперь, после такого
a confession, I believe that you are sincere and	вашего признания, я верую, что вы искренни и сердцем
good at heart. If you do not attain happiness, always	добры. Если не дойдете до счастия, то всегда помните,
remember that you are on the right road, and try not	что вы на хорошей дороге, и постарайтесь с нее не
to leave it. Above all, avoid falsehood, every kind of falsehood, especially falseness to yourself. Watch	сходить. Главное, убегайте лжи, всякой лжи, лжи
over your own deceitfulness and look into it every hour, every minute. Avoid being scornful, both	себе самой в особенности. Наблюдайте свою ложь и вглядывайтесь в нее каждый час, каждую минуту.
to others and to yourself. What seems to you bad within you will grow purer from the very fact of your observing it in yourself. Avoid fear, too,	Брезгливости убегайте тоже и к другим, и к себе: то, что вам кажется внутри себя скверным, уже одним тем, что вы это заметили в себе, очищается.
though fear is only the consequence of every sort of falsehood. Never be frightened at your	Страха тоже убегайте, хотя страх есть лишь последствие всякой лжи. Не пугайтесь никогда
own faint‐heartedness in attaining love. Don’t be	собственного вашего малодушия в достижении любви,
frightened overmuch even at your evil actions. I	даже дурных при этом поступков ваших не пугайтесь
am sorry I can say nothing more consoling to you,	очень. Жалею, что не могу сказать вам ничего
for love in action is a harsh and dreadful thing	отраднее, ибо любовь деятельная сравнительно
compared with love in dreams. Love in dreams is greedy for immediate action, rapidly performed and in the	с мечтательною есть дело жестокое и устрашающее. Любовь мечтательная жаждет подвига скорого, быстро удовлетворимого и чтобы все на него глядели. Тут
sight of all. Men will even give their lives	действительно доходит до того, что даже и жизнь
if only the ordeal does not last long but is	отдают, только бы не продлилось долго, а поскорей
soon over, with all looking on and applauding as	совершилось, как бы на сцене, и чтобы все глядели
though on the stage. But active love is labor and fortitude, and for some people too, perhaps, a complete science. But I predict that just when you see with horror that in spite of all your efforts you are	и хвалили. Любовь же деятельная — это работа и выдержка, а для иных так, пожалуй, целая наука. Но предрекаю, что в ту даже самую минуту, когда вы будете с ужасом смотреть на то, что, несмотря на все ваши усилия, вы не только не подвинулись к цели, но даже
getting farther from your goal instead of nearer to it—at that very moment I predict that you will reach it and behold clearly the miraculous power of the Lord who has been all the time loving and mysteriously	как бы от нее удалились, — в ту самую минуту, предрекаю вам это, вы вдруг и достигнете цели и узрите ясно над собою чудодейственную силу господа, вас всё время любившего и всё время таинственно руководившего.
guiding you. Forgive me for not being able to stay longer with you. They are waiting for me. Good‐by.”	Простите, что пробыть не могу с вами долее, ждут меня. До свидания.
The lady was weeping. “Lise, Lise! Bless her—bless her!” she cried, starting up suddenly.	Дама плакала. — Lise, Lise, благословите же ее, благословите! — вдруг вспорхнулась она вся.
“She does not deserve to be loved. I have seen her naughtiness all along,” the elder said jestingly. “Why have you been laughing at Alexey?”	— А ее и любить не стоит. Я видел, как она всё время шалила, —- шутливо произнес старец. — Вы зачем всё время смеялись над Алексеем?
Lise had in fact been occupied in mocking at him	A Lise и вправду всё время занималась этою проделкой.
all the time. She had noticed before that Alyosha was shy and tried not to look at her, and she found this extremely amusing. She waited intently to catch his eye. Alyosha, unable to endure her	Она давно уже, еще с прошлого раза, заметила, что Алеша ее конфузится и старается не смотреть на нее, и вот это ее ужасно стало забавлять. Она пристально ждала и ловила его взгляд: не выдерживая упорно направленного на него взгляда, Алеша
persistent stare, was irresistibly and suddenly	нет-нет и вдруг невольно, непреодолимою силой,
drawn to glance at her, and at once she smiled triumphantly in his face. Alyosha was even more disconcerted	взглядывал на нее сам, и тотчас же она усмехалась торжествующею улыбкой прямо ему в глаза. Алеша конфузился
and vexed. At last he turned away from her altogether	и досадовал еще более. Наконец совсем от
and hid behind the elder’s back. After a few	нее отвернулся и спрятался за спину старца.
minutes, drawn by the same irresistible force, he turned again to see whether he was being looked at	После нескольких минут он опять, влекомый тою же непреодолимою силой, повернулся посмотреть, глядят ли
or not, and found Lise almost hanging out of her chair to peep sideways at him, eagerly waiting for him to look. Catching his eye, she laughed so that the elder could not help saying, “Why do you make fun of him like that, naughty girl?”	на него или нет, и увидел, что Lise, совсем почти свесившись из кресел, выглядывала на него сбоку и ждала изо всех сил, когда он поглядит; поймав же его взгляд, расхохоталась так, что даже и старец не выдержал: — Вы зачем его, шалунья, так стыдите?
Lise suddenly and quite unexpectedly blushed. Her eyes flashed and her face became quite serious. She	Lise вдруг, совсем неожиданно, покраснела, сверкнула глазками, лицо ее стало ужасно серьезным, и она
began speaking quickly and nervously in a warm and resentful voice: “Why has he forgotten everything, then? He used	с горячею, негодующею жалобой вдруг заговорила скоро, нервно: — А он зачем всё забыл? Он меня маленькую на
to carry me about when I was little. We used to play together. He used to come to teach me to read,	руках носил, мы играли с ним. Ведь он меня читать
do you know. Two years ago, when he went away, he	ходил учить, вы это знаете? Он два года назад,
said that he would never forget me, that we were friends	прощаясь, говорил, что никогда не забудет, что
for ever, for ever, for ever! And now he’s afraid	мы вечные друзья, вечные, вечные! И вот он вдруг меня
of me all at once. Am I going to eat him? Why doesn’t	теперь боится, я его съем, что ли? Чего он не хочет
he want to come near me? Why doesn’t he talk? Why won’t he come and see us? It’s not that you won’t	подойти, чего он не разговаривает? Зачем он к нам
let him. We know that he goes everywhere. It’s not good manners for me to invite him. He ought to have	не хочет прийти? Разве вы его не пускаете: ведь мы же знаем, что он везде ходит. Мне неприлично его звать,
thought of it first, if he hasn’t forgotten me. No,	он первый должен бы был припомнить, коли не забыл.
now he’s saving his soul! Why have you put that long gown on him? If he runs he’ll fall.”	Нет-с, он теперь спасается! Вы что на него эту долгополую-то ряску надели... Побежит, упадет...
And suddenly she hid her face in her hand and	И она вдруг, не выдержав, закрыла лицо рукой
went off into irresistible, prolonged, nervous, inaudible	и рассмеялась ужасно, неудержимо, своим длинным, нервным, сотрясающимся и неслышным смехом. Старец
laughter. The elder listened to her with a smile,	выслушал ее улыбаясь и с нежностью благословил;
and blessed her tenderly. As she kissed his hand she suddenly pressed it to her eyes and began crying.	когда же она стала целовать его руку, то вдруг прижала ее к глазам своим и заплакала:
“Don’t be angry with me. I’m silly and good for	— Вы на меня не сердитесь, я дура, ничего не стою...
nothing ... and perhaps Alyosha’s right, quite right, in not wanting to come and see such a ridiculous girl.” “I will certainly send him,” said the elder. Chapter V. So Be It! So Be It!	и Алеша, может быть, прав, очень прав, что не хочет к такой смешной ходить. — Непременно пришлю его, — решил старец. V БУ́ДИ, БУ́ДИ!
The elder’s absence from his cell had lasted for about twenty‐five minutes. It was more than half‐past twelve, but Dmitri, on whose account they had all met there, had still not appeared. But he seemed almost	Отсутствие старца из кельи продолжалось минут около двадцати пяти. Было уже за половину первого, а Дмитрия Федоровича, ради которого все собрались, всё еще не
to be forgotten, and when the elder entered the cell again, he found his guests engaged in eager	бывало. Но о нем почти как бы и забыли, и когда старец вступил опять в келью, то застал самый оживленный общий разговор между своими гостями. В
conversation. Ivan and the two monks took the leading share in it. Miüsov, too, was trying to take a part, and apparently very eagerly, in the conversation. But he was unsuccessful in this also. He was evidently in the background, and his remarks were treated with neglect,	разговоре участвовали прежде всего Иван Федорович и оба иеромонаха. Ввязывался, и по-видимому очень горячо, в разговор и Миусов, но ему опять не везло; он был видимо на втором плане, и ему даже мало отвечали, так что это новое обстоятельство лишь
which increased his irritability. He had had intellectual encounters with Ivan before and he could not endure a certain carelessness Ivan showed him. “Hitherto at least I have stood in the front ranks of all that is progressive in Europe, and here	усилило всё накоплявшуюся его раздражительность. Дело в том, что он и прежде с Иваном Федоровичем несколько пикировался в познаниях и некоторую небрежность его к себе хладнокровно не выносил: «До сих пор, по крайней мере, стоял на высоте всего, что
the new generation positively ignores us,” he thought.	есть передового в Европе, а это новое поколение решительно нас игнорирует», — думал он про себя.
Fyodor Pavlovitch, who had given his word to sit still and be quiet, had actually been quiet for some time, but he watched his neighbor Miüsov with an ironical little smile, obviously enjoying his discomfiture.	Федор Павлович, который сам дал слово усесться на стуле и замолчать, действительно некоторое время молчал, но с насмешливою улыбочкой следил за своим соседом Петром Александровичем и видимо радовался его раздражительности.
He had been waiting for some time to pay off old scores, and now he could not let the opportunity slip. Bending over his shoulder he began teasing him again in a whisper. “Why didn’t you go away just now, after the ‘courteously kissing’? Why did you consent to remain in such unseemly company? It was because you felt insulted and aggrieved,	Он давно уже собирался отплатить ему кое за что и теперь не хотел упустить случая. Наконец не вытерпел, нагнулся к плечу соседа и вполголоса поддразнил его еще раз: — Ведь вы давеча почему не ушли после «любезно-то лобызаше» и согласились в такой неприличной компании оставаться? А потому, что чувствовали себя униженным
and you remained to vindicate yourself by showing	и оскорбленным и остались, чтобы для реваншу
off your intelligence. Now you won’t go till you’ve displayed your intellect to them.”	выставить ум. Теперь уж вы не уйдете, пока им ума своего не выставите.
“You again?... On the contrary, I’m just going.”	— Вы опять? Сейчас уйду, напротив.
“You’ll be the last, the last of all to go!” Fyodor Pavlovitch delivered him another thrust, almost at the moment of Father Zossima’s return. The discussion died down for a moment, but the elder, seating himself in his former place, looked at them all as though cordially inviting them to go on. Alyosha, who knew every expression of his face, saw that he was fearfully exhausted and making a great effort. Of late he had been liable to fainting fits	— Позже, позже всех отправитесь! — кольнул еще раз Федор Павлович. Это было почти в самый момент возвращения старца. Спор на одну минутку затих, но старец, усевшись на прежнее место, оглядел всех, как бы приветливо вызывая продолжать. Алеша, изучивший почти всякое выражение его лица, видел ясно, что он ужасно утомлен и себя пересиливает. В последнее время болезни с ним случались от истощения сил обмороки.
from exhaustion. His face had the pallor that	Почти такая же бледность, как пред обмороком,
was common before such attacks, and his lips were	распространялась и теперь по его лицу, губы его
white. But he evidently did not want to break up the party. He seemed to have some special object of his own in keeping them. What object? Alyosha watched him intently.	побелели. Но он, очевидно, не хотел распустить собрание; казалось, он имел притом какую-то свою цель — какую же? Алеша пристально следил за ним.
“We are discussing this gentleman’s most interesting	— О любопытнейшей их статье толкуем, — произнес иеромонах
article,” said Father Iosif, the librarian, addressing the elder, and indicating Ivan. “He brings forward much that is new, but I think the argument cuts both	Иосиф, библиотекарь, обращаясь к старцу и указывая на Ивана Федоровича. — Нового много выводят, да, кажется, идея-то о двух концах. По поводу вопроса о церковно-общественном суде и обширности его права
ways. It is an article written in answer to a book by an ecclesiastical authority on the question of the ecclesiastical court, and the scope of its jurisdiction.”	ответили журнальною статьею одному духовному лицу, написавшему о вопросе сем целую книгу...
“I’m sorry I have not read your article, but I’ve	— К сожалению, вашей статьи не читал, но о
heard of it,” said the elder, looking keenly and intently at Ivan.	ней слышал, — ответил старец, пристально и зорко вглядываясь в Ивана Федоровича.
“He takes up a most interesting position,” continued the Father Librarian. “As far as Church	— Они стоят на любопытнейшей точке, — продолжал отец библиотекарь, — по-видимому, совершенно
jurisdiction is concerned he is apparently quite opposed to the separation of Church from State.”	отвергают в вопросе о церковно-общественном суде разделение церкви от государства.
“That’s interesting. But in what sense?” Father Zossima asked Ivan. The latter, at last, answered him, not condescendingly,	— Это любопытно, но в каком же смысле? — спросил старец Ивана Федоровича. Тот наконец ему ответил, но не свысока-учтиво,
as Alyosha had feared, but with modesty and reserve, with evident goodwill and apparently without the slightest _arrière‐pensée_. “I start from the position that this confusion of elements, that is, of the essential principles	как боялся еще накануне Алеша, а скромно и сдержанно, с видимою предупредительностью и, по-видимому, без малейшей задней мысли. — Я иду из положения, что это смешение элементов, то есть сущностей церкви и государства, отдельно
of Church and State, will, of course, go on for ever, in spite of the fact that it is impossible for them to mingle, and that the confusion of these elements cannot lead to any consistent or even normal results, for there is falsity at the very	взятых, будет, конечно, вечным, несмотря на то, что оно невозможно и что его никогда нельзя будет привести не только в нормальное, но и в сколько-нибудь согласимое состояние, потому что ложь лежит в самом
foundation of it. Compromise between the Church and State in such questions as, for instance, jurisdiction, is, to my thinking, impossible in any real sense.	основании дела. Компромисс между государством и церковью в таких вопросах, как например о суде, по-моему, в совершенной и чистой сущности своей невозможен. Духовное лицо, которому я возражал,
My clerical opponent maintains that the Church holds a precise and defined position in the State. I maintain,	утверждает, что церковь занимает точное и определенное место в государстве. Я же возразил ему, что, напротив,
on the contrary, that the Church ought to include the whole State, and not simply to occupy	церковь должна заключать сама в себе всё государство, а не занимать в нем лишь некоторый угол, и что
a corner in it, and, if this is, for some reason, impossible at present, then it ought, in reality,	если теперь это почему-нибудь невозможно, то в сущности вещей несомненно должно быть поставлено
to be set up as the direct and chief aim of the future development of Christian society!”	прямою и главнейшею целью всего дальнейшего развития христианского общества.
“Perfectly true,” Father Païssy, the silent and learned monk, assented with fervor and decision. “The purest Ultramontanism!” cried Miüsov impatiently, crossing and recrossing his legs.	— Совершенно справедливо! — твердо и нервно проговорил отец Паисий, молчаливый и ученый иеромонах. — Чистейшее ультрамонтанство! — вскричал Миусов, в нетерпении переложив ногу на ногу.
“Oh, well, we have no mountains,” cried Father	— Э, да у нас и гор-то нету! — воскликнул отец
Iosif, and turning to the elder he continued:	Иосиф и, обращаясь к старцу, продолжал: — Они
“Observe the answer he makes to the following	отвечают, между прочим, на следующие «основные
‘fundamental and essential’ propositions of his opponent, who is, you must note, an ecclesiastic. First, that ‘no social organization can or ought	и существенные» положения своего противника, духовного лица, заметьте себе. Первое: что «ни один общественный союз не может и не должен присвоивать себе власть
to arrogate to itself power to dispose of the civic and political rights of its members.’ Secondly, that	— распоряжаться гражданскими и политическими правами своих членов». Второе: что «уголовная
‘criminal and civil jurisdiction ought not to belong	и судно-гражданская власть не должна принадлежать
to the Church, and is inconsistent with its nature, both as a divine institution and as an	церкви и несовместима с природой ее и как
organization of men for religious objects,’ and,	божественного установления, и как союза людей
finally, in the third place, ‘the Church is a kingdom not of this world.’ ” “A most unworthy play upon words for an ecclesiastic!”	для религиозных целей» и наконец, в-третьих: что «церковь есть царство не от мира сего»... — Недостойнейшая игра слов для духовного лица! — не
Father Païssy could not refrain from breaking	вытерпел и прервал опять отец Паисий. — Я читал эту
in again. “I have read the book which you have	книгу, на которую вы возражали, — обратился
answered,” he added, addressing Ivan, “and was astounded at the words ‘the Church is a kingdom not of	он к Ивану Федоровичу, —- и удивлен был словами духовного лица, что «церковь есть царство не от мира
this world.’ If it is not of this world, then it cannot exist on earth at all. In the Gospel, the	сего». Если не от мира сего, то, стало быть, и не может быть на земле ее вовсе. В святом
words ‘not of this world’ are not used in that sense.	Евангелии слова «не от мира сего» не в том смысле
To play with such words is indefensible. Our	употреблены. Играть такими словами невозможно. Господь
Lord Jesus Christ came to set up the Church upon earth.	наш Иисус Христос именно приходил установить церковь
The Kingdom of Heaven, of course, is not of this world, but in Heaven; but it is only entered through the Church which has been founded and established	на земле. Царство небесное, разумеется, не от мира сего, а в небе, но в него входят не иначе как чрез церковь, которая основана и установлена на
upon earth. And so a frivolous play upon words in such a connection is unpardonable and improper. The	земле. А потому светские каламбуры в этом смысле
Church is, in truth, a kingdom and ordained to	невозможны и недостойны. Церковь же есть воистину
rule, and in the end must undoubtedly become the	царство и определена царствовать и в конце
kingdom ruling over all the earth. For that we have the divine promise.” He ceased speaking suddenly, as though checking himself. After listening attentively and respectfully Ivan went on, addressing the elder with perfect composure and as before with ready cordiality:	своем должна явиться как царство на всей земле несомненно — на что имеем обетование... Он вдруг умолк, как бы сдержав себя. Иван Федорович, почтительно и внимательно его выслушав, с чрезвычайным спокойствием, но по-прежнему охотно и простодушно продолжал, обращаясь к старцу:
“The whole point of my article lies in the fact that	— Вся мысль моей статьи в том, что в древние времена,
during the first three centuries Christianity only	первых трех веков христианства, христианство на
existed on earth in the Church and was nothing but the Church. When the pagan Roman Empire desired	земле являлось лишь церковью и было лишь церковь. Когда же римское языческое государство возжелало
to become Christian, it inevitably happened that,	стать христианским, то непременно случилось так, что, став христианским, оно лишь включило
by becoming Christian, it included the Church	в себя церковь, но само продолжало оставаться
but remained a pagan State in very many of its departments. In reality this was bound to happen.	государством языческим по-прежнему, в чрезвычайно многих своих отправлениях. В сущности так несомненно
But Rome as a State retained too much of the pagan	и должно было произойти. Но в Риме, как в государстве,
civilization and culture, as, for example, in the	слишком многое осталось от цивилизации и мудрости
very objects and fundamental principles of the State. The Christian Church entering into the State could, of course, surrender no part of its fundamental	языческой, как например самые даже цели и основы государства. Христова же церковь, вступив в государство, без сомнения не могла уступить ничего из своих основ,
principles—the rock on which it stands—and could	от того камня, на котором стояла она, и могла лишь
pursue no other aims than those which have been	преследовать не иначе как свои цели, раз твердо
ordained and revealed by God Himself, and among them	поставленные и указанные ей самим господом, между
that of drawing the whole world, and therefore the	прочим: обратить весь мир, а стало быть, и всё
ancient pagan State itself, into the Church. In that	древнее языческое государство в церковь. Таким
way (that is, with a view to the future) it is not	образом (то есть в целях будущего), не
the Church that should seek a definite position in	церковь должна искать себе определенного места
the State, like ‘every social organization,’ or as	в государстве, как «всякий общественный союз»
‘an organization of men for religious purposes’ (as my opponent calls the Church), but, on the contrary,	или как «союз людей для религиозных целей» (как выражается о церкви автор, которому возражаю),
every earthly State should be, in the end, completely	а, напротив, всякое земное государство должно бы
transformed into the Church and should become nothing	впоследствии обратиться в церковь вполне и стать
else but a Church, rejecting every purpose incongruous	не чем иным, как лишь церковью, и уже отклонив всякие
with the aims of the Church. All this will not	несходные с церковными свои цели. Всё же это ничем
degrade it in any way or take from its honor and	не унизит его, не отнимет ни чести, ни славы его
glory as a great State, nor from the glory of its rulers, but only turns it from a false, still	как великого государства, ни славы властителей его, а лишь поставит его с ложной, еще языческой и
pagan, and mistaken path to the true and rightful path, which alone leads to the eternal goal. This	ошибочной дороги на правильную и истинную дорогу,
is why the author of the book _On the Foundations	единственно ведущую к вечным целям. Вот почему автор
of Church Jurisdiction_ would have judged correctly if, in seeking and laying down those foundations, he had looked upon them as a temporary compromise inevitable in our sinful and imperfect days. But as	книги об «Основах церковно-общественного суда» судил бы правильно, если бы, изыскивая и предлагая эти основы, смотрел бы на них как на временный, необходимый еще в наше грешное и незавершившееся время компромисс, но не более. Но чуть лишь
soon as the author ventures to declare that the foundations which he predicates now, part of which Father Iosif just enumerated, are the permanent, essential,	сочинитель этих основ осмеливается объявлять, что основы, которые предлагает он теперь и часть которых перечислил сейчас отец Иосиф, суть основы
and eternal foundations, he is going directly	незыблемые, стихийные и вековечные, то уже
against the Church and its sacred and eternal vocation. That is the gist of my article.”	прямо идет против церкви и святого, вековечного и незыблемого предназначения ее. Вот вся моя статья, полный ее конспект.
“That is, in brief,” Father Païssy began again, laying stress on each word, “according to certain	— То есть в двух словах, — упирая на каждое слово, проговорил опять отец Паисий, — по иным теориям,
theories only too clearly formulated in the nineteenth century, the Church ought to be transformed into the State, as though this would be an advance from	слишком выяснившимся в наш девятнадцатый век, церковь должна перерождаться в государство, так
a lower to a higher form, so as to disappear into	как бы из низшего в высший вид, чтобы затем
it, making way for science, for the spirit of the age, and civilization. And if the Church resists	в нем исчезнуть, уступив науке, духу времени и цивилизации. Если же не хочет того и сопротивляется, то отводится
and is unwilling, some corner will be set apart for her in the State, and even that under control—and this will be so everywhere in all	ей в государстве за то как бы некоторый лишь угол, да и то под надзором, — и это повсеместно в наше время в современных европейских землях. По
modern European countries. But Russian hopes and conceptions demand not that the Church should pass as from a	русскому же пониманию и упованию надо, чтобы не церковь
lower into a higher type into the State, but, on the contrary, that the State should end by being worthy	перерождалась в государство, как из низшего в высший тип, а, напротив, государство должно кончить тем,
to become only the Church and nothing else. So be it! So be it!”	чтобы сподобиться стать единственно лишь церковью и ничем иным более. Сие и бу́ди, бу́ди!
“Well, I confess you’ve reassured me somewhat,”	— Ну-с, признаюсь, вы меня теперь несколько ободрили,
Miüsov said smiling, again crossing his legs. “So far as I understand, then, the realization of	— усмехнулся Миусов, переложив опять ногу на ногу. — Сколько я понимаю, это, стало быть, осуществление
such an ideal is infinitely remote, at the second coming of Christ. That’s as you please. It’s a	какого-то идеала, бесконечно далекого, во втором пришествии.
beautiful Utopian dream of the abolition of war,	Это как угодно. Прекрасная утопическая мечта
diplomacy, banks, and so on—something after the	об исчезновении войн, дипломатов, банков и проч.
fashion of socialism, indeed. But I imagined that	Что-то даже похожее на социализм. А то я
it was all meant seriously, and that the Church might	думал, что всё это серьезно и что церковь теперь,
be _now_ going to try criminals, and sentence them to beating, prison, and even death.”	например, будет судить уголовщину и приговаривать розги и каторгу, а пожалуй, так и смертную казнь.
“But if there were none but the ecclesiastical	— Да если б и теперь был один лишь церковно-общественный
court, the Church would not even now sentence a	суд, то и теперь бы церковь не посылала на каторгу
criminal to prison or to death. Crime and the way of regarding it would inevitably change, not all	или на смертную казнь. Преступление и взгляд на него должны бы были несомненно тогда измениться, конечно мало-помалу, не вдруг и не сейчас, но,
at once of course, but fairly soon,” Ivan replied calmly, without flinching.	однако, довольно скоро... — спокойно и не смигнув глазом произнес Иван Федорович.
“Are you serious?” Miüsov glanced keenly at him.	— Вы серьезно? — пристально глянул на него Миусов.
“If everything became the Church, the Church would	— Если бы всё стало церковью, то церковь отлучала
exclude all the criminal and disobedient, and would	бы от себя преступного и непослушного, а не рубила
not cut off their heads,” Ivan went on. “I ask you,	бы тогда голов, — продолжал Иван Федорович. — Я вас
what would become of the excluded? He would be cut off then not only from men, as now, but from	спрашиваю, куда бы пошел отлученный? Ведь тогда он должен был бы не только от людей, как теперь,
Christ. By his crime he would have transgressed	но и от Христа уйти. Ведь он своим преступлением
not only against men but against the Church of	восстал бы не только на людей, но и на церковь
Christ. This is so even now, of course, strictly	Христову. Это и теперь, конечно, так в строгом
speaking, but it is not clearly enunciated, and very,	смысле, но все-таки не объявлено, и совесть нынешнего
very often the criminal of to‐day compromises with his conscience: ‘I steal,’ he says, ‘but I	преступника весьма и весьма часто вступает с собою
don’t go against the Church. I’m not an enemy	в сделки: «Украл, дескать, но не на церковь иду,
of Christ.’ That’s what the criminal of to‐day is continually saying to himself, but when the	Христу не враг» — вот что говорит себе нынешний преступник сплошь да рядом, ну а тогда, когда
Church takes the place of the State it will be difficult	церковь станет на место государства, тогда трудно
for him, in opposition to the Church all over	было бы ему это сказать, разве с отрицанием всей
the world, to say: ‘All men are mistaken, all	церкви на всей земле: «Все, дескать, ошибаются, все
in error, all mankind are the false Church. I, a thief and murderer, am the only true Christian	уклонились, все ложная церковь, я один, убийца
Church.’ It will be very difficult to say this to himself; it requires a rare combination of unusual circumstances. Now, on the other side, take the	и вор, — справедливая христианская церковь». Это ведь очень трудно себе сказать, требует условий огромных, обстоятельств, не часто бывающих. Теперь,
Church’s own view of crime: is it not bound to renounce the present almost pagan attitude, and to change from a mechanical cutting off of its tainted member	с другой стороны, возьмите взгляд самой церкви на преступление: разве не должен он измениться против теперешнего, почти языческого, и из механического
for the preservation of society, as at present, into completely and honestly adopting the idea of	отсечения зараженного члена, как делается ныне для охранения общества, преобразиться, и уже вполне и
the regeneration of the man, of his reformation and salvation?”	не ложно, в идею о возрождении вновь человека, о воскресении его и спасении его...
“What do you mean? I fail to understand again,”	— То есть что же это такое? Я опять перестаю понимать,
Miüsov interrupted. “Some sort of dream again. Something	— перебил Миусов, — опять какая-то мечта.
shapeless and even incomprehensible. What is excommunication?	Что-то бесформенное, да и понять нельзя. Как
What sort of exclusion? I suspect you are simply amusing yourself, Ivan Fyodorovitch.”	это отлучение, что за отлучение? Я подозреваю, вы просто потешаетесь, Иван Федорович.
“Yes, but you know, in reality it is so now,”	— Да ведь по-настоящему то же самое и теперь,
said the elder suddenly, and all turned to him	— заговорил вдруг старец, и все разом к нему обратились,
at once. “If it were not for the Church of Christ	— ведь если бы теперь не было Христовой церкви,
there would be nothing to restrain the criminal from evil‐doing, no real chastisement for it afterwards; none, that is, but the mechanical punishment spoken of just now, which in the majority	то не было бы преступнику никакого и удержу в злодействе и даже кары за него потом, то есть кары настоящей, не механической, как они сказали сейчас, и которая
of cases only embitters the heart; and not the	лишь раздражает в большинстве случаев сердце,
real punishment, the only effectual one, the only deterrent and softening one, which lies in the recognition of sin by conscience.”	а настоящей кары, единственной действительной, единственной устрашающей и умиротворяющей, заключающейся в сознании собственной совести.
“How is that, may one inquire?” asked Miüsov, with lively curiosity.	— Как же так, позвольте узнать? — с живейшим любопытством спросил Миусов.
“Why,” began the elder, “all these sentences to exile with hard labor, and formerly with flogging	— Это вот как, — начал старец. — Все эти ссылки в работы, а прежде с битьем, никого не исправляют,
also, reform no one, and what’s more, deter hardly	а главное, почти никакого преступника
a single criminal, and the number of crimes does not diminish but is continually on the increase.	и не устрашают, и число преступлений не только не уменьшается, а чем далее, тем более нарастает.
You must admit that. Consequently the security	Ведь вы с этим должны же согласиться. И выходит,
of society is not preserved, for, although the obnoxious member is mechanically cut off and sent	что общество, таким образом, совсем не охранено, ибо хоть и отсекается вредный член механически
far away out of sight, another criminal always comes to take his place at once, and often two of	и ссылается далеко, с глаз долой, но на его место тотчас же появляется другой преступник, а может,
them. If anything does preserve society, even in	и два другие. Если что и охраняет общество даже в наше время и даже самого преступника исправляет и
our time, and does regenerate and transform the criminal,	в другого человека перерождает, то это опять-таки
it is only the law of Christ speaking in his conscience. It is only by recognizing his wrong‐doing	единственно лишь закон Христов, сказывающийся в сознании собственной совести. Только сознав свою вину
as a son of a Christian society—that is,	как сын Христова общества, то есть церкви, он
of the Church—that he recognizes his sin against society—that is, against the Church. So that it is only against the Church, and not against the State, that the criminal of to‐day can recognize that he has sinned. If society, as a Church, had jurisdiction, then it	сознает и вину свою пред самим обществом, то есть пред церковью. Таким образом, пред одною только церковью современный преступник и способен сознать вину свою, а не то что пред государством. Вот если бы суд принадлежал
would know when to bring back from exclusion and	обществу как церкви, тогда бы оно знало, кого воротить из отлучения и опять приобщить к себе.
to reunite to itself. Now the Church having no real jurisdiction, but only the power of moral	Теперь же церковь, не имея никакого деятельного суда, а имея лишь возможность одного нравственного
condemnation, withdraws of her own accord from punishing the criminal actively. She does not excommunicate him but simply persists in motherly exhortation of him. What is more, the Church even tries to preserve all Christian communion with the	осуждения, от деятельной кары преступника и сама удаляется. Не отлучает она его от себя, а лишь не оставляет его отеческим назиданием. Мало того, даже старается сохранить с преступником всё христианское церковное общение: допускает
criminal. She admits him to church services, to the	его к церковным службам, к святым дарам,
holy sacrament, gives him alms, and treats him more as a captive than as a convict. And what would become of the criminal, O Lord, if even	дает ему подаяние и обращается с ним более как с плененным, чем как с виновным. И что было бы с преступником, о господи! если б и христианское
the Christian society—that is, the Church—were to	общество, то есть церковь, отвергло его подобно
reject him even as the civil law rejects him and cuts him off? What would become of him if the Church punished him with her excommunication as the direct consequence of the secular law? There	тому, как отвергает и отсекает его гражданский закон? Что было бы, если б и церковь карала его своим отлучением тотчас же и каждый раз вослед кары государственного
could be no more terrible despair, at least for	закона? Да выше не могло бы и быть отчаяния, по крайней
a Russian criminal, for Russian criminals still have faith. Though, who knows, perhaps then a fearful thing would happen, perhaps the despairing heart of the criminal would lose its faith and then what would become of him? But the Church, like a tender,	мере для преступника русского, ибо русские преступники еще веруют. А впрочем, кто знает: может быть, случилось бы тогда страшное дело — произошла бы, может быть, потеря веры в отчаянном сердце преступника, и тогда что? Но церковь, как
loving mother, holds aloof from active punishment	мать нежная и любящая, от деятельной кары сама
herself, as the sinner is too severely punished already by the civil law, and there must be at least	устраняется, так как и без ее кары слишком больно наказан виновный государственным судом, и надо же
some one to have pity on him. The Church holds aloof, above all, because its judgment is the only	его хоть кому-нибудь пожалеть. Главное же потому устраняется, что суд церкви есть суд единственно
one that contains the truth, and therefore cannot practically and morally be united to any other judgment even as a temporary compromise. She	вмещающий в себе истину и ни с каким иным судом вследствие сего существенно и нравственно сочетаться даже и в компромисс временный не может. Тут нельзя
can enter into no compact about that. The foreign	уже в сделки вступать. Иностранный преступник,
criminal, they say, rarely repents, for the very	говорят, редко раскаивается, ибо самые даже
doctrines of to‐day confirm him in the idea that	современные учения утверждают его в мысли,
his crime is not a crime, but only a reaction against an unjustly oppressive force. Society cuts him off completely by a force that triumphs over	что преступление его не есть преступление, а лишь восстание против несправедливо угнетающей силы. Общество отсекает его от себя вполне механически торжествующею над ним силой и сопровождает отлучение
him mechanically and (so at least they say of themselves in Europe) accompanies this exclusion with hatred, forgetfulness, and the most profound	это ненавистью (так по крайней мере они сами о себе, в Европе, повествуют), — ненавистью и полнейшим
indifference as to the ultimate fate of the erring brother. In this way, it all takes place without	к дальнейшей судьбе его, как брата своего, равнодушием и забвением. Таким образом, всё происходит
the compassionate intervention of the Church, for in many cases there are no churches there at	без малейшего сожаления церковного, ибо во многих
all, for though ecclesiastics and splendid church	случаях там церквей уже и нет вовсе, а остались лишь
buildings remain, the churches themselves have long ago striven to pass from Church into State and to	церковники и великолепные здания церквей, сами же церкви давно уже стремятся там к переходу из низшего вида, как церковь, в высший вид, как государство,
disappear in it completely. So it seems at least in Lutheran countries. As for Rome, it was	чтобы в нем совершенно исчезнуть. Так, кажется, по крайней мере в лютеранских землях. В Риме
proclaimed a State instead of a Church a thousand years ago. And so the criminal is no longer conscious of being a member of the Church and sinks into despair.	же так уж тысячу лет вместо церкви провозглашено государство. А потому сам преступник членом церкви уж и не сознает себя и, отлученный, пребывает в отчаянии.
If he returns to society, often it is with such hatred that society itself instinctively cuts him	Если же возвращается в общество, то нередко с такою ненавистью, что самое общество как бы уже само
off. You can judge for yourself how it must end. In many cases it would seem to be the same	отлучает от себя. Чем это кончится, можете сами рассудить. Во многих случаях, казалось бы, и у нас то же;
with us, but the difference is that besides the	но в том и дело, что, кроме установленных судов,
established law courts we have the Church too, which always keeps up relations with the criminal as a dear and still precious son. And besides that,	есть у нас, сверх того, еще и церковь, которая никогда не теряет общения с преступником, как с милым и всё еще дорогим сыном своим, а сверх того, есть
there is still preserved, though only in thought,	и сохраняется, хотя бы даже только мысленно, и суд
the judgment of the Church, which though no longer	церкви, теперь хотя и не деятельный, но всё
existing in practice is still living as a dream for the future, and is, no doubt, instinctively recognized by the criminal in his soul. What was	же живущий для будущего, хотя бы в мечте, да и преступником самим несомненно, инстинктом души его, признаваемый.

---

said here just now is true too, that is, that if the jurisdiction of the Church were introduced in	Справедливо и то, что было здесь сейчас сказано, что если бы действительно наступил суд церкви, и
practice in its full force, that is, if the whole of the society were changed into the Church,	во всей своей силе, то есть если бы всё общество обратилось
not only the judgment of the Church would have influence	лишь в церковь, то не только суд церкви повлиял
on the reformation of the criminal such as it never has now, but possibly also the crimes	бы на исправление преступника так, как никогда не влияет ныне, но, может быть, и вправду самые преступления
themselves would be incredibly diminished. And there can be no doubt that the Church would look	уменьшились бы в невероятную долю. Да и церковь, сомнения нет, понимала бы будущего преступника
upon the criminal and the crime of the future in many cases quite differently and would succeed in restoring the excluded, in restraining those who plan evil, and in regenerating the fallen. It	и будущее преступление во многих случаях совсем иначе, чем ныне, и сумела бы возвратить отлученного, предупредить замышляющего и возродить падшего.
is true,” said Father Zossima, with a smile, “the Christian society now is not ready and is only resting	Правда, — усмехнулся старец, — теперь общество христианское
on some seven righteous men, but as they are never lacking, it will continue still unshaken in	пока еще само не готово и стоит лишь на семи праведниках; но так как они не оскудевают, то
expectation of its complete transformation from a society almost heathen in character into a single	и пребывает всё же незыблемо, в ожидании своего полного преображения из общества как союза почти еще языческого во единую вселенскую и
universal and all‐powerful Church. So be it, so be it! Even though at the end of the ages, for it is ordained to come to pass! And there is no need	владычествующую церковь. Сие и бу́ди, бу́ди, хотя бы и в конце веков, ибо лишь сему предназначено совершиться! И нечего смущать себя временами
to be troubled about times and seasons, for the secret of the times and seasons is in the wisdom of God, in His foresight, and His love. And what in human	и сроками, ибо тайна времен и сроков в мудрости божией, в предвидении его и в любви его. И что по расчету человеческому может быть еще и весьма
reckoning seems still afar off, may by the Divine ordinance be close at hand, on the eve of its appearance. And so be it, so be it!”	отдаленно, то по предопределению божьему, может быть, уже стоит накануне своего появления, при дверях. Сие последнее бу́ди, бу́ди.
“So be it, so be it!” Father Païssy repeated austerely and reverently.	— Бу́ди! бу́ди! — благоговейно и сурово подтвердил отец Паисий.
“Strange, extremely strange!” Miüsov pronounced, not so much with heat as with latent indignation.	— Странно, в высшей степени странно! — произнес Миусов, и не то что с горячностью, а как бы с затаенным каким-то негодованием.
“What strikes you as so strange?” Father Iosif inquired cautiously. “Why, it’s beyond anything!” cried Miüsov, suddenly	— Что же кажется вам столь странным? — осторожно осведомился отец Иосиф. — Да что же это в самом деле такое? — воскликнул Миусов, как бы вдруг прорвавшись, — устраняется на земле
breaking out; “the State is eliminated and the Church	государство, а церковь возводится на степень
is raised to the position of the State. It’s not simply Ultramontanism, it’s arch‐Ultramontanism!	государства! Это не то что ультрамонтанство, это
It’s beyond the dreams of Pope Gregory the Seventh!”	архиультрамонтанство! Это папе Григорию Седьмому не мерещилось!
“You are completely misunderstanding it,” said	— Совершенно обратно изволите понимать! — строго
Father Païssy sternly. “Understand, the Church is not to be transformed into the State. That is Rome and its dream. That is the third temptation of the devil. On the contrary, the State is transformed	проговорил отец Паисий, — не церковь обращается в государство, поймите это. То Рим и его мечта. То третье диаволово искушение! А, напротив, государство
into the Church, will ascend and become a	обращается в церковь, восходит до церкви и становится
Church over the whole world—which is the complete	церковью на всей земле, что совершенно уже противоположно
opposite of Ultramontanism and Rome, and your interpretation, and is only the glorious destiny	и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию,
ordained for the Orthodox Church. This star will arise in the east!”	и есть лишь великое предназначение православия на земле. От Востока звезда сия воссияет.
Miüsov was significantly silent. His whole figure	Миусов внушительно помолчал. Вся фигура его выразила
expressed extraordinary personal dignity. A supercilious	собою необыкновенное собственное достоинство.
and condescending smile played on his lips. Alyosha watched it all with a throbbing heart. The whole	Свысока-снисходительная улыбка показалась на его губах. Алеша следил за всем с сильно бьющимся
conversation stirred him profoundly. He glanced casually at Rakitin, who was standing immovable in his	сердцем. Весь этот разговор взволновал его до основания. Он случайно взглянул на Ракитина; тот
place by the door listening and watching intently	стоял неподвижно на своем прежнем месте у двери, внимательно вслушиваясь и всматриваясь, хотя
though with downcast eyes. But from the color	и опустив глаза. Но по оживленному румянцу на его
in his cheeks Alyosha guessed that Rakitin was probably no less excited, and he knew what caused his excitement. “Allow me to tell you one little anecdote, gentlemen,” Miüsov said impressively, with a peculiarly majestic	щеках Алеша догадался, что и Ракитин взволнован, кажется, не меньше его; Алеша знал, чем он взволнован. — Позвольте мне сообщить вам один маленький анекдот, господа, — внушительно и с каким-то особенно осанистым
air. “Some years ago, soon after the _coup d’état_ of December, I happened to be calling in Paris on an extremely influential personage in the Government, and I met a very interesting man in his house.	видом проговорил вдруг Миусов. — В Париже, уже несколько лет тому, вскоре после декабрьского переворота, мне пришлось однажды, делая по знакомству визит одному очень-очень важному и управляющему тогда лицу, повстречать у него одного прелюбопытнейшего
This individual was not precisely a detective but was a sort of superintendent of a whole regiment of political detectives—a rather powerful position	господина. Был этот индивидуум не то что сыщиком, а вроде управляющего целою командой политических сыщиков, — в своем роде довольно влиятельная должность.
in its own way. I was prompted by curiosity to seize	Придравшись к случаю, я, из чрезвычайного любопытства,
the opportunity of conversation with him. And as he had not come as a visitor but as a subordinate	разговорился с ним; а так как он принят был не по знакомству, а как подчиненный чиновник, пришедший
official bringing a special report, and as he saw the reception given me by his chief, he deigned to speak with some openness, to a certain extent	с известного рода рапортом, то, видя, с своей стороны, как я принят у его начальника, он удостоил меня некоторою откровенностию, — ну, разумеется, в
only, of course. He was rather courteous	известной степени, то есть скорее был вежлив,
than open, as Frenchmen know how to be courteous,	чем откровенен, именно как французы умеют быть вежливыми,
especially to a foreigner. But I thoroughly understood him. The subject was the socialist revolutionaries who were at that time persecuted. I will quote only one most curious remark dropped by this person. ‘We are not particularly afraid,’ said he, ‘of	тем более что видел во мне иностранца. Но я его очень понял. Тема шла о социалистах-революционерах, которых тогда, между прочим, преследовали. Опуская главную суть разговора, приведу лишь одно любопытнейшее замечание, которое у этого господчика вдруг вырвалось:
all these socialists, anarchists, infidels, and revolutionists;	«Мы, — сказал он, — собственно этих всех социалистов — анархистов, безбожников и революционеров — не очень-то
we keep watch on them and know all their goings on. But there are a few peculiar men among them who believe	и опасаемся; мы за ними следим, и ходы их нам известны. Но есть из них, хотя и немного, несколько особенных
in God and are Christians, but at the same time	людей: это в бога верующие и христиане, а в то
are socialists. These are the people we are most afraid	же время и социалисты. Вот этих-то
of. They are dreadful people! The socialist who is a Christian is more to be dreaded than a	мы больше всех опасаемся, это страшный народ! Социалист-христианин
socialist who is an atheist.’ The words struck me at the time, and now they have suddenly come back to me here, gentlemen.”	страшнее социалиста-безбожника». Слова эти и тогда меня поразили, но теперь у вас, господа, они мне как-то вдруг припомнились...
“You apply them to us, and look upon us as socialists?” Father Païssy asked directly, without beating about the bush. But before Pyotr Alexandrovitch could think what	— То есть вы их прикладываете к нам и в нас видите социалистов? — прямо и без обиняков спросил отец Паисий. Но прежде чем Петр Александрович сообразил дать
to answer, the door opened, and the guest so long	ответ, отворилась дверь и вошел столь опоздавший
expected, Dmitri Fyodorovitch, came in. They had,	Дмитрий Федорович. Его и вправду как бы перестали
in fact, given up expecting him, and his sudden appearance caused some surprise for a moment. Chapter VI. Why Is Such A Man Alive?	ждать, и внезапное появление его произвело в первый момент даже некоторое удивление. VI ЗАЧЕМ ЖИВЕТ ТАКОЙ ЧЕЛОВЕК!
Dmitri Fyodorovitch, a young man of eight and twenty,	Дмитрий Федорович, двадцативосьмилетний молодой человек,
of medium height and agreeable countenance,	среднего роста и приятного лица, казался, однако
looked older than his years. He was muscular, and showed signs of considerable physical strength. Yet there was something not healthy in his face. It was	же, гораздо старее своих лет. Был он мускулист, и в нем можно было угадывать значительную физическую силу, тем не менее в лице его выражалось как бы
rather thin, his cheeks were hollow, and there was an unhealthy sallowness in their color. His rather large, prominent, dark eyes had an expression of firm determination, and yet there was a vague look in them, too. Even when he was excited and talking	нечто болезненное. Лицо его было худощаво, щеки ввалились, цвет же их отливал какою-то нездоровою желтизной. Довольно большие темные глаза навыкате смотрели хотя, по-видимому, и с твердым
irritably, his eyes somehow did not follow his mood,	упорством, но как-то неопределенно. Даже когда он волновался и говорил с раздражением, взгляд его как бы не повиновался его внутреннему настроению
but betrayed something else, sometimes quite incongruous	и выражал что-то другое, иногда совсем не соответствующее
with what was passing. “It’s hard to tell what he’s thinking,” those who talked to him sometimes	настоящей минуте. «Трудно узнать, о чем он думает», — отзывались иной раз разговаривавшие с ним.
declared. People who saw something pensive and sullen in his eyes were startled by his sudden	Иные, видевшие в его глазах что-то задумчивое и угрюмое, случалось, вдруг поражались внезапным
laugh, which bore witness to mirthful and light‐ hearted thoughts at the very time when his eyes were so gloomy. A certain strained look in his face was easy to understand at this moment. Every one	смехом его, свидетельствовавшим о веселых и игривых мыслях, бывших в нем именно в то время, когда он смотрел с такою угрюмостью. Впрочем, некоторая болезненность его лица в настоящую минуту могла
knew, or had heard of, the extremely restless and dissipated life which he had been leading of	быть понятна: все знали или слышали о чрезвычайно тревожной и «кутящей» жизни, которой он именно в последнее время у нас предавался, равно как всем
late, as well as of the violent anger to which he	известно было и то необычайное раздражение, до
had been roused in his quarrels with his father. There were several stories current in the town	которого он достиг в ссорах со своим отцом из-за спорных денег. По городу ходило уже об этом несколько анекдотов. Правда, что он и
about it. It is true that he was irascible by nature, “of an unstable and unbalanced mind,” as our justice of the peace, Katchalnikov, happily described him.	от природы был раздражителен, «ума отрывистого и неправильного», как характерно выразился о нем у нас наш мировой судья Семен Иванович Качальников в одном
He was stylishly and irreproachably dressed in a carefully buttoned frock‐ coat. He wore black	собрании. Вошел он безукоризненно и щегольски одетый, в застегнутом сюртуке, в черных перчатках и с цилиндром
gloves and carried a top‐hat. Having only lately left the army, he still had mustaches and no	в руках. Как военный недавно в отставке, он носил
beard. His dark brown hair was cropped short, and combed forward on his temples. He had the long, determined	усы и брил пока бороду. Темно-русые волосы его были коротко обстрижены и зачесаны как-то височками вперед.
stride of a military man. He stood still for a moment	Шагал он решительно, широко, по-фрунтовому. На
on the threshold, and glancing at the whole party	мгновение остановился он на пороге и, окинув всех
went straight up to the elder, guessing him to be their host. He made him a low bow, and asked his blessing. Father Zossima, rising in his chair,	взглядом, прямо направился к старцу, угадав в нем хозяина. Он глубоко поклонился ему и попросил благословения. Старец, привстав, благословил его;
blessed him. Dmitri kissed his hand respectfully, and with intense feeling, almost anger, he said: “Be so generous as to forgive me for having kept you waiting so long, but Smerdyakov, the valet sent me by my father, in reply to my inquiries, told me	Дмитрий Федорович почтительно поцеловал его руку и с необыкновенным волнением, почти с раздражением произнес: — Простите великодушно за то, что заставил столько ждать. Но слуга Смердяков, посланный батюшкою, на настойчивый мой вопрос о времени, ответил мне
twice over that the appointment was for one. Now I suddenly learn—”	два раза самым решительным тоном, что назначено в час. Теперь я вдруг узнаю...
“Don’t disturb yourself,” interposed the elder. “No matter. You are a little late. It’s of no consequence....”	— Не беспокойтесь, — перебил старец, — ничего, несколько
“I’m extremely obliged to you, and expected no less from your goodness.” Saying this, Dmitri bowed once more. Then, turning suddenly towards his father, made him, too, a similarly	замешкались, не беда... — Чрезвычайно вам благодарен и менее не мог ожидать от вашей доброты. — Отрезав это, Дмитрий Федорович еще раз поклонился, затем, вдруг обернувшись в сторону своего «батюшки», сделал и тому такой же почтительный и глубокий
low and respectful bow. He had evidently considered	поклон. Видно было, что он обдумал этот поклон
it beforehand, and made this bow in all seriousness, thinking it his duty to show his respect and good intentions. Although Fyodor Pavlovitch was taken unawares, he was equal to the occasion. In response to Dmitri’s bow he jumped up from his chair and made his son a bow as low in return. His face was suddenly solemn and impressive, which gave him a	заранее и надумал его искренно, почтя своею обязанностью выразить тем свою почтительность и добрые намерения. Федор Павлович, хоть и застигнутый врасплох, тотчас по-своему нашелся: в ответ на поклон Дмитрия Федоровича он вскочил с кресел и ответил сыну точно таким же глубоким поклоном. Лицо его сделалось вдруг важно и внушительно, что придало ему, однако,
positively malignant look. Dmitri bowed generally	решительно злой вид. Затем молча, общим поклоном откланявшись всем бывшим в комнате, Дмитрий Федорович
to all present, and without a word walked to the window	своими большими и решительными шагами подошел
with his long, resolute stride, sat down on the only	к окну, уселся на единственный оставшийся стул
empty chair, near Father Païssy, and, bending forward, prepared to listen to the conversation he had interrupted.	неподалеку от отца Паисия и, весь выдвинувшись вперед на стуле, тотчас приготовился слушать продолжение им прерванного разговора. Появление Дмитрия Федоровича заняло не более
Dmitri’s entrance had taken no more than two minutes, and the conversation was resumed. But this time	каких-нибудь двух минут, и разговор не мог не возобновиться. Но на этот раз на настойчивый и почти раздражительный
Miüsov thought it unnecessary to reply to Father Païssy’s persistent and almost irritable question. “Allow me to withdraw from this discussion,” he observed with a certain well‐bred nonchalance.	вопрос отца Паисия Петр Александрович не почел нужным ответить. — Позвольте мне эту тему отклонить, — произнес он с некоторою светскою небрежностью. — Тема
“It’s a subtle question, too. Here Ivan Fyodorovitch	эта к тому же мудреная. Вот Иван Федорович на нас
is smiling at us. He must have something interesting to say about that also. Ask him.”	усмехается: должно быть, у него есть что-нибудь любопытное и на этот случай. Вот его спросите.
“Nothing special, except one little remark,” Ivan replied at once. “European Liberals in general,	— Ничего особенного, кроме маленького замечания, — тотчас же ответил Иван Федорович, — о том, что вообще европейский либерализм, и даже наш русский
and even our liberal dilettanti, often mix	либеральный дилетантизм, часто и давно
up the final results of socialism with those of	уже смешивает конечные результаты социализма
Christianity. This wild notion is, of course, a characteristic feature. But it’s not only Liberals and dilettanti who mix up socialism and Christianity, but,	с христианскими. Этот дикий вывод — конечно, характерная черта. Впрочем, социализм с христианством смешивают, как оказывается, не одни либералы и дилетанты, а
in many cases, it appears, the police—the foreign police, of course—do the same.	вместе с ними, во многих случаях, и жандармы, то есть
Your Paris anecdote is rather to the point, Pyotr Alexandrovitch.” “I ask your permission to drop this subject altogether,” Miüsov repeated. “I will tell you instead, gentlemen,	заграничные разумеется. Ваш парижский анекдот довольно характерен, Петр Александрович. — Вообще эту тему я опять прошу позволения оставить, — повторил Петр Александрович, — а вместо того я вам расскажу, господа, другой анекдот о самом
another interesting and rather characteristic anecdote of Ivan Fyodorovitch himself. Only five days ago,	Иване Федоровиче, интереснейший и характернейший. Не далее как дней пять тому назад, в одном
in a gathering here, principally of ladies, he solemnly	здешнем, по преимуществу дамском, обществе он торжественно
declared in argument that there was nothing in the whole world to make men love their neighbors. That there was no law of nature that man should love mankind, and that, if there had been any love on earth hitherto, it was not owing to a natural law, but	заявил в споре, что на всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона природы: чтобы человек любил человечество — не существует вовсе, и что если есть и была до сих пор любовь на земле, то не от закона
simply because men have believed in immortality. Ivan Fyodorovitch added in parenthesis that the	естественного, а единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие. Иван Федорович прибавил при этом
whole natural law lies in that faith, and that if you were to destroy in mankind the belief in	в скобках, что в этом-то и состоит весь закон естественный, так что уничтожьте в человечестве веру в свое
immortality, not only love but every living force maintaining the life of the world would at	бессмертие, в нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы продолжать
once be dried up. Moreover, nothing then would	мировую жизнь. Мало того: тогда ничего уже не
be immoral, everything would be lawful, even cannibalism. That’s not all. He ended by asserting that for every individual, like ourselves, who does not believe in God or immortality, the moral law of	будет безнравственного, всё будет позволено, даже антропофагия. Но и этого мало, он закончил утверждением, что для каждого частного лица, например как бы мы теперь, не верующего ни в бога, ни в бессмертие
nature must immediately be changed into the exact	свое, нравственный закон природы должен немедленно измениться в полную противоположность прежнему,
contrary of the former religious law, and that egoism, even to crime, must become not only lawful	религиозному, и что эгоизм даже до злодейства не только должен быть дозволен человеку, но даже
but even recognized as the inevitable, the most	признан необходимым, самым разумным и чуть ли не
rational, even honorable outcome of his position.	благороднейшим исходом в его положении. По такому
From this paradox, gentlemen, you can judge of	парадоксу можете заключить, господа, и о всем остальном, что изволит провозглашать и что намерен еще,
the rest of our eccentric and paradoxical friend Ivan Fyodorovitch’s theories.” “Excuse me,” Dmitri cried suddenly; “if I’ve heard aright, crime must not only be permitted but even recognized as the inevitable and the most rational outcome of his position for every infidel! Is that so or not?”	может быть, провозгласить наш милый эксцентрик и парадоксалист Иван Федорович. — Позвольте, — неожиданно крикнул вдруг Дмитрий Федорович, — чтобы не ослышаться: «Злодейство не только должно быть дозволено, но даже признано самым необходимым и самым умным выходом из положения всякого безбожника»! Так или не так?
“Quite so,” said Father Païssy. “I’ll remember it.”	— Точно так, — сказал отец Паисий. — Запомню.
Having uttered these words Dmitri ceased speaking	Произнеся это, Дмитрий Федорович так же внезапно
as suddenly as he had begun. Every one looked at him with curiosity.	умолк, как внезапно влетел в разговор. Все посмотрели на него с любопытством.
“Is that really your conviction as to the	— Неужели вы действительно такого убеждения о последствиях
consequences of the disappearance of the faith in immortality?” the elder asked Ivan suddenly.	иссякновения у людей веры в бессмертие души их? — спросил вдруг старец Ивана Федоровича.
“Yes. That was my contention. There is no virtue if there is no immortality.” “You are blessed in believing that, or else most unhappy.” “Why unhappy?” Ivan asked smiling.	— Да, я это утверждал. Нет добродетели, если нет бессмертия. — Блаженны вы, коли так веруете, или уже очень несчастны! — Почему несчастен? — улыбнулся Иван Федорович.
“Because, in all probability you don’t believe	— Потому что, по всей вероятности, не веруете сами
yourself in the immortality of your soul, nor in what you have written yourself in your article on Church jurisdiction.”	ни в бессмертие вашей души, ни даже в то, что написали о церкви и о церковном вопросе.
“Perhaps you are right! ... But I wasn’t altogether	— Может быть, вы правы!.. Но всё же я и не совсем
joking,” Ivan suddenly and strangely confessed, flushing quickly.	шутил... — вдруг странно признался, впрочем быстро покраснев, Иван Федорович.
“You were not altogether joking. That’s true. The	— Не совсем шутили, это истинно. Идея эта еще не
question is still fretting your heart, and not answered. But the martyr likes sometimes to divert himself	решена в вашем сердце и мучает его. Но и мученик
with his despair, as it were driven to it by despair itself. Meanwhile, in your despair, you, too, divert yourself with magazine articles, and	любит иногда забавляться своим отчаянием, как бы тоже от отчаяния. Пока с отчаяния и вы забавляетесь — и журнальными статьями, и светскими спорами,
discussions in society, though you don’t believe your own arguments, and with an aching heart mock at them inwardly.... That question you have not answered, and it is your great grief, for it clamors for an answer.”	сами не веруя своей диалектике и с болью сердца усмехаясь ей про себя... В вас этот вопрос не решен, и в этом ваше великое горе, ибо настоятельно требует разрешения...
“But can it be answered by me? Answered in the affirmative?” Ivan went on asking strangely, still looking at the elder with the same inexplicable smile.	— А может ли быть он во мне решен? Решен в сторону положительную? — продолжал странно спрашивать Иван Федорович, всё с какою-то необъяснимою улыбкой смотря на старца.
“If it can’t be decided in the affirmative, it will	— Если не может решиться в положительную, то никогда
never be decided in the negative. You know that that	не решится и в отрицательную, сами знаете это
is the peculiarity of your heart, and all its suffering is due to it. But thank the Creator who has given you a lofty heart capable of such suffering; of thinking and seeking higher things, for our	свойство вашего сердца; и в этом вся мука его. Но благодарите творца, что дал вам сердце высшее, способное такою мукой мучиться, «горняя мудрствовати и горних искати, наше бо жительство на небесех
dwelling is in the heavens. God grant that your heart	есть». Дай вам бог, чтобы решение сердца вашего
will attain the answer on earth, and may God bless your path.” The elder raised his hand and would have made the	постигло вас еще на земле, и да благословит бог пути ваши! Старец поднял руку и хотел было с места перекрестить
sign of the cross over Ivan from where he stood. But the latter rose from his seat, went up to him, received his blessing, and kissing his hand went back to his place in silence. His face looked firm	Ивана Федоровича. Но тот вдруг встал со стула, подошел к нему, принял его благословение и, поцеловав его руку, вернулся молча на свое место. Вид его был тверд и серьезен. Поступок этот, да и
and earnest. This action and all the preceding conversation, which was so surprising from Ivan, impressed every one by its strangeness and a certain solemnity, so that all were silent	весь предыдущий, неожиданный от Ивана Федоровича, разговор со старцем как-то всех поразили своею загадочностью и даже какою-то торжественностью, так что все на
for a moment, and there was a look almost of apprehension in Alyosha’s face. But Miüsov suddenly shrugged	минуту было примолкли, а в лице Алеши выразился
his shoulders. And at the same moment Fyodor Pavlovitch jumped up from his seat.	почти испуг. Но Миусов вдруг вскинул плечами, и в ту же минуту Федор Павлович вскочил со стула.
“Most pious and holy elder,” he cried, pointing	— Божественный и святейший старец! — вскричал
to Ivan, “that is my son, flesh of my flesh, the dearest of my flesh! He is my most dutiful Karl Moor, so to speak, while this son who has just come in,	он, указывая на Ивана Федоровича. — Это мой сын, плоть от плоти моея, любимейшая плоть моя! Это мой почтительнейший, так сказать, Карл Мор, а вот этот сейчас вошедший
Dmitri, against whom I am seeking justice from you, is the undutiful Franz Moor—they are both out	сын, Дмитрий Федорович, и против которого у вас управы ищу, — это уж непочтительнейший Франц Мор, —
of Schiller’s _Robbers_, and so I am the reigning	оба из «Разбойников» Шиллера, а я, я сам в таком случае уж Regierender Graf von Moor! Рассудите
Count von Moor! Judge and save us! We need not only your prayers but your prophecies!” “Speak without buffoonery, and don’t begin by insulting	и спасите! Нуждаемся не только в молитвах, но и в пророчествах ваших. — Говорите без юродства и не начинайте оскорблением
the members of your family,” answered the elder,	домашних ваших, — ответил старец слабым изнеможенным
in a faint, exhausted voice. He was obviously getting more and more fatigued, and his strength was failing. “An unseemly farce which I foresaw when I came here!” cried Dmitri indignantly. He too leapt up. “Forgive it, reverend Father,” he added, addressing	голосом. Он видимо уставал, чем далее, тем более, и приметно лишался сил. — Недостойная комедия, которую я предчувствовал, еще идя сюда! — воскликнул Дмитрий Федорович в негодовании и тоже вскочив с места. — Простите, преподобный отец, — обратился он к старцу, —
the elder. “I am not a cultivated man, and I don’t even know how to address you properly,	я человек необразованный и даже не знаю, как
but you have been deceived and you have been too good‐natured in letting us meet here. All my father wants is a scandal. Why he wants it only he can tell. He always has some motive. But I believe I know why—”	вас именовать, но вас обманули, а вы слишком были добры, позволив нам у вас съехаться. Батюшке нужен лишь скандал, для чего — это уж его расчет. У него всегда свой расчет. Но, кажется, я теперь знаю для чего...
“They all blame me, all of them!” cried Fyodor Pavlovitch	— Обвиняют меня все, все они! — кричал в свою очередь
in his turn. “Pyotr Alexandrovitch here blames me too. You have been blaming me, Pyotr Alexandrovitch, you have!” he turned suddenly to Miüsov, although the latter was not dreaming of	Федор Павлович, — вот и Петр Александрович обвиняет. Обвиняли, Петр Александрович, обвиняли! — обернулся он вдруг к Миусову, хотя тот и не думал
interrupting him. “They all accuse me of having	перебивать его. — Обвиняют в том, что я детские
hidden the children’s money in my boots, and cheated them, but isn’t there a court of law? There they will	деньги за сапог спрятал и взял баш на баш; но позвольте, разве не существует суда? Там вам сочтут, Дмитрий
reckon out for you, Dmitri Fyodorovitch, from your notes, your letters, and your agreements, how much money you had, how much you have spent, and how	Федорович, по самым же распискам вашим, письмам и договорам, сколько у вас было, сколько вы истребили и сколько у вас остается! Отчего Петр
much you have left. Why does Pyotr Alexandrovitch refuse to pass judgment? Dmitri is not a stranger	Александрович уклоняется произнести суждение? Дмитрий
to him. Because they are all against me, while	Федорович ему не чужой. Оттого, что все на меня,
Dmitri Fyodorovitch is in debt to me, and	а Дмитрий Федорович в итоге еще мне же должен,
not a little, but some thousands of which I have	да не сколько-нибудь, а несколько тысяч-с, на что
documentary proof. The whole town is echoing	имею все документы! Ведь город трещит и гремит от
with his debaucheries. And where he was stationed before, he several times spent a thousand or two for the seduction of some respectable girl; we	его кутежей! А там, где он прежде служил, там по тысяче и по две за обольщение честных девиц
know all about that, Dmitri Fyodorovitch, in its	платил; это, Дмитрий Федорович, нам известно-с,
most secret details. I’ll prove it.... Would you believe it, holy Father, he has captivated the heart	в самых секретных подробностях, и я докажу-с... Святейший отец, верите ли: влюбил в себя благороднейшую
of the most honorable of young ladies of good family and fortune, daughter of a gallant colonel, formerly	из девиц, хорошего дома, с состоянием, дочь
his superior officer, who had received many honors and had the Anna Order on his breast. He	прежнего начальника своего, храброго полковника, заслуженного, имевшего Анну с мечами на шее, компрометировал
compromised the girl by his promise of marriage, now	девушку предложением руки, теперь она здесь, теперь
she is an orphan and here; she is betrothed to him, yet before her very eyes he is dancing	она сирота, его невеста, а он, на глазах ее,
attendance on a certain enchantress. And although	к одной здешней обольстительнице ходит. Но
this enchantress has lived in, so to speak, civil	хоть обольстительница эта и жила, так сказать, в
marriage with a respectable man, yet she is of an	гражданском браке с одним почтенным человеком, но
independent character, an unapproachable fortress	характера независимого, крепость неприступная
for everybody, just like a legal wife—for she is virtuous, yes, holy Fathers, she is virtuous. Dmitri Fyodorovitch wants to open this fortress with a golden key, and that’s why he is insolent to me	для всех, всё равно что жена законная, ибо добродетельна, — да-с! отцы святые, она добродетельна! А Дмитрий Федорович хочет эту крепость золотым ключом отпереть,
now, trying to get money from me, though he has wasted thousands on this enchantress already. He’s continually	для чего он теперь надо мной и куражится, хочет с меня денег сорвать, а пока уж тысячи на эту обольстительницу просорил; на то и деньги занимает беспрерывно и,
borrowing money for the purpose. From whom do you think? Shall I say, Mitya?”	между прочим, у кого, как вы думаете? Сказать аль нет, Митя?
“Be silent!” cried Dmitri, “wait till I’m gone. Don’t dare in my presence to asperse the good name of	— Молчать! — закричал Дмитрий Федорович, — подождите, пока я выйду, а при мне не смейте марать
an honorable girl! That you should utter a word about her is an outrage, and I won’t permit it!” He was breathless.	благороднейшую девицу... Уж одно то, что вы о ней осмеливаетесь заикнуться, позор для нее... Не позволю! Он задыхался.
“Mitya! Mitya!” cried Fyodor Pavlovitch hysterically, squeezing out a tear. “And is your father’s blessing nothing to you? If I curse you, what then?”	— Митя! Митя! — слабонервно и выдавливая из себя слезы, вскричал Федор Павлович, — а родительское-то благословение на что? А ну прокляну, что тогда будет?
“Shameless hypocrite!” exclaimed Dmitri furiously.	— Бесстыдник и притворщик! — неистово рявкнул Дмитрий Федорович.
“He says that to his father! his father! What would he be with others? Gentlemen, only fancy; there’s a poor but honorable man living here, burdened	— Это он отца, отца! Что же с прочими? Господа, представьте себе: есть здесь бедный, но почтенный человек, отставной капитан, был в несчастье,
with a numerous family, a captain who got into trouble and was discharged from the army, but not publicly, not by court‐martial, with no slur on	отставлен от службы, но не гласно, не по суду, сохранив всю свою честь, многочисленным семейством обременен.
his honor. And three weeks ago, Dmitri seized him	А три недели тому наш Дмитрий Федорович в трактире
by the beard in a tavern, dragged him out into the street and beat him publicly, and all because he is an agent in a little business of mine.”	схватил его за бороду, вытащил за эту самую бороду на улицу и на улице всенародно избил и всё за то, что тот состоит негласным поверенным по одному моему делишку.
“It’s all a lie! Outwardly it’s the truth, but	— Ложь всё это! Снаружи правда, внутри ложь! — весь
inwardly a lie!” Dmitri was trembling with rage. “Father,	в гневе дрожал Дмитрий Федорович. — Батюшка!
I don’t justify my action. Yes, I confess it publicly, I behaved like a brute to that captain, and I regret	Я свои поступки не оправдываю; да, всенародно признаюсь: я поступил как зверь с этим капитаном и теперь сожалею
it now, and I’m disgusted with myself for my brutal rage. But this captain, this agent of yours, went	и собой гнушаюсь за зверский гнев, но этот ваш капитан, ваш поверенный, пошел вот к этой
to that lady whom you call an enchantress, and suggested to her from you, that she should take I.O.U.’s of mine which were in your possession, and should sue me for the money so as to get me into prison	самой госпоже, о которой бы выражаетесь, что она обольстительница, и стал ей предлагать от вашего имени, чтоб она взяла имеющиеся у вас мои векселя и подала на меня, чтобы по этим векселям меня засадить,
by means of them, if I persisted in claiming an account from you of my property. Now you reproach me for having a weakness for that lady when you	если я уж слишком буду приставать к вам в расчетах по имуществу. Вы же теперь меня упрекаете тем, что я имею слабость к этой госпоже, тогда как сами
yourself incited her to captivate me! She told	же учили ее заманить меня! Ведь она прямо в глаза
me so to my face.... She told me the story and	рассказывает, сама мне рассказывала, над вами смеясь!
laughed at you.... You wanted to put me in prison	Засадить же вы меня хотите только потому, что меня
because you are jealous of me with her, because you’d begun to force your attentions upon her; and I	к ней же ревнуете, потому что сами вы приступать начали к этой женщине со своею любовью, и
know all about that, too; she laughed at you for that as well—you hear—she laughed at you as she described it. So here you have this man,	мне это опять-таки всё известно, и опять-таки она смеялась, — слышите, — смеясь над вами, пересказывала. Так вот вам, святые люди, этот человек, этот упрекающий
this father who reproaches his profligate son! Gentlemen,	развратного сына отец! Господа свидетели, простите
forgive my anger, but I foresaw that this crafty	гнев мой, но я предчувствовал, что этот коварный
old man would only bring you together to create a	старик созвал всех вас сюда на скандал. Я пошел с
scandal. I had come to forgive him if he held out	тем, чтобы простить, если б он протянул мне
his hand; to forgive him, and ask forgiveness! But	руку, простить и прощения просить! Но так
as he has just this minute insulted not only me, but an honorable young lady, for whom I feel such reverence that I dare not take her name in vain, I have made up my mind to show up his game, though he is my father....” He could not go on. His eyes were glittering and he breathed with difficulty. But every one in the cell was stirred. All except Father Zossima got up from their seats uneasily. The monks looked austere	как он оскорбил сию минуту не только меня, но и благороднейшую девицу, которой даже имени не смею произнести всуе из благоговения к ней, то и решился обнаружить всю его игру публично, хотя бы он и отец мой!.. Он не мог более продолжать. Глаза его сверкали, он дышал трудно. Но и все в келье были взволнованы. Все, кроме старца, с беспокойством встали со своих
but waited for guidance from the elder. He	мест. Отцы иеромонахи смотрели сурово, но ждали, однако, воли старца. Тот же сидел совсем
sat still, pale, not from excitement but from the weakness of disease. An imploring smile lighted up his face; from time to time he raised his hand,	уже бледный, но не от волнения, а от болезненного бессилия. Умоляющая улыбка светилась на губах его; он изредка подымал руку, как бы желая остановить
as though to check the storm, and, of course, a gesture	беснующихся, и уж, конечно, одного жеста его было
from him would have been enough to end the scene;	бы достаточно, чтобы сцена была прекращена; но
but he seemed to be waiting for something and watched them intently as though trying to make out something which was not perfectly clear to him. At last Miüsov felt completely humiliated and disgraced.	он сам как будто чего-то еще выжидал и пристально приглядывался, как бы желая что-то еще понять, как бы еще не уяснив себе чего-то. Наконец Петр Александрович Миусов окончательно почувствовал себя униженным и опозоренным.
“We are all to blame for this scandalous scene,”	— В происшедшем скандале мы все виноваты!
he said hotly. “But I did not foresee it when I	— горячо проговорил он, — но я всё же ведь не
came, though I knew with whom I had to deal. This must be stopped at once! Believe me, your reverence,	предчувствовал, идя сюда, хотя и знал, с кем имею дело... Это надо кончить сейчас же! Ваше
I had no precise knowledge of the details that have	преподобие, поверьте, что я всех обнаруженных здесь
just come to light, I was unwilling to believe them,	подробностей в точности не знал, не хотел им
and I learn for the first time.... A father is jealous	верить и только теперь в первый раз узнаю... Отец
of his son’s relations with a woman of loose behavior	ревнует сына к скверного поведения женщине и сам
and intrigues with the creature to get his son into prison! This is the company in which I have been forced to be present! I was deceived. I declare to you all that I was as much deceived as any one.”	с этою же тварью сговаривается засадить сына в тюрьму... И вот в такой-то компании меня принудили сюда явиться... Я обманут, я заявляю всем, что обманут не меньше других...
“Dmitri Fyodorovitch,” yelled Fyodor Pavlovitch	— Дмитрий Федорович! — завопил вдруг каким-то не
suddenly, in an unnatural voice, “if you were not my son I would challenge you this instant to a duel	своим голосом Федор Павлович, — если бы только вы не мой сын, то я в ту же минуту вызвал бы
... with pistols, at three paces ... across a handkerchief,” he ended, stamping with both feet.	вас на дуэль... на пистолетах, на расстоянии трех шагов... через платок! через платок! — кончил он, топая обеими ногами.
With old liars who have been acting all their lives	Есть у старых лгунов, всю жизнь свою проактерствовавших,
there are moments when they enter so completely into their part that they tremble or shed tears of emotion	минуты, когда они до того зарисуются, что уже воистину
in earnest, although at that very moment, or a second later, they are able to whisper to themselves, “You know you are lying, you shameless old sinner!	дрожат и плачут от волнения, несмотря на то, что даже в это самое мгновение (или секунду только спустя) могли бы сами шепнуть себе: «Ведь ты лжешь, старый
You’re acting now, in spite of your ‘holy’ wrath.”	бесстыдник, ведь ты актер и теперь, несмотря на весь твой "святой" гнев и "святую" минуту
Dmitri frowned painfully, and looked with unutterable contempt at his father. “I thought ... I thought,” he said, in a soft and, as it were, controlled voice, “that I was coming	гнева». Дмитрий Федорович страшно нахмурился и с невыразимым презрением поглядел на отца. — Я думал... я думал, — как-то тихо и сдержанно проговорил он, — что приеду на родину с ангелом
to my native place with the angel of my heart, my betrothed, to cherish his old age, and I find nothing but a depraved profligate, a despicable clown!”	души моей, невестою моей, чтобы лелеять его старость, а вижу лишь развратного сладострастника и подлейшего комедианта!
“A duel!” yelled the old wretch again, breathless	— На дуэль! — завопил опять старикашка, задыхаясь
and spluttering at each syllable. “And you, Pyotr Alexandrovitch Miüsov, let me tell you that there	и брызгаясь с каждым словом слюной. — А вы, Петр Александрович Миусов, знайте, сударь, что, может
has never been in all your family a loftier, and	быть, во всем вашем роде нет и не было выше
more honest—you hear—more honest woman than this	и честнее — слышите, честнее — женщины, как эта, по-вашему,
‘creature,’ as you have dared to call her!	тварь, как вы осмелились сейчас назвать ее! А вы,
And you, Dmitri Fyodorovitch, have abandoned your betrothed for that ‘creature,’ so you must yourself have thought that your betrothed couldn’t hold a candle to her. That’s the woman called a ‘creature’!”	Дмитрий Федорович, на эту же «тварь» вашу невесту променяли, стало быть, сами присудили, что и невеста ваша подошвы ее не стоит, вот какова эта тварь!
“Shameful!” broke from Father Iosif. “Shameful and disgraceful!” Kalganov, flushing crimson, cried in a boyish voice, trembling with emotion. He had been silent till that moment.	— Стыдно! — вырвалось вдруг у отца Иосифа. - Стыдно и позорно! — своим отроческим голосом, дрожащим от волнения, и весь покраснев, крикнул вдруг Калганов, всё время молчавший.
“Why is such a man alive?” Dmitri, beside himself with rage, growled in a hollow voice, hunching up his shoulders till he looked almost deformed.	— Зачем живет такой человек! — глухо прорычал Дмитрий Федорович, почти уже в исступлении от гнева, как-то чрезвычайно приподняв плечи и почти от того сгорбившись,
“Tell me, can he be allowed to go on defiling the	— нет, скажите мне, можно ли еще позволить ему бесчестить
earth?” He looked round at every one and pointed at the old man. He spoke evenly and deliberately.	собою землю, — оглядел он всех, указывая на старика рукой. Он говорил медленно и мерно. — Слышите ли,
“Listen, listen, monks, to the parricide!” cried Fyodor Pavlovitch, rushing up to Father Iosif. “That’s the answer to your ‘shameful!’ What is	слышите ли вы, монахи, отцеубийцу, — набросился Федор Павлович на отца Иосифа. — Вот ответ на ваше
shameful? That ‘creature,’ that ‘woman of loose behavior’ is perhaps holier than you are	«стыдно»! Что стыдно? Эта «тварь», эта «скверного поведения женщина», может быть, святее вас самих,
yourselves, you monks who are seeking salvation!	господа спасающиеся иеромонахи! Она, может быть, в
She fell perhaps in her youth, ruined by her environment. But she loved much, and Christ himself forgave the woman ‘who loved much.’ ”	юности пала, заеденная средой, но она «возлюбила много», а возлюбившую много и Христос простил...
“It was not for such love Christ forgave her,” broke impatiently from the gentle Father Iosif. “Yes, it was for such, monks, it was! You save your souls here, eating cabbage, and think you are the righteous. You eat a gudgeon a day, and you think you bribe God with gudgeon.”	— Христос не за такую любовь простил... — вырвалось в нетерпении у кроткого отца Иосифа. — Нет, за такую, за эту самую, монахи, за эту! Вы здесь на капусте спасаетесь и думаете, что праведники! Пескариков кушаете, в день по пескарику, и думаете пескариками бога купить!
“This is unendurable!” was heard on all sides in the cell.	— Невозможно, невозможно! — слышалось в келье со всех сторон.
But this unseemly scene was cut short in a most unexpected way. Father Zossima rose suddenly from	Но вся эта дошедшая до безобразия сцена прекратилась самым неожиданным образом. Вдруг поднялся с места
his seat. Almost distracted with anxiety for	старец. Совсем почти потерявшийся от страха за него
the elder and every one else, Alyosha succeeded, however, in supporting him by the arm. Father Zossima	и за всех, Алеша успел, однако, поддержать его за руку. Старец шагнул по направлению к Дмитрию Федоровичу
moved towards Dmitri and reaching him sank on	и, дойдя до него вплоть, опустился пред ним на колени.
his knees before him. Alyosha thought that he had fallen from weakness, but this was not so. The elder distinctly and deliberately bowed down at Dmitri’s feet till his forehead touched the floor. Alyosha was so astounded that he failed to assist him when he got up again. There was a faint smile on his lips.	Алеша подумал было, что он упал от бессилия, но это было не то. Став на колени, старец поклонился Дмитрию Федоровичу в ноги полным, отчетливым, сознательным поклоном и даже лбом своим коснулся земли. Алеша был так изумлен, что даже не успел поддержать его, когда тот поднимался. Слабая улыбка чуть-чуть блестела на его губах.
“Good‐by! Forgive me, all of you!” he said, bowing on all sides to his guests. Dmitri stood for a few moments in amazement. Bowing	— Простите! Простите все! — проговорил он, откланиваясь на все стороны своим гостям. Дмитрий Федорович стоял несколько мгновений как пораженный:
down to him—what did it mean? Suddenly he cried aloud, “Oh, God!” hid his face in his hands, and rushed out of the room. All the guests flocked out after him, in their confusion not saying good‐by, or bowing	ему поклон в ноги — что такое? Наконец вдруг вскрикнул: «О боже!» — и, закрыв руками лицо, бросился вон из комнаты. За ним повалили гурьбой и все гости, от смущения даже не простясь и не откланявшись
to their host. Only the monks went up to him again for a blessing. “What did it mean, falling at his feet like that?	хозяину. Одни только иеромонахи опять подошли под благословение. — Это что же он в ноги-то, это эмблема какая-нибудь?
Was it symbolic or what?” said Fyodor Pavlovitch, suddenly quieted and trying to reopen conversation without venturing to address anybody	— попробовал было разговор начать вдруг почему-то присмиревший Федор Павлович, ни к кому, впрочем,
in particular. They were all passing out of the precincts of the hermitage at the moment.	не осмеливаясь обратиться лично. Они все выходили в эту минуту из ограды скита.
“I can’t answer for a madhouse and for madmen,” Miüsov	— Я за сумасшедший дом и за сумасшедших не отвечаю,
answered at once ill‐humoredly, “but I will spare	— тотчас же озлобленно ответил Миусов, — но зато избавлю
myself your company, Fyodor Pavlovitch, and, trust me, for ever. Where’s that monk?”	себя от вашего общества, Федор Павлович, и поверьте, что навсегда. Где этот давешний монах?..
“That monk,” that is, the monk who had invited	Но «этот монах», то есть тот, который приглашал
them to dine with the Superior, did not keep them	их давеча на обед к игумену, ждать себя не заставил.
waiting. He met them as soon as they came down	Он тут же встретил гостей, тотчас же как они сошли
the steps from the elder’s cell, as though he had been waiting for them all the time.	с крылечка из кельи старца, точно дожидал их всё время.
“Reverend Father, kindly do me a favor. Convey my	— Сделайте одолжение, почтенный отец, засвидетельствуйте
deepest respect to the Father Superior, apologize	всё мое глубокое уважение отцу игумену и извините
for me, personally, Miüsov, to his reverence, telling him that I deeply regret that owing to	меня лично, Миусова, пред его высокопреподобием в том, что по встретившимся внезапно непредвиденным
unforeseen circumstances I am unable to have the honor of being present at his table, greatly as I should desire to do so,” Miüsov said irritably to the monk. “And that unforeseen circumstance, of course, is myself,” Fyodor Pavlovitch cut in immediately. “Do you hear,	обстоятельствам ни за что не могу иметь честь принять участие в его трапезе, несмотря на всё искреннейшее желание мое, — раздражительно проговорил монаху Петр Александрович. — А ведь непредвиденное-то обстоятельство — это ведь я! — сейчас же подхватил Федор Павлович. —
Father; this gentleman doesn’t want to remain	Слышите, отец, это Петр Александрович со мной не желает
in my company or else he’d come at once. And you	вместе оставаться, а то бы он тотчас пошел. И пойдете,
shall go, Pyotr Alexandrovitch, pray go to the	Петр Александрович, извольте пожаловать к отцу игумену,
Father Superior and good appetite to you. I will decline, and not you. Home, home, I’ll eat at home, I don’t feel equal to it here, Pyotr Alexandrovitch, my amiable relative.”	и — доброго вам аппетита! Знайте, что это я уклонюсь, а не вы. Домой, домой, дома поем, а здесь чувствую себя неспособным, Петр Александрович, мой любезнейший родственник.
“I am not your relative and never have been, you contemptible man!”	— Не родственник я вам и никогда им не был, низкий вы человек!
“I said it on purpose to madden you, because you always disclaim the relationship, though you really are a relation in spite of your shuffling.	— Я нарочно и сказал, чтобы вас побесить, потому что вы от родства уклоняетесь, хотя все-таки вы родственник,
I’ll prove it by the church calendar. As for you, Ivan, stay if you like. I’ll send the horses for you later. Propriety requires you to go to the Father Superior, Pyotr Alexandrovitch, to apologize for the disturbance we’ve been making....”	как ни финтите, по святцам докажу; за тобой, Иван Федорович, я в свое время лошадей пришлю, оставайся, если хочешь, и ты. Вам же, Петр Александрович, даже приличие велит теперь явиться к отцу игумену, надо извиниться в том, что мы с вами там накутили...
“Is it true that you are going home? Aren’t you lying?” “Pyotr Alexandrovitch! How could I dare after what’s	— Да правда ли, что вы уезжаете? Не лжете ли вы? — Петр Александрович, как же бы я посмел после
happened! Forgive me, gentlemen, I was carried away!	того, что случилось! Увлекся, простите, господа,
And upset besides! And, indeed, I am ashamed.	увлекся! И, кроме того, потрясен! Да и
Gentlemen, one man has the heart of Alexander of	стыдно. Господа, у иного сердце как у Александра
Macedon and another the heart of the little dog Fido. Mine is that of the little dog Fido. I am	Македонского, а у другого — как у собачки Фидельки. У меня — как у собачки Фидельки. Обробел! Ну
ashamed! After such an escapade how can I go to dinner, to gobble up the monastery’s sauces? I am ashamed, I can’t. You must excuse me!”	как после такого эскапада да еще на обед, соусы монастырские уплетать? Стыдно, не могу, извините!
“The devil only knows, what if he deceives us?” thought Miüsov, still hesitating, and watching the retreating buffoon with distrustful eyes. The latter turned round, and noticing that Miüsov was watching him, waved him a kiss.	«Черт его знает, а ну как обманывает!» — остановился в раздумье Миусов, следя недоумевающим взглядом за удалявшимся шутом. Тот обернулся и, заметив, что Петр Александрович за ним следит, послал ему рукою поцелуй.
“Well, are you coming to the Superior?” Miüsov asked Ivan abruptly.	— Вы-то идете к игумену? — отрывисто спросил Миусов Ивана Федоровича.
“Why not? I was especially invited yesterday.” “Unfortunately I feel myself compelled to go to this	— Почему же нет? К тому же я особенно приглашен игуменом еще вчерашнего дня. — К несчастию, я действительно чувствую себя почти в необходимости явиться на этот проклятый обед, —
confounded dinner,” said Miüsov with the same irritability,	всё с тою же горькою раздражительностью продолжал
regardless of the fact that the monk was listening.	Миусов, даже и не обращая внимания, что монашек
“We ought, at least, to apologize for the disturbance, and explain that it was not our doing. What do you think?”	слушает. — Хоть там-то извиниться надо за то, что мы здесь натворили, и разъяснить, что это не мы... Как вы думаете?
“Yes, we must explain that it wasn’t our doing. Besides, father won’t be there,” observed Ivan. “Well, I should hope not! Confound this dinner!”	— Да, надо разъяснить, что это не мы. К тому же батюшки не будет, — заметил Иван Федорович. — Да еще же бы с вашим батюшкой! Проклятый этот обед!
They all walked on, however. The monk listened in silence. On the road through the copse he made	И однако, все шли. Монашек молчал и слушал. Дорогой
one observation however—that the Father Superior had been waiting a long time, and that they	через лесок он только раз лишь заметил, что отец игумен давно уже ожидают и что более получаса
were more than half an hour late. He received no answer. Miüsov looked with hatred at Ivan.	опоздали. Ему не ответили. Миусов с ненавистью посмотрел на Ивана Федоровича.
“Here he is, going to the dinner as though nothing had happened,” he thought. “A brazen face, and the conscience of a Karamazov!” Chapter VII. A Young Man Bent On A Career	«А ведь идет на обед как ни в чем не бывало! — подумал он. — Медный лоб и карамазовская совесть». VII СЕМИНАРИСТ-КАРЬЕРИСТ
Alyosha helped Father Zossima to his bedroom	Алеша довел своего старца в спаленку и усадил
and seated him on his bed. It was a little room	на кровать. Это была очень маленькая комнатка
furnished with the bare necessities. There was a narrow iron bedstead, with a strip of felt for a mattress. In the corner, under the ikons, was a	с необходимою мебелью; кровать была узенькая, железная, а на ней вместо тюфяка один только войлок. В уголку,
reading‐desk with a cross and the Gospel lying on	у икон, стоял налой, а на нем лежали крест и Евангелие.
it. The elder sank exhausted on the bed. His eyes glittered and he breathed hard. He looked intently at Alyosha, as though considering something. “Go, my dear boy, go. Porfiry is enough for me. Make haste, you are needed there, go and wait at the Father Superior’s table.”	Старец опустился на кровать в бессилии; глаза его блестели, и дышал он трудно. Усевшись, он пристально и как бы обдумывая нечто посмотрел на Алешу. — Ступав, милый, ступай, мне и Порфирия довольно, а ты поспеши. Ты там нужен, ступай к отцу игумену, за обедом и прислужи.
“Let me stay here,” Alyosha entreated. “You are more needed there. There is no peace there. You will wait, and be of service. If evil spirits	— Благословите здесь остаться, — просящим голосом вымолвил Алеша. — Ты там нужнее. Там миру нет. Прислужишь и пригодишься.
rise up, repeat a prayer. And remember, my son”—the elder liked to call him that—“this is not the place for you in the future. When it is God’s will to call me, leave the monastery. Go away for good.” Alyosha started.	Подымутся беси, молитву читай. И знай, сынок (старец любил его так называть), что и впредь тебе не здесь место. Запомни cие, юноша. Как только сподобит бог преставиться мне — и уходи из монастыря. Совсем иди. Алеша вздрогнул.
“What is it? This is not your place for the time. I bless you for great service in the world. Yours will be a long pilgrimage. And you will have to take a wife, too. You will have to bear _all_	— Чего ты? Не здесь твое место пока. Благословляю тебя на великое послушание в миру. Много тебе еще странствовать. И ожениться должен будешь, должен. Всё должен будешь перенести, пока
before you come back. There will be much to do. But	вновь прибудеши. А дела много будет. Но в тебе
I don’t doubt of you, and so I send you forth. Christ is with you. Do not abandon Him and He will not abandon you. You will see great sorrow, and in that sorrow	не сомневаюсь, потому и посылаю тебя. С тобой Христос. Сохрани его, и он сохранит тебя. Горе узришь великое
you will be happy. This is my last message	и в горе сем счастлив будешь. Вот тебе завет:
to you: in sorrow seek happiness. Work, work unceasingly. Remember my words, for although I shall talk	в горе счастья ищи. Работай, неустанно работай. Запомни слово мое отныне, ибо хотя и буду еще беседовать
with you again, not only my days but my hours are numbered.”	с тобой, но не только дни, а и часы мои сочтены.
Alyosha’s face again betrayed strong emotion. The corners of his mouth quivered.	В лице Алеши опять изобразилось сильное движение. Углы губ его тряслись.
“What is it again?” Father Zossima asked, smiling	— Чего же ты снова? — тихо улыбнулся старец. — Пусть
gently. “The worldly may follow the dead with tears, but here we rejoice over the father who is	мирские слезами провожают своих покойников, а мы здесь
departing. We rejoice and pray for him. Leave	отходящему отцу радуемся. Радуемся и молим о нем.
me, I must pray. Go, and make haste. Be near your brothers. And not near one only, but near both.”	Оставь же меня. Молиться надо. Ступай и поспеши. Около братьев будь. Да не около одного, а около обоих.
Father Zossima raised his hand to bless him. Alyosha could make no protest, though he had a great longing to remain. He longed, moreover, to ask the significance	Старец поднял руку благословить. Возражать было невозможно, хотя Алеше чрезвычайно хотелось остаться. Хотелось ему еще спросить, и даже с языка
of his bowing to Dmitri, the question was on the tip of his tongue, but he dared not ask it. He knew that the elder would have explained it unasked if he had thought fit. But evidently it was not his	срывался вопрос: «Что предозначал этот земной поклон брату Дмитрию?» — но он не посмел спросить. Он знал, что старец и сам бы, без вопроса, ему разъяснил, если бы можно было. Но значит, не было на то
will. That action had made a terrible impression on Alyosha; he believed blindly in its mysterious significance. Mysterious, and perhaps awful. As he hastened out of the hermitage precincts to reach the monastery in time to serve at the Father Superior’s dinner, he felt a sudden pang at his heart, and stopped short. He seemed to hear again Father Zossima’s words, foretelling his approaching end. What he had foretold so exactly must infallibly come to pass. Alyosha believed that implicitly. But how could he be left without him? How could he live without	его воли. А поклон этот страшно поразил Алешу; он веровал слепо, что в нем был таинственный смысл. Таинственный, а может быть, и ужасный. Когда он вышел за ограду скита, чтобы поспеть в монастырь к началу обеда у игумена (конечно, чтобы только прислужить за столом), у него вдруг больно сжалось сердце, и он остановился на месте: пред ним как бы снова прозвучали слова старца, предрекавшего столь близкую кончину свою. Что предрекал, да еще с такою точностию, старец, то должно было случиться несомненно, Алеша веровал тому свято. Но как же он останется без него,
seeing and hearing him? Where should he	как же будет он не видеть его, не слышать
go? He had told him not to weep, and to leave the	его? И куда он пойдет? Велит не плакать и идти из
monastery. Good God! It was long since Alyosha had known such anguish. He hurried through the copse that	монастыря, господи! Давно уже Алеша не испытывал такой тоски. Он пошел поскорее лесом, отделявшим
divided the monastery from the hermitage, and unable to bear the burden of his thoughts, he gazed at	скит от монастыря, и, не в силах даже выносить свои мысли, до того они давили его, стал смотреть на
the ancient pines beside the path. He had not far	вековые сосны по обеим сторонам лесной дорожки. Переход
to go—about five hundred paces. He expected to meet	был не длинен, шагов в пятьсот, не более; в этот
no one at that hour, but at the first turn of the	час никто бы не мог и повстречаться, но вдруг
path he noticed Rakitin. He was waiting for some one.	на первом изгибе дорожки он заметил Ракитина. Тот поджидал кого-то.
“Are you waiting for me?” asked Alyosha, overtaking him.	— Не меня ли ждешь? — спросил, поравнявшись с ним, Алеша.
“Yes,” grinned Rakitin. “You are hurrying to the Father Superior, I know; he has a banquet. There’s not been	— Именно тебя, — усмехнулся Ракитин. — Поспешаешь к отцу игумену. Знаю; у того стол. С самого
such a banquet since the Superior entertained the Bishop and General Pahatov, do you remember? I shan’t be there, but you go and hand the sauces.	того времени, как архиерея с генералом Пахатовым принимал, помнишь, такого стола еще не было. Я там не
Tell me one thing, Alexey, what does that vision mean? That’s what I want to ask you.” “What vision?”	буду, а ты ступай, соусы подавай. Скажи ты мне, Алексей, одно: что сей сон значит? Я вот что хотел спросить. — Какой сон?

---

“That bowing to your brother, Dmitri. And didn’t he tap the ground with his forehead, too!”	— А вот земной-то поклон твоему братцу Дмитрию Федоровичу. Да еще как лбом-то стукнулся!
“You speak of Father Zossima?” “Yes, of Father Zossima.” “Tapped the ground?” “Ah, an irreverent expression! Well, what of it? Anyway, what does that vision mean?”	— Это ты про отца Зосиму? — Да, про отца Зосиму. — Лбом? — А, непочтительно выразился! Ну, пусть непочтительно. Итак, что же сей сон означает?
“I don’t know what it means, Misha.”	— Не знаю, Миша, что значит.
“I knew he wouldn’t explain it to you! There’s nothing wonderful about it, of course, only the usual holy mummery. But there was an object in the performance. All the pious people in the town will talk about it and spread the story through the province, wondering what it meant. To my thinking the old man really has a keen nose; he sniffed a crime. Your house stinks of it.”	— Так я и знал, что он тебе это не объяснит. Мудреного тут, конечно, нет ничего, одни бы, кажись, всегдашние благоглупости. Но фокус был проделан нарочно. Вот теперь и заговорят все святоши в городе и по губернии разнесут: «Что, дескать, сей сон означает?» По-моему, старик действительно прозорлив: уголовщину пронюхал. Смердит у вас.
“What crime?” Rakitin evidently had something he was eager to speak of. “It’ll be in your family, this crime. Between your brothers and your rich old father. So Father Zossima flopped down to be ready for what may	— Какую уголовщину? Ракитину видимо хотелось что-то высказать. — В вашей семейке она будет, эта уголовщина. Случится она между твоими братцами и твоим богатеньким батюшкой. Вот отец Зосима и стукнулся лбом на всякий будущий
turn up. If something happens later on, it’ll be: ‘Ah, the holy man foresaw it, prophesied it!’	случай. Потом что случится: «Ах, ведь это старец святой
though it’s a poor sort of prophecy, flopping like that. ‘Ah, but it was symbolic,’ they’ll say, ‘an allegory,’ and the devil knows what all! It’ll be	предрек, напророчествовал», — хотя какое бы в том пророчество, что он лбом стукнулся? Нет, это, дескать, эмблема была, аллегория, и черт знает
remembered to his glory: ‘He predicted the crime and marked the criminal!’ That’s always the way with these crazy fanatics; they cross themselves at the tavern and throw stones at the temple. Like your elder, he takes a stick to a just man and falls at the feet of a murderer.”	что! Расславят, запомнят: преступление, дескать, предугадал, преступника отметил. У юродивых и всё так: на кабак крестится, а в храм камнями мечет. Так и твой старец: праведника палкой вон, а убийце в ноги поклон.
“What crime? What murderer? What do you mean?” Alyosha stopped dead. Rakitin stopped, too. “What murderer? As though you didn’t know!	— Какое преступление? Какому убийце? Что ты? — Алеша стал как вкопанный, остановился и Ракитин. — Какому? Быдто не знаешь? Бьюсь об заклад, что
I’ll bet you’ve thought of it before. That’s interesting, too, by the way. Listen, Alyosha, you always	ты сам уж об этом думал. Кстати, это любопытно:
speak the truth, though you’re always between two stools. Have you thought of it or not? Answer.”	слушай, Алеша, ты всегда правду говоришь, хотя всегда между двух стульев садишься: думал ты об этом или не думал, отвечай?
“I have,” answered Alyosha in a low voice. Even Rakitin was taken aback. “What? Have you really?” he cried. “I ... I’ve not exactly thought it,” muttered Alyosha, “but directly you began speaking so strangely, I fancied I had thought of it myself.”	— Думал, — тихо ответил Алеша. Даже Ракитин смутился. — Что ты? Да неужто и ты уж думал? — вскричал он. — Я... я не то чтобы думал, — пробормотал Алеша, — а вот как ты сейчас стал про это так странно говорить, то мне и показалось, что я про это сам думал.
“You see? (And how well you expressed it!) Looking at your father and your brother Mitya to‐day you thought of a crime. Then I’m not mistaken?”	— Видишь (и как ты это ясно выразил), видишь? Сегодня, глядя на папашу и на братца Митеньку, о преступлении подумал? Стало быть, не ошибаюсь же я?
“But wait, wait a minute,” Alyosha broke in uneasily.	— Да подожди, подожди, — тревожно прервал Алеша,
“What has led you to see all this? Why does it interest you? That’s the first question.”	— из чего ты-то всё это видишь?.. Почему это тебя так занимает, вот первое дело?
“Two questions, disconnected, but natural. I’ll deal with them separately. What led me to see it?	— Два вопроса раздельные, но естественные. Отвечу на каждый порознь. Почему вижу? Ничего я бы тут не
I shouldn’t have seen it, if I hadn’t suddenly understood your brother Dmitri, seen right into the very heart of him all at once. I caught the whole man from one trait. These very honest but passionate people have a line which mustn’t be crossed. If it were, he’d run at your father with a knife. But your father’s a drunken and abandoned old sinner, who can never draw the line—if they both let themselves go, they’ll both come to grief.”	видел, если бы Дмитрия Федоровича, брата твоего, вдруг сегодня не понял всего как есть, разом и вдруг, всего как он есть. По какой-то одной черте так и захватил его разом всего. У этих честнейших, но любострастных людей есть черта, которую не переходи. Не то — не то он и папеньку ножом пырнет. А папенька пьяный и невоздержный беспутник, никогда и ни в чем меры не понимал — не удержатся оба, и бух оба в канаву...
“No, Misha, no. If that’s all, you’ve reassured me. It won’t come to that.”	— Нет, Миша, нет, если только это, так ты меня ободрил. До того не дойдет.
“But why are you trembling? Let me tell you; he may be honest, our Mitya (he is stupid, but honest), but he’s—a sensualist. That’s the very	— А чего ты весь трясешься? Знаешь ты штуку? Пусть он и честный человек, Митенька-то (он глуп, но честен);
definition and inner essence of him. It’s your father has handed him on his low sensuality. Do you know, I simply wonder at you, Alyosha, how you can have kept your purity. You’re a Karamazov too, you know! In your family sensuality is carried to	но он — сладострастник. Вот его определение и вся внутренняя суть. Это отец ему передал свое подлое сладострастие. Ведь я только на тебя, Алеша, дивлюсь: как это ты девственник? Ведь и ты Карамазов! Ведь в вашем семействе сладострастие до воспаления
a disease. But now, these three sensualists are watching one another, with their knives in their	доведено. Ну вот эти три сладострастника друг за другом теперь и следят... с ножами за
belts. The three of them are knocking their heads together, and you may be the fourth.”	сапогом. Состукнулись трое лбами, а ты, пожалуй, четвертый.
“You are mistaken about that woman. Dmitri—despises her,” said Alyosha, with a sort of shudder.	— Ты про эту женщину ошибаешься. Дмитрий ее... презирает, — как-то вздрагивая, проговорил Алеша.
“Grushenka? No, brother, he doesn’t despise her. Since he has openly abandoned his betrothed for her, he doesn’t despise her. There’s something here,	— Грушеньку-то? Нет, брат, не презирает. Уж когда невесту свою въявь на нее променял, то не презирает.
my dear boy, that you don’t understand yet. A man will fall in love with some beauty, with a woman’s body, or even with a part of a woman’s body	Тут... тут, брат, нечто, чего ты теперь не поймешь. Тут влюбится человек в какую-нибудь красоту, в тело женское, или даже только в часть одну тела
(a sensualist can understand that), and he’ll abandon his own children for her, sell his father and mother, and his country, Russia, too. If he’s honest, he’ll steal; if he’s humane, he’ll murder; if he’s faithful,	женского (это сладострастник может понять), то и отдаст за нее собственных детей, продаст отца и мать, Россию и отечество; будучи честен, пойдет и украдет; будучи кроток — зарежет, будучи верен
he’ll deceive. Pushkin, the poet of women’s feet, sung of their feet in his verse. Others don’t sing	— изменит. Певец женских ножек, Пушкин, ножки в стихах
their praises, but they can’t look at their feet	воспевал; другие не воспевают, а смотреть на ножки
without a thrill—and it’s not only their feet.	не могут без судорог. Но ведь не одни ножки...
Contempt’s no help here, brother, even if he did despise Grushenka. He does, but he can’t tear himself away.”	Тут, брат, презрение не помогает, хотя бы он и презирал Грушеньку. И презирает, да оторваться не может.
“I understand that,” Alyosha jerked out suddenly. “Really? Well, I dare say you do understand,	— Я это понимаю, — вдруг брякнул Алеша. — Быдто? И впрямь, стало быть, ты это понимаешь, коли
since you blurt it out at the first word,” said Rakitin, malignantly. “That escaped you unawares,	так с первого слова брякнул, что понимаешь, — с злорадством проговорил Ракитин. — Ты это
and the confession’s the more precious. So it’s a familiar subject; you’ve thought about it already, about sensuality, I mean! Oh, you virgin	нечаянно брякнул, это вырвалось. Тем драгоценнее признание: стало быть, тебе уж знакомая тема, об этом уж думал, о сладострастье-то. Ах
soul! You’re a quiet one, Alyosha, you’re a saint,	ты, девственник! Ты, Алешка, тихоня, ты святой, я
I know, but the devil only knows what you’ve	согласен, но ты тихоня, и черт знает о чем
thought about, and what you know already! You are pure, but you’ve been down into the depths....	ты уж не думал, черт знает что тебе уж известно! Девственник, а уж такую глубину прошел, — я тебя
I’ve been watching you a long time. You’re a Karamazov yourself; you’re a thorough Karamazov—no doubt birth and selection have something to answer for. You’re a sensualist from your father, a crazy	давно наблюдаю. Ты сам Карамазов, ты Карамазов вполне — стало быть, значит же что-нибудь порода и подбор.
saint from your mother. Why do you tremble? Is it true, then? Do you know, Grushenka has been begging me to bring you along. ‘I’ll pull off his cassock,’ she says. You can’t think how she keeps begging me to bring you. I wondered why she took	По отцу сладострастник, по матери юродивый. Чего дрожишь? Аль правду говорю? Знаешь что: Грушенька просила меня: «Приведи ты его (тебя то есть), я с него ряску стащу». Да ведь как просила-то: приведи да приведи! Подумал только: чем ты это ей
such an interest in you. Do you know, she’s an extraordinary woman, too!” “Thank her and say I’m not coming,” said Alyosha, with a strained smile. “Finish what you were saying, Misha. I’ll tell you my idea after.”	так любопытен? Знаешь, необычайная и она женщина тоже! — Кланяйся, скажи, что не приду, — криво усмехнулся Алеша. — Договаривай, Михаил, о чем зачал, я тебе потом мою мысль скажу.
“There’s nothing to finish. It’s all clear. It’s	— Чего тут договаривать, всё ясно. Всё это, брат,
the same old tune, brother. If even you are a sensualist at heart, what of your brother, Ivan? He’s a Karamazov, too. What is at the root of all you Karamazovs is that you’re all sensual, grasping	старая музыка. Если уж и ты сладострастника в себе заключаешь, то что же брат твой Иван, единоутробный? Ведь и он Карамазов. В этом весь ваш карамазовский вопрос заключается: сладострастники, стяжатели
and crazy! Your brother Ivan writes theological articles in joke, for some idiotic, unknown motive of his	и юродивые! Брат твой Иван теперь богословские статейки пока в шутку по какому-то глупейшему неизвестному
own, though he’s an atheist, and he admits it’s a fraud himself—that’s your brother Ivan. He’s trying	расчету печатает, будучи сам атеистом, и в подлости этой сам сознается — брат твой этот, Иван. Кроме
to get Mitya’s betrothed for himself, and I fancy he’ll succeed, too. And what’s more, it’s with	того, от братца Мити невесту себе отбивает, ну и этой цели, кажется, что достигнет. Да еще как: с
Mitya’s consent. For Mitya will surrender his	согласия самого Митеньки, потому что Митенька
betrothed to him to be rid of her, and escape to Grushenka. And he’s ready to do that in spite of all his nobility and disinterestedness. Observe that. Those are the most fatal people! Who the devil can make you out? He recognizes his vileness and goes on with it! Let me tell you, too, the old man, your father, is standing in Mitya’s way now. He has suddenly gone crazy over Grushenka. His mouth	сам ему невесту свою уступает, чтобы только отвязаться от нее да уйти поскорей к Грушеньке. И всё это при всем своем благородстве и бескорыстии, заметь себе это. Вот эти-то люди самые роковые и есть! Черт вас разберет после этого: сам подлость свою сознает и сам в подлость лезет! Слушай дальше: Митеньке теперь пересекает дорогу старикашка отец. Ведь тот по Грушеньке с ума вдруг сошел, ведь у него
waters at the sight of her. It’s simply on her	слюна бежит, когда на нее глядит только. Ведь это
account he made that scene in the cell just now,	он только из-за нее одной в келье сейчас
simply because Miüsov called her an ‘abandoned	скандал такой сделал, за то только, что Миусов ее
creature.’ He’s worse than a tom‐cat in love. At first she was only employed by him in connection with his taverns and in some other shady business, but now he has suddenly realized all she is and has gone wild about her. He keeps pestering her with	беспутною тварью назвать осмелился. Влюбился хуже кошки. Прежде она ему тут только по делишкам каким-то темным да кабачным на жалованье прислуживала, а теперь вдруг догадался и разглядел,
his offers, not honorable ones, of course. And they’ll	остервенился, с предложениями лезет, не с честными
come into collision, the precious father and son, on that path! But Grushenka favors neither of them, she’s still playing with them, and teasing them both, considering which she can get most out of. For	конечно. Ну и столкнутся же они, папенька с сыночком, на этой дорожке. А Грушенька ни тому, ни другому; пока еще виляет да обоих дразнит, высматривает, который
though she could filch a lot of money from the	выгоднее, потому хоть у папаши можно много денег
papa he wouldn’t marry her, and maybe he’ll turn stingy	тяпнуть, да ведь зато он не женится, а пожалуй,
in the end, and keep his purse shut. That’s where	так под конец ожидовеет и запрет кошель. В таком
Mitya’s value comes in; he has no money, but he’s ready to marry her. Yes, ready to marry her! to abandon his betrothed, a rare beauty, Katerina	случае и Митенька свою цену имеет; денег у него нет, но зато способен жениться. Да-с, способен жениться! Бросить невесту, несравненную красоту, Катерину
Ivanovna, who’s rich, and the daughter of a colonel, and to marry Grushenka, who has been the mistress of a dissolute old merchant, Samsonov, a coarse, uneducated, provincial mayor. Some murderous conflict may well come to pass from all this, and that’s what your brother Ivan is waiting for. It would suit him down to the ground.	Ивановну, богатую, дворянку и полковничью дочь, и жениться на Грушеньке, бывшей содержанке старого купчишки, развратного мужика и городского головы Самсонова. Из всего сего действительно может столкновение произойти уголовное. А этого брат твой Иван
He’ll carry off Katerina Ivanovna, for whom	и ждет, тут он и в малине: и Катерину Ивановну
he is languishing, and pocket her dowry of sixty	приобретет, по которой сохнет, да и шестьдесят ее
thousand. That’s very alluring to start with, for a man of no consequence and a beggar. And, take note, he won’t be wronging Mitya, but doing him the greatest service. For I know as a fact that Mitya only last week, when he was with some gypsy girls drunk in a tavern, cried out aloud that he was	тысяч приданого тяпнет. Маленькому-то человечку и голышу, как он, это и весьма прельстительно для начала. И ведь заметь себе: не только Митю не обидит, но даже по гроб одолжит. Ведь я наверно знаю, что Митенька сам и вслух, на прошлой неделе еще, кричал в трактире пьяный, с цыганками, что недостоин
unworthy of his betrothed, Katya, but that his brother Ivan, he was the man who deserved her. And Katerina	невесты своей Катеньки, а брат Иван — так вот тот достоин. А сама Катерина Ивановна уж, конечно, такого
Ivanovna will not in the end refuse such a fascinating	обворожителя, как Иван Федорович, под конец не
man as Ivan. She’s hesitating between the two of	отвергнет; ведь она уж и теперь между двумя ими
them already. And how has that Ivan won you all,	колеблется. И чем только этот Иван прельстил вас
so that you all worship him? He is laughing at you, and enjoying himself at your expense.” “How do you know? How can you speak so confidently?” Alyosha asked sharply, frowning.	всех, что вы все пред ним благоговеете? А он над вами же смеется: в малине, дескать, сижу и на ваш счет лакомствую.
“Why do you ask, and are frightened at my answer? It shows that you know I’m speaking the truth.”	— Почему ты всё это знаешь? Почему так утвердительно говоришь? — резко и нахмурившись спросил вдруг Алеша. — А почему ты теперь спрашиваешь и моего ответа вперед боишься? Значит, сам соглашаешься, что я правду сказал.
“You don’t like Ivan. Ivan wouldn’t be tempted by money.”	— Ты Ивана не любишь. Иван не польстится на деньги.
“Really? And the beauty of Katerina Ivanovna? It’s	— Быдто? А красота Катерины Ивановны? Не
not only the money, though a fortune of sixty thousand is an attraction.”	одни же тут деньги, хотя и шестьдесят тысяч вещь прельстительная.
“Ivan is above that. He wouldn’t make up to any one for thousands. It is not money, it’s not comfort	— Иван выше смотрит. Иван и на тысячи не польстится.
Ivan is seeking. Perhaps it’s suffering he is seeking.”	Иван не денег, не спокойствия ищет. Он мучения, может быть, ищет.
“What wild dream now? Oh, you—aristocrats!” “Ah, Misha, he has a stormy spirit. His mind is in bondage. He is haunted by a great,	— Это еще что за сон? Ах вы... дворяне! — Эх, Миша, душа его бурная. Ум его в плену. В нем мысль великая и неразрешенная. Он из тех,
unsolved doubt. He is one of those who don’t want millions, but an answer to their questions.”	которым не надобно миллионов, а надобно мысль разрешить.
“That’s plagiarism, Alyosha. You’re quoting your elder’s phrases. Ah, Ivan has set you a problem!”	— Литературное воровство, Алешка. Ты старца своего перефразировал. Эк ведь Иван вам загадку задал!
cried Rakitin, with undisguised malice. His face changed, and his lips twitched. “And the problem’s a	— с явною злобой крикнул Ракитин. Он даже в лице изменился, и губы его перекосились. — Да
stupid one. It is no good guessing it. Rack your brains—you’ll	и загадка-то глупая, отгадывать нечего. Пошевели
understand it. His article is absurd and ridiculous.	мозгами — поймешь. Статья его смешна и нелепа. А
And did you hear his stupid theory just now: if there’s no immortality of the soul, then there’s no virtue, and everything is lawful. (And by the way, do	слышал давеча его глупую теорию: «Нет бессмертия души, так нет и добродетели, значит, всё позволено».
you remember how your brother Mitya cried	(А братец-то Митенька, кстати, помнишь, как крикнул:
out: ‘I will remember!’) An attractive theory for scoundrels!—(I’m being abusive, that’s stupid.) Not for scoundrels, but for pedantic _poseurs_, ‘haunted by profound, unsolved doubts.’ He’s showing off, and what it all comes to is, ‘on the one hand	«Запомню!») Соблазнительная теория подлецам... Я ругаюсь, это глупо... не подлецам, а школьным фанфаронам с «неразрешимою глубиной мыслей». Хвастунишка, а суть-то вся: «С одной стороны, нельзя не признаться,
we cannot but admit’ and ‘on the other it must be confessed!’ His whole theory is a fraud! Humanity	а с другой — нельзя не сознаться!» Вся его теория
will find in itself the power to live for virtue	— подлость! Человечество само в себе силу найдет,
even without believing in immortality. It will find it in love for freedom, for equality, for fraternity.”	чтобы жить для добродетели, даже и не веря в бессмертие души! В любви к свободе, к равенству, братству найдет...
Rakitin could hardly restrain himself in his heat, but, suddenly, as though remembering something, he stopped short.	Ракитин разгорячился, почти не мог сдержать себя. Но вдруг, как бы вспомнив что-то, остановился.
“Well, that’s enough,” he said, with a still more crooked smile. “Why are you laughing? Do you think I’m a vulgar fool?” “No, I never dreamed of thinking you a vulgar fool.	— Ну довольно, — еще кривее улыбнулся он, чем прежде. — Чего ты смеешься? Думаешь, что я пошляк? — Нет, я и не думал думать, что ты пошляк.
You are clever but ... never mind, I was silly	Ты умен, но... оставь, это я сдуру усмехнулся.
to smile. I understand your getting hot about it,	Я понимаю, что ты можешь разгорячиться,
Misha. I guess from your warmth that you are not	Миша. По твоему увлечению я догадался, что ты сам
indifferent to Katerina Ivanovna yourself; I’ve suspected	неравнодушен к Катерине Ивановне, я, брат, это давно
that for a long time, brother, that’s why you don’t like my brother Ivan. Are you jealous of him?”	подозревал, а потому и не любишь брата Ивана. Ты к нему ревнуешь?
“And jealous of her money, too? Won’t you add that?” “I’ll say nothing about money. I am not going to insult you.”	— И к ее денежкам тоже ревную? Прибавляй, что ли? — Нет, я ничего о деньгах не прибавлю, я не стану тебя обижать.
“I believe it, since you say so, but confound you, and your brother Ivan with you. Don’t you understand that one might very well dislike him, apart from Katerina Ivanovna. And why the devil should	— Верю, потому что ты сказал, но черт вас возьми опять-таки с твоим братом Иваном! Не поймете вы никто, что его и без Катерины Ивановны можно весьма не любить. И за что я его стану любить, черт возьми!
I like him? He condescends to abuse me, you know. Why haven’t I a right to abuse him?”	Ведь удостоивает же он меня сам ругать. Почему же я его не имею права ругать?
“I never heard of his saying anything about you, good or bad. He doesn’t speak of you at all.”	— Я никогда не слыхал, чтоб он хоть что-нибудь сказал о тебе, хорошего или дурного; он совсем о тебе не говорит.
“But I heard that the day before yesterday at Katerina Ivanovna’s he was abusing me for all he was worth—you see what an interest he takes in your humble	— А я так слышал, что третьего дня у Катерины Ивановны он отделывал меня на чем свет стоит — вот до чего
servant. And which is the jealous one after that, brother, I can’t say. He was so good as to express the opinion that, if I don’t go in for the career of an archimandrite in the immediate future	интересовался вашим покорным слугой. И кто, брат, кого после этого ревнует — не знаю! Изволил выразить мысль, что если я-де не соглашусь на карьеру архимандрита в весьма недалеком будущем и не решусь
and don’t become a monk, I shall be sure to go to Petersburg and get on to some solid magazine as	постричься, то непременно уеду в Петербург и примкну к толстому журналу, непременно к отделению
a reviewer, that I shall write for the next ten years, and in the end become the owner of	критики, буду писать лет десяток и в конце концов
the magazine, and bring it out on the liberal and	переведу журнал на себя. Затем буду опять его издавать
atheistic side, with a socialistic tinge, with a tiny gloss of socialism, but keeping a sharp look out all the time, that is, keeping in with both sides and hoodwinking the fools. According to your brother’s account, the tinge of socialism won’t hinder me from laying by the proceeds and investing them	и непременно в либеральном и атеистическом направлении, с социалистическим оттенком, с маленьким даже лоском социализма, но держа ухо востро, то есть, в сущности, держа нашим и вашим и отводя глаза дуракам. Конец карьеры моей, по толкованию твоего братца, в том, что оттенок социализма не помешает мне откладывать на текущий счет подписные денежки и пускать их при случае в оборот, под руководством какого-нибудь
under the guidance of some Jew, till at the end	жидишки, до тех пор, пока не выстрою капитальный
of my career I build a great house in Petersburg and move my publishing offices to it, and let out the upper stories to lodgers. He has even chosen the	дом в Петербурге, с тем чтобы перевесть в него и редакцию, а в остальные этажи напустить жильцов. Даже
place for it, near the new stone bridge	место дому назначил: у Нового Каменного моста
across the Neva, which they say is to be built in Petersburg.”	через Неву, который проектируется, говорят, в Петербурге, с Литейной на Выборгскую...
“Ah, Misha, that’s just what will really happen, every word of it,” cried Alyosha, unable to restrain a good‐humored smile. “You are pleased to be sarcastic, too, Alexey Fyodorovitch.”	— Ах, Миша, ведь это, пожалуй, как есть всё и сбудется, до последнего даже слова! — вскричал вдруг Алеша, не удержавшись и весело усмехаясь. — И вы в сарказмы пускаетесь, Алексей Федорович.
“No, no, I’m joking, forgive me. I’ve something quite different in my mind. But, excuse me, who can have told you all this? You can’t have been at Katerina Ivanovna’s yourself when he was talking about you?”	- Нет, нет, я шучу, извини. У меня совсем другое на уме. Позволь, однако: кто бы тебе мог такие подробности сообщить, и от кого бы ты мог о них слышать. Ты не мог ведь быть у Катерины Ивановны лично, когда он про тебя говорил?
“I wasn’t there, but Dmitri Fyodorovitch was; and	— Меня не было, зато был Дмитрий Федорович, и я
I heard him tell it with my own ears; if you want	слышал это своими ушами от Дмитрия же Федоровича,
to know, he didn’t tell me, but I overheard him, unintentionally, of course, for I was sitting in Grushenka’s bedroom and I couldn’t go away because Dmitri Fyodorovitch was in the next room.”	то есть, если хочешь, он не мне говорил, а я подслушал, разумеется поневоле, потому что у Грушеньки в ее спальне сидел и выйти не мог всё время, пока Дмитрий Федорович в следующей комнате находился.
“Oh, yes, I’d forgotten she was a relation of yours.”	— Ах да, я и забыл, ведь она тебе родственница...
“A relation! That Grushenka a relation of mine!”	— Родственница? Это Грушенька-то мне родственница?
cried Rakitin, turning crimson. “Are you mad? You’re out of your mind!”	— вскричал вдруг Ракитин, весь покраснев. — Да ты с ума спятил, что ли? Мозги не в порядке.
“Why, isn’t she a relation of yours? I heard so.”	— А что? Разве не родственница? Я так слышал...
“Where can you have heard it? You Karamazovs brag	— Где ты мог это слышать? Нет, вы, господа Карамазовы,
of being an ancient, noble family, though your	каких-то великих и древних дворян из себя корчите,
father used to run about playing the buffoon at other men’s tables, and was only admitted to the	тогда как отец твой бегал шутом по чужим столам да
kitchen as a favor. I may be only a priest’s son, and dirt in the eyes of noblemen like you, but	при милости на кухне числился. Положим, я только поповский сын и тля пред вами, дворянами, но не
don’t insult me so lightly and wantonly. I have	оскорбляйте же меня так весело и беспутно. У меня
a sense of honor, too, Alexey Fyodorovitch, I couldn’t be a relation of Grushenka, a common harlot. I beg you to understand that!”	тоже честь есть, Алексей Федорович. Я Грушеньке не могу быть родней, публичной девке, прошу понять-с!
Rakitin was intensely irritated.	Ракитин был в сильном раздражении.
“Forgive me, for goodness’ sake, I had no idea ... besides ... how can you call her a harlot?	— Извини меня ради бога, я никак не мог предполагать,
Is she ... that sort of woman?” Alyosha flushed suddenly.	и притом какая она публичная? Разве она... такая?
“I tell you again, I heard that she was a relation of yours. You often go to see her, and you told me yourself you’re not her lover. I never dreamed	— покраснел вдруг Алеша. — Повторяю тебе, я так слышал, что родственница. Ты к ней часто ходишь и сам мне говорил, что ты с нею связей любви не
that you of all people had such contempt for her! Does she really deserve it?”	имеешь... Вот я никогда не думал, что уж ты-то ее так презираешь! Да неужели она достойна того?
“I may have reasons of my own for visiting her. That’s	— Если я ее посещаю, то на то могу иметь свои причины,
not your business. But as for relationship, your brother, or even your father, is more likely to make her yours than mine. Well, here we are. You’d better	ну и довольно с тебя. А насчет родства, так скорей твой братец али даже сам батюшка навяжет ее тебе, а не мне, в родню. Ну вот и дошли. Ступай-ка
go to the kitchen. Hullo! what’s wrong, what is it? Are we late? They can’t have finished dinner	на кухню лучше. Ай! что тут такое, что это? Аль опоздали? Да не могли же они так скоро отобедать?
so soon! Have the Karamazovs been making trouble again? No doubt they have. Here’s your father and your brother Ivan after him. They’ve broken out from the Father Superior’s. And look, Father	Аль тут опять что Карамазовы напрокудили? Наверно так. Вот и батюшка твой, и Иван Федорович за ним.
Isidor’s shouting out something after them from the steps. And your father’s shouting and waving his arms. I expect he’s swearing. Bah, and there goes Miüsov driving away in his carriage. You see, he’s going. And there’s old Maximov running!—there must have been a row. There can’t have been any dinner.	Это они от игумена вырвались. Вон отец Исидор с крыльца кричит им что-то вослед. Да и батюшка твой кричит и руками махает, верно бранится. Ба, да вон и Миусов в коляске уехал, видишь едет. Вот и Максимов - помещик бежит — да тут скандал; значит, не
Surely they’ve not been beating the Father Superior! Or have they, perhaps, been beaten? It would serve them right!”	было обеда! Уж не прибили ли они игумена? Али их, пожалуй, прибили? Вот бы стоило!..
There was reason for Rakitin’s exclamations. There had been a scandalous, an unprecedented scene. It had all come from the impulse of a moment. Chapter VIII. The Scandalous Scene Miüsov, as a man of breeding and delicacy, could not but feel some inward qualms, when he reached the Father Superior’s with Ivan: he felt ashamed	Ракитин восклицал не напрасно. Скандал действительно произошел, неслыханный и неожиданный. Всё произошло «по вдохновению». VIII СКАНДАЛ Когда Миусов и Иван Федорович входили уже к игумену, то в Петре Александровиче, как в искренно порядочном и деликатном человеке, быстро произошел один деликатный в своем роде процесс, ему стало стыдно
of having lost his temper. He felt that he ought to have disdained that despicable wretch, Fyodor Pavlovitch, too much to have been upset by him in Father Zossima’s cell, and so to have forgotten	сердиться. Он почувствовал про себя, что дрянного Федора Павловича, в сущности, должен бы был он до того не уважать, что не следовало бы ему терять свое хладнокровие в келье старца и так самому потеряться,
himself. “The monks were not to blame, in any case,”	как оно вышло. «По крайней мере монахи-то уж тут не виноваты ни в чем, — решил он вдруг на крыльце
he reflected, on the steps. “And if they’re	игумена, — а если и тут порядочный народ (этот
decent people here (and the Father Superior, I understand,	отец Николай игумен тоже, кажется, из дворян),
is a nobleman) why not be friendly and courteous with them? I won’t argue, I’ll fall in with everything, I’ll win them by politeness, and ... and ... show them that I’ve nothing to do with that Æsop, that buffoon, that Pierrot, and have merely been taken in over this affair, just as they have.” He determined to drop his litigation with the monastery, and relinquish his claims to the wood‐cutting and fishery rights at once. He was the more ready to do this because the rights had become much less valuable, and he had indeed the vaguest idea where the wood and river in question were.	то почему же не быть с ними милым, любезным и вежливым?.. Спорить не буду, буду даже поддакивать, завлеку любезностью и... и... наконец, докажу им, что я не компания этому Эзопу, этому шуту, этому пьеро́ и попался впросак точно так же, как и они все...» Спорные же порубки в лесу и эту ловлю рыбы (где всё это — он и сам не знал) он решил им уступить окончательно, раз навсегда, сегодня же, тем более что всё это очень немногого стоило, и все свои иски против монастыря прекратить.
These excellent intentions were strengthened when	Все эти благие намерения еще более укрепились, когда
he entered the Father Superior’s dining‐room, though,	они вступили в столовую отца игумена. Столовой
strictly speaking, it was not a dining‐ room, for the Father Superior had only two rooms altogether; they were, however, much larger and more comfortable than Father Zossima’s. But there was no great luxury about the furnishing of these rooms either. The furniture was of mahogany, covered	у того, впрочем, не было, потому что было у него всего по-настоящему две комнаты во всем помещении, правда гораздо обширнейшие и удобнейшие, чем у старца. Но убранство комнат также не отличалось особым комфортом: мебель была кожаная, красного дерева,
with leather, in the old‐fashioned style of 1820; the floor was not even stained, but everything	старой моды двадцатых годов; даже полы были некрашеные;
was shining with cleanliness, and there were many choice flowers in the windows; the most sumptuous thing in the room at the moment was, of course, the beautifully decorated table. The cloth was clean,	зато всё блистало чистотой, на окнах было много дорогих цветов; но главную роскошь в эту минуту, естественно, составлял роскошно сервированный стол, хотя, впрочем, и тут говоря относительно: скатерть
the service shone; there were three kinds of well‐baked bread, two bottles of wine, two of excellent	была чистая, посуда блестящая; превосходно выпеченный хлеб трех сортов, две бутылки вина, две бутылки
mead, and a large glass jug of kvas—both the	великолепного монастырского меду и большой стеклянный
latter made in the monastery, and famous in the	кувшин с монастырским квасом, славившимся в околотке.
neighborhood. There was no vodka. Rakitin related	Водки не было вовсе. Ракитин повествовал потом, что
afterwards that there were five dishes: fish‐soup	обед приготовлен был на этот раз из пяти блюд: была уха со стерлядью и с пирожками с рыбой;
made of sterlets, served with little fish patties; then boiled fish served in a special way;	затем разварная рыба, как-то отменно и особенно приготовленная; затем котлеты из красной рыбы,
then salmon cutlets, ice pudding and compote, and finally, blanc‐mange. Rakitin found out about all these good things, for he could not resist peeping into the kitchen, where he already had a footing. He had a footing everywhere, and got information about everything. He was of an uneasy	мороженое и компот и, наконец, киселек вроде бланманже. Всё это пронюхал Ракитин, не утерпев и нарочно заглянув на игуменскую кухню, с которою тоже имел свои связи. Он везде имел связи и везде добывал языка. Сердце он имел весьма беспокойное
and envious temper. He was well aware of his own considerable abilities, and nervously exaggerated	и завистливое. Значительные свои способности он совершенно в себе сознавал, но нервно преувеличивал их в своем
them in his self‐conceit. He knew he would play a prominent part of some sort, but Alyosha, who was attached to him, was distressed to see that	самомнении. Он знал наверно, что будет в своем роде деятелем, но Алешу, который был к нему
his friend Rakitin was dishonorable, and quite unconscious	очень привязан, мучило то, что его друг Ракитин
of being so himself, considering, on the contrary, that because he would not steal money left on	бесчестен и решительно не сознает того сам, напротив, зная про себя, что он не украдет денег со
the table he was a man of the highest integrity. Neither Alyosha nor any one else could have influenced him in that. Rakitin, of course, was a person of too little consequence to be invited to the dinner, to which	стола, окончательно считал себя человеком высшей честности. Тут уж не только Алеша, но и никто бы не мог ничего сделать. Ракитин, как лицо мелкое, приглашен быть к обеду
Father Iosif, Father Païssy, and one other monk were the only inmates of the monastery invited. They were already waiting when Miüsov, Kalganov,	не мог, зато были приглашены отец Иосиф и отец Паисий и с ними еще один иеромонах. Они уже ожидали в столовой игумена, когда вступили Петр Александрович, Калганов
and Ivan arrived. The other guest, Maximov, stood a little aside, waiting also. The Father Superior stepped into the middle of the room to receive his	и Иван Федорович. Дожидался еще в сторонке и помещик Максимов. Отец игумен, чтобы встретить гостей, выступил
guests. He was a tall, thin, but still vigorous old man, with black hair streaked with gray, and a long,	вперед на средину комнаты. Это был высокий, худощавый, но всё еще сильный старик, черноволосый, с сильною
grave, ascetic face. He bowed to his guests in	проседью, с длинным постным и важным лицом. Он раскланялся с гостями молча, но те на этот раз
silence. But this time they approached to receive his blessing. Miüsov even tried to kiss his hand, but the Father Superior drew it back in time to avoid the salute. But Ivan and Kalganov went through the ceremony in the most simple‐hearted and complete manner, kissing his hand as peasants do. “We must apologize most humbly, your reverence,” began Miüsov, simpering affably, and speaking in a dignified and respectful tone. “Pardon us for having come	подошли под благословение. Миусов рискнул было даже поцеловать ручку, но игумен вовремя как-то отдернул, и поцелуй не состоялся. Зато Иван Федорович и Калганов благословились на этот раз вполне, то есть с самым простодушным и простонародным чмоком в руку. — Мы должны сильно извиниться, ваше высокопреподобие, — начал Петр Александрович, с любезностью осклабляясь, но всё же важным и почтительным тоном, — извиниться,
alone without the gentleman you invited, Fyodor Pavlovitch. He felt obliged to decline the honor of your hospitality,	что являемся одни без приглашенного вами сопутника нашего, Федора Павловича; он принужден был от вашей
and not without reason. In the reverend Father	трапезы уклониться, и не без причины. В
Zossima’s cell he was carried away by the unhappy	келье у преподобного отца Зосимы, увлекшись
dissension with his son, and let fall words which were quite out of keeping ... in fact, quite unseemly ... as”—he glanced at the monks—“your	своею несчастною родственною распрей с сыном, он произнес несколько слов совершенно некстати... словом сказать, совершенно неприличных... о чем, как кажется (он взглянул на иеромонахов), вашему
reverence is, no doubt, already aware. And therefore,	высокопреподобию уже и известно. А потому, сам
recognizing that he had been to blame, he felt sincere	сознавая себя виновным и искренно раскаиваясь, почувствовал стыд и, не могши преодолеть его, просил нас, меня
regret and shame, and begged me, and his son Ivan	и сына своего, Ивана Федоровича, заявить пред
Fyodorovitch, to convey to you his apologies and regrets. In brief, he hopes and desires to make	вами всё свое искреннее сожаление, сокрушение и покаяние... Одним словом, он надеется и хочет вознаградить
amends later. He asks your blessing, and begs you to forget what has taken place.”	всё потом, а теперь, испрашивая вашего благословения, просит вас забыть о случившемся...
As he uttered the last word of his tirade, Miüsov completely recovered his self‐complacency, and all	Миусов умолк. Произнеся последние слова своей тирады, он остался собою совершенно доволен, до того, что
traces of his former irritation disappeared. He fully and sincerely loved humanity again. The Father Superior listened to him with dignity, and, with a slight bend of the head, replied:	и следов недавнего раздражения не осталось в душе его. Он вполне и искренно любил опять человечество. Игумен, с важностью выслушав его, слегка наклонил голову и произнес в ответ:
“I sincerely deplore his absence. Perhaps at our table	— Чувствительно сожалею об отлучившемся. Может быть,
he might have learnt to like us, and we him. Pray be seated, gentlemen.”	за трапезой нашею он полюбил бы нас, равно как и мы его. Милости просим, господа, откушать.
He stood before the holy image, and began to say grace,	Он стал перед образом и начал вслух молитву. Все
aloud. All bent their heads reverently, and Maximov clasped his hands before him, with peculiar fervor.	почтительно преклонили головы, а помещик Максимов даже особенно выставился вперед, сложив перед собой ладошками руки от особого благоговения.
It was at this moment that Fyodor Pavlovitch played	И вот тут-то Федор Павлович и выкинул свое последнее
his last prank. It must be noted that he really had meant to go home, and really had felt the impossibility of going to dine with the Father Superior as though nothing had happened, after his disgraceful	колено. Надо заметить, что он действительно хотел было уехать и действительно почувствовал невозможность, после своего позорного поведения
behavior in the elder’s cell. Not that he was so	в келье старца, идти как ни в чем не бывало к игумену
very much ashamed of himself—quite the contrary perhaps.	на обед. Не то чтоб он стыдился себя так уж очень и обвинял; может быть, даже совсем напротив; но всё
But still he felt it would be unseemly to go to	же он чувствовал, что обедать-то уж неприлично.
dinner. Yet his creaking carriage had hardly been brought to the steps of the hotel, and he had hardly	Но только было подали к крыльцу гостиницы его дребезжащую
got into it, when he suddenly stopped short. He remembered	коляску, как он, уже влезая в нее, вдруг приостановился.
his own words at the elder’s: “I always feel when I meet people that I am lower than all, and that they all take me for a buffoon; so I say let me	Ему вспомнились его же собственные слова у старца: «Мне всё так и кажется, когда я вхожу куда-нибудь, что я подлее всех и что меня все за шута принимают, — так вот давай же я и в самом
play the buffoon, for you are, every one of you,	деле сыграю шута, потому что вы все до единого глупее
stupider and lower than I.” He longed to revenge himself on every one for his own unseemliness.	и подлее меня». Ему захотелось всем отомстить за собственные пакости. Вспомнил он вдруг теперь
He suddenly recalled how he had once in the past	кстати, как когда-то, еще прежде, спросили его
been asked, “Why do you hate so and so, so much?” And he had answered them, with his shameless impudence, “I’ll tell you. He has done me no harm. But I played	раз: «За что вы такого-то так ненавидите?» И он ответил тогда, в припадке своего шутовского бесстыдства: «А вот за что: он, правда, мне ничего не сделал, но
him a dirty trick, and ever since I have hated him.”	зато я сделал ему одну бессовестнейшую пакость, и только что сделал, тотчас же за то и возненавидел
Remembering that now, he smiled quietly and malignantly,	его». Припомнив это теперь, он тихо и злобно усмехнулся
hesitating for a moment. His eyes gleamed, and	в минутном раздумье. Глаза его сверкнули, и даже
his lips positively quivered. “Well, since I have begun, I may as well go on,” he decided.	губы затряслись. «А коль начал, так и кончить»,
His predominant sensation at that moment might be expressed in the following words, “Well, there	— решил он вдруг. Сокровеннейшее ощущение его в этот миг можно было бы выразить такими словами:
is no rehabilitating myself now. So let me shame them for all I am worth. I will show them I don’t care what they think—that’s all!”	«Ведь уж теперь себя не реабилитируешь, так давай-ка я им еще наплюю до бесстыдства: не стыжусь, дескать,
He told the coachman to wait, while with rapid steps	вас, да и только!» Кучеру он велел подождать, а сам
he returned to the monastery and straight to the	скорыми шагами воротился в монастырь и прямо
Father Superior’s. He had no clear idea what he would do, but he knew that he could not control himself, and that a touch might drive him to the utmost	к игумену. Он еще не знал хорошо, что сделает, но знал, что уже не владеет собою и — чуть толчок — мигом дойдет теперь до последнего предела какой-нибудь
limits of obscenity, but only to obscenity, to	мерзости, — впрочем, только мерзости, а отнюдь не
nothing criminal, nothing for which he could be legally punished. In the last resort, he could	какого-нибудь преступления или такой выходки, за которую может суд наказать. В последнем случае
always restrain himself, and had marveled indeed at himself, on that score, sometimes. He appeared	он всегда умел себя сдерживать и даже сам себе дивился насчет этого в иных случаях. Он показался в
in the Father Superior’s dining‐room, at the moment when the prayer was over, and all were moving to the table. Standing in the doorway, he scanned the	столовой игумена ровно в тот миг, когда кончилась молитва и все двинулись к столу. Остановившись
company, and laughing his prolonged, impudent, malicious chuckle, looked them all boldly in	на пороге, оглядел компанию и засмеялся длинным, наглым, злым смешком, всем отважно глядя в глаза.
the face. “They thought I had gone, and here I am again,” he cried to the whole room.	— А они-то думали, я уехал, а я вот он! — вскричал он на всю залу.
For one moment every one stared at him without a word; and at once every one felt that something revolting, grotesque, positively scandalous, was about to happen. Miüsov passed immediately from the most benevolent frame of mind to the most savage.	Одно мгновение все смотрели на него в упор и молчали, и вдруг все почувствовали, что выйдет сейчас что-нибудь отвратительное, нелепое, с несомненным скандалом. Петр Александрович из самого благодушного
All the feelings that had subsided and died down in his heart revived instantly.	настроения перешел немедленно в самое свирепое. Всё, что угасло было в его сердце и затихло, разом воскресло и поднялось.
“No! this I cannot endure!” he cried. “I absolutely cannot! and ... I certainly cannot!”	— Нет, вынести этого я не могу! — вскричал он, — совсем не могу и... никак не могу!
The blood rushed to his head. He positively stammered; but he was beyond thinking of style, and he seized his hat.	Кровь бросилась ему в голову. Он даже спутался, но было уже не до слога, и он схватил свою шляпу.
“What is it he cannot?” cried Fyodor Pavlovitch, “that he absolutely cannot and certainly cannot?	— Чего такого он не может? — вскричал Федор Павлович, — «никак не может и ни за что не может»?
Your reverence, am I to come in or not? Will you receive me as your guest?” “You are welcome with all my heart,” answered the Superior. “Gentlemen!” he added, “I venture to beg you most earnestly to lay aside your	Ваше преподобие, входить мне аль нет? Принимаете сотрапезника? — Милости просим от всего сердца, — ответил игумен. — Господа! Позволю ли себе, — прибавил он вдруг, — просить вас от всей души, оставив случайные
dissensions, and to be united in love and family	распри ваши, сойтись в любви и родственном согласии,
harmony—with prayer to the Lord at our humble table.”	с молитвой ко господу, за смиренною трапезою нашей...
“No, no, it is impossible!” cried Miüsov, beside himself.	— Нет, нет, невозможно, — крикнул как бы не в себе Петр Александрович.
“Well, if it is impossible for Pyotr Alexandrovitch,	— А коли Петру Александровичу невозможно, так и
it is impossible for me, and I won’t stop. That is why I came. I will keep with Pyotr	мне невозможно, и я не останусь. Я с тем и шел.
Alexandrovitch everywhere now. If you will go away,	Я всюду теперь буду с Петром Александровичем: уйдете,
Pyotr Alexandrovitch, I will go away too, if you	Петр Александрович, и я пойду, останетесь — и я
remain, I will remain. You stung him by what you said about family harmony, Father Superior, he does not admit he is my relation. That’s right, isn’t it, von Sohn? Here’s von Sohn. How are you, von Sohn?”	останусь. Родственным-то согласием вы его наипаче кольнули, отец игумен: не признает он себя мне родственником! Так ли, фон Зон? Вот и фон Зон стоит. Здравствуй, фон Зон.
“Do you mean me?” muttered Maximov, puzzled. “Of course I mean you,” cried Fyodor Pavlovitch. “Who else? The Father Superior could not be von Sohn.”	— Вы... это мне-с? — пробормотал изумленный помещик Максимов. — Конечно, тебе, — крикнул Федор Павлович. — А то кому же? Не отцу же игумену быть фон Зоном!
“But I am not von Sohn either. I am Maximov.” “No, you are von Sohn. Your reverence, do you know who von Sohn was? It was a famous murder case. He was killed in a house of harlotry—I believe that	— Да ведь и я не фон Зон, я Максимов. — Нет, ты фон Зон. Ваше преподобие, знаете вы, что такое фон Зон? Процесс такой уголовный был: его
is what such places are called among you—he was killed and robbed, and in spite of his venerable	убили в блудилище — так, кажется, у вас сии места именуются, — убили и ограбили и, несмотря на его
age, he was nailed up in a box and sent from Petersburg	почтенные лета, вколотили в ящик, закупорили и из Петербурга в Москву отослали в багажном вагоне,
to Moscow in the luggage van, and while they were	за нумером. А когда заколачивали, то блудные плясавицы
nailing him up, the harlots sang songs and played the harp, that is to say, the piano. So this is that very von Sohn. He has risen from the dead, hasn’t he, von Sohn?”	пели песни и играли на гуслях, то есть на фортоплясах. Так вот это тот самый фон Зон и есть. Он из мертвых воскрес, так ли, фон Зон?
“What is happening? What’s this?” voices were heard in the group of monks. “Let us go,” cried Miüsov, addressing Kalganov.	— Что же это такое? Как же это? — послышались голоса в группе иеромонахов. — Идем! — крикнул Петр Александрович, обращаясь к Калганову.
“No, excuse me,” Fyodor Pavlovitch broke in shrilly,	— Нет-с, позвольте! — визгливо перебил Федор Павлович,
taking another step into the room. “Allow me to finish. There in the cell you blamed me for behaving disrespectfully just because I spoke of eating gudgeon, Pyotr Alexandrovitch. Miüsov, my relation,	шагнув еще шаг в комнату, — позвольте и мне довершить. Там в келье ославили меня, что я будто бы непочтительно вел себя, а именно тем, что про пескариков крикнул. Петр Александрович Миусов, родственник мой,
prefers to have _plus de noblesse que de sincérité_	любит, чтобы в речи было plus de noblesse que de
in his words, but I prefer in mine _plus de sincérité	sincérité, а я, обратно, люблю, чтобы в моей речи было plus de sincérité que de noblesse, и — наплевать
que de noblesse_, and—damn the _noblesse_! That’s right, isn’t it, von Sohn? Allow me, Father Superior, though I am a buffoon and play the buffoon, yet I am the soul of honor, and I want to speak my mind. Yes, I am the soul of honor, while in Pyotr Alexandrovitch there is wounded vanity and	на noblesse! Так ли, фон Зон? Позвольте, отец игумен, я хоть и шут и представляюсь шутом, но я рыцарь чести и хочу высказать. Да-с, я рыцарь чести, а в Петре Александровиче — прищемленное самолюбие и ничего больше. Я и приехал-то, может
nothing else. I came here perhaps to have a look	быть, сюда давеча, чтобы посмотреть да высказать.
and speak my mind. My son, Alexey, is here, being saved. I am his father; I care for his welfare, and it is my duty to care. While I’ve been playing the fool, I have been listening and having a look on	У меня здесь сын Алексей спасается; я отец, я об его участи забочусь и должен заботиться. Я всё слушал да представлялся, да и смотрел потихоньку,
the sly; and now I want to give you the last act of the performance. You know how things are with us? As a thing falls, so it lies. As a thing once has fallen, so it must lie for ever. Not a bit of it! I want to get up again. Holy Father,	а теперь хочу вам и последний акт представления проделать. У нас ведь как? У нас что падает, то уж и лежит. У нас что раз упало, то уж и вовеки лежи. Как бы не так-с! Я встать желаю. Отцы святые, я вами
I am indignant with you. Confession is a great	возмущен. Исповедь есть великое таинство, пред которым
sacrament, before which I am ready to bow down reverently; but there in the cell, they all kneel down and confess aloud. Can it be right to confess	и я благоговею и готов повергнуться ниц, а тут вдруг там в келье все на коленках и исповедуются вслух. Разве вслух позволено исповедоваться? Святыми
aloud? It was ordained by the holy Fathers to confess in secret: then only your confession will be a mystery, and so it was of old. But how can I explain to	отцами установлено исповедание на ухо, тогда только исповедь ваша будет таинством, и это издревле. А то
him before every one that I did this and that ...	как я ему объясню при всех, что я, например, то и
well, you understand what—sometimes it would	то... ну то есть то и то, понимаете? Иногда ведь
not be proper to talk about it—so it is really a scandal! No, Fathers, one might be carried along with	и сказать неприлично. Так ведь это скандал!
you to the Flagellants, I dare say ... at the first	Нет, отцы, с вами тут, пожалуй, в хлыстовщину втянешься...
opportunity I shall write to the Synod, and I shall take my son, Alexey, home.” We must note here that Fyodor Pavlovitch knew where to look for the weak spot. There had been at one time malicious rumors which had even reached the	Я при первом же случае напишу в синод, а сына своего Алексея домой возьму... Здесь нотабене. Федор Павлович слышал, где в колокола звонят. Были когда-то злые сплетни, достигшие даже
Archbishop (not only regarding our monastery, but in others where the institution of elders	до архиерея (не только по нашему, но и в других монастырях,
existed) that too much respect was paid to the elders, even to the detriment of the authority	где установилось старчество), что будто слишком уважаются старцы, в ущерб даже сану игуменскому, и
of the Superior, that the elders abused the sacrament of confession and so on and so on—absurd charges which had died away of themselves everywhere. But the spirit of folly, which had caught up Fyodor	что, между прочим, будто бы старцы злоупотребляют таинством исповеди и проч., и проч. Обвинения нелепые, которые и пали в свое время сами собой и у нас, и повсеместно. Но глупый дьявол, который подхватил
Pavlovitch, and was bearing him on the current of his own nerves into lower and lower depths	и нес Федора Павловича на его собственных нервах куда-то всё дальше и дальше в позорную глубину, подсказал
of ignominy, prompted him with this old slander. Fyodor	ему это бывшее обвинение, в котором Федор Павлович
Pavlovitch did not understand a word of it, and he could not even put it sensibly, for on this occasion no one had been kneeling and confessing	сам не понимал первого слова. Да и высказать-то его грамотно не сумел, тем более что на этот раз никто в келье старца на коленях не стоял и вслух не
aloud in the elder’s cell, so that he could not have seen anything of the kind. He was only speaking from confused memory of old slanders. But as soon as he had uttered his foolish tirade, he felt he had been talking absurd nonsense, and at once longed to prove to his audience, and above all to himself, that he had not been talking nonsense.	исповедовался, так что Федор Павлович ничего не мог подобного сам видеть и говорил лишь по старым слухам и сплетням, которые кое-как припомнил. Но, высказав свою глупость, он почувствовал, что сморозил нелепый вздор, и вдруг захотелось ему тотчас же доказать слушателям, а пуще всего себе самому, что сказал он вовсе не вздор. И хотя
And, though he knew perfectly well that with each	он отлично знал, что с каждым будущим словом всё больше
word he would be adding more and more absurdity, he could not restrain himself, and plunged forward blindly.	и нелепее будет прибавлять к сказанному уже вздору еще такого же, — но уж сдержать себя не мог и полетел как с горы.
“How disgraceful!” cried Pyotr Alexandrovitch. “Pardon me!” said the Father Superior. “It was said of old, ‘Many have begun to speak against me and have uttered evil sayings about me. And hearing it I have said to myself: it is the	— Какая подлость! — крикнул Петр Александрович. — Простите, — сказал вдруг игумен. — Было сказано издревле: «И начат глаголати на мя многая некая, даже и до скверных некиих вещей. Аз же вся слышав, глаголах
correction of the Lord and He has sent it to heal my vain soul.’ And so we humbly thank you, honored	в себе: се врачество Иисусово есть и послал исцелити тщеславную душу мою». А потому и мы благодарим вас с покорностью, гость драгоценный!
guest!” and he made Fyodor Pavlovitch a low bow.	И он поклонился Федору Павловичу в пояс.
“Tut—tut—tut—sanctimoniousness and stock phrases!	— Те-те-те! Ханжество и старые фразы! Старые фразы
Old phrases and old gestures. The old lies and formal prostrations. We know all about them. A	и старые жесты! Старая ложь и казенщина земных поклонов! Знаем мы эти поклоны! «Поцелуй в губы и
kiss on the lips and a dagger in the heart, as in Schiller’s _Robbers_. I don’t like falsehood, Fathers,	кинжал в сердце», как в «Разбойниках» Шиллера.
I want the truth. But the truth is not to be found in eating gudgeon and that I proclaim aloud!	Не люблю, отцы, фальши, а хочу истины! Но не в пескариках истина, и я это провозгласил! Отцы монахи,
Father monks, why do you fast? Why do you expect	зачем поститесь? Зачем вы ждете за это себе награды
reward in heaven for that? Why, for reward like that I will come and fast too! No, saintly monk, you try being virtuous in the world, do good to society, without shutting yourself up in a monastery at other people’s expense, and without	на небеси? Так ведь из-за этакой награды и я пойду поститься! Нет, монах святой, ты будь-ка добродетелен в жизни, принеси пользу обществу, не заключаясь в монастыре на готовые хлеба и не ожидая
expecting a reward up aloft for it—you’ll find that a bit harder. I can talk sense, too, Father Superior. What have they got here?” He went up to the table. “Old port wine, mead brewed by the Eliseyev Brothers. Fie, fie, fathers! That is	награды там наверху, — так это-то потруднее будет. Я тоже ведь, отец игумен, умею складно сказать. Что у них тут наготовлено? — подошел он к столу. — Портвейн старый Фактори, медок разлива братьев Елисеевых, ай да отцы! Не похоже ведь
something beyond gudgeon. Look at the bottles the	на пескариков. Ишь бутылочек-то отцы наставили,
fathers have brought out, he he he! And who has provided	хе-хе-хе! А кто это всё доставлял сюда? Это
it all? The Russian peasant, the laborer, brings	мужик русский, труженик, своими мозольными руками
here the farthing earned by his horny hand, wringing it from his family and the tax‐gatherer! You bleed the people, you know, holy fathers.” “This is too disgraceful!” said Father Iosif. Father Païssy kept obstinately silent. Miüsov rushed from the room, and Kalganov after him.	заработанный грош сюда несет, отрывая его от семейства и от нужд государственных! Ведь вы, отцы святые, народ сосете! — Это уж совсем недостойно с вашей стороны, — проговорил отец Иосиф. Отец Паисий упорно молчал. Миусов бросился бежать из комнаты, а за ним и Калганов.
“Well, Father, I will follow Pyotr Alexandrovitch!	— Ну, отцы, и я за Петром Александровичем! Больше
I am not coming to see you again. You may beg me on your knees, I shan’t come. I sent you a thousand roubles, so you have begun to keep your	я к вам не приду, просить будете на коленях, не приду. Тысячу рубликов я вам прислал, так вы опять глазки
eye on me. He he he! No, I’ll say no more.	навострили, хе-хе-хе! Нет, еще не прибавлю. Мщу за
I am taking my revenge for my youth, for all the humiliation I endured.” He thumped the table	мою прошедшую молодость, за всё унижение мое! — застучал
with his fist in a paroxysm of simulated feeling.	он кулаком по столу в припадке выделанного чувства.
“This monastery has played a great part in my life!	— Много значил этот монастырек в моей жизни! Много
It has cost me many bitter tears. You used to set my wife, the crazy one, against me. You cursed me with bell and book, you spread stories about me all over the place. Enough, fathers! This	горьких слез я из-за него пролил! Вы жену мою, кликушу, восставляли против меня. Вы меня на семи соборах проклинали, по околотку разнесли!
is the age of Liberalism, the age of steamers	Довольно, отцы, нынче век либеральный, век пароходов
and railways. Neither a thousand, nor a hundred roubles, no, nor a hundred farthings will you get out of me!”	и железных дорог. Ни тысячи, ни ста рублей, ни ста копеек, ничего от меня не получите!
It must be noted again that our monastery never had played any great part in his life, and he never had shed a bitter tear owing to it. But he was	Опять нотабене. Никогда и ничего такого особенного не значил наш монастырь в его жизни, и никаких горьких слез не проливал он из-за него. Но он до
so carried away by his simulated emotion, that he	того увлекся выделанными слезами своими, что на одно
was for one moment almost believing it himself. He was so touched he was almost weeping. But at that very instant, he felt that it was time to draw back. The Father Superior bowed his head at his malicious lie, and again spoke impressively:	мгновение чуть было себе сам не поверил; даже заплакал было от умиления; но в тот же миг почувствовал, что пора поворачивать оглобли назад. Игумен на злобную ложь его наклонил голову и опять внушительно произнес:
“It is written again, ‘Bear circumspectly and gladly dishonor that cometh upon thee by no act of thine own, be not confounded and hate not him who hath dishonored thee.’ And so will we.” “Tut, tut, tut! Bethinking thyself and the rest	— Сказано снова: «Претерпи смотрительне находящее на тя невольно бесчестие с радостию, и да не смутишися, ниже возненавидиши бесчестящего тя». Так и мы поступим.
of the rigmarole. Bethink yourselves, Fathers, I will go. But I will take my son, Alexey, away from	— Те-те-те, вознепщеваху! и прочая галиматья! Непшуйте, отцы, а я пойду. А сына моего Алексея беру
here for ever, on my parental authority. Ivan Fyodorovitch,	отселе родительскою властию моею навсегда. Иван
my most dutiful son, permit me to order you to follow me. Von Sohn, what have you to stay for? Come and	Федорович, почтительнейший сын мой, позвольте вам приказать за мною следовать! Фон Зон, чего тебе
see me now in the town. It is fun there. It is only	тут оставаться! Приходи сейчас ко мне в город. У меня весело. Всего верстушка какая-нибудь,
one short verst; instead of lenten oil, I will give you sucking‐pig and kasha. We will have dinner with some brandy and liqueur to it.... I’ve cloudberry wine. Hey, von Sohn, don’t lose your chance.” He went out, shouting and gesticulating.	вместо постного-то масла подам поросенка с кашей; пообедаем; коньячку поставлю, потом ликерцу; мамуровка есть... Эй, фон Зон, не упускай своего счастия! Он вышел, крича и жестикулируя. Вот в это-то мгновение
It was at that moment Rakitin saw him and pointed him out to Alyosha.	Ракитин и увидел его выходящего и указал Алеше.
“Alexey!” his father shouted, from far off, catching sight of him. “You come home to me to‐day, for good, and bring your pillow and mattress, and leave no trace behind.”	— Алексей! — крикнул ему издали отец, завидев его, — сегодня же переезжай ко мне совсем, и подушку и тюфяк тащи, и чтобы твоего духу здесь не пахло.
Alyosha stood rooted to the spot, watching the scene in silence. Meanwhile, Fyodor Pavlovitch had got	Алеша остановился как вкопанный, молча и внимательно наблюдая сцену. Федор Павлович между тем влез в
into the carriage, and Ivan was about to follow him in grim silence without even turning to say good‐by to Alyosha. But at this point another	коляску, а за ним, даже и не оборотившись к Алеше проститься, молча и угрюмо стал было влезать Иван Федорович. Но тут произошла еще одна паясническая
almost incredible scene of grotesque buffoonery gave the finishing touch to the episode. Maximov suddenly appeared by the side of the carriage.	и невероятная почти сцена, восполнившая эпизод. Вдруг у подножки коляски появился помещик Максимов. Он прибежал
He ran up, panting, afraid of being too late. Rakitin and Alyosha saw him running. He was in such a hurry	запыхавшись, чтобы не опоздать. Ракитин и Алеша видели, как он бежал. Он так спешил, что в нетерпении
that in his impatience he put his foot on the step	занес уже ногу на ступеньку, на которой еще стояла
on which Ivan’s left foot was still resting, and clutching the carriage he kept trying to jump in.	левая нога Ивана Федоровича, и, схватившись за кузов, стал было подпрыгивать в коляску.
“I am going with you!” he kept shouting, laughing a thin mirthful laugh with a look of reckless glee in his face. “Take me, too.” “There!” cried Fyodor Pavlovitch, delighted. “Did I not say he was von Sohn. It is von Sohn himself,	— И я, и я с вами! — выкрикивал он, подпрыгивая, смеясь мелким веселым смешком, с блаженством в лице и на всё готовый, — возьмите и меня! — Ну не говорил ли я, — восторженно крикнул Федор Павлович, — что это фон Зон! Что это настоящий
risen from the dead. Why, how did you tear yourself	воскресший из мертвых фон Зон! Да как ты вырвался
away? What did you _vonsohn_ there? And how	оттуда? Что ты там нафонзонил такого и как ты-то
could you get away from the dinner? You must be a brazen‐faced fellow! I am that myself, but I am	мог от обеда уйти? Ведь надо же медный лоб иметь!
surprised at you, brother! Jump in, jump in!	У меня лоб, а я, брат, твоему удивляюсь! Прыгай,
Let him pass, Ivan. It will be fun. He can lie somewhere at our feet. Will you lie at our feet, von Sohn? Or perch on the box with the coachman. Skip on to the box, von Sohn!” But Ivan, who had by now taken his seat, without a word gave Maximov a violent punch in the breast and sent him flying. It was quite by chance he did not fall. “Drive on!” Ivan shouted angrily to the coachman.	прыгай скорей! Пусти его, Ваня, весело будет. Он тут как-нибудь в ногах полежит. Полежишь, фон Зон? Али на облучок его с кучером примостить?.. Прыгай на облучок, фон Зон!.. Но Иван Федорович, усевшийся уже на место, молча и изо всей силы вдруг отпихнул в грудь Максимова, и тот отлетел на сажень. Если не упал, то только случайно. — Пошел! — злобно крикнул кучеру Иван Федорович.
“Why, what are you doing, what are you about? Why did you do that?” Fyodor Pavlovitch protested. But the carriage had already driven away. Ivan made no reply. “Well, you are a fellow,” Fyodor Pavlovitch said again.	— Ну чего же ты? Чего же ты? Зачем ты его так? — вскинулся Федор Павлович, но коляска уже поехала. Иван Федорович не ответил.
After a pause of two minutes, looking askance	— Ишь ведь ты! — помолчав две минуты, проговорил
at his son, “Why, it was you got up all this monastery business. You urged it, you approved of it. Why are you angry now?”	опять Федор Павлович, косясь на сынка. — Сам ведь ты весь этот монастырь затеял, сам подстрекал, сам одобрял, чего ж теперь сердишься?
“You’ve talked rot enough. You might rest a bit now,” Ivan snapped sullenly.	— Полно вам вздор толочь, отдохните хоть теперь
Fyodor Pavlovitch was silent again for two minutes. “A drop of brandy would be nice now,” he observed sententiously, but Ivan made no response. “You shall have some, too, when we get home.” Ivan was still silent. Fyodor Pavlovitch waited another two minutes.	немного, — сурово отрезал Иван Федорович. Федор Павлович опять помолчал с две минуты. — Коньячку бы теперь хорошо, — сентенциозно заметил он. Но Иван Федорович не ответил. — Доедем, и ты выпьешь. Иван Федорович всё молчал. Федор Павлович подождал еще минуты с две.
“But I shall take Alyosha away from the monastery,	— А Алешку-то я все-таки из монастыря возьму, несмотря
though you will dislike it so much, most honored Karl von Moor.”	на то, что вам это очень неприятно будет, почтительнейший Карл фон Мор.
Ivan shrugged his shoulders contemptuously, and	Иван Федорович презрительно вскинул плечами и,

---

turning away stared at the road. And they did not speak again all the way home.	отворотясь, стал смотреть на дорогу. Затем уж до самого дома не говорили.
Book III. The Sensualists Chapter I. In The Servants’ Quarters	Книга третья СЛАДОСТРАСТНИКИ I В ЛАКЕЙСКОЙ
The Karamazovs’ house was far from being in the	Дом Федора Павловича Карамазова стоял далеко не
center of the town, but it was not quite outside it. It was a pleasant‐looking old house of two stories,	в самом центре города, но и не совсем на окраине. Был он довольно ветх, но наружность имел приятную: одноэтажный, с мезонином, окрашенный
painted gray, with a red iron roof. It was roomy and snug, and might still last many years. There	серенькою краской и с красною железною крышкой. Впрочем, мог еще простоять очень долго,
were all sorts of unexpected little cupboards and	был поместителен и уютен. Много было в нем разных
closets and staircases. There were rats in it, but Fyodor Pavlovitch did not altogether dislike them. “One doesn’t feel so solitary when one’s left	чуланчиков, разных пряток и неожиданных лесенок. Водились в нем крысы, но Федор Павлович на них не вполне сердился: «Все же не так
alone in the evening,” he used to say. It was his habit to send the servants away to the lodge for	скучно по вечерам, когда остаешься один». А он действительно имел обыкновение отпускать слуг на ночь
the night and to lock himself up alone. The lodge was a roomy and solid building in the yard. Fyodor Pavlovitch used to have the cooking done	во флигель и в доме сам запирался один на всю ночь. Флигель этот стоял на дворе, был обширен и прочен; в нем же определил Федор Павлович быть
there, although there was a kitchen in the house; he did not like the smell of cooking, and, winter	и кухне, хотя кухня была и в доме: не любил он
and summer alike, the dishes were carried in across	кухонного запаха, и кушанье приносили через двор
the courtyard. The house was built for a large family; there was room for five times as many, with their	зимой и летом. Вообще дом был построен на большую семью: и господ, и слуг можно было бы поместить впятеро
servants. But at the time of our story there was	больше. Но в момент нашего рассказа в доме
no one living in the house but Fyodor Pavlovitch and	жил лишь Федор Павлович с Иваном Федоровичем,
his son Ivan. And in the lodge there were only three	а в людском флигеле всего только три человека прислуги:
servants: old Grigory, and his old wife Marfa, and	старик Григорий, старуха Марфа, его жена, и слуга Смердяков, еще молодой человек. Приходится сказать несколько поподробнее об этих трех служебных
a young man called Smerdyakov. Of these three we must say a few words. Of old Grigory we have said something already. He was firm and determined and went blindly and obstinately for his object, if once he had been brought by any reasons (and they	лицах. О старике Григории Васильевиче Кутузове мы, впрочем, уже говорили довольно. Это был человек твердый и неуклонный, упорно и прямолинейно идущий к своей точке, если только эта точка по каким-нибудь причинам
were often very illogical ones) to believe	(часто удивительно нелогическим) становилась пред
that it was immutably right. He was honest and incorruptible. His wife, Marfa Ignatyevna, had obeyed	ним как непреложная истина. Вообще говоря, он был честен и неподкупен. Жена его, Марфа Игнатьевна,
her husband’s will implicitly all her life, yet she had pestered him terribly after the emancipation of the serfs. She was set on leaving Fyodor Pavlovitch and opening a little shop in Moscow	несмотря на то что пред волей мужа беспрекословно всю жизнь склонялась, ужасно приставала к нему, например, тотчас после освобождения крестьян, уйти от Федора Павловича в Москву и там начать какую-нибудь торговлишку
with their small savings. But Grigory decided then, once for all, that “the woman’s talking nonsense, for every woman is dishonest,” and	(у них водились кое-какие деньжонки); но Григорий решил тогда же и раз навсегда, что баба врет, «потому что всякая баба бесчестна», но что уходить им от прежнего
that they ought not to leave their old master, whatever he might be, for “that was now their duty.” “Do you understand what duty is?” he asked Marfa Ignatyevna. “I understand what duty means, Grigory Vassilyevitch, but why it’s our duty to stay here I never shall understand,” Marfa answered firmly.	господина не следует, каков бы он там сам ни был, «потому что это ихний таперича долг». — Ты понимаешь ли, что есть долг? — обратился он к Марфе Игнатьевне. — Про долг я понимаю, Григорий Васильевич, но какой нам тут долг, чтобы нам здесь оставаться, того ничего не пойму, — ответила твердо Марфа Игнатьевна.
“Well, don’t understand then. But so it shall be. And you hold your tongue.”	— И не понимай, а оно так будет. Впредь молчи.
And so it was. They did not go away, and Fyodor Pavlovitch promised them a small sum for wages, and paid	Так и вышло: они не ушли, а Федор Павлович назначил им жалованье, небольшое, и жалованье выплачивал.
it regularly. Grigory knew, too, that he had an indisputable influence over his master. It was true, and he was aware of it. Fyodor Pavlovitch was an obstinate and cunning buffoon, yet, though his will was strong enough “in some of the affairs of life,” as he expressed it, he found himself,	Григорий знал к тому же, что он на барина имеет влияние неоспоримое. Он чувствовал это, и это было справедливо: хитрый и упрямый шут, Федор Павлович, очень твердого характера «в некоторых вещах жизни», как он сам выражался, бывал, к собственному удивлению своему, весьма даже
to his surprise, extremely feeble in facing certain other emergencies. He knew his weaknesses and was afraid of them. There are positions in which one has to keep a sharp look out. And that’s not easy	слабоват характером в некоторых других «вещах жизни». И он сам знал в каких, знал и боялся многого. В некоторых вещах жизни надо было держать ухо востро, и при
without a trustworthy man, and Grigory was a most	этом тяжело было без верного человека, а Григорий
trustworthy man. Many times in the course of his life Fyodor Pavlovitch had only just escaped a sound thrashing through Grigory’s intervention, and	был человек вернейший. Даже так случалось, что Федор Павлович много раз в продолжение своей карьеры мог быть бит, и больно бит, и всегда выручал Григорий,
on each occasion the old servant gave him a good lecture.	хотя каждый раз прочитывал ему после того
But it wasn’t only thrashings that Fyodor Pavlovitch was afraid of. There were graver occasions,	наставление. Но одни побои не испугали бы Федора Павловича: бывали высшие случаи, и даже очень тонкие
and very subtle and complicated ones, when Fyodor Pavlovitch could not have explained the extraordinary craving for some one faithful and devoted, which sometimes unaccountably came upon him all in a moment. It was almost a morbid	и сложные, когда Федор Павлович и сам бы не в состоянии, пожалуй, был определить ту необычайную потребность в верном и близком человеке, которую он моментально и непостижимо вдруг иногда начинал ощущать в себе. Это были почти болезненные случаи:
condition. Corrupt and often cruel in his lust,	развратнейший и в сладострастии своем часто жестокий,
like some noxious insect, Fyodor Pavlovitch was sometimes, in moments of drunkenness, overcome by	как злое насекомое, Федор Павлович вдруг ощущал в себе иной раз, пьяными минутами, духовный страх и
superstitious terror and a moral convulsion which	нравственное сотрясение, почти, так сказать, даже
took an almost physical form. “My soul’s simply	физически отзывавшееся в душе его. «Душа у меня
quaking in my throat at those times,” he used to	точно в горле трепещется в эти разы», — говаривал он иногда. Вот в эти-то мгновения он и любил,
say. At such moments he liked to feel that there was	чтобы подле, поблизости, пожалуй хоть и не
near at hand, in the lodge if not in the room, a strong, faithful man, virtuous and unlike himself, who had seen all his debauchery and knew all his secrets, but was ready in his devotion to overlook all that,	в той комнате, а во флигеле, был такой человек, преданный, твердый, совсем не такой, как он, не развратный, который хотя бы всё это совершающееся беспутство и видел и знал все тайны, но всё же из
not to oppose him, above all, not to reproach him or threaten him with anything, either in this	преданности допускал бы это всё, не противился, главное — не укорял и ничем бы не грозил, ни в сем веке,
world or in the next, and, in case of need, to	ни в будущем; а в случае нужды так бы и защитил
defend him—from whom? From somebody unknown, but terrible and dangerous. What he needed was to feel that	его, — от кого? От кого-то неизвестного, но страшного и опасного. Дело было именно в том, чтобы был непременно
there was _another_ man, an old and tried friend,	другой человек, старинный и дружественный, чтобы
that he might call him in his sick moments merely	в больную минуту позвать его, только с тем чтобы
to look at his face, or, perhaps, exchange some quite irrelevant words with him. And if the old servant were not angry, he felt comforted, and if	всмотреться в его лицо, пожалуй переброситься словцом, совсем даже посторонним каким-нибудь, и коли он ничего, не сердится, то как-то и легче сердцу, а
he were angry, he was more dejected. It happened	коли сердится, ну, тогда грустней. Случалось (но,
even (very rarely however) that Fyodor Pavlovitch went at night to the lodge to wake Grigory and	впрочем, чрезвычайно редко), что Федор Павлович шел даже ночью во флигель будить Григория, чтобы
fetch him for a moment. When the old man came, Fyodor	тот на минутку пришел к нему. Тот приходил, и Федор
Pavlovitch would begin talking about the most trivial matters, and would soon let him go again,	Павлович заговаривал о совершеннейших пустяках
sometimes even with a jest. And after he had gone, Fyodor Pavlovitch would get into bed with a	и скоро отпускал, иногда даже с насмешечкой и
curse and sleep the sleep of the just. Something of the same sort had happened to Fyodor Pavlovitch on Alyosha’s arrival. Alyosha “pierced his	шуточкой, а сам, плюнув, ложился спать и спал уже сном праведника. Нечто в этом роде случилось с Федором Павловичем и по приезде Алеши. Алеша
heart” by “living with him, seeing everything and blaming nothing.” Moreover, Alyosha brought with him something his father had never known before: a complete absence of contempt for him and an invariable kindness, a perfectly natural unaffected devotion	«пронзил его сердце» тем, что «жил, всё видел и ничего не осудил». Мало того, принес с собою небывалую вещь: совершенное отсутствие презрения к нему, старику, напротив — всегдашнюю ласковость и совершенно натуральную прямодушную привязанность
to the old man who deserved it so little. All this was a complete surprise to the old profligate, who had dropped all family ties. It was a new and	к нему, столь мало ее заслужившему. Всё это было для старого потаскуна и бессемейника совершенным
surprising experience for him, who had till then loved nothing but “evil.” When Alyosha had left him, he confessed to himself that he had learnt something he had not till then been willing to learn.	сюрпризом, совсем для него, любившего доселе одну лишь «скверну», неожиданным. По уходе Алеши он признался себе, что понял кое-что, чего доселе не хотел понимать.
I have mentioned already that Grigory had detested	Я уже упоминал в начале моего рассказа, как Григорий
Adelaïda Ivanovna, the first wife of Fyodor Pavlovitch	ненавидел Аделаиду Ивановну, первую супругу
and the mother of Dmitri, and that he had, on	Федора Павловича и мать первого сына его, Дмитрия Федоровича, и как, наоборот, защищал вторую его
the contrary, protected Sofya Ivanovna, the poor	супругу, кликушу, Софью Ивановну, против самого
“crazy woman,” against his master and any one who chanced to speak ill or lightly of her. His sympathy for the unhappy wife had become something sacred	своего господина и против всех, кому бы пришло на ум молвить о ней худое или легкомысленное слово. В нем симпатия к этой несчастной обратилась во что-то
to him, so that even now, twenty years after, he	священное, так что и двадцать лет спустя он бы не
could not bear a slighting allusion to her from	перенес, от кого бы то ни шло, даже худого
any one, and would at once check the offender.	намека о ней и тотчас бы возразил обидчику. По
Externally, Grigory was cold, dignified and taciturn, and spoke, weighing his words, without	наружности своей Григорий был человек холодный и важный, не болтливый, выпускающий слова веские, нелегкомысленные. Точно так же невозможно было бы
frivolity. It was impossible to tell at first sight	разъяснить в нем с первого взгляда: любил он свою
whether he loved his meek, obedient wife; but he really did love her, and she knew it.	безответную, покорную жену или нет, а между тем он ее действительно любил, и та, конечно, это
Marfa Ignatyevna was by no means foolish; she was	понимала. Эта Марфа Игнатьевна была женщина не
probably, indeed, cleverer than her husband, or, at least, more prudent than he in worldly affairs, and yet she had given in to him in everything	только не глупая, но, может быть, и умнее своего супруга, по меньшей мере рассудительнее его в делах житейских, а между тем она ему подчинялась
without question or complaint ever since	безропотно и безответно, с самого начала супружества,
her marriage, and respected him for his spiritual superiority. It was remarkable how little they spoke to one another in the course of their lives,	и бесспорно уважала его за духовный верх. Замечательно, что оба они всю жизнь свою чрезвычайно мало говорили друг с другом, разве о самых необходимых
and only of the most necessary daily affairs. The grave and dignified Grigory thought over all his cares and duties alone, so that Marfa Ignatyevna	и текущих вещах. Важный и величественный Григорий обдумывал все свои дела и заботы всегда один, так что Марфа Игнатьевна раз навсегда давно уже
had long grown used to knowing that he did not need her advice. She felt that her husband respected her silence, and took it as a sign of her good	поняла, что в советах ее он совсем не нуждается. Она чувствовала, что муж ценит ее молчание и признает
sense. He had never beaten her but once, and then	за это в ней ум. Бить он ее никогда не бивал, разве
only slightly. Once during the year after Fyodor	всего только один раз, да и то слегка. В первый
Pavlovitch’s marriage with Adelaïda Ivanovna, the	год брака Аделаиды Ивановны с Федором Павловичем,
village girls and women—at that time serfs—were called together before the house to sing and dance.	раз в деревне, деревенские девки и бабы, тогда еще крепостные, собраны были на барский двор попеть
They were beginning “In the Green Meadows,” when Marfa,	и поплясать. Начали «Во лузях», и вдруг Марфа
at that time a young woman, skipped forward and danced “the Russian Dance,” not in the village fashion, but as she had danced it when she was a servant in the service of the rich Miüsov family,	Игнатьевна, тогда еще женщина молодая, выскочила вперед пред хором и прошлась «русскую» особенным манером, не по-деревенскому, как бабы, а как танцевала она, когда была дворовою девушкой у богатых Миусовых
in their private theater, where the actors were taught to dance by a dancing master from Moscow. Grigory saw how his wife danced, and, an hour later,	на домашнем помещичьем их театре, где обучал актеров танцевать выписанный из Москвы танцмейстер. Григорий видел, как прошлась его жена, и дома у себя в
at home in their cottage he gave her a lesson, pulling her hair a little. But there it ended: the beating	избе, через час, поучил ее, потаскав маленько за волосы. Но тем и кончились раз навсегда побои и не повторялись
was never repeated, and Marfa Ignatyevna gave up dancing.	более ни разу во всю жизнь, да и Марфа Игнатьевна закаялась с тех пор танцевать.
God had not blessed them with children. One child was born but it died. Grigory was fond of	Детей им бог не дал, был один ребеночек, да и
children, and was not ashamed of showing it. When Adelaïda Ivanovna had run away, Grigory took Dmitri, then a child of three years old, combed his hair and washed him in a tub with his own hands, and looked after him for almost a year. Afterwards he had looked after Ivan and Alyosha, for which the general’s widow had rewarded him with a slap in the	тот умер. Григорий же видимо любил детей, даже не скрывал этого, то есть не стыдился выказывать. Дмитрия Федоровича он к себе принял на руки, когда сбежала Аделаида Ивановна, трехлетним мальчиком и провозился с ним почти год, сам гребешком вычесывал, сам даже обмывал его в корыте. Потом хлопотал он и с Иваном Федоровичем, и с Алешей, за
face; but I have already related all that. The only happiness his own child had brought him had been	что и получил пощечину; но об этом обо всем я уже повествовал. Собственный же ребеночек порадовал его лишь одною надеждой, когда Марфа Игнатьевна еще
in the anticipation of its birth. When it was born,	была беременна. Когда же родился, то поразил его
he was overwhelmed with grief and horror. The baby	сердце скорбью и ужасом. Дело в том, что родился
had six fingers. Grigory was so crushed by this, that he was not only silent till the day of the	этот мальчик шестипалым. Увидя это, Григорий был до того убит, что не только молчал вплоть до самого
christening, but kept away in the garden. It	дня крещения, но и нарочно уходил молчать в сад. Была
was spring, and he spent three days digging	весна, он все три дня копал гряды в огороде в саду.
the kitchen garden. The third day was fixed for christening the baby: mean‐time Grigory had reached a conclusion. Going into the cottage where the clergy were assembled and the visitors had arrived, including	На третий день приходилось крестить младенца; Григорий к этому времени уже нечто сообразил. Войдя в избу, где собрался причт и пришли гости и, наконец,
Fyodor Pavlovitch, who was to stand god‐ father, he suddenly announced that the baby “ought not to	сам Федор Павлович, явившийся лично в качестве восприемника, он вдруг заявил, что ребенка «не надо бы
be christened at all.” He announced this quietly, briefly, forcing out his words, and gazing with dull intentness at the priest. “Why not?” asked the priest with good‐humored surprise.	крестить вовсе», — заявил не громко, в словах не распространялся, еле выцеживал по словечку, а только тупо и пристально смотрел при этом на священника. — Почему так? — с веселым удивлением осведомился священник.
“Because it’s a dragon,” muttered Grigory. “A dragon? What dragon?” Grigory did not speak for some time. “It’s a confusion	— Потому это... дракон... — пробормотал Григорий. — Как дракон, какой дракон? Григорий промолчал некоторое время.
of nature,” he muttered vaguely, but firmly, and obviously unwilling to say more.	— Смешение природы произошло... — пробормотал он, хоть и весьма неясно, но очень твердо, и видимо не желая больше распространяться.
They laughed, and of course christened the poor baby.	Посмеялись и, разумеется, бедненького ребеночка
Grigory prayed earnestly at the font, but his opinion of the new‐born child remained unchanged. Yet he did not interfere in any way. As long as the sickly infant lived he scarcely looked at it, tried indeed not to notice it, and for the most part kept out of the cottage. But when, at the end of a fortnight, the baby died of thrush, he himself laid the child	окрестили. Григорий молился у купели усердно, но мнения своего о новорожденном не изменил. Впрочем, ничему не помешал, только все две недели, как жил болезненный мальчик, почти не глядел на него, даже замечать не хотел и большею частью уходил из избы. Но когда мальчик через две недели помер от молочницы, то сам его уложил в гробик, с
in its little coffin, looked at it in profound grief, and when they were filling up the shallow little grave he fell on his knees and bowed down to the earth. He did not for years afterwards mention his child, nor did Marfa speak of the baby before	глубокою тоской смотрел на него и, когда засыпали неглубокую маленькую его могилку, стал на колени и поклонился могилке в землю. С тех пор многие годы он ни разу о своем ребенке не упомянул, да и Марфа Игнатьевна ни разу при нем про ребенка своего не вспоминала, а когда с кем случалось говорить
him, and, even if Grigory were not present, she never spoke of it above a whisper. Marfa observed	о своем «деточке», то говорила шепотом, хотя бы тут и не было Григория Васильевича. По замечанию Марфы
that, from the day of the burial, he devoted himself to “religion,” and took to reading the _Lives of the Saints_, for the most part sitting alone and in silence, and always putting on his big, round,	Игнатьевны, он, с самой той могилки, стал по преимуществу заниматься «божественным», читал Четии-Минеи, больше молча и один, каждый раз надевая
silver‐rimmed spectacles. He rarely read aloud, only perhaps in Lent. He was fond of the Book of Job, and had somehow got hold of a copy of the	большие свои серебряные круглые очки. Редко читывал вслух, разве великим постом. Любил книгу
sayings and sermons of “the God‐fearing Father Isaac the Syrian,” which he read persistently for years together, understanding very little of it, but perhaps prizing and loving it the more for that. Of late he had begun to listen to the doctrines of the sect of Flagellants settled in the neighborhood.	Иова, добыл откуда-то список слов и проповедей «богоносного отца нашего Исаака Сирина», читал его упорно и многолетно, почти ровно ничего не понимал в нем, но за это-то, может быть, наиболее ценил и любил эту книгу. В самое последнее время стал прислушиваться и вникать в хлыстовщину, на что по соседству оказался случай,
He was evidently shaken by them, but judged it unfitting to go over to the new faith. His habit of theological reading gave him an expression of still greater gravity.	видимо был потрясен, но переходить в новую веру не заблагорассудил. Начетливость «от божественого», разумеется, придала его физиономии еще пущую важность.
He was perhaps predisposed to mysticism. And the	Может быть, он склонен был к мистицизму. А тут как нарочно случай появления на свет его шестипалого
birth of his deformed child, and its death, had, as though by special design, been accompanied by	младенца и смерть его совпали как раз с другим весьма странным, неожиданным и оригинальным случаем,
another strange and marvelous event, which, as he said later, had left a “stamp” upon his soul. It	оставившим на душе его, как однажды он сам впоследствии выразился, «печать». Так случилось, что в тот самый
happened that, on the very night after the burial	день, как похоронили шестипалого крошку, Марфа Игнатьевна,
of his child, Marfa was awakened by the wail of a new‐born baby. She was frightened and waked her	проснувшись ночью, услышала словно плач новорожденного ребенка. Она испугалась и разбудила мужа. Тот
husband. He listened and said he thought it was more	прислушался и заметил, что скорее это кто-нибудь стонет,
like some one groaning, “it might be a woman.” He got up and dressed. It was a rather warm night	«женщина будто бы». Он встал, оделся; была довольно
in May. As he went down the steps, he distinctly	теплая майская ночь. Выйдя на крыльцо, он ясно
heard groans coming from the garden. But the gate from the yard into the garden was locked at night, and there was no other way of entering it,	вслушался, что стоны идут из сада. Но сад был на ночь запираем со двора на замок, попасть же в него, кроме этого входа, нельзя было, потому что
for it was enclosed all round by a strong, high fence.	кругом всего сада шел крепкий и высокий забор.
Going back into the house, Grigory lighted a lantern,	Воротясь домой, Григорий засветил фонарь, взял садовый
took the garden key, and taking no notice of	ключ и, не обращая внимания на истерический ужас
the hysterical fears of his wife, who was still persuaded that she heard a child crying, and that	своей супруги, всё еще уверявшей, что она слышит детский
it was her own baby crying and calling for her, went into the garden in silence. There he heard at once	плач и что это плачет, наверно, ее мальчик и зовет
that the groans came from the bath‐house that stood near the garden gate, and that they were the groans of a woman. Opening the door of the bath‐house, he saw a sight which petrified him. An idiot girl, who wandered about the streets and was known to the whole town by the nickname of Lizaveta Smerdyastchaya	ее, молча пошел в сад. Тут он ясно уразумел, что стоны идут из их баньки, стоявшей в саду, недалеко от калитки, и что стонет взаправду женщина. Отворив баню, он увидал зрелище, пред которым остолбенел: городская юродивая, скитавшаяся по улицам и известная всему городу, по прозвищу Лизавета Смердящая,
(Stinking Lizaveta), had got into the bath‐ house and had just given birth to a child. She lay dying	забравшись в их баню, только что родила младенца.
with the baby beside her. She said nothing, for	Младенец лежал подле нее, а она помирала подле
she had never been able to speak. But her story needs a chapter to itself. Chapter II. Lizaveta	него. Говорить ничего не говорила, уже по тому одному, что не умела говорить. Но всё это надо бы разъяснить особо. II ЛИЗАВЕТА СМЕРДЯЩАЯ
There was one circumstance which struck Grigory	Тут было одно особенное обстоятельство, которое глубоко потрясло Григория, окончательно укрепив
particularly, and confirmed a very unpleasant and revolting suspicion. This Lizaveta was a dwarfish creature, “not five foot within a wee bit,” as many of the pious old women said pathetically about her,	в нем одно неприятное и омерзительное прежнее подозрение. Эта Лизавета Смердящая была очень малого роста девка, «двух аршин с малым», как умилительно вспоминали о ней после ее смерти многие из богомольных старушек нашего городка. Двадцатилетнее
after her death. Her broad, healthy, red face had	лицо ее, здоровое, широкое и румяное, было
a look of blank idiocy and the fixed stare in her eyes was unpleasant, in spite of their meek expression. She wandered about, summer and winter alike, barefooted, wearing nothing but a hempen	вполне идиотское; взгляд же глаз неподвижный и неприятный, хотя и смирный. Ходила она всю жизнь, и летом и зимой, босая и в одной посконной рубашке.
smock. Her coarse, almost black hair curled like	Почти черные волосы ее, чрезвычайно густые, закурчавленные
lamb’s wool, and formed a sort of huge cap on her head. It was always crusted with mud, and had	как у барана, держались на голове ее в виде как бы какой-то огромной шапки. Кроме того, всегда были
leaves, bits of stick, and shavings clinging to it, as she always slept on the ground and in the	запачканы в земле, в грязи, с налипшими в них листочками, лучиночками, стружками, потому что спала она
dirt. Her father, a homeless, sickly drunkard,	всегда на земле и в грязи. Отец ее был бездомный,
called Ilya, had lost everything and lived	разорившийся и хворый мещанин Илья, сильно запивавший
many years as a workman with some well‐to‐do tradespeople.	и приживавший уже много лет вроде работника у одних зажиточных хозяев, тоже наших мещан. Мать же Лизаветы
Her mother had long been dead. Spiteful and diseased, Ilya used to beat Lizaveta inhumanly whenever she	давно померла. Вечно болезненный и злобный Илья бесчеловечно бивал Лизавету, когда та приходила домой.
returned to him. But she rarely did so, for every one in the town was ready to look after her as being an idiot, and so specially dear to God. Ilya’s employers, and many others in the town, especially of the tradespeople, tried to clothe her better, and always rigged her	Но приходила она редко, потому что приживала по всему городу как юродивый божий человек. И хозяева Ильи, и сам Илья, и даже многие из городских сострадательных людей, из купцов и купчих преимущественно, пробовали не раз одевать Лизавету приличнее, чем
out with high boots and sheepskin coat for the winter. But, although she allowed them to dress her up without	в одной рубашке, а к зиме всегда надевали на нее тулуп, а ноги обували в сапоги; но она обыкновенно,
resisting, she usually went away, preferably to	давая всё надеть на себя беспрекословно, уходила и где-нибудь, преимущественно на соборной
the cathedral porch, and taking off all that	церковной паперти, непременно снимала с себя всё,
had been given her—kerchief, sheepskin, skirt or boots—she left them there and walked away barefoot in her smock as before. It happened on one occasion that	ей пожертвованное, — платок ли, юбку ли, тулуп, сапоги, — всё оставляла на месте и уходила босая и в одной
a new governor of the province, making a tour of inspection in our town, saw Lizaveta, and was wounded in his tenderest susceptibilities. And though he was told she was an idiot, he pronounced that for a young woman of twenty to wander about in nothing but a smock was a breach of the proprieties, and	рубашке по-прежнему. Раз случилось, что новый губернатор нашей губернии, обозревая наездом наш городок, очень обижен был в своих лучших чувствах, увидав Лизавету, и хотя понял, что это «юродивая», как и доложили ему, но все-таки поставил на вид, что молодая девка, скитающаяся в одной рубашке, нарушает
must not occur again. But the governor went his way,	благоприличие, а потому чтобы сего впредь не было.
and Lizaveta was left as she was. At last her father died, which made her even more acceptable in the	Но губернатор уехал, а Лизавету оставили как была. Наконец отец ее помер, и она тем самым стала всем
eyes of the religious persons of the town, as	богомольным лицам в городе еще милее, как сирота.
an orphan. In fact, every one seemed to like her;	В самом деле, ее как будто все даже любили, даже мальчишки
even the boys did not tease her, and the boys	ее не дразнили и не обижали, а мальчишки у нас,
of our town, especially the schoolboys, are a mischievous	особенно в школе, народ задорный. Она входила в
set. She would walk into strange houses, and no one drove her away. Every one was kind to her and gave her something. If she were given a copper,	незнакомые дома, и никто не выгонял ее, напротив, всяк-то приласкает и грошик даст. Дадут ей
she would take it, and at once drop it in the alms‐jug	грошик, она возьмет и тотчас снесет и опустит
of the church or prison. If she were given a roll or bun in the market, she would hand it to the first child she met. Sometimes she would stop one of the richest ladies in the town and give it to her, and the lady would be pleased to take it. She	в которую-нибудь кружку, церковную аль острожную. Дадут ей на базаре бублик или калачик, непременно пойдет и первому встречному ребеночку отдаст бублик или калачик, а то так остановит какую-нибудь нашу самую богатую барыню и той отдаст; и барыни принимали даже с радостию. Сама же питалась не иначе
herself never tasted anything but black bread and water. If she went into an expensive shop, where there were costly goods or money lying about, no one kept watch on her, for they knew that if she	как только черным хлебом с водой. Зайдет она, бывало, в богатую лавку, садится, тут дорогой товар лежит, тут и деньги, хозяева никогда ее не
saw thousands of roubles overlooked by them, she would not have touched a farthing. She scarcely ever went to church. She slept either in the church	остерегаются, знают, что хоть тысячи выложи при ней денег и забудь, она из них не возьмет ни копейки. В церковь редко заходила, спала же или по церковным
porch or climbed over a hurdle (there are many hurdles	папертям, или перелезши через чей-нибудь плетень
instead of fences to this day in our town) into a kitchen garden. She used at least once a week	(у нас еще много плетней вместо заборов даже до сегодня) в чьем-нибудь огороде. Домой, то есть
to turn up “at home,” that is at the house of her father’s former employers, and in the winter	в дом тех хозяев, у которых жил ее покойный отец, она являлась примерно раз в неделю, а по зимам приходила
went there every night, and slept either in the	и каждый день, но только лишь на ночь, и ночует
passage or the cowhouse. People were amazed	либо в сенях, либо в коровнике. Дивились на
that she could stand such a life, but she was accustomed to it, and, although she was so tiny, she was	нее, что она выносит такую жизнь, но уж так она привыкла; хоть и мала была ростом, но сложения необыкновенно
of a robust constitution. Some of the townspeople declared that she did all this only from pride,	крепкого. Утверждали и у нас иные из господ, что всё это она делает лишь из гордости, но как-то это не
but that is hardly credible. She could hardly speak, and only from time to time uttered an inarticulate grunt. How could she have been proud?	вязалось: она и говорить-то ни слова не умела и изредка только шевелила что-то языком и мычала — какая уж тут гордость. Вот и случилось, что
It happened one clear, warm, moonlight night in September (many years ago) five or six drunken revelers were returning from the club at a very late hour, according to our provincial notions. They passed through the “back‐ way,” which led between	однажды (давненько это было), в одну сентябрьскую светлую и теплую ночь, в полнолуние, весьма уже по-нашему поздно, одна хмельная ватага разгулявшихся наших господ, молодцов пять или шесть, возвращалась из клуба «задами» по домам. По обе стороны переулка шел плетень, за которым тянулись
the back gardens of the houses, with hurdles on either side. This way leads out on to the	огороды прилежащих домов; переулок же выходил на
bridge over the long, stinking pool which we were accustomed to call a river. Among the nettles	мостки через нашу вонючую и длинную лужу, которую у нас принято называть иногда речкой. У плетня,
and burdocks under the hurdle our revelers	в крапиве и в лопушнике, усмотрела наша компания
saw Lizaveta asleep. They stopped to look at her, laughing, and began jesting with unbridled licentiousness. It occurred to one young gentleman to make the	спящую Лизавету. Подгулявшие господа остановились над нею с хохотом и начали острить со всею возможною бесцензурностью. Одному барчонку пришел вдруг в голову совершенно эксцентрический вопрос на невозможную
whimsical inquiry whether any one could possibly look upon such an animal as a woman, and so forth.... They all pronounced with lofty repugnance that	тему: «Можно ли, дескать, хотя кому бы то ни было, счесть такого зверя за женщину, вот хоть бы теперь, и проч.». Все с гордым омерзением решили,
it was impossible. But Fyodor Pavlovitch, who was among them, sprang forward and declared that it was by no means impossible, and that, indeed, there was a certain piquancy about it, and so on.... It is true that at that time he was overdoing his part as a buffoon. He liked to put himself	что нельзя. Но в этой кучке случился Федор Павлович, и он мигом выскочил и решил, что можно счесть за женщину, даже очень, и что тут даже нечто особого рода пикантное, и проч., и проч. Правда, в ту пору он у нас слишком уж даже выделанно напрашивался
forward and entertain the company, ostensibly on	на свою роль шута, любил выскакивать и веселить
equal terms, of course, though in reality he was on a servile footing with them. It was just at the	господ, с видимым равенством конечно, но на деле совершенным пред ними хамом. Это было именно
time when he had received the news of his first wife’s death in Petersburg, and, with crape upon his hat, was drinking and behaving so shamelessly that even the most reckless among us were shocked at the sight of him. The revelers, of course, laughed	то самое время, когда он получил из Петербурга известие о смерти его первой супруги, Аделаиды Ивановны, и когда с крепом на шляпе пил и безобразничал так, что иных в городе, даже из самых беспутнейших,
at this unexpected opinion; and one of them even began challenging him to act upon it. The others repelled	при взгляде на него коробило. Ватага, конечно, расхохоталась над неожиданным мнением; какой-то один из ватаги даже начал подстрекать Федора Павловича, но остальные
the idea even more emphatically, although still with	принялись плевать еще пуще, хотя всё еще с чрезмерною
the utmost hilarity, and at last they went on their way. Later on, Fyodor Pavlovitch swore that he	веселостью, и наконец пошли все прочь своею дорогой. Впоследствии Федор Павлович клятвенно уверял, что тогда и он вместе со всеми ушел; может быть,
had gone with them, and perhaps it was so, no one	так именно и было, никто этого не знает наверно и
knows for certain, and no one ever knew. But five	никогда не знал, но месяцев через пять или шесть все
or six months later, all the town was talking, with intense and sincere indignation, of Lizaveta’s condition, and trying to find out who was the miscreant who had wronged her. Then suddenly	в городе заговорили с искренним и чрезвычайным негодованием о том, что Лизавета ходит беременная, спрашивали и доискивались: чей грех, кто обидчик? Вот тут-то
a terrible rumor was all over the town that this miscreant was no other than Fyodor Pavlovitch. Who set the rumor going? Of that drunken band five had left the town and the only one still among us was an	вдруг и разнеслась по всему городу странная молва, что обидчик есть самый этот Федор Павлович. Откуда взялась эта молва? Из той ватаги гулявших господ как раз оставался к тому времени в городе лишь один
elderly and much respected civil councilor, the father	участник, да и то пожилой и почтенный статский советник,
of grown‐up daughters, who could hardly have spread the tale, even if there had been any foundation	обладавший семейством и взрослыми дочерьми и который уж отнюдь ничего бы не стал распространять, если бы даже что и было; прочие же участники, человек пять,
for it. But rumor pointed straight at Fyodor	на ту пору разъехались. Но молва прямешенько указывала
Pavlovitch, and persisted in pointing at him. Of course this was no great grievance to him: he would not have troubled to contradict a set of	на Федора Павловича и продолжала указывать. Копечно, тот не очень-то даже и претендовал на это: каким-нибудь
tradespeople. In those days he was proud, and did	купчишкам или мещанам он и отвечать не стал бы.
not condescend to talk except in his own circle of	Тогда он был горд и разговаривал не иначе как в
the officials and nobles, whom he entertained so well. At the time, Grigory stood up for his master vigorously. He provoked quarrels and altercations in defense of him and succeeded in bringing some people round	своей компании чиновников и дворян, которых столь веселил. Вот в эту-то пору Григорий энергически и изо всех сил стал за своего барина и не только защищал его против всех этих наговоров, но вступал за него в брань и препирательства и многих переуверил.
to his side. “It’s the wench’s own fault,” he asserted, and the culprit was Karp, a dangerous convict, who had escaped from prison and whose name was well known to us, as he had hidden in our town. This conjecture	«Она сама, низкая, виновата», — говорил он утвердительно, а обидчиком был не кто иной, как «Карп с винтом» (так назывался один известный тогда городу страшный арестант, к тому времени бежавший из губернского острога и в нашем городе тайком проживавший).
sounded plausible, for it was remembered that Karp	Догадка эта показалась правдоподобною, Карпа помнили, именно помнили, что в те самые ночи, под
had been in the neighborhood just at that time in the autumn, and had robbed three people. But this affair and all the talk about it did not estrange popular sympathy from the poor idiot. She was better looked after than ever. A well‐to‐do merchant’s widow named Kondratyev arranged to take her into her house at the end of April, meaning not to let her go out until after the confinement. They kept a constant watch over her, but in spite of their	осень, он по городу шлялся и троих ограбил. Но весь этот случай и все эти толки не только не отвратили общей симпатии от бедной юродивой, но ее еще пуще стали все охранять и оберегать. Купчиха Кондратьева, одна зажиточная вдова, даже так распорядилась, что в конце еще апреля завела Лизавету к себе, с тем чтоб ее и не выпускать до самых родов. Стерегли неусыпно, но так вышло, что, несмотря на всю неусыпность, Лизавета в самый последний день, вечером, вдруг
vigilance she escaped on the very last day, and made	тайком ушла от Кондратьевой и очутилась в саду Федора
her way into Fyodor Pavlovitch’s garden. How, in her	Павловича. Как она в ее положении перелезла через
condition, she managed to climb over the high, strong fence remained a mystery. Some maintained that she must have been lifted over by somebody; others hinted at something more uncanny. The most likely explanation is that it happened	высокий и крепкий забор сада, осталось некоторого рода загадкой. Одни уверяли, что ее «перенесли», другие, что ее «перенесло». Вероятнее всего, что всё произошло хоть и весьма мудреным, но натуральным
naturally—that Lizaveta, accustomed to clambering over hurdles to sleep in gardens, had somehow managed to climb this fence, in spite of her condition, and had leapt down, injuring herself.	образом, и Лизавета, умевшая лазить по плетням в чужие огороды, чтобы в них ночевать, забралась как-нибудь и на забор Федора Павловича, а с него, хоть и со вредом себе, соскочила в сад, несмотря
Grigory rushed to Marfa and sent her to Lizaveta,	на свое положение. Григорий бросился к Марфе Игнатьевне и послал ее к Лизавете помогать, а сам
while he ran to fetch an old midwife who lived close by. They saved the baby, but Lizaveta died at dawn. Grigory took the baby, brought it home, and	сбегал за старухой повитухой, мещанкой, кстати недалеко жившею. Ребеночка спасли, а Лизавета к рассвету померла. Григорий взял младенца, принес в дом, посадил
making his wife sit down, put it on her lap. “A child of God—an orphan is akin to all,” he said,	жену и положил его к ней на колени, к самой ее груди: «Божье дитя-сирота — всем родня, а нам
“and to us above others. Our little lost one has sent us this, who has come from the devil’s son and a holy innocent. Nurse him and weep no more.” So Marfa brought up the child. He was christened Pavel, to which people were not slow in adding Fyodorovitch	с тобой подавно. Этого покойничек наш прислал, а произошел сей от бесова сына и от праведницы. Питай и впредь не плачь». Так Марфа Игнатьевна и воспитала ребеночка. Окрестили и назвали Павлом, а по отчеству все его и сами, без указу, стали звать Федоровичем.
(son of Fyodor). Fyodor Pavlovitch did not object to any of this, and thought it amusing, though he persisted vigorously in denying his responsibility.	Федор Павлович не противоречил ничему и даже нашел всё это забавным, хотя изо всех сил продолжал
The townspeople were pleased at his adopting the	от всего отрекаться. В городе понравилось, что
foundling. Later on, Fyodor Pavlovitch invented a surname for the child, calling him Smerdyakov, after his mother’s nickname.	он взял подкидыша. Впоследствии Федор Павлович сочинил подкидышу и фамилию: назвал он его Смердяковым, по прозвищу матери его, Лизаветы Смердящей. Вот
So this Smerdyakov became Fyodor Pavlovitch’s second servant, and was living in the lodge with Grigory	этот-то Смердяков и вышел вторым слугой Федора Павловича и проживал, к началу нашей истории, во флигеле вместе со стариком Григорием и старухой
and Marfa at the time our story begins. He was employed as cook. I ought to say something of this Smerdyakov,	Марфой. Употреблялся же в поварах. Очень бы надо примолвить кое-что и о нем специально, но
but I am ashamed of keeping my readers’ attention so long occupied with these common menials, and I will go back to my story, hoping to say more of Smerdyakov in the course of it. Chapter III. The Confession Of A Passionate Heart—In Verse	мне совестно столь долго отвлекать внимание моего читателя на столь обыкновенных лакеев, а потому и перехожу к моему рассказу, уповая, что о Смердякове как-нибудь сойдет само собою в дальнейшем течении повести. III ИСПОВЕДЬ ГОРЯЧЕГО СЕРДЦА. В СТИХАХ
Alyosha remained for some time irresolute after hearing the command his father shouted to him from the carriage. But in spite of his uneasiness he did not stand still.	Алеша, выслушав приказание отца, которое тот выкрикнул ему из коляски, уезжая из монастыря, оставался некоторое время на месте в большом недоумении. Не то чтоб он стоял как столб, с ним этого не случалось. Напротив, он, при всем беспокойстве, успел тотчас
That was not his way. He went at once to the kitchen to find out what his father had been doing above. Then he set off, trusting that on the way he would find some answer to the doubt tormenting him. I hasten	же сходить на кухню игумена и разузнать, что наделал вверху его папаша. Затем, однако, пустился в путь, уповая, что по дороге к городу успеет как-нибудь разрешить томившую его задачу. Скажу заранее:
to add that his father’s shouts, commanding him to return home “with his mattress and pillow” did not frighten him in the least. He understood perfectly that those peremptory shouts were merely “a flourish” to produce an effect. In the same way a tradesman in our town who was celebrating his name‐day with a party of friends, getting angry at being refused	криков отца и приказания переселиться домой, «с подушками и тюфяком», он не боялся нимало. Он слишком хорошо понял, что приказание переезжать, вслух и с таким показным криком, дано было «в увлечении», так сказать даже для красоты, — вроде как раскутившийся недавно в их же городке мещанин, на своих собственных именинах, и при гостях, рассердясь на то, что ему
more vodka, smashed up his own crockery and furniture and tore his own and his wife’s clothes, and finally broke his windows, all for the sake of effect. Next	не дают больше водки, вдруг начал бить свою же собственную посуду, рвать свое и женино платье, разбивать свою мебель и, наконец, стекла в доме и все опять-таки для красы; и всё в том же роде, конечно, случилось теперь и с папашей. Назавтра,
day, of course, when he was sober, he regretted the broken cups and saucers. Alyosha knew that his father	конечно, раскутившийся мещанин, отрезвившись, пожалел разбитые чашки и тарелки. Алеша знал, что
would let him go back to the monastery next day, possibly even that evening. Moreover, he was fully persuaded	и старик назавтра же наверно отпустит его опять в монастырь, даже сегодня же, может, отпустит. Да
that his father might hurt any one else, but would	и был он уверен вполне, что отец кого другого, а
not hurt him. Alyosha was certain that no one in the whole world ever would want to hurt him, and, what is more, he knew that no one could hurt him.	его обидеть не захочет. Алеша уверен был, что его и на всем свете никто и никогда обидеть не захочет, даже не только не захочет, но и не может. Это
This was for him an axiom, assumed once for	было для него аксиомой, дано раз навсегда, без
all without question, and he went his way without hesitation, relying on it. But at that moment an anxiety of a different sort disturbed him, and worried him the more because	рассуждений, и он в этом смысле шел вперед, безо всякого колебания. Но в эту минуту в нем копошилась некоторая другая боязнь, совсем другого рода, и тем более мучительная,
he could not formulate it. It was the fear of a	что он ее и сам определить бы не мог, именно боязнь
woman, of Katerina Ivanovna, who had so urgently	женщины, и именно Катерины Ивановны, которая так
entreated him in the note handed to him by Madame	настоятельно умоляла его давешнею, переданною ему
Hohlakov to come and see her about something. This	госпожою Хохлаковою, запиской прийти к ней для чего-то.
request and the necessity of going had at once	Это требование и необходимость непременно пойти вселила сразу какое-то мучительное чувство в
aroused an uneasy feeling in his heart, and this feeling had grown more and more painful all the morning in spite of the scenes at the hermitage and at the Father Superior’s. He was not uneasy because he did not know what she would speak of and what he	его сердце, и всё утро, чем далее, тем более, всё больнее и больнее в нем это чувство разбаливалось, несмотря на все последовавшие затем сцены и приключения в монастыре, и сейчас у игумена, и проч., и проч. Боялся он не того, что не знал, о чем она с ним заговорит
must answer. And he was not afraid of her simply as	и что он ей ответит. И не женщины вообще он
a woman. Though he knew little of women, he	боялся в ней: женщин он знал, конечно, мало,
had spent his life, from early childhood till he entered	но все-таки всю жизнь, с самого младенчества и до самого монастыря, только с ними одними и жил.
the monastery, entirely with women. He was afraid	Он боялся вот этой женщины, именно самой Катерины
of that woman, Katerina Ivanovna. He had been afraid	Ивановны. Он боялся ее с самого того времени,
of her from the first time he saw her. He had only seen her two or three times, and had only chanced to say a few words to her. He thought of her as a	как в первый раз ее увидал. Видал же он ее всего только раз или два, даже три пожалуй, вымолвил даже однажды случайно с ней несколько слов. Образ ее
beautiful, proud, imperious girl. It was not her beauty which troubled him, but something else. And	вспоминался ему как красивой, гордой и властной девушки. Но не красота ее мучила его, а что-то другое.
the vagueness of his apprehension increased the	Вот именно эта необъяснимость его страха и усиливала
apprehension itself. The girl’s aims were of the	в нем теперь этот страх. Цели этой девушки были благороднейшие,
noblest, he knew that. She was trying to save his brother Dmitri simply through generosity, though he had already behaved badly to her. Yet, although Alyosha recognized and did justice to all these fine	он знал это; она стремилась спасти брата его Дмитрия, пред ней уже виноватого, и стремилась из одного лишь великодушия. И вот, несмотря на сознание и на справедливость, которую не мог же он не отдать всем этим прекрасным и великодушным чувствам, по
and generous sentiments, a shiver began to run down his back as soon as he drew near her house. He reflected that he would not find Ivan, who	спине его проходил мороз, чем ближе он подвигался к ее дому. Он сообразил, что брата Ивана Федоровича, который
was so intimate a friend, with her, for Ivan was	был с нею так близок, он у нее не застанет:
certainly now with his father. Dmitri he was even more certain not to find there, and he had a	брат Иван наверно теперь с отцом. Дмитрия же
foreboding of the reason. And so his conversation would be with her alone. He had a great longing to run and see his brother Dmitri before that fateful interview. Without showing him the letter, he could talk to him about it. But Dmitri lived a long way	не застанет еще вернее, и ему предчувствовалось почему. Итак, разговор их состоится наедине. Хотелось бы очень ему повидать прежде этого рокового разговора брата Дмитрия и забежать к нему. Не показывая письма, он бы мог с ним что-нибудь перемолвить. Но брат
off, and he was sure to be away from home too.	Дмитрий жил далеко и наверно теперь тоже не дома.
Standing still for a minute, he reached a final decision. Crossing himself with a rapid and accustomed gesture, and at once smiling, he turned resolutely in the direction of his terrible lady.	Постояв с минуту на месте, он решился наконец окончательно. Перекрестив себя привычным и спешным крестом и сейчас же чему-то улыбнувшись, он твердо направился к своей страшной даме.
He knew her house. If he went by the High Street	Дом ее он знал. Но если бы пришлось пойти на Большую
and then across the market‐place, it was a long way round. Though our town is small, it	улицу, потом через площадь и проч., то было бы довольно не близко. Наш небольшой городок
is scattered, and the houses are far apart. And meanwhile	чрезвычайно разбросан, и расстояния в нем бывают довольно
his father was expecting him, and perhaps	большие. Притом его ждал отец, может
had not yet forgotten his command. He might be unreasonable, and so he had to make haste to get there and back. So he decided to take a short cut	быть не успел еще забыть своего приказания, мог раскапризиться, а потому надо было поспешить, чтобы поспеть туда и сюда. Вследствие всех этих соображений он и решился
by the back‐way, for he knew every inch of the ground. This meant skirting fences, climbing over	сократить путь, пройдя задами, а все эти ходы он знал в городке как пять пальцев. Задами значило почти без дорог, вдоль пустынных заборов, перелезая иногда
hurdles, and crossing other people’s back‐yards, where every one he met knew him and greeted him. In	даже через чужие плетни, минуя чужие дворы, где, впрочем, всякий-то его знал и все с ним здоровались.
this way he could reach the High Street in half the time. He had to pass the garden adjoining his father’s,	Таким путем он мог выйти на Большую улицу вдвое ближе. Тут в одном месте ему пришлось проходить даже очень близко от отцовского дома, именно мимо соседского с отцовским сада, принадлежавшего
and belonging to a little tumbledown house with	одному ветхому маленькому закривившемуся домишке
four windows. The owner of this house, as Alyosha	в четыре окна. Обладательница этого домишка была,
knew, was a bedridden old woman, living with her daughter, who had been a genteel maid‐servant in generals’ families in Petersburg. Now she had been at home a year, looking after her sick mother. She always	как известно было Алеше, одна городская мещанка, безногая старуха, которая жила со своею дочерью, бывшею цивилизованной горничной в столице, проживавшею еще недавно всё по генеральским местам, а теперь уже с год, за болезнию старухи, прибывшею домой
dressed up in fine clothes, though her old mother	и щеголявшею в шикарных платьях. Эта старуха
and she had sunk into such poverty that they went	и дочка впали, однако, в страшную бедность и даже
every day to Fyodor Pavlovitch’s kitchen for soup	ходили по соседству на кухню к Федору Павловичу
and bread, which Marfa gave readily. Yet, though	за супом и хлебом ежедневно. Марфа Игнатьевна
the young woman came up for soup, she had never sold	им отливала с охотой. Но дочка, приходя за супом, платьев своих ни одного не продала, а одно из
any of her dresses, and one of these even had a long train—a fact which Alyosha had learned from Rakitin, who always knew everything that was going on in	них было даже с предлинным хвостом. О последнем обстоятельстве Алеша узнал, и уж конечно совсем случайно, от своего друга Ракитина, которому решительно всё в их городишке было известно, и, узнав, позабыл,
the town. He had forgotten it as soon as he heard it, but now, on reaching the garden, he remembered the dress with the train, raised his	разумеется, тотчас. Но, поравнявшись теперь с садом соседки, он вдруг вспомнил именно про этот хвост, быстро поднял понуренную и задумавшуюся
head, which had been bowed in thought, and came upon something quite unexpected.	свою голову и ... наткнулся вдруг на самую неожиданную встречу.
Over the hurdle in the garden, Dmitri, mounted on something, was leaning forward, gesticulating violently, beckoning to him, obviously afraid to utter a word for fear of being overheard. Alyosha ran up to the hurdle. “It’s a good thing you looked up. I was nearly shouting to you,” Mitya said in a joyful, hurried	За плетнем в соседском саду, взмостясь на что-то, стоял, высунувшись по грудь, брат его Дмитрий Федорович и изо всех сил делал ему руками знаки, звал его и манил, видимо боясь не только крикнуть, но даже сказать вслух слово, чтобы не услышали. Алеша тотчас подбежал к плетню. — Хорошо, что ты сам оглянулся, а то я чуть было тебе не крикнул, — радостно и торопливо прошептал ему Дмитрий Федорович. — Полезай сюда! Быстро! Ах,
whisper. “Climb in here quickly! How splendid that you’ve come! I was just thinking of you!”	как славно, что ты пришел. Я только что о тебе думал...
Alyosha was delighted too, but he did not know how to get over the hurdle. Mitya put his powerful hand under his elbow to help him jump. Tucking up	Алеша и сам был рад и недоумевал только, как перелезть через плетень. Но «Митя» богатырскою рукой подхватил
his cassock, Alyosha leapt over the hurdle with the agility of a bare‐ legged street urchin. “Well done! Now come along,” said Mitya in an enthusiastic whisper.	его локоть и помог скачку. Подобрав подрясник, Алеша перескочил с ловкостью босоногого городского мальчишки. — Ну и гуляй, идем! — восторженным шепотом вырвалось у Мити.
“Where?” whispered Alyosha, looking about him and	— Куда же, — шептал и Алеша, озираясь во все стороны и видя себя в совершенно пустом саду, в
finding himself in a deserted garden with no one near	котором никого, кроме их обоих, не было. Сад был
but themselves. The garden was small, but the house was at least fifty paces away. “There’s no one here. Why do you whisper?” asked Alyosha.	маленький, но хозяйский домишко все-таки стоял от них не менее как шагах в пятидесяти. — Да тут никого нет, чего ты шепчешь?
“Why do I whisper? Deuce take it!” cried Dmitri at the top of his voice. “You see what silly tricks	— Чего шепчу? Ах, черт возьми, — крикнул вдруг Дмитрий Федорович самым полным голосом, — да чего же я шепчу? Ну, вот сам видишь, как может выйти вдруг
nature plays one. I am here in secret, and on the	сумбур природы. Я здесь на секрете и стерегу секрет.
watch. I’ll explain later on, but, knowing it’s a secret, I began whispering like a fool, when there’s no need. Let us go. Over there. Till then be quiet. I want to kiss you. Glory to God in the world, Glory to God in me ... I was just repeating that, sitting here, before you came.” The garden was about three acres in extent, and planted	Объяснение впредь, но, понимая, что секрет, я вдруг и говорить стал секретно, и шепчу как дурак, тогда как не надо. Идем! Вон куда! До тех пор молчи. Поцеловать тебя хочу! Слава Высшему на свете, Слава Высшему во мне!.. Я это сейчас только пред тобой, сидя здесь, повторял... Сад был величиной с десятину или немногим более,
with trees only along the fence at the four	но обсажен деревьями лишь кругом, вдоль по
sides. There were apple‐trees, maples, limes and birch‐trees.	всем четырем заборам, — яблонями, кленом, липой,
The middle of the garden was an empty grass space,	березой. Средина сада была пустая, под лужайкой,
from which several hundredweight of hay was carried in the summer. The garden was let out for a few roubles for the summer. There were also plantations of raspberries and currants and gooseberries laid out along the sides; a kitchen garden had been planted lately near the house. Dmitri led his brother to the most secluded corner	на которой накашивалось в лето несколько пудов сена. Сад отдавался хозяйкой с весны внаем за несколько рублей. Были и гряды с малиной, крыжовником, смородиной, тоже всё около заборов; грядки с овощами близ самого дома, заведенные, впрочем, недавно. Дмитрий Федорович вел гостя в один самый
of the garden. There, in a thicket of lime‐trees	отдаленный от дома угол сада. Там вдруг, среди густо стоявших лип и старых кустов смородины
and old bushes of black currant, elder, snowball‐tree,	и бузины, калины и сирени, открылось что-то
and lilac, there stood a tumble‐down green summer‐house,	вроде развалин стариннейшей зеленой беседки, почерневшей
blackened with age. Its walls were of lattice‐work,	и покривившейся, с решетчатыми стенками, но с крытым
but there was still a roof which could give shelter. God knows when this summer‐house was built. There was a tradition that it had been put up some fifty years before by a retired colonel called von Schmidt, who owned the house at that time. It was all	верхом и в которой еще можно было укрыться от дождя. Беседка строена была бог весть когда, по преданию лет пятьдесят назад, каким-то тогдашним владельцем домика, Александром Карловичем фон Шмидтом, отставным подполковником. Но всё
in decay, the floor was rotting, the planks	уже истлело, пол сгнил, все половицы шатались, от
were loose, the woodwork smelled musty. In the summer‐house there was a green wooden table fixed in the ground,	дерева пахло сыростью. В беседке стоял деревянный зеленый стол, врытый в землю, а кругом шли лавки,
and round it were some green benches upon which	тоже зеленые, на которых еще можно было сидеть.
it was still possible to sit. Alyosha had at once	Алеша сейчас же заметил восторженное состояние
observed his brother’s exhilarated condition, and on entering the arbor he saw half a bottle of brandy and a wineglass on the table.	брата, но, войдя в беседку, увидал на столике полбутылки коньяку и рюмочку.
“That’s brandy,” Mitya laughed. “I see your look: ‘He’s drinking again!’ Distrust the apparition.	— Это коньяк! — захохотал Митя, — а ты уж смотришь: «опять пьянствует»? Не верь фантому.
Distrust the worthless, lying crowd, And lay aside thy doubts.	Не верь толпе пустой и лживой, Забудь сомнения свои...
I’m not drinking, I’m only ‘indulging,’ as that pig, your Rakitin, says. He’ll be a civil councilor one day, but he’ll always talk about ‘indulging.’ Sit down. I could take you in my arms, Alyosha, and press you to my bosom till I crush you, for in the	Не пьянствую я, а лишь «лакомствую», как говорит твой свинья Ракитин, который будет статским советником и всё будет говорить «лакомствую». Садись. Я бы взял тебя, Алешка, и прижал к груди, да так, чтобы
whole world—in reality—in re‐al‐ i‐ty—(can you take it in?) I love no one but you!”	раздавить, ибо на всем свете... по-настоящему... по-на-сто-яще-му... (вникни! вникни!) люблю только одного тебя!
He uttered the last words in a sort of exaltation.	Он проговорил последнюю строчку в каком-то почти исступлении.
“No one but you and one ‘jade’ I have fallen in	— Одного тебя, да еще одну «подлую», в которую влюбился,
love with, to my ruin. But being in love doesn’t mean loving. You may be in love with a woman and	да с тем и пропал. Но влюбиться не значит любить.
yet hate her. Remember that! I can talk about it gayly still. Sit down here by the table and I’ll sit	Влюбиться можно и ненавидя. Запомни! Теперь, пока весело, говорю! Садись вот здесь за стол, а я подле
beside you and look at you, and go on talking. You	сбоку, и буду смотреть на тебя, и всё говорить.
shall keep quiet and I’ll go on talking, for the time has come. But on reflection, you know, I’d better speak quietly, for here—here—you can never tell what ears are listening. I will explain	Ты будешь всё молчать, а я буду всё говорить, потому что срок пришел. А впрочем, знаешь, я рассудил, что надо говорить действительно тихо, потому что здесь... здесь... могут открыться самые неожиданные
everything; as they say, ‘the story will be continued.’	уши. Всё объясню, сказано: продолжение впредь.
Why have I been longing for you? Why have I been	Почему рвался к тебе, жаждал сейчас тебя, все эти
thirsting for you all these days, and just now? (It’s five days since I’ve cast anchor here.) Because it’s only to you I can tell everything;	дни, и сейчас? (Я здесь уже пять дней как бросил якорь.) Все эти дни? Потому что тебе одному
because I must, because I need you, because to‐morrow I shall fly from the clouds, because	всё скажу, потому что нужно, потому что ты нужен, потому что завтра лечу с облаков, потому что завтра
to‐morrow life is ending and beginning. Have you ever felt, have you ever dreamt of falling	жизнь кончится и начнется. Испытывал ты, видал ты
down a precipice into a pit? That’s just how I’m falling, but not in a dream. And I’m not afraid, and don’t you be afraid. At least, I am afraid, but I enjoy it. It’s not enjoyment though, but	во сне, как в яму с горы падают? Ну, так я теперь не во сне лечу. И не боюсь, и ты не бойся. То есть боюсь, но мне сладко. То есть не сладко, а
ecstasy. Damn it all, whatever it is! A strong spirit,	восторг... Ну да черт, всё равно, что бы ни было.
a weak spirit, a womanish spirit—whatever it is!	Сильный дух, слабый дух, бабий дух, — что бы ни
Let us praise nature: you see what sunshine, how	было! Восхвалим природу: видишь, солнца сколько,
clear the sky is, the leaves are all green, it’s still summer; four o’clock in the afternoon and the stillness! Where were you going?”	небо-то как чисто, листья все зелены, совсем еще лето, час четвертый пополудни, тишина! Куда шел?
“I was going to father’s, but I meant to go to Katerina Ivanovna’s first.”	— Шел к отцу, а сначала хотел зайти к Катерине Ивановне.
“To her, and to father! Oo! what a coincidence! Why was I waiting for you? Hungering and thirsting for you in every cranny of my soul and even in	— К ней и к отцу! Ух! Совпадение! Да ведь я тебя для чего же и звал-то, для чего и желал, для чего алкал и жаждал всеми изгибами души и даже ребрами?
my ribs? Why, to send you to father and to her, Katerina	Чтобы послать тебя именно к отцу от меня, а потом
Ivanovna, so as to have done with her and with father. To send an angel. I might have sent any one, but	и к ней, к Катерине Ивановне, да тем и покончить и с ней, и с отцом. Послать ангела. Я мог бы послать
I wanted to send an angel. And here you are on your way to see father and her.” “Did you really mean to send me?” cried Alyosha with a distressed expression.	всякого, но мне надо было послать ангела. И вот ты сам к ней и к отцу. — Неужто ты меня хотел послать? — с болезненным выражением в лице вырвалось у Алеши.
“Stay! You knew it! And I see you understand it all at once. But be quiet, be quiet for a time. Don’t be sorry, and don’t cry.”	— Стой, ты это знал. И вижу, что ты всё сразу понял. Но молчи, пока молчи. Не жалей и не плачь!
Dmitri stood up, thought a moment, and put his finger to his forehead. “She’s asked you, written to you a letter	Дмитрий Федорович встал, задумался и приложил палец ко лбу: — Она тебя сама позвала, она тебе письмо написала,
or something, that’s why you’re going to her? You wouldn’t be going except for that?”	или что-нибудь, оттого ты к ней и пошел, а то разве бы ты пошел?
“Here is her note.” Alyosha took it out of his pocket. Mitya looked through it quickly.	— Вот записка, — вынул ее из кармана Алеша. Митя быстро пробежал ее.
“And you were going the back‐way! Oh, gods, I thank you for sending him by the back‐way, and he	— И ты пошел по задам! О боги! Благодарю вас, что направили его по задам и он попался ко мне,

---

came to me like the golden fish to the silly old fishermen in the fable! Listen, Alyosha, listen,	как золотая рыбка старому дурню рыбаку в сказке. Слушай, Алеша, слушай, брат. Теперь я намерен
brother! Now I mean to tell you everything, for I must tell some one. An angel in heaven I’ve told already;	уже всё говорить. Ибо хоть кому-нибудь надо же сказать.
but I want to tell an angel on earth. You are	Ангелу в небе я уже сказал, но надо сказать и ангелу
an angel on earth. You will hear and judge and forgive.	на земле. Ты ангел на земле. Ты выслушаешь, ты рассудишь,
And that’s what I need, that some one above me	и ты простишь... А мне того и надо, чтобы меня кто-нибудь
should forgive. Listen! If two people break away from everything on earth and fly off into the unknown,	высший простил. Слушай: если два существа вдруг отрываются от всего земного и летят в необычайное, или по
or at least one of them, and before flying off or	крайней мере один из них, и пред тем, улетая или
going to ruin he comes to some one else and says,	погибая, приходит к другому и говорит: сделай мне
‘Do this for me’—some favor never asked before that could only be asked on one’s deathbed—would that other refuse, if he were a friend or a brother?”	то и то, такое, о чем никогда никого не просят, но о чем можно просить лишь на смертном одре, — то неужели же тот не исполнит... если друг, если брат?
“I will do it, but tell me what it is, and make haste,” said Alyosha.	— Я исполню, но скажи, что такое, и скажи поскорей, — сказал Алеша.
“Make haste! H’m!... Don’t be in a hurry, Alyosha, you hurry and worry yourself. There’s no need to	— Поскорей... Гм. Не торопись, Алеша: ты торопишься
hurry now. Now the world has taken a new turning. Ah, Alyosha, what a pity you can’t understand ecstasy. But what am I saying to him? As though you didn’t understand it. What an ass I am! What am I saying? ‘Be noble, O man!’—who says that?” Alyosha made up his mind to wait. He felt that, perhaps,	и беспокоишься. Теперь спешить нечего. Теперь мир на новую улицу вышел. Эх, Алеша, жаль, что ты до восторга не додумывался! А впрочем, что ж я ему говорю? Это ты-то не додумывался! Что ж я, балбесина, говорю: Будь, человек, благороден! Чей это стих? Алеша решился ждать. Он понял, что все дела его
indeed, his work lay here. Mitya sank into thought	действительно, может быть, теперь только здесь. Митя
for a moment, with his elbow on the table and his head in his hand. Both were silent.	на минуту задумался, опершись локтем на стол и склонив голову на ладонь. Оба помолчали.
“Alyosha,” said Mitya, “you’re the only one who won’t laugh. I should like to begin—my confession—with Schiller’s _Hymn to Joy_, _An die	— Леша, — сказал Митя, — ты один не засмеешься! Я хотел бы начать... мою исповедь... гимном к радости
Freude_! I don’t know German, I only know it’s called that. Don’t think I’m talking nonsense because	Шиллера. An die Freude! Но я по-немецки не знаю, знаю только, что an die Freude. Не думай тоже, что
I’m drunk. I’m not a bit drunk. Brandy’s all very well, but I need two bottles to make me drunk: Silenus with his rosy phiz Upon his stumbling ass. But I’ve not drunk a quarter of a bottle,	я спьяну болтаю. Я совсем не спьяну. Коньяк есть коньяк, но мне нужно две бутылки, чтоб опьянеть, — И Силен румянорожий На споткнувшемся осле,
and I’m not Silenus. I’m not Silenus, though I am strong,[1] for I’ve made a decision once for all.	— а я и четверти бутылки не выпил и не Силен. Не Силен, а силён, потому что решение навеки взял. Ты
Forgive me the pun; you’ll have to forgive me a lot more than puns to‐day. Don’t be uneasy. I’m not spinning it out. I’m talking sense, and I’ll come to the point in a minute. I won’t keep you in suspense. Stay, how does it go?”	каламбур мне прости, ты многое мне сегодня должен простить, не то что каламбур. Не беспокойся, я не размазываю, я дело говорю и к делу вмиг приду. Не стану жида из души тянуть. Постой, как это...
He raised his head, thought a minute, and began with enthusiasm: “Wild and fearful in his cavern Hid the naked troglodyte, And the homeless nomad wandered Laying waste the fertile plain. Menacing with spear and arrow In the woods the hunter strayed.... Woe to all poor wretches stranded On those cruel and hostile shores!	Он поднял голову, задумался и вдруг восторженно начал: Робок, наг и дик скрывался Троглодит в пещерах скал, По полям номад скитался И поля опустошал. Зверолов, с копьем, стрелами, Грозен бегал по лесам... Горе брошенным волнами К неприютным берегам!
“From the peak of high Olympus Came the mother Ceres down, Seeking in those savage regions Her lost	С Олимпийския вершины Сходит мать Церера вслед Похищенной Прозерпины: Дик лежит пред нею свет.
daughter Proserpine. But the Goddess found no refuge, Found no kindly welcome there, And no temple bearing witness To the worship of the gods.	Ни угла, ни угощенья Нет нигде богине там; И нигде богопочтенья Не свидетельствует храм.
“From the fields and from the vineyards	Плод полей и грозды сладки
Came no fruits to deck the feasts, Only flesh of bloodstained victims Smoldered on the altar‐fires, And where’er the grieving goddess Turns her melancholy gaze, Sunk in vilest degradation Man his loathsomeness displays.”	Не блистают на пирах; Лишь дымятся тел остатки На кровавых алтарях. И куда печальным оком Там Церера ни глядит — В унижении глубоком Человека всюду зрит!
Mitya broke into sobs and seized Alyosha’s hand. “My dear, my dear, in degradation, in degradation now, too. There’s a terrible amount of suffering for man on earth, a terrible lot of trouble. Don’t	Рыдания вырвались вдруг из груди Мити. Он схватил Алешу за руку. — Друг, друг, в унижении, в унижении и теперь. Страшно много человеку на земле терпеть, страшно много ему бед! Не думай, что я всего только
think I’m only a brute in an officer’s uniform, wallowing in dirt and drink. I hardly think of	хам в офицерском чине, который пьет коньяк и развратничает. Я, брат, почти только об этом и думаю, об этом униженном
anything but of that degraded man—if only I’m not lying. I pray God I’m not lying and showing	человеке, если только не вру. Дай бог мне теперь
off. I think about that man because I am that man myself. Would he purge his soul from vileness And attain to light and worth, He must turn and cling for ever To his ancient Mother Earth.	не врать и себя не хвалить. Потому мыслю об этом человеке, что я сам такой человек. Чтоб из низости душою Мог подняться человек, С древней матерью-землею Он вступи в союз навек.
But the difficulty is how am I to cling for ever	Но только вот в чем дело: как я вступлю в союз
to Mother Earth. I don’t kiss her. I don’t cleave to her bosom. Am I to become a peasant or a shepherd? I go on and I don’t know whether I’m going to shame or to light and joy. That’s the trouble, for everything in the world is a riddle! And whenever I’ve happened to sink into the vilest degradation (and it’s always	с землею навек? Я не целую землю, не взрезаю ей грудь; что ж мне мужиком сделаться аль пастушком? Я иду и не знаю: в вонь ли я попал и позор или в свет и радость. Вот ведь где беда, ибо всё на свете загадка! И когда мне случалось погружаться в самый, в самый глубокий позор разврата (а мне только
been happening) I always read that poem about Ceres and man. Has it reformed me? Never! For I’m a	это и случалось), то я всегда это стихотворение о Церере и о человеке читал. Исправляло оно меня?
Karamazov. For when I do leap into the pit, I go headlong with my heels up, and am pleased to be falling in that degrading attitude, and pride	Никогда! Потому что я Карамазов. Потому что если уж полечу в бездну, то так-таки прямо, головой вниз и вверх пятами, и даже доволен, что именно в унизительном таком положении падаю и считаю это
myself upon it. And in the very depths of that	для себя красотой. И вот в самом-то этом позоре
degradation I begin a hymn of praise. Let me be accursed. Let me be vile and base, only let me kiss the hem	я вдруг начинаю гимн. Пусть я проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край той ризы,
of the veil in which my God is shrouded. Though I may be following the devil, I am Thy son, O Lord,	в которую облекается бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед за чертом, но я все-таки и твой
and I love Thee, and I feel the joy without which the world cannot stand. Joy everlasting fostereth The soul of all creation,	сын, господи, и люблю тебя, и ощущаю радость, без которой нельзя миру стоять и быть. Душу божьего творенья Радость вечная поит,
It is her secret ferment fires The cup of life with flame. ’Tis at her beck the grass hath turned Each blade towards the light And solar systems have	Тайной силою броженья Кубок жизни пламенит;
evolved From chaos and dark night, Filling the realms of boundless space Beyond the sage’s sight. At	Травку выманила к свету, В солнцы хаос развила И в пространствах, звездочету Неподвластных, разлила.
bounteous Nature’s kindly breast, All things that breathe drink Joy, And birds and beasts and creeping things All follow where She leads. Her gifts to man are friends in need, The wreath, the	У груди благой природы Всё, что дышит, радость пьет; Все созданья, все народы За собой она влечет; Нам друзей дала в несчастье, Гроздий сок, венки харит,
foaming must, To angels—vision of God’s throne, To insects—sensual lust.	Насекомым — сладострастье... Ангел — богу предстоит.
But enough poetry! I am in tears; let me cry. It	Но довольно стихов! Я пролил слезы, и ты дай мне
may be foolishness that every one would laugh at.	поплакать. Пусть это будет глупость, над которою
But you won’t laugh. Your eyes are shining, too.	все будут смеяться, но ты нет. Вот и у тебя глазенки
Enough poetry. I want to tell you now about the insects to whom God gave “sensual lust.” To insects—sensual lust.	горят. Довольно стихов. Я тебе хочу сказать теперь о «насекомых», вот о тех, которых бог одарил сладострастьем: Насекомым — сладострастье!
I am that insect, brother, and it is said of	Я, брат, это самое насекомое и есть, и это обо
me specially. All we Karamazovs are such insects,	мне специально и сказано. И мы все, Карамазовы, такие
and, angel as you are, that insect lives in you, too, and will stir up a tempest in your blood. Tempests, because sensual lust is a tempest—worse	же, и в тебе, ангеле, это насекомое живет и в крови твоей бури родит. Это — бури, потому что
than a tempest! Beauty is a terrible and awful thing! It is terrible because it has not been fathomed	сладострастье буря, больше бури! Красота — это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что
and never can be fathomed, for God sets us nothing but riddles. Here the boundaries meet and	неопределимая, а определить нельзя потому, что бог задал одни загадки. Тут берега сходятся,
all contradictions exist side by side. I am not	тут все противоречия вместе живут. Я, брат, очень
a cultivated man, brother, but I’ve thought a lot about this. It’s terrible what mysteries there	необразован, но я много об этом думал. Страшно много
are! Too many riddles weigh men down on earth. We	тайн! Слишком много загадок угнетают на земле
must solve them as we can, and try to keep a	человека. Разгадывай как знаешь и вылезай сух
dry skin in the water. Beauty! I can’t endure the thought that a man of lofty mind and heart begins with the ideal of the Madonna and ends with the ideal of Sodom. What’s still more awful is that a man with the ideal of Sodom in his soul does not	из воды. Красота! Перенести я притом не могу, что иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским
renounce the ideal of the Madonna, and his heart may	в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него
be on fire with that ideal, genuinely on fire, just	сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные
as in his days of youth and innocence. Yes, man is	беспорочные годы. Нет, широк человек, слишком даже
broad, too broad, indeed. I’d have him narrower. The devil only knows what to make of it! What to the	широк, я бы сузил. Черт знает что такое даже, вот
mind is shameful is beauty and nothing else to the heart. Is there beauty in Sodom? Believe me, that for the immense mass of mankind beauty is found	что! Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. В содоме ли красота? Верь, что в содоме-то она и сидит для огромного большинства
in Sodom. Did you know that secret? The awful	людей, — знал ты эту тайну иль нет? Ужасно
thing is that beauty is mysterious as well as terrible. God and the devil are fighting there and the	то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с богом борется, а поле битвы —
battlefield is the heart of man. But a man always talks of his own ache. Listen, now to come to facts.” Chapter IV. The Confession Of A Passionate Heart—In Anecdote “I was leading a wild life then. Father said just now that I spent several thousand roubles in seducing young girls. That’s a swinish invention,	сердца людей. А впрочем, что у кого болит, тот о том и говорит. Слушай, теперь к самому делу. IV ИСПОВЕДЬ ГОРЯЧЕГО СЕРДЦА. В АНЕКДОТАХ Я там кутил. Давеча отец говорил, что я по нескольку тысяч платил за обольщение девиц. Это свинский
and there was nothing of the sort. And if there was,	фантом, и никогда того не бывало, а что было,
I didn’t need money simply for _that_. With me money	то собственно на «это» денег не требовало. У меня
is an accessory, the overflow of my heart, the framework.	деньги —аксессуар, жар души, обстановка.
To‐day she would be my lady, to‐morrow a wench out of the streets in her place. I entertained them both. I threw away money by the handful on music, rioting, and gypsies. Sometimes I gave it to the	Ныне вот она моя дама, завтра на ее месте уличная девчоночка. И ту и другую веселю, деньги бросаю пригоршнями, музыка, гам, цыганки. Коли надо, и ей даю,
ladies, too, for they’ll take it greedily, that	потому что берут, берут с азартом, в этом надо признаться,
must be admitted, and be pleased and thankful for it. Ladies used to be fond of me: not all of	и довольны, и благодарны. Барыньки меня любили,
them, but it happened, it happened. But I always liked side‐paths, little dark back‐alleys behind the main road—there one finds adventures and	не все, а случалось, случалось; но я всегда переулочки любил, глухие и темные закоулочки, за площадью, — там приключения, там неожиданности,
surprises, and precious metal in the dirt. I am	там самородки в грязи. Я, брат, аллегорически
speaking figuratively, brother. In the town I was in, there were no such back‐alleys in the literal	говорю. У нас в городишке таких переулков вещественных
sense, but morally there were. If you were like me, you’d know what that means. I loved vice, I loved the ignominy of vice. I loved cruelty; am	не было, но нравственные были. Но если бы ты был то, что я, ты понял бы, что эти значат. Любил разврат, любил и срам разврата. Любил жестокость:
I not a bug, am I not a noxious insect? In fact a	разве я не клоп, не злое насекомое? Сказано — Карамазов!
Karamazov! Once we went, a whole lot of us, for a picnic, in seven sledges. It was dark, it was	Раз пикник всем городом был, поехали на семи тройках;
winter, and I began squeezing a girl’s hand, and	в темноте, зимой, в санях, стал я жать одну
forced her to kiss me. She was the daughter of an official, a sweet, gentle, submissive creature.	соседскую девичью ручку и принудил к поцелуям эту девочку, дочку чиновника, бедную, милую, кроткую,
She allowed me, she allowed me much in the dark.	безответную. Позволила, многое позволила в темноте.
She thought, poor thing, that I should come next day to make her an offer (I was looked upon as a	Думала, бедняжка, что я завтра за ней приеду и предложение сделаю (меня ведь, главное, за жениха
good match, too). But I didn’t say a word to her for five months. I used to see her in a corner at dances (we were always having dances), her eyes watching me. I saw how they glowed with fire—a fire of gentle indignation. This game only tickled that	ценили); а я с ней после того ни слова, пять месяцев ни полслова. Видел, как следили за мной из угла залы, когда, бывало, танцуют (а у нас то и дело что танцуют), ее глазки, видел, как горели огоньком — огоньком кроткого негодования. Забавляла эта игра
insect lust I cherished in my soul. Five months later she married an official and left the town,	только мое сладострастие насекомого, которое я в себе кормил. Чрез пять месяцев она за чиновника
still angry, and still, perhaps, in love with	вышла и уехала... сердясь и всё еще любя, может
me. Now they live happily. Observe that I told no	быть. Теперь они счастливо живут. Заметь, что
one. I didn’t boast of it. Though I’m	я никому не сказал, не ославил; я хоть и низок
full of low desires, and love what’s low, I’m not dishonorable. You’re blushing; your eyes flashed. Enough of this filth with you. And all this was nothing much—wayside blossoms _à la_ Paul de Kock—though the cruel insect had already	желаниями и низость люблю, но я не бесчестен. Ты краснеешь, у тебя глаза сверкнули. Довольно с тебя этой грязи. И всё это еще только так, цветочки польдекоковские, хотя жестокое насекомое уже росло, уже разрасталось
grown strong in my soul. I’ve a perfect album of reminiscences, brother. God bless them, the darlings. I tried to break it off without quarreling. And I never gave them away. I never	в душе. Тут, брат, целый альбом воспоминаний. Пусть им бог, миленьким, здоровья пошлет. Я, разрывая, любил не ссориться. И никогда не выдавал, никогда
bragged of one of them. But that’s enough. You can’t	ни одну не ославил. Но довольно. Неужели ты думал,
suppose I brought you here simply to talk of such	что я тебя для этой только дряни зазвал
nonsense. No, I’m going to tell you something more	сюда? Нет, я тебе любопытнее вещь расскажу; но не
curious; and don’t be surprised that I’m glad to tell you, instead of being ashamed.”	удивляйся, что не стыжусь тебя, а как будто даже и рад.
“You say that because I blushed,” Alyosha said suddenly.	— Это ты оттого, что я покраснел, — вдруг заметил
“I wasn’t blushing at what you were saying or at what you’ve done. I blushed because I am the same as you are.”	Алеша. — Я не от твоих речей покраснел и не за твои дела, а за то, что я то же самое, что и ты.
“You? Come, that’s going a little too far!”	— Ты-то? Ну, хватил немного далеко.
“No, it’s not too far,” said Alyosha warmly (obviously the idea was not a new one). “The ladder’s the	— Нет, не далеко, — с жаром проговорил Алеша. (Видимо, эта мысль давно уже в нем была.) — Всё одни и
same. I’m at the bottom step, and you’re above, somewhere about the thirteenth. That’s how I see	те же ступеньки. Я на самой низшей, а ты вверху, где-нибудь на тринадцатой. Я так смотрю
it. But it’s all the same. Absolutely the same in	на это дело, но это всё одно и то же, совершенно
kind. Any one on the bottom step is bound to go up to the top one.” “Then one ought not to step on at all.” “Any one who can help it had better not.”	однородное. Кто ступил на нижнюю ступеньку, тот всё равно непременно вступит и на верхнюю. — Стало быть, совсем не вступать? — Кому можно — совсем не вступать.
“But can you?” “I think not.” “Hush, Alyosha, hush, darling! I could kiss your hand, you touch me so. That rogue Grushenka has an eye	— А тебе — можно? — Кажется, нет. — Молчи, Алеша, молчи, милый, хочется мне ручку твою поцеловать, так, из умиления. Эта шельма
for men. She told me once that she’d devour you one day. There, there, I won’t! From this field of corruption fouled by flies, let’s pass to my tragedy, also befouled by flies, that is by every sort of vileness. Although the old man told lies	Грушенька знаток в человеках, она мне говорила однажды, что она когда-нибудь тебя съест. Молчу, молчу! Из мерзостей, с поля, загаженного мухами, перейдем на мою трагедию, тоже на поле, загаженное мухами, то есть всякою низостью. Дело-то ведь в том, что старикашка хоть и соврал об обольщении
about my seducing innocence, there really was something	невинностей, но в сущности, в трагедии моей, это
of the sort in my tragedy, though it was only once, and then it did not come off. The old man who has reproached me with what never happened does not even	так ведь и было, хотя раз только было, да и то не состоялось. Старик, который меня же корил небылицей, этой-то штуки и не знает: я никому никогда
know of this fact; I never told any one about it. You’re the first, except Ivan, of course—Ivan	не рассказывал, тебе первому сейчас расскажу, конечно
knows everything. He knew about it long before you. But Ivan’s a tomb.” “Ivan’s a tomb?” “Yes.” Alyosha listened with great attention.	Ивана исключая, Иван всё знает. Раньше тебя давно знает. Но Иван — могила. — Иван — могила? — Да. Алеша слушал чрезвычайно внимательно.
“I was lieutenant in a line regiment, but still I was under supervision, like a kind of convict. Yet I was awfully well received in the little town. I spent money right and left. I was thought to be rich; I thought so myself. But I must have pleased them in other ways as well. Although	— Я ведь в этом баталионе, в линейном, хоть и прапорщиком состоял, но всё равно как бы под надзором, вроде как ссыльный какой. А городишко принимал меня страшно хорошо. Денег я бросал много, верили, что я богат, я и сам тому верил. А впрочем, чем-то и другим я им, должно быть, угодил.
they shook their heads over me, they liked	Хоть и головами покивали, а, право, любили. Мой
me. My colonel, who was an old man, took a sudden dislike to me. He was always down upon me, but I	подполковник, старик уже, невзлюбил меня вдруг. Придирался ко мне; да рука у меня была, к тому же
had powerful friends, and, moreover, all the town was on my side, so he couldn’t do me much harm. I was in fault myself for refusing to treat him with proper respect. I was proud. This obstinate	весь город за меня стоял, придраться нельзя было очень-то. Виноват был я и сам, сам нарочно почтения не отдавал надлежащего. Гордился. У
old fellow, who was really a very good sort, kind‐hearted	этого старого упрямца, недурного очень человека
and hospitable, had had two wives, both dead. His first wife, who was of a humble family, left	и добродушнейшего хлебосола, были когда-то две жены, обе померли. Одна, первая, была из каких-то
a daughter as unpretentious as herself. She was a	простых и оставила ему дочь, тоже простую. Была
young woman of four and twenty when I was there,	уже при мне девою лет двадцати четырех и жила
and was living with her father and an aunt, her mother’s sister. The aunt was simple and illiterate; the niece was simple but lively. I like to say nice things about people. I never knew a woman of more charming character than Agafya—fancy,	с отцом вместе с теткой, сестрой покойной матери. Тетка — бессловесная простота, а племянница, старшая дочь подполковника, — бойкая простота. Люблю, вспоминая, хорошее слово сказать: никогда-то, голубчик, я прелестнее характера женского не знал, как этой
her name was Agafya Ivanovna! And she wasn’t bad‐looking either, in the Russian style: tall, stout, with a full figure, and beautiful eyes, though a rather coarse face. She had not married, although she had had two suitors. She refused them, but was as cheerful as ever. I was intimate with her, not in ‘that’ way, it was pure friendship. I have often been friendly with women quite innocently. I used to talk to her with shocking frankness, and she only laughed.	девицы, Агафьей звали ее, представь себе, Агафьей Ивановной. Да и недурна она вовсе была, в русском вкусе — высокая, дебелая, полнотелая, с глазами прекрасными, лицо, положим, грубоватое. Не выходила замуж, хотя двое сватались, отказала и веселости не теряла. Сошелся я с ней — не этаким образом, нет, тут было чисто, а так, по-дружески. Я ведь часто с женщинами сходился совершенно безгрешно, по-дружески. Болтаю с ней такие откровенные вещи, что ух! — а она только смеется.
Many women like such freedom, and she was a girl	Многие женщины откровенности любят, заметь себе,
too, which made it very amusing. Another thing, one could never think of her as a young lady. She and her aunt lived in her father’s house with a sort	а она к тому же была девушка, что очень меня веселило. И вот еще что: никак бы ее барышней нельзя было назвать. Жили они у отца с теткой, как-то добровольно
of voluntary humility, not putting themselves on an equality with other people. She was a general	принижая себя, со всем другим обществом не равняясь.
favorite, and of use to every one, for she was a clever dressmaker. She had a talent for it.	Ее все любили и нуждались в ней, потому что портниха
She gave her services freely without asking for payment, but if any one offered her payment, she didn’t refuse. The colonel, of course, was a very different matter. He was one of the chief personages in the district. He kept open house,	была знатная: был талант, денег за услуги не требовала, делала из любезности, но когда дарили — не отказывалась принять. Подполковник же, тот — куда! Подполковник был одно из самых первых лиц по нашему месту. Жил
entertained the whole town, gave suppers and dances. At the time I arrived and joined the battalion, all the town was talking of the expected	широко, принимал весь город, ужины, танцы. Когда я приехал и в баталион поступил, заговорили во всем городишке, что вскоре пожалует к нам, из
return of the colonel’s second daughter, a great beauty, who had just left a fashionable school	столицы, вторая дочь подполковника, раскрасавица из красавиц, а теперь только что-де вышла из аристократического
in the capital. This second daughter is Katerina Ivanovna, and she was the child of the second	столичного одного института. Эта вторая дочь — вот эта самая Катерина Ивановна и есть, и уже от второй жены подполковника. А вторая эта жена, уже
wife, who belonged to a distinguished general’s family; although, as I learnt on good authority,	покойница, была из знатного, какого-то большого генеральского дома, хотя, впрочем, как мне достоверно
she too brought the colonel no money. She had connections, and that was all. There may have been expectations, but they had come to nothing. “Yet, when the young lady came from boarding‐school	известно, денег подполковнику тоже никаких не принесла. Значит, была с родней, да и только, разве там какие надежды, а в наличности ничего. И однако, когда приехала институтка (погостить, а не навсегда), весь
on a visit, the whole town revived. Our most	городишко у нас точно обновился, самые знатные наши
distinguished ladies—two ‘Excellencies’ and a colonel’s wife—and all the rest following their lead, at once took her up and gave entertainments in her honor. She was the belle of the balls and picnics, and they got up _tableaux vivants_ in aid of distressed governesses. I took no notice, I went on as wildly as before,	дамы — две превосходительные, одна полковница, да и все, все за ними, тотчас же приняли участие, расхватали ее, веселить начали, царица балов, пикников, живые картины состряпали в пользу каких-то гувернанток. Я молчу, я кучу, я одну штуку именно тогда удрал
and one of my exploits at the time set all the town talking. I saw her eyes taking my measure one evening at the battery commander’s, but I didn’t go up to her, as though I disdained her acquaintance.	такую, что весь город тогда загалдел. Вижу, она меня раз обмерила взглядом, у батарейного командира это было, да я тогда не подошел: пренебрегаю, дескать,
I did go up and speak to her at an evening party not long after. She scarcely looked at me, and compressed her lips scornfully. ‘Wait a bit. I’ll have my revenge,’ thought I. I behaved like an awful fool on many occasions at that time, and I was conscious	знакомиться. Подошел я к ней уже несколько спустя, тоже на вечере, заговорил, еле поглядела, презрительные губки сложила, а, думаю, подожди, отмщу! Бурбон я был ужаснейший в большинстве тогдашних
of it myself. What made it worse was that I felt that ‘Katenka’ was not an innocent boarding‐school	случаев, и сам это чувствовал. Главное, то чувствовал, что «Катенька» но то чтобы невинная институтка
miss, but a person of character, proud and really high‐principled; above all, she had education and	такая, а особа с характером, гордая и в самом деле добродетельная, а пуще всего с умом
intellect, and I had neither. You think I meant to make her an offer? No, I simply wanted to revenge myself, because I was such a hero and she didn’t seem to feel it. “Meanwhile, I spent my time in drink and riot, till	и образованием, а у меня ни того, ни другого. Ты думаешь, я предложение хотел сделать? Нимало, просто отмстить хотел за то, что я такой молодец, а она не чувствует. А пока кутеж и погром. Меня наконец
the lieutenant‐colonel put me under arrest for three days. Just at that time father sent me six thousand roubles in return for my sending him a deed giving up all claims upon him—settling our accounts, so to speak, and saying that I wouldn’t expect anything more. I didn’t understand a word of it at the time. Until I came here, Alyosha, till the last few days, indeed, perhaps even now, I haven’t	подполковник на три дня под арест посадил. Вот к этому-то времени как раз отец мне шесть тысяч прислал, после того как я послал ему форменное отречение от всех и вся, то есть мы, дескать, «в расчете», и требовать больше ничего не буду. Не понимал я тогда ничего: я, брат, до самого сюда приезда, и даже до самых последних теперешних дней, и даже,
been able to make head or tail of my money affairs with father. But never mind that, we’ll talk of it later.	может быть, до сегодня, не понимал ничего об этих всех наших с отцом денежных пререканиях. Но это к черту, это потом. А тогда, получив эти шесть,
“Just as I received the money, I got a letter from a friend telling me something that interested me immensely. The authorities, I learnt, were dissatisfied with our lieutenant‐colonel. He was suspected of irregularities; in fact, his enemies were preparing a surprise for him. And then the commander of the division arrived, and kicked up the devil of a shindy. Shortly afterwards he was ordered to retire. I won’t tell you how it all happened.	узнал я вдруг заведомо по одному письмецу от приятеля про одну любопытнейшую вещь для себя, именно что подполковником нашим недовольны, что подозревают его не в порядке, одним словом, что враги его готовят ему закуску. И впрямь приехал начальник дивизии и распек на чем свет стоит. Затем немного спустя велено в отставку подать. Я тебе рассказывать не буду, как это всё вышло
He had enemies certainly. Suddenly there was a marked coolness in the town towards him and all his family. His friends all turned their backs on him. Then	в подробности, были у него враги действительно, только вдруг в городе чрезмерное охлаждение к нему и ко всей фамилии, все вдруг точно отхлынули. Вот
I took my first step. I met Agafya Ivanovna, with	и вышла тогда первая моя штука: встречаю я Агафью
whom I’d always kept up a friendship, and said, ‘Do	Ивановну, с которой всегда дружбу хранил, и говорю:
you know there’s a deficit of 4,500 roubles of government money in your father’s accounts?’	«А ведь у папаши казенных-то денег четырех
“ ‘What do you mean? What makes you say so? The general was here not long ago, and everything was all right.’ “ ‘Then it was, but now it isn’t.’ “She was terribly scared. “ ‘Don’t frighten me!’ she said. ‘Who told you so?’	тысяч пятисот рублей нет». — «Что вы это, почему говорите? Недавно генерал был, все налицо были...» — «Тогда были, а теперь нет». Испугалась ужасно: «Не пугайте, пожалуйста, от кого вы слышали?» — «Не беспокойтесь,
“ ‘Don’t be uneasy,’ I said, ‘I won’t tell any	говорю, никому не скажу, а вы знаете, что я на сей
one. You know I’m as silent as the tomb. I only wanted, in view of “possibilities,” to add, that when they demand that 4,500 roubles from your father, and he can’t produce it, he’ll be tried, and made to serve as a common soldier in his old age, unless you like to send me your young lady	счет могила, а вот что хотел я вам только на сей счет тоже в виде, так сказать, "всякого случая" присовокупить: когда потребуют у папаши четыре-то тысячки пятьсот, а у него не окажется, так чем под суд-то, а потом в солдаты на старости лет угодить, пришлите мне тогда лучше вашу институтку
secretly. I’ve just had money paid me. I’ll give her four thousand, if you like, and keep the secret religiously.’ “ ‘Ah, you scoundrel!’—that’s what she said. ‘You wicked scoundrel! How dare you!’ “She went away furiously indignant, while I shouted	секретно, мне как раз деньги выслали, я ей четыре-то тысячки, пожалуй, и отвалю и в святости секрет сохраню». — «Ах, какой вы, говорит, подлец (так и сказала)! какой вы злой, говорит, подлец! Да как вы смеете!» Ушла в негодовании страшном, а я ей
after her once more that the secret should be kept	вслед еще раз крикнул, что секрет сохранен будет
sacred. Those two simple creatures, Agafya and	свято и нерушимо. Эти обе бабы, то есть Агафья
her aunt, I may as well say at once, behaved like perfect angels all through this business. They genuinely adored their ‘Katya,’ thought her far	и тетка ее, скажу вперед, оказались во всей этой истории чистыми ангелами, а сестру эту, гордячку, Катю, воистину обожали, принижали себя пред нею,
above them, and waited on her, hand and foot. But Agafya told her of our conversation. I found that out afterwards. She didn’t keep it back, and of course that was all I wanted.	горничными ее были... Только Агафья эту штуку, то есть разговор-то наш, ей тогда и передай. Я это потом всё как пять пальцев узнал. Не скрыла, ну а мне, разумеется, того было и надо.
“Suddenly the new major arrived to take command	Вдруг приезжает новый майор принимать баталион.
of the battalion. The old lieutenant‐colonel was taken	Принимает. Старый подполковник вдруг заболевает,
ill at once, couldn’t leave his room for two days,	двинуться не может, двое суток дома сидит, суммы
and didn’t hand over the government money. Dr. Kravchenko declared that he really was ill. But I knew for a fact, and had known for a long time, that for the last four years the money had never been in his hands except when the Commander made his visits of inspection. He used to lend it to a	казенной не сдает. Доктор наш Кравченко уверял, что действительно болен был. Только я вот что досконально знал по секрету и даже давно: что сумма, когда отсмотрит ее начальство, каждый раз после того, и это уже года четыре сряду, исчезала на время. Ссужал
trustworthy person, a merchant of our town called	ее подполковник вернейшему одному человеку, купцу
Trifonov, an old widower, with a big beard and gold‐rimmed spectacles. He used to go to the fair, do a profitable	нашему, старому вдовцу, Трифонову, бородачу в золотых очках. Тот съездит на ярмарку, сделает какой надо
business with the money, and return the whole sum to the colonel, bringing with it a present from the fair, as well as interest on the loan. But this	ему там оборот и возвращает тотчас подполковнику деньги в целости, а с тем вместе привозит с ярмарки гостинцу, а с гостинцами и процентики. Только в этот
time (I heard all about it quite by chance from Trifonov’s son and heir, a driveling youth and one of the most vicious in the world)—this time, I say, Trifonov brought nothing back from the fair. The lieutenant‐colonel flew to him. ‘I’ve never received any money from you, and couldn’t possibly have	раз (я тогда узнал всё это совершенно случайно от подростка, слюнявого сынишки Трифонова, сына и наследника, развратнейшего мальчишки, какого свет производил), в этот раз, говорю, Трифонов, возвратясь с ярмарки, ничего не возвратил. Подполковник бросился к нему: «Никогда я от вас ничего не получал,
received any.’ That was all the answer he got. So now our lieutenant‐colonel is confined to the house, with a towel round his head, while they’re	да и получать не мог» — вот ответ. Ну, так и сидит наш подполковник дома, голову себе
all three busy putting ice on it. All at once an orderly	обвязал полотенцем, ему они все три льду к
arrives on the scene with the book and the order to ‘hand over the battalion money immediately, within two hours.’ He signed the book (I saw	темени прикладывают; вдруг вестовой с книгою и с приказом: «Сдать казенную сумму, тотчас же, немедленно, через два часа». Он расписался, я эту
the signature in the book afterwards), stood up,	подпись в книге потом видел, — встал, сказал, что
saying he would put on his uniform, ran to his	одеваться в мундир идет, прибежал в свою спальню,
bedroom, loaded his double‐barreled gun with a	взял двухствольное охотничье свое ружье, зарядил,
service bullet, took the boot off his right	вкатил солдатскую пулю, снял с правой ноги сапог,
foot, fixed the gun against his chest, and began feeling for the trigger with his foot. But Agafya, remembering what I had told her, had her suspicions. She stole up and peeped into the room just in time. She rushed	ружье упер в грудь, а ногой стал курок искать. А Агафья уже подозревала, мои тогдашние слова запомнила, подкралась и во-время подсмотрела:
in, flung herself upon him from behind, threw her arms round him, and the gun went off, hit the	ворвалась, бросилась на него сзади, обняла, ружье
ceiling, but hurt no one. The others ran in, took	выстрелило вверх в потолок; никого не ранило;
away the gun, and held him by the arms. I heard all about this afterwards. I was at home, it was getting dusk, and I was just preparing to go out. I had dressed, brushed my hair, scented my	вбежали остальные, схватили его, отняли ружье, за руки держат... Всё это я потом узнал до черты. Сидел я тогда дома, были сумерки, и только что хотел
handkerchief, and taken up my cap, when suddenly	выходить, оделся, причесался, платок надушил, фуражку
the door opened, and facing me in the room stood Katerina Ivanovna.	взял, как вдруг отворяется дверь и — предо мною, у меня на квартире, Катерина Ивановна.
“It’s strange how things happen sometimes. No one had seen her in the street, so that no one knew of it in the town. I lodged with two decrepit	Бывают же странности: никто-то не заметил тогда на улице, как она ко мне прошла, так что в городе так это и кануло. Я же нанимал квартиру у двух чиновниц,
old ladies, who looked after me. They were most obliging old things, ready to do anything for me,	древнейших старух, они мне и прислуживали, бабы
and at my request were as silent afterwards as two cast‐iron posts. Of course I grasped the position at once. She walked in and looked straight at me,	почтительные, слушались меня во всем и по моему приказу замолчали потом обе, как чугунные тумбы. Конечно, я всё тотчас понял. Она вошла и прямо
her dark eyes determined, even defiant, but on her lips and round her mouth I saw uncertainty.	глядит на меня, темные глаза смотрят решительно, дерзко даже, но в губах и около губ, вижу, есть нерешительность.
“ ‘My sister told me,’ she began, ‘that you	— Мне сестра сказала, что вы дадите четыре тысячи
would give me 4,500 roubles if I came to you for it—myself. I have come ... give me the money!’ “She couldn’t keep it up. She was breathless, frightened,	пятьсот рублей, если я приду за ними... к вам сама. Я пришла... дайте деньги!.. — не выдержала,
her voice failed her, and the corners of her mouth	задохлась, испугалась, голос пресекся, а концы губ
and the lines round it quivered. Alyosha, are you listening, or are you asleep?”	и линии около губ задрожали. — Алешка, слушаешь или спишь?
“Mitya, I know you will tell the whole truth,” said Alyosha in agitation.	— Митя, я знаю, что ты всю правду скажешь, — произнес
“I am telling it. If I tell the whole truth just as it happened I shan’t spare myself. My first idea was a—Karamazov one. Once I was bitten by a centipede, brother, and laid up a fortnight with	в волнении Алеша. — Ее самую и скажу. Если всю правду, то вот как было, себя не пощажу. Первая мысль была — карамазовская. Раз, брат, меня фаланга укусила, я две недели от нее в жару пролежал; ну так вот
fever from it. Well, I felt a centipede biting at	и теперь вдруг за сердце, слышу, укусила фаланга,
my heart then—a noxious insect, you understand? I	злое-то насекомое, понимаешь? Обмерил я ее глазом.
looked her up and down. You’ve seen her? She’s a beauty. But she was beautiful in another way then. At that	Видел ты ее? Ведь красавица. Да не тем она красива
moment she was beautiful because she was noble,	тогда была. Красива была она тем в ту минуту, что
and I was a scoundrel; she in all the grandeur of her generosity and sacrifice for her father, and I—a bug! And, scoundrel as I was, she was altogether at my mercy, body and soul. She was hemmed in.	она благородная, а я подлец, что она в величии своего великодушия и жертвы своей за отца, а я клоп. И вот от меня, клопа и подлеца, она вся зависит, вся, вся кругом, и с душой и с телом. Очерчена. Я тебе
I tell you frankly, that thought, that venomous thought, so possessed my heart that it almost swooned with suspense. It seemed as if there could be no resisting it; as though I should act like a bug, like a venomous spider, without a spark of pity. I could scarcely breathe. Understand, I should have	прямо скажу: эта мысль, мысль фаланги, до такой степени захватила мне сердце, что оно чуть не истекло от одного томления. Казалось бы, и борьбы не могло уже быть никакой: именно бы поступить как клопу, как злому тарантулу, безо всякого сожаления... Пересекло у меня дух даже. Слушай: ведь я, разумеется,
gone next day to ask for her hand, so that it	завтра же приехал бы руки просить, чтобы всё это
might end honorably, so to speak, and that nobody	благороднейшим, так сказать, образом завершить и чтобы никто, стало быть, этого не знал и не мог
would or could know. For though I’m a man of base desires, I’m honest. And at that very second some voice seemed to whisper in my ear, ‘But when you come to‐morrow to make your proposal, that girl	бы знать. Потому что ведь я человек хоть и низких желаний, но честный. И вот вдруг мне тогда в ту же секунду кто-то и шепни на ухо: «Да ведь завтра-то этакая, как приедешь с предложением руки,
won’t even see you; she’ll order her coachman to	и не выйдет к тебе, а велит кучеру со двора тебя
kick you out of the yard. “Publish it through all the town,” she would say, “I’m not afraid of	вытолкать. Ославляй, дескать, по всему городу, не
you.” ’ I looked at the young lady, my voice had not deceived me. That is how it would be, not a doubt of it. I could see from her face now that I should be turned out of the house. My spite was roused. I longed to play her the nastiest swinish	боюсь тебя!» Взглянул я на девицу, не соврал мой голос: так конечно, так оно и будет. Меня выгонят в шею, по теперешнему лицу уже судить можно. Закипела во мне злость, захотелось подлейшую, поросячью,
cad’s trick: to look at her with a sneer, and on the spot where she stood before me to stun her	купеческую штучку выкинут: поглядеть это на нее с насмешкой, и тут же, пока стоит перед тобой, и
with a tone of voice that only a shopman could use. “ ‘Four thousand! What do you mean? I was joking. You’ve been counting your chickens too easily, madam. Two hundred, if you like, with all my heart. But	огорошить ее с интонацией, с какою только купчик умеет сказать: — Это четыре-то тысячи! Да я пошутил-с, что вы это? Слишком легковерно, сударыня, сосчитали. Сотенки две я, пожалуй, с моим даже удовольствием
four thousand is not a sum to throw away on such frivolity. You’ve put yourself out to no purpose.’	и охотою, а четыре тысячи — это деньги не такие, барышня, чтоб их на такое легкомыслие кидать. Обеспокоить себя напрасно изволили.
“I should have lost the game, of course. She’d have run away. But it would have been an infernal	Видишь, я бы, конечно, всё потерял, она бы убежала, но зато инфернально, мстительно вышло бы, всего
revenge. It would have been worth it all. I’d have howled with regret all the rest of my life, only	остального стоило бы. Выл бы потом всю жизнь от раскаяния, но только чтобы теперь эту штучку
to have played that trick. Would you believe it,	отмочить! Веришь ли, никогда этого у меня ни
it has never happened to me with any other woman, not one, to look at her at such a moment with hatred.	с какой не бывало, ни с единою женщиной, чтобы в этакую минуту я на нее глядел с ненавистью, —
But, on my oath, I looked at her for three seconds,	и вот крест кладу: я на эту глядел тогда секунды три
or five perhaps, with fearful hatred—that hate which is only a hair’s‐breadth from love, from the maddest love! “I went to the window, put my forehead against	или пять со страшною ненавистью, — с тою самою ненавистью, от которой до любви, до безумнейшей любви — один волосок! Я подошел к окну, приложил лоб
the frozen pane, and I remember the ice burnt my forehead like fire. I did not keep her long, don’t be afraid. I turned round, went up to the table, opened the	к мерзлому стеклу и помню, что мне лоб обожгло льдом, как огнем. Долго не задержал, не беспокойся, обернулся, подошел к столу, отворил ящик
drawer and took out a banknote for five thousand roubles (it was lying in a French dictionary). Then	и достал пятитысячный пятипроцентный безыменный билет (в лексиконе французском лежал у меня). Затем молча
I showed it her in silence, folded it, handed it to her, opened the door into the passage, and, stepping back, made her a deep bow, a most respectful,	ей показал, сложил, отдал, сам отворил ей дверь в сени и, отступя шаг, поклонился ей в пояс
a most impressive bow, believe me! She shuddered all over, gazed at me for a second, turned horribly pale—white as a sheet, in fact—and all at once, not impetuously but softly, gently, bowed down	почтительнейшим, проникновеннейшим поклоном, верь тому! Она вся вздрогнула, посмотрела пристально секунду, страшно побледнела, ну как скатерть, и вдруг, тоже ни слова не говоря, не с порывом, а мягко так, глубоко, тихо, склонилась вся и прямо
to my feet—not a boarding‐school curtsey, but a Russian bow, with her forehead to the floor. She	мне в ноги — лбом до земли, не по-институтски, по-русски!
jumped up and ran away. I was wearing my sword. I drew it and nearly stabbed myself with it on the spot; why, I don’t know. It would have been frightfully stupid, of course. I suppose it was from delight. Can you understand that one might	Вскочила и побежала. Когда она выбежала, я был при шпаге; я вынул шпагу и хотел было тут же заколоть себя, для чего — не знаю, глупость была страшная, конечно, но, должно быть, от восторга. Понимаешь
kill oneself from delight? But I didn’t stab myself.	ли ты, что от иного восторга можно убить себя; но
I only kissed my sword and put it back in the scabbard—which there was no need to have told you, by the way. And I fancy that in telling you about my inner conflict I have laid it on rather thick to glorify myself.	я не закололся, а только поцеловал шпагу и вложил ее опять в ножны, — о чем, впрочем, мог бы тебе и не упоминать. И даже, кажется, я сейчас-то, рассказывая обо всех борьбах, немножко размазал, чтобы
But let it pass, and to hell with all who pry into the human heart! Well, so much for that ‘adventure’ with Katerina Ivanovna. So now Ivan knows of it, and you—no one else.”	себя похвалить. Но пусть, пусть так и будет, и черт дери всех шпионов сердца человеческого! Вот весь мой этот бывший «случай» с Катериной Ивановной. Теперь, значит, брат Иван о нем знает да ты — и только!
Dmitri got up, took a step or two in his excitement,	Дмитрий Федорович встал, в волнении шагнул шаг и
pulled out his handkerchief and mopped his forehead, then sat down again, not in the same place as before, but on the opposite side, so that Alyosha had to turn quite round to face him. Chapter V. The Confession Of A Passionate Heart—“Heels Up” “Now,” said Alyosha, “I understand the first half.”	другой, вынул платок, обтер со лба пот, затем сел опять, но не на то место, где прежде сидел, а на другое, на скамью напротив, у другой стены, так что Алеша должен был совсем к нему повернуться. V ИСПОВЕДЬ ГОРЯЧЕГО СЕРДЦА. «ВВЕРХ ПЯТАМИ» — Теперь, — сказал Алеша, — я первую половину этого дела знаю.
“You understand the first half. That half is a drama, and it was played out there. The second half is a tragedy, and it is being acted here.”	— Первую половину ты понимаешь: это драма, и произошла она там. Вторая же половина есть трагедия, и произойдет она здесь.
“And I understand nothing of that second half so far,” said Alyosha.	— Изо второй половины я до сих пор ничего не понимаю, — сказал Алеша.
“And I? Do you suppose I understand it?”	— А я-то? Я-то разве понимаю?
“Stop, Dmitri. There’s one important question. Tell me, you were betrothed, you are betrothed still?” “We weren’t betrothed at once, not for three	— Постой, Дмитрий, тут есть одно главное слово. Скажи мне: ведь ты жених, жених и теперь? — Женихом я стал не сейчас, а всего три месяца лишь
months after that adventure. The next day I told	спустя после тогдашнего-то. На другой же день, как
myself that the incident was closed, concluded, that there would be no sequel. It seemed to me caddish to make her an offer. On her side she gave no sign	это тогда случилось, я сказал себе, что случай исчерпан и кончен, продолжения не будет. Прийти с предложением руки казалось мне низостью. С своей
of life for the six weeks that she remained in	стороны и она все шесть недель потом как у нас в городе прожила — ни словечком о себе знать не дала.
the town; except, indeed, for one action. The day	Кроме одного, вправду, случая: на другой день после
after her visit the maid‐servant slipped round with an envelope addressed to me. I tore it open: it contained	ее посещения прошмыгнула ко мне их горничная и, ни слова не говоря, пакет передала. На пакете адрес: такому-то. Вскрываю — сдача с билета в пять тысяч.
the change out of the banknote. Only four thousand five hundred roubles was needed, but there was a discount of about two hundred on changing it. She only sent me about two hundred and sixty. I don’t remember exactly, but not a note, not a word of	Надо было всего четыре тысячи пятьсот, да на продаже пятитысячного билета потеря рублей в двести с лишком произошла. Прислала мне всего двести шестьдесят, кажется, рубликов, не помню хорошенько, и только одни деньги — ни записки, ни словечка, ни
explanation. I searched the packet for a pencil mark—n‐nothing! Well, I spent the rest of the money on such an orgy that the new major was obliged to reprimand me.	объяснения. Я в пакете искал знака какого-нибудь карандашом — н-ничего! Что ж, я закутил пока на мои остальные рубли, так что и новый майор мне выговор наконец принужден был сделать. Ну, а
“Well, the lieutenant‐colonel produced the battalion	подполковник казенную сумму сдал — благополучно
money, to the astonishment of every one, for nobody	и всем на удивленье, потому что никто уже
believed that he had the money untouched. He’d no sooner paid it than he fell ill, took to his bed,	у него денег в целости не предполагал. Сдал, да
and, three weeks later, softening of the brain	и захворал, слег, лежал недели три, затем вдруг
set in, and he died five days afterwards. He was buried with military honors, for he had not had	размягчение в мозгу произошло, и в пять дней скончался. Похоронили с воинскими почестями, еще не успел
time to receive his discharge. Ten days after his funeral, Katerina Ivanovna, with her aunt and sister, went to Moscow. And, behold, on the very day	отставку получить. Катерина Ивановна, сестра и тетка, только что похоронив отца, дней через десять двинулись в Москву. И вот пред отъездом только, в
they went away (I hadn’t seen them, didn’t see	самый тот день, когда уехали (я их не видал и не
them off or take leave) I received a tiny note, a	провожал), получаю крошечный пакетик, синенький,
sheet of thin blue paper, and on it only one line in pencil: ‘I will write to you. Wait. K.’ And that was all.	кружевная бумажка, а на ней одна только строчка карандашом: «Я вам напишу, ждите. К.» Вот и всё.
“I’ll explain the rest now, in two words. In Moscow	Поясню тебе теперь в двух словах. В Москве
their fortunes changed with the swiftness of lightning and the unexpectedness of an Arabian	у них дела обернулись с быстротою молнии и с неожиданностью
fairy‐tale. That general’s widow, their nearest relation, suddenly lost the two nieces who were her heiresses	арабских сказок. Эта генеральша, ее главная родственница, вдруг разом лишается своих двух ближайших наследниц,
and next‐of‐kin—both died in the same week of small‐pox. The old lady, prostrated with grief, welcomed Katya as a daughter, as her one hope, clutched at her, altered her will in Katya’s favor. But that concerned the future. Meanwhile she gave her, for present use, eighty thousand roubles, as a marriage	своих двух ближайших племянниц — обе на одной и той же неделе помирают от оспы. Потрясенная старуха Кате обрадовалась, как родной дочери, как звезде спасения, накинулась на нее, переделала тотчас завещание в ее пользу, но это в будущем, а пока теперь, прямо в руки, — восемьдесят тысяч,
portion, to do what she liked with. She was an hysterical	вот тебе, мол, приданое, делай с ним что
woman. I saw something of her in Moscow, later.	хочешь. Истерическая женщина, я ее в Москве потом
“Well, suddenly I received by post four thousand	наблюдал. Ну вот вдруг я тогда и получаю по
five hundred roubles. I was speechless with surprise,	почте четыре тысячи пятьсот рублей; разумеется,
as you may suppose. Three days later came the promised letter. I have it with me now. You must read it. She	недоумеваю и удивлен как бессловесный. Три дня спустя приходит и обещанное письмо. Оно и теперь у меня, оно всегда со мной, и умру я с ним — хочешь, покажу? Непременно прочти: предлагается в невесты, сама себя
offers to be my wife, offers herself to me. ‘I love	предлагает, «люблю, дескать, безумно, пусть
you madly,’ she says, ‘even if you don’t love me, never mind. Be my husband. Don’t be afraid. I won’t hamper you in any way. I will be your chattel.	вы меня не любите — всё равно, будьте только моим мужем. Не пугайтесь — ни в чем вас стеснять не буду,
I will be the carpet under your feet. I want	буду ваша мебель, буду тот ковер, по которому вы
to love you for ever. I want to save you from yourself.’	ходите... Хочу любить вас вечно, хочу спасти
Alyosha, I am not worthy to repeat those lines	вас от самого себя...» Алеша, я недостоин даже пересказывать эти строки моими подлыми словами и
in my vulgar words and in my vulgar tone, my everlastingly vulgar tone, that I can never cure myself of. That letter stabs me even now. Do you think I don’t mind—that I don’t mind still? I	моим подлым тоном, всегдашним моим подлым тоном, от которого я никогда не мог исправиться! Пронзило это письмо меня до сегодня, и разве мне теперь легко, разве мне сегодня легко? Тогда я тотчас
wrote her an answer at once, as it was impossible for me to go to Moscow. I wrote to her with tears. One thing I shall be ashamed of for ever. I referred	же написал ответ (я никак не мог сам приехать в Москву). Слезами писал его; одного стыжусь вечно:
to her being rich and having a dowry while I was only	упомянул, что она теперь богатая и с приданым, а
a stuck‐up beggar! I mentioned money! I ought to have borne it in silence, but it slipped from my	я только нищий бурбон — про деньги упомянул! Я бы должен был это перенести, да с пера сорвалось.
pen. Then I wrote at once to Ivan, and told him all I could about it in a letter of six pages, and sent him to her. Why do you look like that? Why are you	Тогда же, тотчас написал в Москву Ивану и всё ему объяснил в письме по возможности, в шесть листов письмо было, и послал Ивана к ней. Что
staring at me? Yes, Ivan fell in love with her;	ты смотришь, что ты глядишь на меня? Ну да, Иван
he’s in love with her still. I know that. I did a	влюбился в нее, влюблен и теперь, я это знаю, я глупость
stupid thing, in the world’s opinion; but perhaps	сделал, по-вашему, по-светскому, но, может быть, вот
that one stupid thing may be the saving of us all now. Oo! Don’t you see what a lot she thinks of Ivan, how she respects him? When she compares us, do you suppose she can love a man like me, especially after all that has happened here?”	эта-то глупость одна теперь и спасет нас всех! Ух! Разве ты не видишь, как она его почитает, как она его уважает? Разве она может, сравнив нас обоих, любить такого, как я, да еще после всего того, что здесь произошло?
“But I am convinced that she does love a man like you, and not a man like him.”	- А я уверен, что она любит такого, как ты, а не такого, как он.
“She loves her own _virtue_, not me.” The words	— Она свою добродетель любит, а не меня, — невольно,
broke involuntarily, and almost malignantly, from Dmitri. He laughed, but a minute later his eyes	но почти злобно вырвалось вдруг у Дмитрия Федоровича. Он засмеялся, но через секунду глаза его сверкнули,
gleamed, he flushed crimson and struck the table violently with his fist.	он весь покраснел и с силой ударил кулаком по столу.
“I swear, Alyosha,” he cried, with intense and genuine	— Клянусь, Алеша, — воскликнул он со страшным и
anger at himself; “you may not believe me, but as God is holy, and as Christ is God, I swear that though I smiled at her lofty sentiments just now, I know	искренним гневом на себя, — верь не верь, но вот как бог свят, и что Христос есть господь, клянусь, что я хоть и усмехнулся сейчас ее высшим чувствам,
that I am a million times baser in soul than she,	но знаю, что я в миллион раз ничтожнее душой, чем
and that these lofty sentiments of hers are as sincere	она, и что эти лучшие чувства ее — искренни, как
as a heavenly angel’s. That’s the tragedy of it—that I know that for certain. What if any one does	у небесного ангела! В том и трагедия, что я знаю это наверно. Что в том, что человек капельку
show off a bit? Don’t I do it myself? And	декламирует? Разве я не декламирую? А ведь искренен
yet I’m sincere, I’m sincere. As for Ivan, I can	же я, искренен. Что же касается Ивана, то ведь я
understand how he must be cursing nature now—with	же понимаю, с каким проклятием должен он смотреть
his intellect, too! To see the preference given—to whom, to what? To a monster who, though he is betrothed and all eyes are fixed on him, can’t restrain his debaucheries—and before the very eyes of his betrothed! And a man like me is	теперь на природу, да еще при его-то уме! Кому, чему отдано предпочтение? Отдано извергу, который и здесь, уже женихом будучи и когда на него все глядели, удержать свои дебоширства не мог, — и это при невесте-то, при невесте-то! И вот такой, как я, предпочтен,
preferred, while he is rejected. And why? Because	а он отвергается. Но для чего же? А для того,
a girl wants to sacrifice her life and destiny out	что девица из благодарности жизнь и судьбу свою изнасиловать хочет! Нелепость! Я Ивану в этом смысле
of gratitude. It’s ridiculous! I’ve never said a word of this to Ivan, and Ivan of course has never dropped	ничего и никогда не говорил, Иван, разумеется, мне тоже об этом никогда ни полслова, ни малейшего намека;
a hint of the sort to me. But destiny will be accomplished, and the best man will hold his ground while the undeserving one will vanish into his back‐ alley for ever—his filthy back‐alley, his beloved	но судьба свершится, и достойный станет на место, а недостойный скроется в переулок навеки — в грязный
back‐alley, where he is at home and where he will sink in filth and stench at his own free will and	свой переулок, в возлюбленный и свойственный ему переулок, и там, в грязи и вони, погибнет
with enjoyment. I’ve been talking foolishly. I’ve no words left. I use them at random, but it will	добровольно и с наслаждением. Заврался я что-то, слова у меня все износились, точно наобум ставлю,
be as I have said. I shall drown in the back‐ alley, and she will marry Ivan.”	но так, как я определил, так тому и быть. Потону в переулке, а она выйдет за Ивана.
“Stop, Dmitri,” Alyosha interrupted again with great anxiety. “There’s one thing you haven’t made	— Брат, постой, — с чрезвычайным беспокойством опять прервал Алеша, — ведь тут все-таки одно дело ты мне
clear yet: you are still betrothed all the same,	до сих пор не разъяснил: ведь ты жених, ведь ты все-таки
aren’t you? How can you break off the engagement if she, your betrothed, doesn’t want to?”	жених? Как же ты хочешь порвать, если она, невеста, не хочет?
“Yes, formally and solemnly betrothed. It was all done on my arrival in Moscow, with great ceremony, with ikons, all in fine style. The general’s wife blessed us, and—would you believe it?—congratulated Katya. ‘You’ve made a good	— Я жених, формальный и благословенный, произошло всё в Москве, по моем приезде, с парадом, с образами, и в лучшем виде. Генеральша благословила и — веришь
choice,’ she said, ‘I see right through him.’ And—would	ли, поздравила даже Катю: ты выбрала, говорит, хорошо,
you believe it?—she didn’t like Ivan, and hardly	я вижу его насквозь. И веришь ли, Ивана она невзлюбила
greeted him. I had a lot of talk with Katya	и не поздравила. В Москве же я много и с Катей переговорил,
in Moscow. I told her about myself—sincerely, honorably. She listened to everything.	я ей всего себя расписал, благородно, в точности, в искренности. Всё выслушала:
There was sweet confusion, There were tender words. Though there were proud words, too. She wrung	Было милое смущенье, Были нежные слова... Ну, слова-то были и гордые. Она вынудила у меня тогда
out of me a mighty promise to reform. I gave my promise, and here—”	великое обещание исправиться. Я дал обещание. И вот...
“What?”	— Что же?
“Why, I called to you and brought you out here to‐day, this very day—remember it—to send you—this very day again—to Katerina Ivanovna, and—” “What?”	— И вот я тебя кликнул и перетащил сюда сегодня, сегодняшнего числа, — запомни! — с тем чтобы послать тебя, и опять-таки сегодня же, к Катерине Ивановне, и...
“To tell her that I shall never come to see her again. Say, ‘He sends you his compliments.’ ”	— Что? — Сказать ей, что я больше к ней не приду никогда, приказал, дескать, кланяться.
“But is that possible?”	— Да разве это возможно?
“That’s just the reason I’m sending you, in my	— Да я потому-то тебя и посылаю вместо себя, что это
place, because it’s impossible. And, how could I tell her myself?”	невозможно, а то как же я сам-то ей это скажу?
“And where are you going?” “To the back‐alley.”	— Да куда же ты пойдешь? — В переулок.
“To Grushenka, then!” Alyosha exclaimed mournfully,	— Так это к Грушеньке! — горестно воскликнул
clasping his hands. “Can Rakitin really have told	Алеша, всплеснув руками. — Да неужто же Ракитин
the truth? I thought that you had just visited her, and that was all.”	в самом деле правду сказал? А я думал, что ты только так к ней походил и кончил.
“Can a betrothed man pay such visits? Is such a thing possible and with such a betrothed, and	— Это жениху-то ходить? Да разве это возможно, да
before the eyes of all the world? Confound it,	еще при такой невесте и на глазах у людей? Ведь
I have some honor! As soon as I began visiting Grushenka, I ceased to be betrothed, and to be an honest man. I understand that. Why do you look	честь-то у меня есть небось. Только что я стал ходить к Грушеньке, так тотчас же и перестал быть женихом и честным человеком, ведь я это понимаю
at me? You see, I went in the first place to beat her. I had heard, and I know for a fact now, that that captain, father’s agent, had given Grushenka an I.O.U. of mine for her to sue me for payment,	же. Что ты смотришь? Я, видишь ли, сперва всего пошел ее бить. Я узнал и знаю теперь достоверно, что Грушеньке этой был этим штабс-капитаном, отцовским поверенным, вексель на меня передан, чтобы взыскала,
so as to put an end to me. They wanted to scare me. I went to beat her. I had had a glimpse of her	чтоб я унялся и кончил. Испугать хотели. Я Грушеньку
before. She doesn’t strike one at first sight. I	и двинулся бить. Видал я ее и прежде мельком.
knew about her old merchant, who’s lying ill now, paralyzed; but he’s leaving her a decent little sum. I knew, too, that she was fond of money, that she hoarded it, and lent it at a wicked rate of interest, that she’s a merciless cheat and swindler. I went to beat her, and I stayed. The storm	Она не поражает. Про старика купца знал, который теперь вдобавок и болен, расслаблен лежит, но ей куш все-таки оставит знатный. Знал тоже, что деньгу нажить любит, наживает, на злые проценты дает, пройдоха, шельма, без жалости. Пошел я бить ее, да у ней и остался. Грянула гроза, ударила чума,
broke—it struck me down like the plague. I’m plague‐stricken still, and I know that everything is over, that there	заразился и заражен доселе, и знаю, что уж всё кончено,
will never be anything more for me. The cycle of the ages is accomplished. That’s my position. And though I’m a beggar, as fate would have it, I had three thousand just then in my pocket. I drove with Grushenka to Mokroe, a place twenty‐five versts from here. I got gypsies there and champagne and	что ничего другого и никогда не будет. Цикл времен совершен. Вот мое дело. А тогда вдруг как нарочно у меня в кармане, у нищего, очутились три тысячи. Мы отсюда с ней в Мокрое, это двадцать пять отсюда верст, цыган туда добыл, цыганок, шампанского,
made all the peasants there drunk on it, and all the women and girls. I sent the thousands flying. In three days’ time I was stripped bare, but a hero. Do you suppose the hero had gained his end?	всех мужиков там шампанским перепоил, всех баб и девок, двинул тысячами. Через три дня гол, но сокол. Ты думал, достиг чего сокол-то? Даже издали не показала.

---

Not a sign of it from her. I tell you that rogue, Grushenka, has a supple curve all over her body.	Я говорю тебе: изгиб. У Грушеньки, шельмы, есть такой один изгиб тела, он и на ножке у ней отразился,
You can see it in her little foot, even in her	даже в пальчике-мизинчике на левой ножке отозвался.
little toe. I saw it, and kissed it, but that was all, I swear! ‘I’ll marry you if you like,’ she	Видел и целовал, но и только — клянусь! Говорит:
said, ‘you’re a beggar, you know. Say that you won’t	«Хочешь, выйду замуж, ведь ты нищий. Скажи, что
beat me, and will let me do anything I choose,	бить не будешь и позволишь всё мне делать, что
and perhaps I will marry you.’ She laughed, and she’s laughing still!”	я захочу, тогда, может, и выйду», — смеется. И теперь смеется!
Dmitri leapt up with a sort of fury. He seemed all	Дмитрий Федорович почти с какою-то яростью поднялся
at once as though he were drunk. His eyes became suddenly bloodshot.	с места, он вдруг стал как пьяный. Глаза его вдруг налились кровью.
“And do you really mean to marry her?” “At once, if she will. And if she won’t, I shall stay all the same. I’ll be the porter at her gate. Alyosha!”	— И ты в самом деле хочешь на ней жениться? — Коль захочет, так тотчас же, а не захочет, и так останусь; у нее на дворе буду дворником. Ты...
he cried. He stopped short before him, and taking him by the shoulders began shaking him violently. “Do you know, you innocent boy, that this is	ты, Алеша... — остановился он вдруг пред ним и, схватив его за плечи, стал вдруг с силою трясти его, — да знаешь ли ты, невинный ты мальчик, что
all delirium, senseless delirium, for there’s a tragedy here. Let me tell you, Alexey, that I may be a low man, with low and degraded passions, but	всё это бред, немыслимый бред, ибо тут трагедия! Узнай же, Алексей, что я могу быть низким человеком, со страстями низкими и погибшими, но вором,
a thief and a pickpocket Dmitri Karamazov never can be. Well, then; let me tell you that I am	карманным вором, воришкой по передним, Дмитрий Карамазов не может быть никогда. Ну так узнай же теперь, что я воришка, я вор по карманам и по
a thief and a pickpocket. That very morning, just before I went to beat Grushenka, Katerina Ivanovna sent for me, and in strict secrecy (why I don’t know, I suppose she had some reason) asked me to go to the chief town of the province and to post three	передним! Как раз пред тем, как я Грушеньку пошел бить, призывает меня в то самое утро Катерина Ивановна и в ужасном секрете, чтобы покамест никто не знал (для чего, не знаю, видно, так ей было нужно), просит меня съездить в губернский город и там
thousand roubles to Agafya Ivanovna in Moscow,	по почте послать три тысячи Агафье Ивановне, в Москву;
so that nothing should be known of it in the town here. So I had that three thousand roubles in my	потому в город, чтобы здесь и не знали. Вот с этими-то
pocket when I went to see Grushenka, and it was that money we spent at Mokroe. Afterwards I pretended	тремя тысячами в кармане я и очутился тогда у Грушеньки, на них и в Мокрое съездили. Потом я сделал вид,
I had been to the town, but did not show her the post office receipt. I said I had sent the money and would bring the receipt, and so far I haven’t	что слетал в город, но расписки почтовой ей не представил, сказал, что послал, расписку принесу, и до сих пор
brought it. I’ve forgotten it. Now what do you think you’re going to her to‐day to say? ‘He sends his	не несу, забыл-с. Теперь, как ты думаешь, вот
compliments,’ and she’ll ask you, ‘What about the	ты сегодня пойдешь и ей скажешь: «Приказали вам
money?’ You might still have said to her, ‘He’s a degraded sensualist, and a low creature, with uncontrolled passions. He didn’t send your money then, but wasted it, because, like a low brute, he couldn’t control himself.’ But still you might have added,	кланяться», а она тебе: «А деньги?» Ты еще мог бы сказать ей: «Это низкий сладострастник и с неудержимыми чувствами подлое существо. Он тогда не послал ваши деньги, а растратил, потому что удержаться не мог, как животное», — но все-таки ты мог бы
‘He isn’t a thief though. Here is your three thousand;	прибавить: «Зато он не вор, вот ваши три тысячи,
he sends it back. Send it yourself to Agafya Ivanovna. But he told me to say “he sends his	посылает обратно, пошлите сами Агафье Ивановне, а
compliments.” ’ But, as it is, she will ask, ‘But where is the money?’ ”	сам велел кланяться». А теперь вдруг она: «А где деньги?»
“Mitya, you are unhappy, yes! But not as unhappy as you think. Don’t worry yourself to death with despair.”	— Митя, ты несчастен, да! Но всё же не столько, сколько ты думаешь, — не убивай себя отчаянием, не убивай!
“What, do you suppose I’d shoot myself because I	— А что ты думаешь, застрелюсь, как не достану
can’t get three thousand to pay back? That’s just it. I shan’t shoot myself. I haven’t the strength	трех тысяч отдать? В том-то и дело, что не застрелюсь.
now. Afterwards, perhaps. But now I’m going to Grushenka. I don’t care what happens.” “And what then?”	Не в силах теперь, потом, может быть, а теперь я к Грушеньке пойду... Пропадай мое сало! — А у ней?
“I’ll be her husband if she deigns to have me,	— Буду мужем ее, в супруги удостоюсь, а коль
and when lovers come, I’ll go into the next room. I’ll clean her friends’ goloshes, blow up their samovar, run their errands.” “Katerina Ivanovna will understand it all,” Alyosha said solemnly. “She’ll understand how great this trouble is and will forgive. She has a lofty mind, and	придет любовник, выйду в другую комнату. У ее приятелей буду калоши грязные обчищать, самовар раздувать, на посылках бегать... — Катерина Ивановна всё поймет, — торжественно проговорил вдруг Алеша, — поймет всю глубину во всем этом горе и примирится. У нее высший ум, потому что нельзя
no one could be more unhappy than you. She’ll see that for herself.”	быть несчастнее тебя, она увидит сама. — Не помирится
“She won’t forgive everything,” said Dmitri, with a grin. “There’s something in it, brother, that	она со всем, — осклабился Митя. — Тут, брат, есть
no woman could forgive. Do you know what would be the best thing to do?” “What?” “Pay back the three thousand.”	нечто, с чем нельзя никакой женщине примириться. А знаешь, что всего лучше сделать? — Что? — Три тысячи ей отдать.
“Where can we get it from? I say, I have two thousand.	— Где же взять-то? Слушай, у меня есть две тысячи,
Ivan will give you another thousand—that makes three. Take it and pay it back.”	Иван даст тоже тысячу, вот и три, возьми и отдай.
“And when would you get it, your three thousand?	- А когда они прибудут, твои три тысячи? Ты еще
You’re not of age, besides, and you must—you absolutely	и несовершеннолетний вдобавок, а надо непременно,
must—take my farewell to her to‐day, with the money or without it, for I can’t drag on any longer,	непременно, чтобы ты сегодня уже ей откланялся, с деньгами или без денег, потому что я дальше тянуть
things have come to such a pass. To‐morrow is too late. I shall send you to father.”	не могу, дело на такой точке стало. Завтра уже поздно, поздно. Я тебя к отцу пошлю.
“To father?” “Yes, to father first. Ask him for three thousand.” “But, Mitya, he won’t give it.”	— К отцу? — Да, к отцу прежде нее. У него три тысячи и спроси. — Да ведь он, Митя, не даст.
“As though he would! I know he won’t. Do you know the meaning of despair, Alexey?” “Yes.” “Listen. Legally he owes me nothing. I’ve had it	— Еще бы дал, знаю, что не даст. Знаешь ты, Алексей, что значит отчаяние? — Знаю. — Слушай: юридически он мне ничего не должен.
all from him, I know that. But morally he owes me something, doesn’t he? You know he started with twenty‐eight thousand of my mother’s money and made a hundred	Всё я у него выбрал, всё, я это знаю. Но ведь нравственно-то должен он мне, так иль не так? Ведь он с материных
thousand with it. Let him give me back only three	двадцати восьми тысяч пошел и сто тысяч нажил.
out of the twenty‐eight thousand, and he’ll draw my soul out of hell, and it will atone for many of	Пусть он мне даст только три тысячи из двадцати восьми, только три, и душу мою из ада извлечет,
his sins. For that three thousand—I give you my solemn word—I’ll make an end of everything, and he shall hear nothing more of me. For the last time I	и зачтется это ему за многие грехи! Я же на этих трех тысячах, вот тебе великое слово, покончу, и не услышит он ничего обо мне более вовсе. В последний
give him the chance to be a father. Tell him God Himself sends him this chance.”	раз случай ему даю быть отцом. Скажи ему, что сам бог ему этот случай посылает.
“Mitya, he won’t give it for anything.”	— Митя, он ни за что не даст.
“I know he won’t. I know it perfectly well. Now, especially. That’s not all. I know something more. Now, only	— Знаю, что не даст, в совершенстве знаю. А теперь особенно. Мало того, я вот что еще знаю: теперь,
a few days ago, perhaps only yesterday he found out	на днях только, всего только, может быть,
for the first time _in earnest_ (underline _in	вчера, он в первый раз узнал серьезно (подчеркни:
earnest_) that Grushenka is really perhaps not joking,	серьезно), что Грушенька-то в самом деле, может
and really means to marry me. He knows her nature;	быть, не шутит и за меня замуж захочет прыгнуть.
he knows the cat. And do you suppose he’s going	Знает он этот характер, знает эту кошку. Ну
to give me money to help to bring that about when he’s crazy about her himself? And that’s not all, either. I can tell you more than that. I know that	так неужто ж он мне вдобавок и деньги даст, чтоб этакому случаю способствовать, тогда как сам он от нее без памяти? Но и этого еще мало, я еще больше тебе могу
for the last five days he has had three thousand drawn out of the bank, changed into notes of	привесть: я знаю, что у него уж дней пять как вынуты три тысячи рублей, разменены в сотенные
a hundred roubles, packed into a large envelope, sealed with five seals, and tied across with red tape. You see how well I know all about it! On the envelope	кредитки и упакованы в большой пакет под пятью печатями, а сверху красною тесемочкой накрест перевязаны. Видишь, как подробно знаю! На пакете же написано:
is written: ‘To my angel, Grushenka, when she will	«Ангелу моему Грушеньке, коли захочет прийти»;
come to me.’ He scrawled it himself in silence	сам нацарапал, в тишине и в тайне, и никто-то
and in secret, and no one knows that the money’s there except the valet, Smerdyakov, whom he trusts like	не знает, что у него деньги лежат, кроме лакея Смердякова, в честность которого он верит, как в
himself. So now he has been expecting Grushenka for the last three or four days; he hopes she’ll come for the money. He has sent her word of it, and she has sent him word that perhaps she’ll come. And	себя самого. Вот он уж третий аль четвертый день Грушеньку ждет, надеется, что придет за пакетом, дал он ей знать, а та знать дала, что «может-де и
if she does go to the old man, can I marry her	приду». Так ведь если она придет к старику, разве
after that? You understand now why I’m here in secret and what I’m on the watch for.” “For her?” “Yes, for her. Foma has a room in the house of these	я могу тогда жениться на ней? Понимаешь теперь, зачем, значит, я здесь на секрете сижу и что именно сторожу? — Ее?
sluts here. Foma comes from our parts; he was a soldier in our regiment. He does jobs for them.	— Ее. У этих шлюх, здешних хозяек, нанимает каморку Фома. Фома из наших мест, наш бывший солдат.
He’s watchman at night and goes grouse‐shooting in the day‐time; and that’s how he lives. I’ve established myself in his room. Neither he nor the women of the	Он у них прислуживает, ночью сторожит, а днем тетеревей ходит стрелять, да тем и живет. Я у него тут и
house know the secret—that is, that I am on the watch here.” “No one but Smerdyakov knows, then?”	засел; ни ему, ни хозяйкам секрет не известен, то есть что я здесь сторожу.
“No one else. He will let me know if she goes to the old man.” “It was he told you about the money, then?”	— Один Смердяков знает? — Он один. Он мне и знать даст, коль та к старику придет. — Это он тебе про пакет сказал?
“Yes. It’s a dead secret. Even Ivan doesn’t	— Он. Величайший секрет. Даже Иван не знает
know about the money, or anything. The old man	ни о деньгах, ни о чем. А старик Ивана в
is sending Ivan to Tchermashnya on a two or three days’ journey. A purchaser has turned up for the	Чермашню посылает на два, на три дня прокатиться:
copse: he’ll give eight thousand for the timber.	объявился покупщик на рощу срубить ее за восемь
So the old man keeps asking Ivan to help him by going to arrange it. It will take him two or three days. That’s what the old man wants, so that Grushenka can come while he’s away.”	тысяч, вот и упрашивает старик Ивана: «помоги, дескать, съезди сам» денька на два, на три, значит. Это он хочет, чтобы Грушенька без него пришла.
“Then he’s expecting Grushenka to‐day?”	— Стало быть, он и сегодня ждет Грушеньку?
“No, she won’t come to‐day; there are signs.	— Нет, сегодня она не придет, есть приметы.
She’s certain not to come,” cried Mitya suddenly.	Наверно не придет! — крикнул вдруг Митя. — Так и
“Smerdyakov thinks so, too. Father’s drinking	Смердяков полагает. Отец теперь пьянствует, сидит
now. He’s sitting at table with Ivan. Go to him, Alyosha, and ask for the three thousand.”	за столом с братом Иваном. Сходи, Алексей, спроси у него эти три тысячи...
“Mitya, dear, what’s the matter with you?” cried Alyosha, jumping up from his place, and looking keenly at his brother’s frenzied face. For one moment the thought struck him that Dmitri was mad.	— Митя, милый, что с тобой! — воскликнул Алеша, вскакивая с места и всматриваясь в исступленного Дмитрия Федоровича. Одно мгновение он думал, что тот помешался.
“What is it? I’m not insane,” said Dmitri, looking intently and earnestly at him. “No fear. I am sending you to father, and I know what I’m saying. I believe in miracles.”	— Что ты? Я не помешан в уме, — пристально и даже как-то торжественно смотря, произнес Дмитрий Федорович. — Небось я тебя посылаю к отцу и знаю, что говорю: я чуду верю.
“In miracles?” “In a miracle of Divine Providence. God knows my heart. He sees my despair. He sees the whole	— Чуду? — Чуду промысла божьего. Богу известно мое сердце, он видит всё мое отчаяние. Он всю эту картину видит.
picture. Surely He won’t let something awful happen. Alyosha, I believe in miracles. Go!”	Неужели он попустит совершиться ужасу? Алеша, я чуду верю, иди!
“I am going. Tell me, will you wait for me here?” “Yes. I know it will take some time. You can’t	— Я пойду. Скажи, ты здесь будешь ждать? — Буду, понимаю, что нескоро, что нельзя этак прийти
go at him point blank. He’s drunk now. I’ll wait three hours—four, five, six, seven. Only remember	и прямо бух! Он теперь пьян. Буду ждать и три часа, и четыре, и пять, и шесть, и семь, но только знай,
you must go to Katerina Ivanovna to‐day, if it has to be at midnight, _with the money or without the money_, and say, ‘He sends his compliments	что сегодня, хотя бы даже в полночь, ты явишься к Катерине Ивановне, с деньгами или без денег,
to you.’ I want you to say that verse to her: ‘He sends his compliments to you.’ ”	и скажешь: «Велел вам кланяться». Я именно хочу, чтобы ты этот стих сказал: «Велел, дескать, кланяться».
“Mitya! And what if Grushenka comes to‐day—if not to‐day, to‐morrow, or the next day?”	— Митя! А вдруг Грушенька придет сегодня... не сегодня, так завтра аль послезавтра?
“Grushenka? I shall see her. I shall rush out and prevent it.” “And if—” “If there’s an if, it will be murder. I couldn’t endure it.”	— Грушенька? Подсмотрю, ворвусь и помешаю... — А если... — А коль если, так убью. Так не переживу.
“Who will be murdered?” “The old man. I shan’t kill her.” “Brother, what are you saying?”	— Кого убьешь? — Старика. Ее не убью. — Брат, что ты говоришь!
“Oh, I don’t know.... I don’t know. Perhaps I shan’t kill, and perhaps I shall. I’m afraid that he will suddenly become so loathsome to me with his face at that moment. I hate his ugly throat, his	— Я ведь не знаю, не знаю... Может быть, не убью, а может, убью. Боюсь, что ненавистен он вдруг мне станет своим лицом в ту самую минуту. Ненавижу
nose, his eyes, his shameless snigger. I feel a physical repulsion. That’s what I’m afraid of. That’s what may be too much for me.”	я его кадык, его нос, его глаза, его бесстыжую насмешку. Личное омерзение чувствую. Вот этого боюсь. Вот и не удержусь...
“I’ll go, Mitya. I believe that God will order things for the best, that nothing awful may happen.” “And I will sit and wait for the miracle. And if it doesn’t come to pass—” Alyosha went thoughtfully towards his father’s house. Chapter VI. Smerdyakov	— Я пойду, Митя. Я верю, что бог устроит, как знает лучше, чтобы не было ужаса. — А я буду сидеть и чуда ждать. Но если не свершится, то... Алеша, задумчивый, направился к отцу. VI СМЕРДЯКОВ
He did in fact find his father still at table.	Он и вправду застал еще отца за столом. Стол же
Though there was a dining‐ room in the house, the table was laid as usual in the drawing‐room,	был, по всегдашнему обыкновению, накрыт в зале, хотя в доме находилась и настоящая столовая. Эта зала
which was the largest room, and furnished with old‐fashioned	была самая большая в доме комната, с какою-то
ostentation. The furniture was white and very old, upholstered in old, red, silky material. In the spaces between the windows there were mirrors in	старинною претензией меблированная. Мебель была древнейшая, белая, с красною ветхою полушелковою обивкой. В простенках между окон вставлены были
elaborate white and gilt frames, of old‐fashioned carving. On the walls, covered with white paper,	зеркала в вычурных рамах старинной резьбы, тоже белых с золотом. На стенах, обитых белыми бумажными
which was torn in many places, there hung two	и во многих местах уже треснувшими обоями, красовались
large portraits—one of some prince who had been	два большие портрета — одного какого-то князя,
governor of the district thirty years before, and the other of some bishop, also long since dead. In	лет тридцать назад бывшего генерал-губернатором местного края, и какого-то архиерея, давно уже тоже почившего.
the corner opposite the door there were several ikons,	В переднем углу помещалось несколько икон, пред которыми
before which a lamp was lighted at nightfall ... not so much for devotional purposes as to light the room. Fyodor Pavlovitch used to go to bed very late,	на ночь зажигалась лампадка... не столько из благоговения, сколько для того, чтобы комната на ночь была освещена. Федор Павлович ложился по ночам очень
at three or four o’clock in the morning, and	поздно, часа в три, в четыре утра, а до тех пор всё,
would wander about the room at night or sit in an arm‐chair, thinking. This had become a habit with	бывало, ходит по комнате или сидит в креслах и думает. Такую привычку сделал. Ночевал он нередко
him. He often slept quite alone in the house, sending his servants to the lodge; but usually Smerdyakov remained, sleeping on a bench in the hall.	совсем один в доме, отсылая слуг во флигель, но большею частью с ним оставался по ночам слуга Смердяков, спавший в передней на залавке. Когда вошел
When Alyosha came in, dinner was over, but coffee	Алеша, весь обед был уже покончен, но подано было
and preserves had been served. Fyodor Pavlovitch liked sweet things with brandy after dinner. Ivan	варенье и кофе. Федор Павлович любил после обеда сладости с коньячком. Иван Федорович находился тут
was also at table, sipping coffee. The servants, Grigory and Smerdyakov, were standing by. Both the gentlemen	же за столом и тоже кушал кофе. Слуги Григорий и Смердяков стояли у стола. И господа, и слуги были
and the servants seemed in singularly good spirits. Fyodor Pavlovitch was roaring with laughter. Before	в видимом и необыкновенно веселом одушевлении. Федор
he entered the room, Alyosha heard the shrill laugh he knew so well, and could tell from the	Павлович громко хохотал и смеялся; Алеша еще из сеней услышал его визгливый, столь знакомый ему прежде
sound of it that his father had only reached the good‐humored stage, and was far from being completely drunk. “Here he is! Here he is!” yelled Fyodor Pavlovitch,	смех и тотчас же заключил, по звукам смеха, что отец еще далеко не пьян, а пока лишь всего благодушествует. — Вот и он, вот и он! — завопил Федор Павлович, вдруг
highly delighted at seeing Alyosha. “Join us. Sit	страшно обрадовавшись Алеше. — Присоединяйся к
down. Coffee is a lenten dish, but it’s hot and good.	нам, садись, кофейку — постный ведь, постный,
I don’t offer you brandy, you’re keeping the fast. But would you like some? No; I’d better give you some of our famous liqueur. Smerdyakov, go to the	да горячий, да славный! Коньячку не приглашаю, ты постник, а хочешь, хочешь? Нет, я лучше тебе ликерцу
cupboard, the second shelf on the right. Here are the keys. Look sharp!”	дам, знатный! — Смердяков, сходи в шкаф, на второй полке направо, вот ключи, живей!
Alyosha began refusing the liqueur. “Never mind. If you won’t have it, we will,” said	Алеша стал было от ликера отказываться. — Всё равно подадут, не для тебя, так для нас,
Fyodor Pavlovitch, beaming. “But stay—have you dined?”	— сиял Федор Павлович. — Да постой, ты обедал аль нет?
“Yes,” answered Alyosha, who had in truth only eaten	— Обедал, — сказал Алеша, съевший, по правде, всего
a piece of bread and drunk a glass of kvas in the Father Superior’s kitchen. “Though I should be pleased to have some hot coffee.”	только ломоть хлеба и выпивший стакан квасу на игуменской кухне. — Вот я кофе горячего выпью с охотой.
“Bravo, my darling! He’ll have some coffee. Does	— Милый! Молодец! Он кофейку выпьет. Не подогреть
it want warming? No, it’s boiling. It’s capital coffee: Smerdyakov’s making. My Smerdyakov’s an artist at coffee and at fish patties, and at fish soup, too. You must come one day and have some	ли? Да нет, и теперь кипит. Кофе знатный, смердяковский. На кофе да на кулебяки Смердяков у меня артист, да на уху еще, правда. Когда-нибудь на уху приходи,
fish soup. Let me know beforehand.... But, stay; didn’t I tell you this morning to come home with your mattress and pillow and all? Have you brought your mattress? He he he!” “No, I haven’t,” said Alyosha, smiling, too.	заранее дай знать... Да постой, постой, ведь я тебе давеча совсем велел сегодня же переселиться с тюфяком и подушками? Тюфяк-то притащил? хе-хе-хе!.. — Нет, не принес, — усмехнулся и Алеша.
“Ah, but you were frightened, you were frightened this morning, weren’t you? There, my darling, I couldn’t do anything to vex you. Do you know, Ivan, I can’t resist the way he looks one straight in the face	— А испугался, испугался-таки давеча, испугался? Ах ты, голубчик, да я ль тебя обидеть могу. Слушай, Иван, не могу я видеть, как он этак смотрит в глаза
and laughs? It makes me laugh all over. I’m so fond	и смеется, не могу. Утроба у меня вся начинает
of him. Alyosha, let me give you my blessing—a father’s blessing.” Alyosha rose, but Fyodor Pavlovitch had already changed his mind.	на него смеяться, люблю его! Алешка, дай я тебе благословение родительское дам. Алеша встал, но Федор Павлович успел одуматься.
“No, no,” he said. “I’ll just make the sign of the	— Нет, нет, я только теперь перекрещу тебя, вот так,
cross over you, for now. Sit still. Now we’ve a treat for you, in your own line, too. It’ll make	садись. Ну, теперь тебе удовольствие будет, и
you laugh. Balaam’s ass has begun talking to us here—and how he talks! How he talks!”	именно на твою тему. Насмеешься. У нас валаамова ослица заговорила, да как говорит-то, как говорит!
Balaam’s ass, it appeared, was the valet, Smerdyakov.	Валаамовою ослицей оказался лакей Смердяков. Человек
He was a young man of about four and twenty, remarkably	еще молодой, всего лет двадцати четырех, он был
unsociable and taciturn. Not that he was shy	страшно нелюдим и молчалив. Не то чтобы дик
or bashful. On the contrary, he was conceited and seemed to despise everybody.	или чего-нибудь стыдился, нет, характером он был, напротив, надменен и как будто всех презирал. Но вот и нельзя миновать, чтобы не сказать о нем хотя
But we must pause to say a few words about him now. He was brought up by Grigory and Marfa, but	двух слов, и именно теперь. Воспитали его Марфа Игнатьевна и Григорий Васильевич, но мальчик рос
the boy grew up “with no sense of gratitude,” as Grigory expressed it; he was an unfriendly boy,	«безо всякой благодарности», как выражался о
and seemed to look at the world mistrustfully. In	нем Григорий, мальчиком диким и смотря на свет
his childhood he was very fond of hanging cats,	из угла. В детстве он очень любил вешать кошек
and burying them with great ceremony. He used to dress up in a sheet as though it were a surplice,	и потом хоронить их с церемонией. Он надевал для этого простыню, что составляло вроде как бы ризы,
and sang, and waved some object over the dead cat	и пел и махал чем-нибудь над мертвою кошкой,
as though it were a censer. All this he did on the sly, with the greatest secrecy. Grigory caught him once at this diversion and gave him a sound beating. He shrank into a corner and sulked there	как будто кадил. Всё это потихоньку, в величайшей тайне. Григорий поймал его однажды на этом упражнении и больно наказал розгой. Тот ушел в угол и косился
for a week. “He doesn’t care for you or me, the	оттуда с неделю. «Не любит он нас с тобой, этот изверг,
monster,” Grigory used to say to Marfa, “and he	— говорил Григорий Марфе Игнатьевне, — да и никого
doesn’t care for any one. Are you a human being?” he said, addressing the boy directly. “You’re not a human being. You grew from the mildew in the bath‐house.[2]	не любит. Ты разве человек, — обращался он вдруг прямо к Смердякову, — ты не человек, ты из банной
That’s what you are.” Smerdyakov, it appeared	мокроты завелся, вот ты кто...» Смердяков, как оказалось
afterwards, could never forgive him those words. Grigory taught him to read and write, and when	впоследствии, никогда не мог простить ему этих слов. Григорий выучил его грамоте и, когда минуло
he was twelve years old, began teaching him the Scriptures. But this teaching came to nothing.	ему лет двенадцать, стал учить священной истории. Но дело кончилось тотчас же ничем. Как-то однажды,
At the second or third lesson the boy suddenly grinned. “What’s that for?” asked Grigory, looking at him threateningly from under his spectacles.	всего только на втором или третьем уроке, мальчик вдруг усмехнулся. — Чего ты? — спросил Григорий, грозно выглядывая на него из-под очков.
“Oh, nothing. God created light on the first day,	— Ничего-с. Свет создал господь бог в первый
and the sun, moon, and stars on the fourth day. Where did the light come from on the first day?”	день, а солнце, луну и звезды на четвертый день. Откуда же свет-то сиял в первый день?
Grigory was thunderstruck. The boy looked sarcastically at his teacher. There was something positively condescending in his expression. Grigory	Григорий остолбенел. Мальчик насмешливо глядел на учителя. Даже было во взгляде его что-то высокомерное.
could not restrain himself. “I’ll show you where!”	Григорий не выдержал. «А вот откуда!» — крикнул он
he cried, and gave the boy a violent slap on the cheek. The boy took the slap without a word, but	и неистово ударил ученика по щеке. Мальчик вынес пощечину, не возразив ни слова, но забился опять в угол на
withdrew into his corner again for some days. A	несколько дней. Как раз случилось так, что через
week later he had his first attack of the disease	неделю у него объявилась падучая болезнь в первый
to which he was subject all the rest of his life—epilepsy.	раз в жизни, не покидавшая его потом во всю жизнь.
When Fyodor Pavlovitch heard of it, his attitude	Узнав об этом, Федор Павлович как будто вдруг
to the boy seemed changed at once. Till then he had	изменил на мальчика свой взгляд. Прежде он как-то
taken no notice of him, though he never scolded him, and always gave him a copeck when he met him. Sometimes, when he was in good humor, he would send the boy	равнодушно глядел на него, хотя никогда не бранил и, встречая, всегда давал копеечку. В благодушном настроении иногда посылал со стола мальчишке
something sweet from his table. But as soon as he heard of his illness, he showed an active	чего-нибудь сладенького. Но тут, узнав о болезни,
interest in him, sent for a doctor, and tried remedies, but the disease turned out to be incurable. The fits	решительно стал о нем заботиться, пригласил доктора, стал было лечить, но оказалось, что вылечить невозможно.
occurred, on an average, once a month, but at various	Средним числом припадки приходили по разу в месяц,
intervals. The fits varied too, in violence:	и в разные сроки. Припадки тоже бывали разной
some were light and some were very severe. Fyodor Pavlovitch strictly forbade Grigory to use corporal punishment to the boy, and began	силы — иные легкие, другие очень жестокие. Федор Павлович запретил наистрожайше Григорию наказывать мальчишку
allowing him to come upstairs to him. He forbade him to be taught anything whatever for a time, too.	телесно и стал пускать его к себе наверх. Учить его чему бы то ни было тоже пока запретил. Но раз,
One day when the boy was about fifteen, Fyodor	когда мальчику было уже лет пятнадцать, заметил
Pavlovitch noticed him lingering by the bookcase, and reading the titles through the glass. Fyodor	Федор Павлович, что тот бродит около шкафа с книгами и сквозь стекло читает их названия. У Федора
Pavlovitch had a fair number of books—over a hundred—but	Павловича водилось книг довольно, томов сотня
no one ever saw him reading. He at once gave Smerdyakov the key of the bookcase. “Come, read. You shall	с лишком, но никто никогда не видал его самого за книгой. Он тотчас же передал ключ от шкафа Смердякову:
be my librarian. You’ll be better sitting reading	«Ну и читай, будешь библиотекарем, чем по двору
than hanging about the courtyard. Come, read this,”	шляться, садись да читай. Вот прочти эту», —
and Fyodor Pavlovitch gave him _Evenings in a Cottage near Dikanka_. He read a little but didn’t like it. He did not once smile, and ended by frowning.	и Федор Павлович вынул ему «Вечера на хуторе близ Диканьки». Малый прочел, но остался недоволен, ни разу не усмехнулся, напротив, кончил нахмурившись.
“Why? Isn’t it funny?” asked Fyodor Pavlovitch. Smerdyakov did not speak. “Answer, stupid!” “It’s all untrue,” mumbled the boy, with a grin.	— Что ж? Не смешно? — спросил Федор Павлович. Смердяков молчал. — Отвечай, дурак. — Про неправду всё написано, — ухмыляясь, прошамкал Смердяков.
“Then go to the devil! You have the soul of a lackey.	— Ну и убирайся к черту, лакейская ты душа. Стой,
Stay, here’s Smaragdov’s _Universal History_. That’s all true. Read that.”	вот тебе «Всеобщая история» Смарагдова, тут уж всё правда, читай.
But Smerdyakov did not get through ten pages of Smaragdov. He thought it dull. So the bookcase was closed again.	Но Смердяков не прочел и десяти страниц из Смарагдова, показалось скучно. Так и закрылся опять шкаф с книгами.
Shortly afterwards Marfa and Grigory reported to Fyodor Pavlovitch that Smerdyakov was gradually beginning to show an extraordinary fastidiousness. He would sit before his soup, take up his spoon and look	Вскорости Марфа и Григорий доложили Федору Павловичу, что в Смердякове мало-помалу проявилась вдруг ужасная какая-то брезгливость: сидит за супом,
into the soup, bend over it, examine it, take a spoonful and hold it to the light.	возьмет ложку и ищет-ищет в супе, нагибается, высматривает, почерпнет ложку и подымет на свет.
“What is it? A beetle?” Grigory would ask. “A fly, perhaps,” observed Marfa.	— Таракан, что ли? — спросит, бывало, Григорий. — Муха, может, — заметит Марфа.
The squeamish youth never answered, but he did the same with his bread, his meat, and everything he ate. He would hold a piece on his fork to the	Чистоплотный юноша никогда не отвечал, но и с хлебом, и с мясом, и со всеми кушаньями оказалось то же самое: подымет, бывало, кусок на вилке на свет,
light, scrutinize it microscopically, and only after long deliberation decide to put it in his mouth. “Ach! What fine gentlemen’s airs!” Grigory muttered, looking at him. When Fyodor Pavlovitch heard of this development	рассматривает точно в микроскоп, долго, бывало, решается и наконец-то решится в рот отправить. «Вишь, барчонок какой объявился», — бормотал, на него глядя, Григорий. Федор Павлович, услышав о
in Smerdyakov he determined to make him his cook,	новом качестве Смердякова, решил немедленно, что быть
and sent him to Moscow to be trained. He spent some	ему поваром, и отдал его в ученье в Москву. В ученье
years there and came back remarkably changed in appearance. He looked extraordinarily old for	он пробыл несколько лет и воротился, сильно
his age. His face had grown wrinkled, yellow, and strangely emasculate. In character he seemed almost	переменившись лицом. Он вдруг как-то необычайно постарел, совсем даже несоразмерно с возрастом
exactly the same as before he went away. He was	сморщился, пожелтел, стал походить на скопца. Нравственно же воротился почти тем же самым, как и до отъезда
just as unsociable, and showed not the slightest inclination	в Москву: всё так же был нелюдим и ни в чьем обществе не ощущал ни малейшей надобности. Он и в
for any companionship. In Moscow, too, as we heard	Москве, как передавали потом, всё молчал;
afterwards, he had always been silent. Moscow itself had little interest for him; he saw very little there, and took scarcely any notice of anything. He went once to the theater, but returned silent and displeased with it. On the other hand, he came back	сама же Москва его как-то чрезвычайно мало заинтересовала, так что он узнал в ней разве кое-что, на всё остальное и внимания не обратил. Был даже раз в театре, но молча и с неудовольствием воротился.
to us from Moscow well dressed, in a clean	Зато прибыл к нам из Москвы в хорошем платье, в чистом
coat and clean linen. He brushed his clothes most	сюртуке и белье, очень тщательно вычищал сам щеткой
scrupulously twice a day invariably, and was	свое платье неизменно по два раза в день, а сапоги
very fond of cleaning his smart calf boots with	свои опойковые, щегольские, ужасно любил чистить особенною
a special English polish, so that they shone like	английскою ваксой так, чтоб они сверкали как
mirrors. He turned out a first‐rate cook. Fyodor Pavlovitch paid him a salary, almost the whole	зеркало. Поваром он оказался превосходным. Федор Павлович положил ему жалованье, и это жалованье
of which Smerdyakov spent on clothes, pomade, perfumes,	Смердяков употреблял чуть не в целости на платье,
and such things. But he seemed to have as much contempt for the female sex as for men; he was discreet,	на помаду, на духи и проч. Но женский пол он, кажется, так же презирал, как и мужской, держал себя с ним
almost unapproachable, with them. Fyodor Pavlovitch began to regard him rather differently. His fits	степенно, почти недоступно. Федор Павлович стал поглядывать на него и с некоторой другой точки зрения.
were becoming more frequent, and on the days he	Дело в том, что припадки его падучей болезни усилились,
was ill Marfa cooked, which did not suit Fyodor Pavlovitch at all. “Why are your fits getting worse?” asked Fyodor Pavlovitch,	и в те дни кушанье готовилось уже Марфой Игнатьевной, что было Федору Павловичу вовсе не на руку. — С чего у тебя припадки-то чаще? — косился он иногда
looking askance at his new cook. “Would you like to get married? Shall I find you a wife?”	на нового повара, всматриваясь в его лицо. — Хоть бы ты женился на какой-нибудь, хочешь женю?..
But Smerdyakov turned pale with anger, and	Но Смердяков на эти речи только бледнел от досады,
made no reply. Fyodor Pavlovitch left him with	но ничего не отвечал. Федор Павлович отходил, махнув
an impatient gesture. The great thing was that he had absolute confidence in his honesty. It happened	рукой. Главное, в честности его он был уверен, и это раз навсегда, в том, что он не возьмет ничего
once, when Fyodor Pavlovitch was drunk, that he dropped	и не украдет. Раз случилось, что Федор Павлович,
in the muddy courtyard three hundred‐rouble notes which he had only just received. He only missed them	пьяненький, обронил на собственном дворе в грязи три радужные бумажки, которые только что получил,
next day, and was just hastening to search his pockets when he saw the notes lying on the table. Where had they come from? Smerdyakov had picked them up and brought them in the day before. “Well, my lad, I’ve never met any one like you,” Fyodor Pavlovitch said shortly, and gave him ten roubles. We may add that he not only believed in	и хватился их на другой только день: только что бросился искать по карманам, а радужные вдруг уже лежат у него все три на столе. Откуда? Смердяков поднял и еще вчера принес. «Ну, брат, я таких, как ты, не видывал», — отрезал тогда Федор Павлович и подарил ему десять рублей. Надо прибавить,
his honesty, but had, for some reason, a liking for him, although the young man looked as morosely	что не только в честности его он был уверен, но почему-то даже и любил его, хотя малый и на него глядел
at him as at every one and was always silent.	так же косо, как и на других, и всё молчал.
He rarely spoke. If it had occurred to any one to wonder at the time what the young man was	Редко, бывало, заговорит. Если бы в то время кому-нибудь вздумалось спросить, глядя на него: чем этот парень
interested in, and what was in his mind, it would have been impossible to tell by looking at him.	интересуется и что всего чаще у него на уме, то, право, невозможно было бы решить, на него глядя. А между
Yet he used sometimes to stop suddenly in the house,	тем он иногда в доме же, аль хоть на дворе, или на
or even in the yard or street, and would	улице, случалось, останавливался, задумывался
stand still for ten minutes, lost in thought.	и стоял так по десятку даже минут. Физиономист, вглядевшись
A physiognomist studying his face would have said that there was no thought in it, no reflection, but only a sort of contemplation. There is a remarkable	в него, сказал бы, что тут ни думы, ни мысли нет, а так какое-то созерцание. У живописца Крамского
picture by the painter Kramskoy, called “Contemplation.”	есть одна замечательная картина род названием
There is a forest in winter, and on a roadway through the forest, in absolute solitude, stands a peasant in a torn kaftan and bark shoes. He stands, as it were, lost in thought. Yet he is not thinking;	«Созерцатель»: изображен лес зимой, и в лесу, на дороге, в оборванном кафтанишке и лаптишках стоит один-одинешенек, в глубочайшем уединении забредший мужичонко, стоит и как бы задумался, но он не думает,
he is “contemplating.” If any one touched him he would start and look at one as though awakening and bewildered. It’s true he would come to himself immediately;	а что-то «созерцает». Если б его толкнуть, он вздрогнул бы и посмотрел на вас, точно проснувшись, но ничего не понимая. Правда, сейчас бы и очнулся,
but if he were asked what he had been thinking	а спросили бы его, о чем он это стоял и думал, то
about, he would remember nothing. Yet probably he has, hidden within himself, the impression	наверно бы ничего не припомнил, но зато наверно
which had dominated him during the period of contemplation. Those impressions are dear to him and no doubt he hoards them imperceptibly, and even unconsciously. How and why, of course, he does not know either. He may suddenly, after hoarding impressions	бы затаил в себе то впечатление, под которым находился во время своего созерцания. Впечатления же эти ему дороги, и он наверно их копит, неприметно и даже не сознавая, — для чего и зачем, конечно, тоже не знает: может, вдруг, накопив впечатлений
for many years, abandon everything and go off to Jerusalem on a pilgrimage for his soul’s salvation,	за многие годы, бросит всё и уйдет в Иерусалим, скитаться
or perhaps he will suddenly set fire to his native village, and perhaps do both. There are a good many “contemplatives” among the peasantry. Well, Smerdyakov was probably one of them, and he probably was greedily hoarding up his impressions, hardly knowing why. Chapter VII. The Controversy	и спасаться, а может, и село родное вдруг спалит, а может быть, случится и то, и другое вместе. Созерцателей в народе довольно. Вот одним из таких созерцателей был наверно и Смердяков, и наверно тоже копил впечатления свои с жадностью, почти сам еще не зная зачем. VII КОНТРОВЕРЗА
But Balaam’s ass had suddenly spoken. The subject	Но валаамова ослица вдруг заговорила. Тема случилась
was a strange one. Grigory had gone in the	странная: Григорий поутру, забирая в лавке
morning to make purchases, and had heard from the shopkeeper Lukyanov the story of a Russian soldier which had appeared in the newspaper of that	у купца Лукьянова товар, услышал от него об
day. This soldier had been taken prisoner in some remote part of Asia, and was threatened with an	одном русском солдате, что тот, где-то далеко на границе, у азиятов, попав к ним в плен и будучи принуждаем ими под страхом мучительной
immediate agonizing death if he did not renounce Christianity and follow Islam. He refused to deny his faith, and was tortured, flayed alive, and died, praising and glorifying Christ. Grigory	и немедленной смерти отказаться от христианства и перейти в ислам, не согласился изменить своей веры и принял муки, дал содрать с себя кожу и умер, славя и хваля Христа, — о каковом подвиге и было напечатано как раз в полученной в тот день газете. Об этом вот
had related the story at table. Fyodor Pavlovitch	и заговорил за столом Григорий. Федор Павлович любил
always liked, over the dessert after dinner, to laugh and talk, if only with Grigory. This afternoon he was in a particularly good‐humored and expansive mood. Sipping his brandy and listening to the story,	и прежде, каждый раз после стола, за десертом, посмеяться и поговорить хотя бы даже с Григорием. В этот же раз был в легком и приятно раскидывающемся настроении. Попивая коньячок и выслушав сообщенное известие,
he observed that they ought to make a saint of a soldier like that, and to take his skin to some monastery. “That would make the people flock, and bring the money in.” Grigory frowned, seeing that Fyodor Pavlovitch was by no means touched, but, as usual, was beginning	он заметил, что такого солдата следовало бы произвести сейчас же во святые и снятую кожу его препроводить в какой-нибудь монастырь: «То-то народу повалит и денег». Григорий поморщился, видя, что Федор Павлович нисколько не умилился, а по всегдашней привычке своей начинает кощунствовать.
to scoff. At that moment Smerdyakov, who was standing by the door, smiled. Smerdyakov often waited at	Как вдруг Смердяков, стоявший у двери, усмехнулся. Смердяков весьма часто и прежде допускался стоять
table towards the end of dinner, and since Ivan’s arrival in our town he had done so every day.	у стола, то есть под конец обеда. С самого же прибытия в наш город Ивана Федоровича стал являться к обеду почти каждый раз.
“What are you grinning at?” asked Fyodor Pavlovitch,	— Ты чего? — спросил Федор Павлович, мигом заметив
catching the smile instantly, and knowing that it referred to Grigory. “Well, my opinion is,” Smerdyakov began suddenly	усмешку и поняв, конечно, что относится она к Григорию. — А я насчет того-с, — заговорил вдруг громко и неожиданно
and unexpectedly in a loud voice, “that if that laudable soldier’s exploit was so very great there would have been, to my thinking, no sin in it if he had	Смердяков, — что если этого похвального солдата подвиг был и очень велик-с, то никакого опять-таки, по-моему, не было бы греха и в том, если б и отказаться
on such an emergency renounced, so to speak, the name of Christ and his own christening, to save by that	при этой случайности от Христова примерно имени и от собственного крещения своего, чтобы спасти тем
same his life, for good deeds, by which, in the course of years to expiate his cowardice.”	самым свою жизнь для добрых дел, коими в течение лет и искупить малодушие.
“How could it not be a sin? You’re talking nonsense. For that you’ll go straight to hell and be roasted there like mutton,” put in Fyodor Pavlovitch.	— Это как же не будет греха? Врешь, за это тебя прямо в ад и там, как баранину, поджаривать станут, — подхватил Федор Павлович.
It was at this point that Alyosha came in, and Fyodor Pavlovitch, as we have seen, was highly delighted at his appearance.	И вот тут-то и вошел Алеша. Федор Павлович, как мы видели, ужасно обрадовался Алеше.
“We’re on your subject, your subject,” he chuckled gleefully, making Alyosha sit down to listen.	— На твою тему, на твою тему! — радостно хихикал он, усаживая Алешу слушать.
“As for mutton, that’s not so, and there’ll be nothing there for this, and there shouldn’t be either, if it’s according to justice,” Smerdyakov maintained stoutly.	— Насчет баранины это не так-с, да и ничего там за это не будет-с, да и не должно быть такого, если по всей справедливости, — солидно заметил Смердяков.
“How do you mean ‘according to justice’?” Fyodor Pavlovitch cried still more gayly, nudging Alyosha with his knee.	— Как так по всей справедливости, — крикнул еще веселей Федор Павлович, подталкивая коленом Алешу.
“He’s a rascal, that’s what he is!” burst from Grigory. He looked Smerdyakov wrathfully in the face.	— Подлец он, вот он кто! — вырвалось вдруг у Григория. Гневно посмотрел он Смердякову прямо в глаза.
“As for being a rascal, wait a little, Grigory Vassilyevitch,” answered Smerdyakov with perfect composure. “You’d better consider yourself that,	— Насчет подлеца повремените-с, Григорий Васильевич, — спокойно и сдержанно отразил Смердяков, — а
once I am taken prisoner by the enemies of the Christian	лучше рассудите сами, что раз я попал к мучителям
race, and they demand from me to curse the name of God and to renounce my holy christening, I	рода христианского в плен и требуют они от меня имя божие проклясть и от святого крещения
am fully entitled to act by my own reason, since there would be no sin in it.”	своего отказаться, то я вполне уполномочен в том собственным рассудком, ибо никакого тут и греха не будет.
“But you’ve said that before. Don’t waste words. Prove it,” cried Fyodor Pavlovitch.	— Да ты уж это говорил, ты не расписывай, а докажи! — кричал Федор Павлович.
“Soup‐maker!” muttered Grigory contemptuously.	— Бульонщик! — прошептал Григорий презрительно.
“As for being a soup‐maker, wait a bit, too, and consider for yourself, Grigory Vassilyevitch, without abusing me. For as soon as I say to those	— Насчет бульонщика тоже повремените-с, а не ругаясь рассудите сами, Григорий Васильевич. Ибо едва
enemies, ‘No, I’m not a Christian, and I curse my	только я скажу мучителям: «Нет, я не христианин и
true God,’ then at once, by God’s high judgment,	истинного бога моего проклинаю», как тотчас же я
I become immediately and specially anathema accursed, and am cut off from the Holy Church, exactly as though I were a heathen, so that at that very	самым высшим божьим судом немедленно и специально становлюсь анафема проклят и от церкви святой отлучен совершенно как бы иноязычником, так даже, что в тот же миг-с — не то что как только произнесу, а
instant, not only when I say it aloud, but when I think of saying it, before a quarter of a second has passed, I am cut off. Is that so or not, Grigory Vassilyevitch?”	только что помыслю произнести, так что даже самой четверти секунды тут не пройдет-с, как я отлучен, — так или не так, Григорий Васильевич?
He addressed Grigory with obvious satisfaction, though	Он с видимым удовольствием обращался к Григорию,
he was really answering Fyodor Pavlovitch’s questions, and was well aware of it, and intentionally pretending that Grigory had asked the questions.	отвечая, в сущности, на одни лишь вопросы Федора Павловича и очень хорошо понимая это, но нарочно делая вид, что вопросы эти как будто задает ему Григорий.
“Ivan,” cried Fyodor Pavlovitch suddenly, “stoop	— Иван! — крикнул вдруг Федор Павлович, — нагнись
down for me to whisper. He’s got this all up for your benefit. He wants you to praise him. Praise him.”	ко мне к самому уху. Это он для тебя всё это устроил, хочет, чтобы ты его похвалил. Ты похвали.
Ivan listened with perfect seriousness to his father’s excited whisper.	Иван Федорович выслушал совершенно серьезно восторженное сообщение папаши.
“Stay, Smerdyakov, be quiet a minute,” cried Fyodor Pavlovitch once more. “Ivan, your ear again.” Ivan bent down again with a perfectly grave face.	— Стой, Смердяков, помолчи на время, — крикнул опять Федор Павлович. — Иван, опять ко мне к самому уху нагнись. Иван Федорович вновь с самым серьезнейшим видом нагнулся.
“I love you as I do Alyosha. Don’t think I don’t love you. Some brandy?” “Yes.—But you’re rather drunk yourself,” thought Ivan, looking steadily at his father.	— Люблю тебя так же, как и Алешку. Ты не думай, что я тебя не люблю. Коньячку? — Дайте. «Однако сам-то ты порядочно нагрузился», — пристально поглядел на отца Иван Федорович.
He was watching Smerdyakov with great curiosity. “You’re anathema accursed, as it is,” Grigory suddenly burst out, “and how dare you argue, you rascal, after that, if—”	Смердякова же он наблюдал с чрезвычайным любопытством. — Анафема ты проклят и теперь, — разразился вдруг Григорий, — и как же ты после того, подлец, рассуждать смеешь, если...
“Don’t scold him, Grigory, don’t scold him,” Fyodor Pavlovitch cut him short.	— Не бранись, Григорий, не бранись! — прервал Федор Павлович.
“You should wait, Grigory Vassilyevitch, if only	— Вы переждите, Григорий Васильевич, хотя бы самое
a short time, and listen, for I haven’t finished all I had to say. For at the very moment I become	даже малое время-с, и прослушайте дальше, потому что я всего не окончил. Потому в самое то время, как я богом стану немедленно проклят-с, в самый,
accursed, at that same highest moment, I become exactly like a heathen, and my christening is taken off me and becomes of no avail. Isn’t that so?” “Make haste and finish, my boy,” Fyodor Pavlovitch urged him, sipping from his wine‐glass with relish.	тот самый высший момент-с, я уже стал всё равно как бы иноязычником, и крещение мое с меня снимается и ни во что вменяется, — так ли хоть это-с? — Заключай, брат, скорей, заключай, — поторопил Федор Павлович, с наслаждением хлебнув из рюмки.
“And if I’ve ceased to be a Christian, then I told no lie to the enemy when they asked whether I	— А коли я уж не христианин, то, значит, я и не солгал мучителям, когда они спрашивали: «Христианин
was a Christian or not a Christian, seeing I had already been relieved by God Himself of	я или не христианин», ибо я уже был самим богом совлечен
my Christianity by reason of the thought alone, before I had time to utter a word to the enemy. And if I have already been discharged, in what manner	моего христианства, по причине одного лишь замысла и прежде чем даже слово успел мое молвить мучителям. А коли я уже разжалован, то каким же манером
and with what sort of justice can I be held responsible as a Christian in the other world	и по какой справедливости станут спрашивать с меня на том свете как с христианина за то, что я
for having denied Christ, when, through the very thought alone, before denying Him I had been relieved from my christening? If I’m no longer a Christian, then I can’t renounce Christ, for	отрекся Христа, тогда как я за помышление только одно, еще до отречения, был уже крещения моего совлечен? Коли я уж не христианин, значит, я и не могу от Христа отрекнуться, ибо не от чего тогда мне
I’ve nothing then to renounce. Who will hold an	и отрекаться будет. С татарина поганого кто же станет
unclean Tatar responsible, Grigory Vassilyevitch,	спрашивать, Григорий Васильевич, хотя бы и в небесах,
even in heaven, for not having been born a Christian? And who would punish him for that, considering that you can’t take two skins off one ox? For God Almighty Himself, even if He did make	за то, что он не христианином родился, и кто же станет его за это наказывать, рассуждая, что с одного вола двух шкур не дерут. Да и сам бог вседержитель с татарина если и будет спрашивать,
the Tatar responsible, when he dies would give him the smallest possible punishment, I imagine (since he must be punished), judging that he is not	когда тот помрет, то, полагаю, каким-нибудь самым малым наказанием (так как нельзя же совсем не наказать его), рассудив, что ведь неповинен же он
to blame if he has come into the world an unclean heathen, from heathen parents. The Lord God can’t	в том, если от поганых родителей поганым на свет произошел. Не может же господь бог насильно
surely take a Tatar and say he was a Christian? That	взять татарина и говорить про него, что и он был христианином? Ведь значило бы тогда, что господь
would mean that the Almighty would tell a real untruth.	вседержитель скажет сущую неправду. А разве может
And can the Lord of Heaven and earth tell a lie, even in one word?” Grigory was thunderstruck and looked at the orator, his eyes nearly starting out of his head. Though he did not clearly understand what was said, he had caught something in this rigmarole, and stood,	господь вседержитель неба и земли произнести ложь, хотя бы в одном только каком-нибудь слове-с? Григорий остолбенел и смотрел на оратора, выпучив глаза. Он хоть и не понимал хорошо, что говорят, но что-то из всей этой дребедени вдруг понял и
looking like a man who has just hit his head against	остановился с видом человека, вдруг стукнувшегося
a wall. Fyodor Pavlovitch emptied his glass and went off into his shrill laugh.	лбом об стену. Федор Павлович допил рюмку и залился визгливым смехом.
“Alyosha! Alyosha! What do you say to that! Ah, you casuist! He must have been with the Jesuits,	— Алешка, Алешка, каково! Ах ты, казуист! Это
somewhere, Ivan. Oh, you stinking Jesuit, who taught you? But you’re talking nonsense, you casuist,	он был у иезуитов где-нибудь, Иван. Ах ты, иезуит смердящий, да кто же тебя научил? Но только ты
nonsense, nonsense, nonsense. Don’t cry, Grigory, we’ll reduce him to smoke and ashes in a moment.	врешь, казуист, врешь, врешь и врешь. Не плачь, Григорий, мы его сею же минутой разобьем в дым и
Tell me this, O ass; you may be right before your	прах. Ты мне вот что скажи, ослица: пусть ты пред
enemies, but you have renounced your faith all the same in your own heart, and you say yourself that in that very hour you became anathema accursed.	мучителями прав, но ведь ты сам-то в себе всё же отрекся от веры своей и сам же говоришь, что в тот же час был анафема проклят, а коли раз уж анафема, так
And if once you’re anathema they won’t pat you on the head for it in hell. What do you say to that, my fine Jesuit?” “There is no doubt that I have renounced it in my	тебя за эту анафему по головке в аду не погладят. Об этом ты как полагаешь, иезуит ты мой прекрасный? — Это сумления нет-с, что сам в себе я отрекся, а
own heart, but there was no special sin in that. Or if there was sin, it was the most ordinary.”	всё же никакого и тут специально греха не было-с, а коли был грешок, то самый обыкновенный весьма-с.
“How’s that the most ordinary?” “You lie, accursed one!” hissed Grigory. “Consider yourself, Grigory Vassilyevitch,” Smerdyakov	— Как так обыкновенный весьма-с! — Врешь, пр-р-роклятый, — прошипел Григорий. — Рассудите сами, Григорий Васильевич,
went on, staid and unruffled, conscious of his triumph, but, as it were, generous to the vanquished foe.	— ровно и степенно, сознавая победу, но как бы и великодушничая с разбитым противником, продолжал
“Consider yourself, Grigory Vassilyevitch; it is said in the Scripture that if you have faith, even as a mustard seed, and bid a mountain move into the sea, it will move without the least delay at	Смердяков, — рассудите сами, Григорий Васильевич: ведь сказано же в писании, что коли имеете веру хотя бы на самое малое даже зерно и притом скажете сей горе, чтобы съехала в море, то и съедет, нимало не
your bidding. Well, Grigory Vassilyevitch, if I’m without faith and you have so great a faith that you are continually swearing at me, you try	медля, по первому же вашему приказанию. Что же, Григорий Васильевич, коли я неверующий, а вы столь верующий, что меня беспрерывно даже ругаете, то
yourself telling this mountain, not to move into the sea for that’s a long way off, but even to our stinking little river which runs at the bottom of	попробуйте сами-с сказать сей горе, чтобы не то чтобы в море (потому что до моря отсюда далеко-с), но даже хоть в речку нашу вонючую съехала, вот что
the garden. You’ll see for yourself that it won’t budge, but will remain just where it is however	у нас за садом течет, то и увидите сами в тот же момент, что ничего не съедет-с, а всё останется в прежнем порядке и целости, сколько бы вы ни
much you shout at it, and that shows, Grigory Vassilyevitch, that you haven’t faith in the proper manner, and	кричали-с. А это означает, что и вы не веруете, Григорий Васильевич, надлежащим манером, а лишь
only abuse others about it. Again, taking into consideration that no one in our day, not only you, but actually no one, from the highest person to the lowest peasant, can shove mountains into the sea—except	других за то всячески ругаете. Опять-таки и то взямши, что никто в наше время, не только вы-с, но и решительно никто, начиная с самых даже высоких лиц до самого последнего мужика-с, не сможет спихнуть горы в море,
perhaps some one man in the world, or, at most, two, and they most likely are saving their souls in	кроме разве какого-нибудь одного человека на всей земле, много двух, да и то, может, где-нибудь там
secret somewhere in the Egyptian desert, so you	в пустыне египетской в секрете спасаются, так что
wouldn’t find them—if so it be, if all the rest have no faith, will God curse all the rest? that	их и не найдешь вовсе, — то коли так-с, коли все остальные выходят неверующие, то неужели же всех
is, the population of the whole earth, except	сих остальных, то есть население всей земли-с, кроме
about two hermits in the desert, and in His well‐known	каких-нибудь тех двух пустынников, проклянет господь и при милосердии своем, столь известном,
mercy will He not forgive one of them? And so I’m	никому из них не простит? А потому и я уповаю, что,
persuaded that though I may once have doubted I shall be forgiven if I shed tears of repentance.”	раз усомнившись, буду прощен, когда раскаяния слезы пролью.
“Stay!” cried Fyodor Pavlovitch, in a transport of delight. “So you do suppose there are two who can	— Стой! — завизжал Федор Павлович в апофеозе восторга, — так двух-то таких, что горы могут сдвигать,

---

move mountains? Ivan, make a note of it, write it down. There you have the Russian all over!” “You’re quite right in saying it’s characteristic	ты все-таки полагаешь, что есть они? Иван, заруби черту, запиши: весь русский человек тут сказался! — Вы совершенно верно заметили, что это народная в
of the people’s faith,” Ivan assented, with an approving smile.	вере черта, — с одобрительною улыбкой согласился Иван Федорович.
“You agree. Then it must be so, if you agree.	— Соглашаешься! Значит, так, коли уж ты соглашаешься!
It’s true, isn’t it, Alyosha? That’s the Russian faith all over, isn’t it?”	Алешка, ведь правда? Ведь совершенно русская вера такая?
“No, Smerdyakov has not the Russian faith at all,” said Alyosha firmly and gravely.	— Нет, у Смердякова совсем не русская вера, — серьезно и твердо проговорил Алеша.
“I’m not talking about his faith. I mean those	— Я не про веру его, я про эту черту, про этих двух
two in the desert, only that idea. Surely that’s Russian, isn’t it?”	пустынников, про эту одну только черточку: ведь это же по-русски, по-русски?
“Yes, that’s purely Russian,” said Alyosha smiling.	— Да, черта эта совсем русская, — улыбнулся Алеша.
“Your words are worth a gold piece, O ass, and I’ll give it to you to‐day. But as to the rest you talk nonsense, nonsense, nonsense. Let me tell you, stupid,	— Червонца стоит твое слово, ослица, и пришлю тебе его сегодня же, но в остальном ты все-таки врешь,
that we here are all of little faith, only from carelessness, because we haven’t time; things are	врешь и врешь; знай, дурак, что здесь мы все от легкомыслия
too much for us, and, in the second place,	лишь не веруем, потому что нам некогда: во-первых,
the Lord God has given us so little time, only	дела одолели, а во-вторых, времени бог мало дал,
twenty‐four hours in the day, so that one hasn’t even	всего во дню определил только двадцать четыре
time to get sleep enough, much less to repent of one’s sins. While you have denied your faith to your	часа, так что некогда и выспаться, не только покаяться. А ты-то там пред мучителями отрекся, когда больше
enemies when you’d nothing else to think about but to show your faith! So I consider, brother, that it constitutes a sin.”	не о чем и думать-то было тебе как о вере и когда именно надо было веру свою показать! Так ведь это, брат, составляет, я думаю?
“Constitute a sin it may, but consider yourself, Grigory Vassilyevitch, that it only extenuates it, if it	— Составляет-то оно составляет, но рассудите сами, Григорий Васильевич, что ведь тем более
does constitute. If I had believed then in very truth, as I ought to have believed, then it really would have been sinful if I had not faced tortures	и облегчает, что составляет. Ведь коли бы я тогда веровал в самую во истину, как веровать надлежит, то тогда действительно было бы грешно, если бы муки
for my faith, and had gone over to the pagan Mohammedan faith. But, of course, it wouldn’t have come to torture	за свою веру не принял и в поганую Магометову веру
then, because I should only have had to say at	перешел. Но ведь до мук и не дошло бы тогда-с, потому
that instant to the mountain, ‘Move and crush the tormentor,’ and it would have moved and at the very instant have crushed him like a black‐beetle, and	стоило бы мне в тот же миг сказать сей горе: двинься и подави мучителя, то она бы двинулась и в тот же миг его придавила, как таракана, и пошел бы я как
I should have walked away as though nothing had happened, praising and glorifying God. But, suppose at that	ни в чем не бывало прочь, воспевая и славя бога.
very moment I had tried all that, and cried to that mountain, ‘Crush these tormentors,’ and it hadn’t crushed them, how could I have helped doubting,	А коли я именно в тот же самый момент это всё и испробовал и нарочно уже кричал сей горе: подави сих мучителей, — а та не давила, то как же, скажите,
pray, at such a time, and at such a dread hour of mortal terror? And apart from that, I should know	я бы в то время не усомнился, да еще в такой страшный час смертного великого страха? И без того уж знаю,
already that I could not attain to the fullness of the Kingdom of Heaven (for since the mountain	что царствия небесного в полноте не достигну (ибо
had not moved at my word, they could not think very	не двинулась же по слову моему гора, значит, не очень-то
much of my faith up aloft, and there could be no very great reward awaiting me in the world to come). So why should I let them flay the skin	вере моей там верят, и не очень уж большая награда меня на том свете ждет), для чего же я еще сверх
off me as well, and to no good purpose? For, even	того и безо всякой уже пользы кожу с себя дам содрать?
though they had flayed my skin half off my back,	Ибо если бы даже кожу мою уже до половины содрали
even then the mountain would not have moved at my word or at my cry. And at such a moment not only doubt	со спины, то и тогда по слову моему или крику не двинулась бы сия гора. Да в этакую минуту не только
might come over one but one might lose one’s reason from fear, so that one would not be able to think at all. And, therefore, how should I be	что сумление может найти, но даже от страха и самого рассудка решиться можно, так что и рассуждать-то будет совсем невозможно. А, стало быть, чем я тут
particularly to blame if not seeing my advantage	выйду особенно виноват, если, не видя ни там,
or reward there or here, I should, at least, save my skin. And so trusting fully in the grace of the Lord I should cherish the hope that I might be altogether forgiven.” Chapter VIII. Over The Brandy	ни тут своей выгоды, ни награды, хоть кожу-то по крайней мере свою сберегу? А потому, на милость господню весьма уповая, питаюсь надеждой, что и совсем прощен буду-с... VIII ЗА КОНЬЯЧКОМ
The controversy was over. But, strange to say,	Спор кончился, но странное дело, столь развеселившийся
Fyodor Pavlovitch, who had been so gay, suddenly began frowning. He frowned and gulped brandy, and it was already a glass too much. “Get along with you, Jesuits!” he cried to the servants. “Go away, Smerdyakov. I’ll send you the gold piece I promised you to‐day, but be off!	Федор Павлович под конец вдруг нахмурился. Нахмурился и хлопнул коньячку, и это уже была совсем лишняя рюмка. — А убирайтесь вы, иезуиты, вон, — крикнул он на слуг. — Пошел, Смердяков. Сегодня обещанный
Don’t cry, Grigory. Go to Marfa. She’ll comfort you and put you to bed. The rascals won’t let us	червонец пришлю, а ты пошел. Не плачь, Григорий, ступай к Марфе, она утешит, спать уложит. Не дают, канальи,
sit in peace after dinner,” he snapped peevishly, as the servants promptly withdrew at his word.	после обеда в тишине посидеть, — досадливо отрезал он вдруг, когда тотчас же по приказу его удалились слуги. — Смердяков за обедом
“Smerdyakov always pokes himself in now, after	теперь каждый раз сюда лезет, это ты ему столь
dinner. It’s you he’s so interested in. What have you done to fascinate him?” he added to Ivan. “Nothing whatever,” answered Ivan. “He’s pleased to have a high opinion of me; he’s a lackey and a mean soul. Raw material for revolution, however, when the time comes.” “For revolution?”	любопытен, чем ты его так заласкал? — прибавил он Ивану Федоровичу. — Ровно ничем, — ответил тот, — уважать меня вздумал; это лакей и хам. Передовое мясо, впрочем, когда срок наступит.
“There will be others and better ones. But there will be some like him as well. His kind will come first, and better ones after.”	— Передовое? — Будут другие и получше, но будут и такие. Сперва будут такие, а за ними получше.
“And when will the time come?”	— А когда срок наступит?
“The rocket will go off and fizzle out, perhaps. The peasants are not very fond of listening to these soup‐makers, so far.”	— Загорится ракета, да и не догорит, может быть. Народ этих бульонщиков пока не очень-то любит слушать.
“Ah, brother, but a Balaam’s ass like that thinks	— То-то, брат, вот этакая валаамова ослица думает,
and thinks, and the devil knows where he gets to.” “He’s storing up ideas,” said Ivan, smiling.	думает, да и черт знает про себя там до чего додумается. — Мыслей накопит, — усмехнулся Иван.
“You see, I know he can’t bear me, nor any one else,	— Видишь, я вот знаю, что он и меня терпеть не может, равно как и всех, и тебя точно так же, хотя тебе
even you, though you fancy that he has a high opinion of you. Worse still with Alyosha, he despises Alyosha. But he doesn’t steal, that’s one thing, and he’s not a gossip, he holds his tongue, and doesn’t wash our dirty linen in public. He makes capital fish pasties too. But, damn him, is he worth talking about so much?” “Of course he isn’t.”	и кажется, что он тебя «уважать вздумал». Алешку подавно, Алешку он презирает. Да не украдет он, вот что, не сплетник он, молчит, из дому сору не вынесет, кулебяки славно печет, да к тому же ко всему и черт с ним, по правде-то, так стоит ли об нем говорить? — Конечно, не стоит.
“And as for the ideas he may be hatching, the Russian peasant, generally speaking, needs thrashing. That I’ve always maintained. Our peasants are swindlers,	— А что до того, что он там про себя надумает, то русского мужика, вообще говоря, надо пороть. Я это всегда утверждал. Мужик наш мошенник, его
and don’t deserve to be pitied, and it’s a good	жалеть не стоит, и хорошо еще, что дерут его
thing they’re still flogged sometimes. Russia is rich in birches. If they destroyed the forests, it would be the ruin of Russia. I stand up for the clever people. We’ve left off thrashing the	иной раз и теперь. Русская земля крепка березой. Истребят леса — пропадет земля русская. Я за умных людей стою.
peasants, we’ve grown so clever, but they go on	Мужиков мы драть перестали с большого ума, а те сами
thrashing themselves. And a good thing too. ‘For with what measure ye mete it shall be measured to	себя пороть продолжают. И хорошо делают. В ту же
you again,’ or how does it go? Anyhow, it will be measured. But Russia’s all swinishness. My dear,	меру мерится, в ту же и возмерится, или как это там... Одним словом, возмерится. А Россия свинство. Друг
if you only knew how I hate Russia.... That is,	мой, если бы ты знал, как я ненавижу Россию... то
not Russia, but all this vice! But maybe I mean Russia. _Tout cela c’est de la cochonnerie_.... Do you know what I like? I like wit.” “You’ve had another glass. That’s enough.”	есть не Россию, а все эти пороки... а пожалуй что и Россию. Tout cela c’est de la cochonnerie. Знаешь, что люблю? Я люблю остроумие. — Вы опять рюмку выпили. Довольно бы вам.
“Wait a bit. I’ll have one more, and then another, and then I’ll stop. No, stay, you interrupted	— Подожди, я еще одну и еще одну, а там и
me. At Mokroe I was talking to an old man, and he told me: ‘There’s nothing we like so much as sentencing	покончу. Нет, постой, ты меня перебил. В Мокром я проездом спрашиваю старика, а он мне: «Мы оченно,
girls to be thrashed, and we always give the lads the job of thrashing them. And the girl he has thrashed	говорит, любим пуще всего девок по приговору пороть и пороть даем всё парням. После эту же, которую ноне
to‐day, the young man will ask in marriage to‐morrow.	порол, завтра парень в невесты берет, так что
So it quite suits the girls, too,’ he said. There’s a set of de Sades for you! But it’s clever, anyway.	оно самим девкам, говорит, у нас повадно». Каковы маркизы де Сады, а? А как хочешь, оно остроумно.
Shall we go over and have a look at it, eh? Alyosha,	Съездить бы и нам поглядеть, а? Алешка, ты покраснел?
are you blushing? Don’t be bashful, child. I’m sorry	Не стыдись, детка. Жаль, что давеча я у игумена
I didn’t stay to dinner at the Superior’s and tell the monks about the girls at Mokroe. Alyosha, don’t be angry that I offended your Superior this	за обед не сел да монахам про Мокрых девок не рассказал. Алешка, не сердись, что я твоего игумена давеча
morning. I lost my temper. If there is a God, if	разобидел. Меня, брат, зло берет. Ведь коли бог есть,
He exists, then, of course, I’m to blame, and I shall have to answer for it. But if there isn’t	существует, — ну, конечно, я тогда виноват и отвечу, а коли нет его вовсе-то, так ли их еще надо, твоих
a God at all, what do they deserve, your fathers? It’s not enough to cut their heads off, for they keep back progress. Would you believe it, Ivan,	отцов-то? Ведь с них мало тогда головы срезать, потому что они развитие задерживают. Веришь ты, Иван?
that that lacerates my sentiments? No, you don’t believe it as I see from your eyes. You believe what people say, that I’m nothing but a buffoon.	что это меня в моих чувствах терзает. Нет, ты не веришь, потому я вижу по твоим глазам. Ты веришь
Alyosha, do you believe that I’m nothing but a buffoon?” “No, I don’t believe it.”	людям, что я всего только шут. Алеша, веришь, что я не всего только шут? — Верю, что не всего только шут.
“And I believe you don’t, and that you speak the truth. You look sincere and you speak sincerely.	— И верю, что веришь и искренно говоришь. Искренно
But not Ivan. Ivan’s supercilious.... I’d make an	смотришь и искренно говоришь. А Иван нет. Иван высокомерен...
end of your monks, though, all the same. I’d take all that mystic stuff and suppress it, once for all, all over Russia, so as to bring all the fools	А все-таки я бы с твоим монастырьком покончил. Взять бы всю эту мистику да разом по всей русской земле и упразднить, чтоб окончательно всех дураков
to reason. And the gold and the silver that would flow into the mint!”	обрезонить. А серебра-то, золота сколько бы на монетный двор поступило!
“But why suppress it?” asked Ivan. “That Truth may prevail. That’s why.”	- Да зачем упразднять? — сказал Иван. — А чтоб истина скорей воссияла, вот зачем.
“Well, if Truth were to prevail, you know, you’d be the first to be robbed and suppressed.”	— Да ведь коль эта истина воссияет, так вас же первого сначала ограбят, а потом... упразднят.
“Ah! I dare say you’re right. Ah, I’m an ass!”	— Ба! А ведь, пожалуй, ты прав. Ах, я ослица, — вскинулся
burst out Fyodor Pavlovitch, striking himself lightly	вдруг Федор Павлович, слегка ударив себя по лбу,
on the forehead. “Well, your monastery may stand then, Alyosha, if that’s how it is. And we clever people will sit snug and enjoy our brandy. You	— Ну, так пусть стоит твой монастырек, Алешка, коли так. А мы, умные люди, будем в тепле сидеть да коньячком пользоваться. Знаешь ли, Иван, что это
know, Ivan, it must have been so ordained by the	самим богом должно быть непременно нарочно так
Almighty Himself. Ivan, speak, is there a God or	устроено? Иван, говори: есть бог или нет?
not? Stay, speak the truth, speak seriously. Why are you laughing again?” “I’m laughing that you should have made a clever remark just now about Smerdyakov’s belief in the existence of two saints who could move mountains.”	Стой: наверно говори, серьезно говори! Чего опять смеешься? — Смеюсь я тому, как вы сами давеча остроумно заметили о вере Смердякова в существование двух старцев, которые могут горы сдвигать.
“Why, am I like him now, then?” “Very much.”	— Так разве теперь похоже? — Очень.
“Well, that shows I’m a Russian, too, and I have a	— Ну так, значит, и я русский человек, и у меня
Russian characteristic. And you may be caught in the same way, though you are a philosopher. Shall I catch you? What do you bet that I’ll catch you to‐morrow. Speak, all the same, is there a God, or not? Only, be serious. I want you to be serious now.”	русская черта, и тебя, философа, можно тоже на своей черте поймать в этом же роде. Хочешь, поймаю. Побьемся об заклад, что завтра же поймаю. А все-таки говори: есть бог или нет? Только серьезно! Мне надо теперь серьезно. — Нет, нету бога.
“No, there is no God.” “Alyosha, is there a God?”	— Алешка, есть бог?
“There is.” “Ivan, and is there immortality of some sort, just a little, just a tiny bit?”	— Есть бог. — Иван, а бессмертие есть, ну там какое-нибудь, ну хоть маленькое, малюсенькое?
“There is no immortality either.” “None at all?” “None at all.”	— Нет и бессмертия. — Никакого? — Никакого.
“There’s absolute nothingness then. Perhaps there is just something? Anything is better than nothing!” “Absolute nothingness.” “Alyosha, is there immortality?” “There is.” “God and immortality?” “God and immortality. In God is immortality.”	— То есть совершеннейший нуль или нечто? Может быть, нечто какое-нибудь есть? Всё же ведь не ничто! — Совершенный нуль. — Алешка, есть бессмертие? — Есть. — А бог и бессмертие? — И бог, и бессмертие. В боге и бессмертие.
“H’m! It’s more likely Ivan’s right. Good Lord!	— Гм. Вероятнее, что прав Иван. Господи, подумать
to think what faith, what force of all kinds, man	только о том, сколько отдал человек веры, сколько
has lavished for nothing, on that dream, and for	всяких сил даром на эту мечту, и это столько уж
how many thousand years. Who is it laughing at man?	тысяч лет! Кто же это так смеется над человеком?
Ivan! For the last time, once for all, is there a God or not? I ask for the last time!”	Иван? В последний раз и решительно: есть бог или нет? Я в последний раз!
“And for the last time there is not.”	— И в последний раз нет.
“Who is laughing at mankind, Ivan?” “It must be the devil,” said Ivan, smiling. “And the devil? Does he exist?” “No, there’s no devil either.” “It’s a pity. Damn it all, what wouldn’t I do	— Кто же смеется над людьми, Иван? — Черт, должно быть, — усмехнулся Иван Федорович. — А черт есть? — Нет, и черта нет. — Жаль. Черт возьми, что б я после того сделал с тем,
to the man who first invented God! Hanging on a bitter aspen tree would be too good for him.”	кто первый выдумал бога! Повесить его мало на горькой осине.
“There would have been no civilization if they hadn’t invented God.” “Wouldn’t there have been? Without God?” “No. And there would have been no brandy either. But I must take your brandy away from you, anyway.” “Stop, stop, stop, dear boy, one more little glass.	— Цивилизации бы тогда совсем не было, если бы не выдумали бога. — Не было бы? Это без бога-то? - Да. И коньячку бы не было. А коньяк все-таки у вас взять придется. — Постой, постой, постой,
I’ve hurt Alyosha’s feelings. You’re not angry with me, Alyosha? My dear little Alexey!” “No, I am not angry. I know your thoughts. Your heart is better than your head.”	милый, еще одну рюмочку. Я Алешу оскорбил. Ты не сердишься, Алексей? Милый Алексейчик ты мой, Алексейчик! — Нет, не сержусь. Я ваши мысли знаю. Сердце у вас лучше головы.
“My heart better than my head, is it? Oh, Lord! And that from you. Ivan, do you love Alyosha?” “Yes.” “You must love him” (Fyodor Pavlovitch was by this time very drunk). “Listen, Alyosha, I was rude to	— У меня-то сердце лучше головы? Господи, да еще кто это говорит? Иван, любишь ты Алешку? — Люблю. — Люби. (Федор Павлович сильно хмелел.) Слушай, Алеша, я старцу твоему давеча грубость сделал. Но я был
your elder this morning. But I was excited. But there’s wit in that elder, don’t you think, Ivan?” “Very likely.”	в волнении. А ведь в старце этом есть остроумие, как ты думаешь, Иван? — Пожалуй что и есть.
“There is, there is. _Il y a du Piron là‐dedans._	— Есть, есть, il у a du Piron là-dedans. Это иезуит,
He’s a Jesuit, a Russian one, that is. As he’s an honorable person there’s a hidden indignation boiling within him at having to pretend and affect holiness.” “But, of course, he believes in God.”	русский то есть. Как у благородного существа, в нем это затаенное негодование кипит на то, что надо представляться... святыню на себя натягивать. — Да ведь он же верует в бога.
“Not a bit of it. Didn’t you know? Why, he tells every	— Ни на грош. А ты не знал? Да он всем говорит
one so, himself. That is, not every one, but all the clever people who come to him. He said	это сам, то есть не всем, а всем умным людям,
straight out to Governor Schultz not long ago: ‘_Credo_, but I don’t know in what.’ ”	которые приезжают. Губернатору Шульцу он прямо отрезал: credo, да не знаю во что.
“Really?” “He really did. But I respect him. There’s something	— Неужто? — Именно так. Но я его уважаю. Есть в нем что-то
of Mephistopheles about him, or rather of ‘The hero of our time’ ... Arbenin, or what’s his name?... You see, he’s a sensualist. He’s such a sensualist	мефистофелевское или, лучше, из «Героя нашего времени»... Арбенин али как там... то есть, видишь, он сладострастник; он до того сладострастник, что я бы и теперь
that I should be afraid for my daughter or my wife if she went to confess to him. You know, when he begins	за дочь мою побоялся аль за жену, если бы к нему исповедоваться пошла. Знаешь, как начнет рассказывать...
telling stories.... The year before last he invited	Третьего года он нас зазвал к себе на чаек, да
us to tea, tea with liqueur (the ladies send him liqueur), and began telling us about old times till	с ликерцем (барыни ему ликер присылают), да как пустился расписывать старину, так мы животики
we nearly split our sides.... Especially how he once	надорвали... Особенно как он одну расслабленную
cured a paralyzed woman. ‘If my legs were not bad I know a dance I could dance you,’ he said. What	излечил. «Если бы ноги не болели, я бы вам, говорит,
do you say to that? ‘I’ve plenty of tricks in my time,’	протанцевал один танец». А, каков? «Наафонил я, говорит,
said he. He did Dernidov, the merchant, out of sixty thousand.” “What, he stole it?” “He brought him the money as a man he could trust, saying, ‘Take care of it for me, friend, there’ll be a police search at my place to‐morrow.’ And	на своем веку немало». Он у Демидова-купца шестьдесят тысяч тяпнул. — Как, украл? — Тот ему как доброму человеку привез: «Сохрани, брат, у меня назавтра обыск». А тот и сохранил.
he kept it. ‘You have given it to the Church,’ he	«Ты ведь на церковь, говорит, пожертвовал».
declared. I said to him: ‘You’re a scoundrel,’ I said. ‘No,’ said he, ‘I’m not a scoundrel, but I’m broad‐minded.’	Я ему говорю: подлец ты, говорю. Нет, говорит, не
But that wasn’t he, that was some one else. I’ve muddled him with some one else ... without noticing	подлец, а я широк... А впрочем, это не он... Это другой. Я про другого сбился... и не замечаю. Ну,
it. Come, another glass and that’s enough. Take away	вот еще рюмочку, и довольно; убери бутылку, Иван.
the bottle, Ivan. I’ve been telling lies. Why didn’t you stop me, Ivan, and tell me I was lying?”	Я врал, отчего ты не остановил меня, Иван... и не сказал, что вру?
“I knew you’d stop of yourself.”	— Я знал, что вы сами остановитесь.
“That’s a lie. You did it from spite, from simple	— Врешь, это ты по злобе на меня, по единственной
spite against me. You despise me. You have come to me and despised me in my own house.” “Well, I’m going away. You’ve had too much brandy.”	злобе. Ты меня презираешь. Ты приехал ко мне и меня в доме моем презираешь. — Я и уеду; вас коньяк разбирает.
“I’ve begged you for Christ’s sake to go to Tchermashnya for a day or two, and you don’t go.”	— Я тебя просил Христом-богом в Чермашню съездить... на день, на два, а ты не едешь.
“I’ll go to‐morrow if you’re so set upon it.” “You won’t go. You want to keep an eye on me. That’s	— Завтра поеду, коли вы так настаиваете. — Не поедешь. Тебе подсматривать здесь за мной хочется,
what you want, spiteful fellow. That’s why you won’t go.”	вот тебе чего хочется, злая душа, оттого ты и не поедешь?
The old man persisted. He had reached that state of	Старик не унимался. Он дошел до той черточки
drunkenness when the drunkard who has till then been inoffensive tries to pick a quarrel and to assert himself.	пьянства, когда иным пьяным, дотоле смирным, непременно вдруг захочется разозлиться и себя показать.
“Why are you looking at me? Why do you look like	— Что ты глядишь на меня? Какие твои глаза? Твои
that? Your eyes look at me and say, ‘You ugly drunkard!’ Your eyes are mistrustful. They’re contemptuous....	глаза глядят на меня и говорят мне: «Пьяная ты харя». Подозрительные твои глаза, презрительные твои глаза...
You’ve come here with some design. Alyosha, here, looks at me and his eyes shine. Alyosha doesn’t despise me. Alexey, you mustn’t love Ivan.”	Ты себе на уме приехал. Вот Алешка смотрит, и глаза его сияют. Не презирает меня Алеша, Алексей, не люби Ивана...
“Don’t be ill‐tempered with my brother. Leave off attacking him,” Alyosha said emphatically.	— Не сердитесь на брата! Перестаньте его обижать, — вдруг настойчиво произнес Алеша.
“Oh, all right. Ugh, my head aches. Take away the brandy, Ivan. It’s the third time I’ve told you.” He mused, and suddenly a slow, cunning grin spread over his face.	— Ну что ж, я пожалуй. Ух, голова болит. Убери коньяк, Иван, третий раз говорю. — Он задумался и вдруг длинно и хитро улыбнулся: —- Не сердись,
“Don’t be angry with a feeble old man, Ivan. I know	Иван, на старого мозгляка. Я знаю, что ты не любишь
you don’t love me, but don’t be angry all the	меня, только все-таки не сердись. Не за что меня
same. You’ve nothing to love me for. You go to Tchermashnya.	и любить-то. В Чермашню съездишь, я к тебе сам приеду,
I’ll come to you myself and bring you a present. I’ll show you a little wench there. I’ve had my eye on her a long time. She’s still running about bare‐foot. Don’t be afraid of bare‐footed wenches—don’t despise them—they’re pearls!”	гостинцу привезу. Я тебе там одну девчоночку укажу, я ее там давно насмотрел. Пока она еще босоножка. Не пугайся босоножек, не презирай — перлы!..
And he kissed his hand with a smack.	И он чмокнул себя в ручку.
“To my thinking,” he revived at once, seeming to	— Для меня, — оживился он вдруг весь, как будто на
grow sober the instant he touched on his favorite topic. “To my thinking ... Ah, you boys! You children,	мгновение отрезвев, только что попал на любимую тему, — для меня... Эх вы, ребята! Деточки, поросяточки
little sucking‐pigs, to my thinking ... I never	вы маленькие, для меня... даже во всю мою жизнь
thought a woman ugly in my life—that’s been	не было безобразной женщины, вот мое правило! Можете
my rule! Can you understand that? How could you understand it? You’ve milk in your veins, not	вы это понять? Да где же вам это понять: у вас
blood. You’re not out of your shells yet. My	еще вместо крови молочко течет, не вылупились!
rule has been that you can always find something devilishly interesting in every woman that you wouldn’t	По моему правилу, во всякой женщине можно найти чрезвычайно, черт возьми, интересное, чего ни у
find in any other. Only, one must know how to	которой другой не найдешь,— только надобно уметь
find it, that’s the point! That’s a talent! To my mind there are no ugly women. The very fact that	находить, вот где штука! Это талант! Для меня мовешек
she is a woman is half the battle ... but how could you understand that? Even in _vieilles filles_, even in them you may discover something that makes you simply wonder that men have been such fools as to let them grow old without noticing them.	не существовало: уж одно то, что она женщина, уж это одно половина всего... да где вам это понять! Даже вьельфильки, и в тех иногда отыщешь такое, что только диву дашься на прочих дураков, как это ей состариться дали и до сих пор не заметили!
Bare‐footed girls or unattractive ones, you must take by surprise. Didn’t you know that? You must astound them till they’re fascinated, upset, ashamed that such a gentleman should fall in love with such a little slut. It’s a jolly good thing that there always are and will be masters and slaves	Босоножку и мовешку надо сперва-наперво удивить — вот как надо за нее браться. А ты не знал? Удивить ее надо до восхищения, до пронзения, до стыда, что в такую чернявку, как она, такой барин влюбился. Истинно славно, что всегда есть и будут
in the world, so there always will be a little	хамы да баре на свете, всегда тогда будет и такая
maid‐ of‐all‐work and her master, and you know, that’s all that’s needed for happiness. Stay ... listen, Alyosha, I always used to surprise your mother, but in a different way. I paid no attention to her at all, but all at once, when the minute came, I’d	поломоечка, и всегда ее господин, а ведь того только и надо для счастья жизни! Постой... слушай, Алешка, я твою мать-покойницу всегда удивлял, только в другом выходило роде. Никогда, бывало, ее не ласкаю, а вдруг, как минутка-то наступит, — вдруг пред нею
be all devotion to her, crawl on my knees, kiss her feet, and I always, always—I remember it as though it were to‐day—reduced her to that tinkling, quiet, nervous, queer little laugh. It was peculiar to her. I knew her attacks always used to begin like that. The next day she would begin shrieking hysterically, and this little laugh was	так весь и рассыплюсь, на коленях ползаю, ножки целую и доведу ее всегда, всегда, — помню это как вот сейчас, — до этакого маленького такого смешка, рассыпчатого, звонкого, не громкого, нервного, особенного. У ней только он и был. Знаю, бывало, что так у ней всегда болезнь начиналась, что завтра же она кликушей выкликать начнет и что смешок этот теперешний, маленький, никакого восторга не означает,
not a sign of delight, though it made a very good counterfeit. That’s the great thing, to know	ну да ведь хоть и обман, да восторг. Вот оно что
how to take every one. Once Belyavsky—he was a handsome	значит свою черточку во всем уметь находить! Раз Белявский
fellow, and rich—used to like to come here and hang about her—suddenly gave me a slap in the face	— красавчик один тут был и богач, за ней волочился и ко мне наладил ездить — вдруг у меня же и дай
in her presence. And she—such a mild sheep—why, I thought she would have knocked me down for that	мне пощечину, да при ней. Так она, этакая овца, — да я думал, она изобьет меня за эту пощечину, ведь
blow. How she set on me! ‘You’re beaten, beaten now,’ she said. ‘You’ve taken a blow from him. You have	как напала: «Ты, говорит, теперь битый, битый, ты
been trying to sell me to him,’ she said.... ‘And	пощечину от него получил! Ты меня, говорит, ему продавал...
how dared he strike you in my presence! Don’t dare	Да как он смел тебя ударить при мне! И не смей
come near me again, never, never! Run at once,	ко мне приходить никогда, никогда! Сейчас беги, вызови
challenge him to a duel!’... I took her to the monastery then to bring her to her senses. The holy Fathers prayed her back to reason. But I swear, by God, Alyosha,	его на дуэль...» Так я ее тогда в монастырь для смирения возил, отцы святые ее отчитывали. Но вот тебе бог, Алеша, не обижал я никогда мою
I never insulted the poor crazy girl! Only once, perhaps,	кликушечку! Раз только разве один, еще в
in the first year; then she was very fond of praying. She used to keep the feasts of Our Lady particularly and used to turn me out of her	первый год: молилась уж она тогда очень, особенно богородичные праздники наблюдала и меня тогда от себя
room then. I’ll knock that mysticism out of her, thought I! ‘Here,’ said I, ‘you see your holy image. Here it is. Here I take it down. You believe it’s miraculous, but here, I’ll spit on it directly and	в кабинет гнала. Думаю, дай-ка выбью я из нее эту мистику! «Видишь, говорю, видишь, вот твой образ, вот он, вот я его сниму. Смотри же, ты его за чудотворный считаешь, а я вот сейчас на него при тебе плюну,
nothing will happen to me for it!’... When she saw	и мне ничего за это не будет!..» Как она увидела,
it, good Lord! I thought she would kill me. But she	господи, думаю: убьет она меня теперь, а она
only jumped up, wrung her hands, then suddenly hid	только вскочила, всплеснула руками, потом вдруг
her face in them, began trembling all over and fell on the floor ... fell all of a heap. Alyosha, Alyosha, what’s the matter?”	закрыла руками лицо, вся затряслась и пала на пол... так и опустилась... Алеша, Алеша! Что с тобой, что с тобой!
The old man jumped up in alarm. From the time he had begun speaking about his mother, a change had gradually come over Alyosha’s face. He flushed crimson,	Старик вскочил в испуге. Алеша с самого того времени, как он заговорил о его матери, мало-помалу стал изменяться в лице. Он покраснел, глаза его
his eyes glowed, his lips quivered. The old sot had gone spluttering on, noticing nothing, till the	загорелись, губы вздрогнули... Пьяный старикашка брызгался слюной и ничего не замечал до той самой
moment when something very strange happened to Alyosha. Precisely what he was describing in the crazy	минуты, когда с Алешей вдруг произошло нечто очень странное, а именно с ним вдруг повторилось точь-в-точь то же самое, что сейчас только он рассказал
woman was suddenly repeated with Alyosha. He jumped	про «кликушу». Алеша вдруг вскочил из-за стола,
up from his seat exactly as his mother was said	точь-в-точь как, по рассказу, мать его,
to have done, wrung his hands, hid his face in them,	всплеснул руками, потом закрыл ими лицо, упал как
and fell back in his chair, shaking all over in an hysterical paroxysm of sudden violent, silent	подкошенный на стул и так и затрясся вдруг весь от истерического припадка внезапных, сотрясающих
weeping. His extraordinary resemblance to his mother particularly impressed the old man.	и неслышных слез. Необычайное сходство с матерью особенно поразило старика.
“Ivan, Ivan! Water, quickly! It’s like her, exactly	— Иван, Иван! скорей ему воды. Это как она, точь-в-точь
as she used to be then, his mother. Spurt some water on him from your mouth, that’s what I used to do to her. He’s upset about his mother, his mother,” he muttered to Ivan.	как она, как тогда его мать! Вспрысни его изо рта водой, я так с той делал. Это он за мать свою, за мать свою... — бормотал он Ивану.
“But she was my mother, too, I believe, his mother.	— Да ведь и моя, я думаю, мать его мать была,
Was she not?” said Ivan, with uncontrolled anger and contempt. The old man shrank before his flashing eyes. But something very strange	как вы полагаете? — вдруг с неудержимым гневным презрением прорвался Иван. Старик вздрогнул от его засверкавшего
had happened, though only for a second; it seemed really to have escaped the old man’s mind that	взгляда. Но тут случилось нечто очень странное, правда на одну секунду: у старика действительно,
Alyosha’s mother actually was the mother of Ivan too. “Your mother?” he muttered, not understanding.	кажется, выскочило из ума соображение, что мать Алеши была и матерью Ивана... — Как так твоя мать? — пробормотал
“What do you mean? What mother are you talking about? Was she?... Why, damn it! of course she was yours	он, не понимая. — Ты за что это? Ты про какую мать?.. да разве она... Ах, черт! Да ведь она и твоя! Ах,
too! Damn it! My mind has never been so darkened	черт! Ну это, брат, затмение как никогда, извини,
before. Excuse me, why, I was thinking, Ivan.... He he he!” He stopped. A broad, drunken, half‐senseless grin overspread his face.	а я думал, Иван... Хе-хе-хе! — Он остановился. Длинная, пьяная, полубессмысленная усмешка раздвинула его лицо. И вот вдруг в это самое мгновение
At that moment a fearful noise and clamor was heard in the hall, there were violent shouts, the	раздался в сенях страшный шум и гром, послышались
door was flung open, and Dmitri burst into the room. The old man rushed to Ivan in terror. “He’ll kill me! He’ll kill me! Don’t let him get at me!” he screamed, clinging to the skirt of Ivan’s coat. Chapter IX. The Sensualists	неистовые крики, дверь распахнулась и в залу влетел Дмитрий Федорович. Старик бросился к Ивану в испуге: — Убьет, убьет! Не давай меня, не давай! — выкрикивал он, вцепившись в полу сюртука Ивана Федоровича. IX СЛАДОСТРАСТНИКИ
Grigory and Smerdyakov ran into the room after Dmitri. They had been struggling with him in the passage, refusing to admit him, acting on instructions given them by Fyodor Pavlovitch some days before. Taking advantage of the fact that Dmitri stopped a moment on entering the room to look about	Сейчас вслед за Дмитрием Федоровичем вбежали в залу и Григорий со Смердяковым. Они же в сенях и боролись с ним, не впускали его (вследствие инструкции самого Федора Павловича, данной уже несколько дней назад). Воспользовавшись тем, что Дмитрий Федорович, ворвавшись в залу, на минуту
him, Grigory ran round the table, closed the double doors on the opposite side of the room leading to the inner apartments, and stood before the closed	остановился, чтоб осмотреться, Григорий обежал стол, затворил на обе половинки противоположные входным двери залы, ведшие во внутренние покои, и
doors, stretching wide his arms, prepared to defend the entrance, so to speak, with the last drop of	стал пред затворенною дверью, раздвинув обе руки крестом и готовый защищать вход, так сказать, до последней
his blood. Seeing this, Dmitri uttered a scream rather than a shout and rushed at Grigory.	капли. Увидав это, Дмитрий не вскрикнул, а даже как бы взвизгнул и бросился на Григория.
“Then she’s there! She’s hidden there! Out of the way, scoundrel!”	— Значит, она там! Ее спрятали там! Прочь, подлец!
He tried to pull Grigory away, but the old servant pushed him back. Beside himself with fury, Dmitri	— Он рванул было Григория, но тот оттолкнул его. Вне себя от ярости, Дмитрий размахнулся и изо
struck out, and hit Grigory with all his might.	всей силы ударил Григория. Старик рухнулся как
The old man fell like a log, and Dmitri, leaping	подкошенный, а Дмитрий, перескочив через него,
over him, broke in the door. Smerdyakov remained	вломился в дверь. Смердяков оставался в зале, на другом
pale and trembling at the other end of the room, huddling close to Fyodor Pavlovitch.	конце, бледный и дрожащий, тесно прижимаясь к Федору Павловичу.
“She’s here!” shouted Dmitri. “I saw her turn towards	— Она здесь, — кричал Дмитрий Федорович, — я сейчас
the house just now, but I couldn’t catch her. Where is she? Where is she?” That shout, “She’s here!” produced an indescribable effect on Fyodor Pavlovitch. All his terror left him.	сам видел, как она повернула к дому, только я не догнал. Где она? Где она? Непостижимое впечатление произвел на Федора Павловича этот крик: «Она здесь!» Весь испуг соскочил с него.
“Hold him! Hold him!” he cried, and dashed after Dmitri. Meanwhile Grigory had got up from the floor, but still seemed stunned. Ivan and Alyosha ran after	— Держи, держи его! — завопил он и ринулся вслед за Дмитрием Федоровичем. Григорий меж тем поднялся с полу, но был еще как бы вне себя. Иван Федорович
their father. In the third room something was heard	и Алеша побежали вдогонку за отцом. В третьей комнате
to fall on the floor with a ringing crash: it	послышалось, как вдруг что-то упало об пол, разбилось и зазвенело: это была большая стеклянная ваза
was a large glass vase—not an expensive one—on a marble pedestal which Dmitri had upset as he ran past it.	(не из дорогих) на мраморном пьедестале, которую, пробегая мимо, задел Дмитрий Федорович.
“At him!” shouted the old man. “Help!” Ivan and Alyosha caught the old man and were forcibly bringing him back.	— Ату его! — завопил старик. — Караул! Иван Федорович и Алеша догнали-таки старика и силою
“Why do you run after him? He’ll murder you outright,” Ivan cried wrathfully at his father. “Ivan! Alyosha! She must be here. Grushenka’s here. He said he saw her himself, running.”	воротили в залу. — Чего гонитесь за ним! Он вас и впрямь там убьет! — гневно крикнул на отца Иван Федорович. — Ванечка, Лешечка, она, стало быть, здесь, Грушенька здесь, сам, говорит, видел, что пробежала...
He was choking. He was not expecting Grushenka at	Он захлебывался. Он не ждал в этот раз Грушеньки,
the time, and the sudden news that she was here made him beside himself. He was trembling all over. He seemed frantic.	и вдруг известие, что она здесь, разом вывело его из ума. Он весь дрожал, он как бы обезумел.
“But you’ve seen for yourself that she hasn’t come,” cried Ivan. “But she may have come by that other entrance.” “You know that entrance is locked, and you have the key.”	— Да ведь вы видели сами, что она не приходила! — кричал Иван. — А может, через тот вход? — Да ведь он заперт, тот вход, а ключ у вас...
Dmitri suddenly reappeared in the drawing‐room. He	Дмитрий вдруг появился опять в зале. Он, конечно,
had, of course, found the other entrance locked,	нашел тот вход запертым, да и действительно
and the key actually was in Fyodor Pavlovitch’s	ключ от запертого входа был в кармане у Федора
pocket. The windows of all the rooms were also closed,	Павловича. Все окна во всех комнатах были тоже
so Grushenka could not have come in anywhere nor have run out anywhere. “Hold him!” shrieked Fyodor Pavlovitch, as soon	заперты; ниоткуда, стало быть, не могла пройти Грушенька и ниоткуда не могла выскочить. — Держи его! — завизжал Федор Павлович, только что
as he saw him again. “He’s been stealing money in my bedroom.” And tearing himself from Ivan he rushed again at Dmitri. But Dmitri threw up both hands	завидел опять Дмитрия, — он там в спальне у меня деньги украл! — И, вырвавшись от Ивана, он опять бросился на Дмитрия. Но тот поднял обе руки и вдруг
and suddenly clutched the old man by the two tufts of hair that remained on his temples, tugged at	схватил старика за обе последние космы волос
them, and flung him with a crash on the floor.	его, уцелевшие на висках, дернул его и с грохотом
He kicked him two or three times with his heel in the face. The old man moaned shrilly. Ivan, though not so strong as Dmitri, threw his arms round him, and with all his might pulled him away. Alyosha helped him with his slender strength, holding Dmitri in front.	ударил об пол. Он успел еще два или три раза ударить лежачего каблуком по лицу. Старик пронзительно застонал. Иван Федорович, хоть и не столь сильный, как брат Дмитрий, обхватил того руками и изо всей силы оторвал от старика. Алеша всею своею силенкой тоже помог ему, обхватив брата спереди.
“Madman! You’ve killed him!” cried Ivan.	— Сумасшедший, ведь ты убил его! — крикнул Иван.
“Serve him right!” shouted Dmitri breathlessly. “If	— Так ему и надо! — задыхаясь, воскликнул Дмитрий.
I haven’t killed him, I’ll come again and kill him. You can’t protect him!”	— А не убил, так еще приду убить. Не устережете!
“Dmitri! Go away at once!” cried Alyosha commandingly.	— Дмитрий! Иди отсюда вон сейчас! — властно вскрикнул Алеша.
“Alexey! You tell me. It’s only you I can believe;	— Алексей! Скажи ты мне один, тебе одному поверю:
was she here just now, or not? I saw her myself	была здесь сейчас она или не была? Я ее сам видел,
creeping this way by the fence from the lane. I shouted, she ran away.”	как она сейчас мимо плетня из переулка в эту сторону проскользнула. Я крикнул, она убежала...
“I swear she’s not been here, and no one expected her.”	— Клянусь тебе, она здесь не была, и никто здесь не ждал ее вовсе!
“But I saw her.... So she must ... I’ll find out	— Но я ее видел... Стало быть, она... Я узнаю сейчас,
at once where she is.... Good‐by, Alexey! Not a word to Æsop about the money now. But go to Katerina Ivanovna at once and be sure to say, ‘He sends his compliments to you!’ Compliments, his compliments! Just compliments and farewell! Describe the scene to her.”	где она... Прощай, Алексей! Езопу теперь о деньгах ни слова, а к Катерине Ивановне сейчас же и непременно: «Кланяться велел, кланяться велел, кланяться! Именно кланяться и раскланяться!» Опиши ей сцену.
Meanwhile Ivan and Grigory had raised the old	Тем временем Иван и Григорий подняли старика и усадили
man and seated him in an arm‐chair. His face was covered with blood, but he was conscious and	в кресла. Лицо его было окровавлено, но сам он
listened greedily to Dmitri’s cries. He was still fancying that Grushenka really was somewhere in	был в памяти и с жадностью прислушивался к крикам Дмитрия. Ему всё еще казалось, что Грушенька
the house. Dmitri looked at him with hatred as he went out.	вправду где-нибудь в доме. Дмитрий Федорович ненавистно взглянул на него уходя.
“I don’t repent shedding your blood!” he cried. “Beware, old man, beware of your dream, for I have my dream, too. I curse you, and disown you altogether.”	— Не раскаиваюсь за твою кровь! — воскликнул он, — берегись, старик, береги мечту, потому что и у меня мечта! Проклинаю тебя сам и отрекаюсь от тебя совсем...
He ran out of the room.	Он выбежал из комнаты.
“She’s here. She must be here. Smerdyakov! Smerdyakov!” the old man wheezed, scarcely audibly, beckoning to him with his finger.	— Она здесь, она верно здесь! Смердяков, Смердяков, — чуть слышно хрипел старик, пальчиком маня Смердякова.
“No, she’s not here, you old lunatic!” Ivan shouted	— Нет ее здесь, нет, безумный вы старик, — злобно
at him angrily. “Here, he’s fainting! Water! A towel! Make haste, Smerdyakov!”	закричал на него Иван. — Ну, с ним обморок! Воды, полотенце! Поворачивайся, Смердяков!
Smerdyakov ran for water. At last they got the old	Смердяков бросился за водой. Старика наконец раздели,
man undressed, and put him to bed. They wrapped a wet towel round his head. Exhausted by the brandy, by his violent emotion, and the blows he had received,	снесли в спальню и уложили в постель. Голову обвязали ему мокрым полотенцем. Ослабев от коньяку, от сильных ощущений и от побоев, он мигом, только что коснулся
he shut his eyes and fell asleep as soon as his head touched the pillow. Ivan and Alyosha went	подушки, завел глаза и забылся. Иван Федорович и
back to the drawing‐room. Smerdyakov removed the	Алеша вернулись в залу. Смердяков выносил черепки
fragments of the broken vase, while Grigory stood by the table looking gloomily at the floor.	разбитой вазы, а Григорий стоял у стола, мрачно потупившись.
“Shouldn’t you put a wet bandage on your head and go to bed, too?” Alyosha said to him. “We’ll look	— Не намочить ли и тебе голову и не лечь ли тебе тоже в постель, — обратился к Григорию Алеша. — Мы
after him. My brother gave you a terrible blow—on the head.” “He’s insulted me!” Grigory articulated gloomily and distinctly. “He’s ‘insulted’ his father, not only you,” observed Ivan with a forced smile. “I used to wash him in his tub. He’s insulted me,” repeated Grigory.	здесь за ним посмотрим; брат ужасно больно ударил тебя... по голове. — Он меня дерзнул! — мрачно и раздельно произнес Григорий. — Он и отца «дерзнул», не то что тебя! — заметил, кривя рот, Иван Федорович. — Я его в корыте мыл... он меня дерзнул! — повторял Григорий.
“Damn it all, if I hadn’t pulled him away perhaps	— Черт возьми, если б я не оторвал его, пожалуй, он
he’d have murdered him. It wouldn’t take much to do for Æsop, would it?” whispered Ivan to Alyosha.	бы так и убил. Много ли надо Езопу? — прошептал Иван Федорович Алеше.
“God forbid!” cried Alyosha.	— Боже сохрани! — воскликнул Алеша.
“Why should He forbid?” Ivan went on in the same whisper, with a malignant grimace. “One reptile will devour the other. And serve them both right, too.” Alyosha shuddered.	— А зачем «сохрани»? — всё тем же шепотом продолжал Иван, злобно скривив лицо. — Один гад съест другую гадину, обоим туда и дорога! Алеша вздрогнул.
“Of course I won’t let him be murdered as I didn’t	— Я, разумеется, не дам совершиться убийству,
just now. Stay here, Alyosha, I’ll go for a turn in the yard. My head’s begun to ache.”	как не дал и сейчас. Останься тут, Алеша, я выйду походить по двору; у меня голова начала болеть.
Alyosha went to his father’s bedroom and sat by his bedside behind the screen for about an hour. The	Алеша пошел в спальню к отцу и просидел у его изголовья
old man suddenly opened his eyes and gazed for a long while at Alyosha, evidently remembering	за ширмами около часа. Старик вдруг открыл глаза и долго молча смотрел на Алешу, видимо припоминая
and meditating. All at once his face betrayed extraordinary excitement. “Alyosha,” he whispered apprehensively, “where’s Ivan?” “In the yard. He’s got a headache. He’s on the watch.”	и соображая. Вдруг необыкновенное волнение изобразилось в его лице. — Алеша, — зашептал он опасливо, — где Иван? — На дворе, у него голова болит. Он нас стережет.
“Give me that looking‐glass. It stands over there. Give it me.”	— Подай зеркальце, вон там стоит, подай!
Alyosha gave him a little round folding looking‐glass which stood on the chest of drawers. The old man looked	Алеша подал ему маленькое складное кругленькое зеркальце, стоявшее на комоде. Старик погляделся в него: распух
at himself in it; his nose was considerably swollen, and on the left side of his forehead there was a rather large crimson bruise.	довольно сильно нос, и на лбу над левою бровью был значительный багровый подтек.
“What does Ivan say? Alyosha, my dear, my only	— Что говорит Иван? Алеша, милый, единственный
son, I’m afraid of Ivan. I’m more afraid of Ivan than the other. You’re the only one I’m not afraid of....”	сын мой, я Ивана боюсь; я Ивана больше, чем того, боюсь. Я только тебя одного не боюсь...
“Don’t be afraid of Ivan either. He is angry, but he’ll defend you.”	— Не бойтесь и Ивана, Иван сердится, но он вас защитит.
“Alyosha, and what of the other? He’s run to Grushenka. My angel, tell me the truth, was she here just now or not?” “No one has seen her. It was a mistake. She has not been here.”	— Алеша, а тот-то? К Грушеньке побежал! Милый ангел, скажи правду: была давеча Грушенька али нет?
“You know Mitya wants to marry her, to marry her.” “She won’t marry him.” “She won’t. She won’t. She won’t. She won’t on any account!” The old man fairly fluttered with joy, as though	— Никто ее не видал. Это обман, не была! — Ведь Митька-то на ней жениться хочет, жениться! — Она за него не пойдет. — Не пойдет, не пойдет, не пойдет, не пойдет, ни за что не пойдет!.. — радостно так весь и встрепенулся
nothing more comforting could have been said to him. In his delight he seized Alyosha’s hand and	старик, точно ничего ему не могли сказать в эту минуту отраднее. В восхищении он схватил руку Алеши
pressed it warmly to his heart. Tears positively glittered in his eyes.	и крепко прижал ее к своему сердцу. Даже слезы засветились в глазах его.
“That image of the Mother of God of which I was telling you just now,” he said. “Take it home and keep it for yourself. And I’ll let you go back	— Образок-то, божией-то матери, вот про который я давеча рассказал, возьми уж себе, унеси с собой.
to the monastery.... I was joking this morning, don’t	И в монастырь воротиться позволяю... давеча пошутил,
be angry with me. My head aches, Alyosha.... Alyosha, comfort my heart. Be an angel and tell me the truth!”	не сердись. Голова болит, Алеша... Леша, утоли ты мое сердце, будь ангелом, скажи правду!
“You’re still asking whether she has been here or not?” Alyosha said sorrowfully.	— Вы всё про то: была ли она или не была? — горестно проговорил Алеша.
“No, no, no. I believe you. I’ll tell you what it is: you go to Grushenka yourself, or see her somehow;	— Нет, нет, нет, я тебе верю, а вот что: сходи ты к Грушеньке сам аль повидай ее как; расспроси ты
make haste and ask her; see for yourself, which she means to choose, him or me. Eh? What? Can you?”	ее скорей, как можно скорей, угадай ты сам своим глазом: к кому она хочет, ко мне аль к нему? Ась? Что? Можешь аль не можешь?
“If I see her I’ll ask her,” Alyosha muttered, embarrassed.	— Коль ее увижу, то спрошу, — пробормотал было Алеша в смущении.
“No, she won’t tell you,” the old man interrupted,	— Нет, она тебе не скажет, — перебил старик, — она
“she’s a rogue. She’ll begin kissing you and	егоза. Она тебя целовать начнет и скажет, что за
say that it’s you she wants. She’s a deceitful, shameless hussy. You mustn’t go to her, you mustn’t!” “No, father, and it wouldn’t be suitable, it wouldn’t be right at all.”	тебя хочет. Она обманщица, она бесстыдница, нет, тебе нельзя к ней идти, нельзя! — Да и нехорошо, батюшка, будет, нехорошо совсем.
“Where was he sending you just now? He shouted ‘Go’ as he ran away.” “To Katerina Ivanovna.” “For money? To ask her for money?” “No. Not for money.”	— Куда он посылал-то тебя давеча, кричал: «Сходи», когда убежал? — К Катерине Ивановне посылал. — За деньгами? Денег просить? — Нет, не за деньгами.
“He’s no money; not a farthing. I’ll settle down	— У него денег нет, нет ни капли. Слушай, Алеша,
for the night, and think things over, and you can	я полежу ночь и обдумаю, а ты пока ступай. Может,
go. Perhaps you’ll meet her.... Only be sure to come	и ее встретишь... Только зайди ты ко мне завтра
to me to‐morrow in the morning. Be sure to. I have a word to say to you to‐morrow. Will you come?” “Yes.” “When you come, pretend you’ve come of your own	наверно поутру; наверно. Я тебе завтра одно словечко такое скажу; зайдешь? — Зайду. — Коль придешь, сделай вид, что сам пришел, навестить
accord to ask after me. Don’t tell any one I told you to. Don’t say a word to Ivan.”	пришел. Никому не говори, что я звал. Ивану ни слова не говори.
“Very well.”	— Хорошо.
“Good‐by, my angel. You stood up for me, just now.	— Прощай, ангел, давеча ты за меня заступился, век
I shall never forget it. I’ve a word to say to you to‐morrow—but I must think about it.” “And how do you feel now?” “I shall get up to‐morrow and go out, perfectly well, perfectly well!”	не забуду. Я тебе одно словечко завтра скажу... только еще подумать надо... — А как вы теперь себя чувствуете? — Завтра же, завтра встану и пойду, совсем здоров, совсем здоров, совсем здоров!..
Crossing the yard Alyosha found Ivan sitting on the bench at the gateway. He was sitting writing something	Проходя по двору, Алеша встретил брата Ивана на скамье у ворот: тот сидел и вписывал что-то в свою записную
in pencil in his note‐book. Alyosha told Ivan that	книжку карандашом. Алеша передал Ивану, что старик
their father had waked up, was conscious, and had let him go back to sleep at the monastery.	проснулся и в памяти, а его отпустил ночевать в монастырь. — Алеша, я с большим удовольствием встретился
“Alyosha, I should be very glad to meet you to‐morrow morning,” said Ivan cordially, standing up. His cordiality was a complete surprise to Alyosha.	бы с тобой завтра поутру, — привстав, приветливо проговорил Иван — приветливость даже совсем для Алеши неожиданная.
“I shall be at the Hohlakovs’ to‐morrow,” answered	— Я завтра буду у Хохлаковых, — ответил Алеша.
Alyosha, “I may be at Katerina Ivanovna’s, too, if I don’t find her now.” “But you’re going to her now, anyway? For that ‘compliments and farewell,’ ” said Ivan smiling. Alyosha was disconcerted.	— Я у Катерины Ивановны, может, завтра тоже буду, если теперь не застану... — А теперь все-таки к Катерине Ивановне! Это «раскланяться-то, раскланяться»? — улыбнулся вдруг Иван. Алеша смутился.
“I think I quite understand his exclamations just now, and part of what went before. Dmitri has	— Я, кажется, всё понял из давешних восклицаний и кой из чего прежнего. Дмитрий, наверно, просил
asked you to go to her and say that he—well, in fact—takes his leave of her?”	тебя сходить к ней передать, что он... ну... ну, одним словом, «откланивается»?
“Brother, how will all this horror end between father and Dmitri?” exclaimed Alyosha.	— Брат! Чем весь этот ужас кончится у отца и Дмитрия? — воскликнул Алеша.
“One can’t tell for certain. Perhaps in nothing:	— Нельзя наверно угадать. Ничем, может быть:
it may all fizzle out. That woman is a beast. In	расплывется дело. Эта женщина — зверь. Во всяком
any case we must keep the old man indoors and not let Dmitri in the house.”	случае, старика надо в доме держать, а Дмитрия в дом не пускать.
“Brother, let me ask one thing more: has any man	— Брат, позволь еще спросить: неужели имеет право
a right to look at other men and decide which is worthy to live?”	всякий человек решать, смотря на остальных людей, кто из них достоин жить и кто более недостоин?
“Why bring in the question of worth? The matter	— К чему же тут вмешивать решение по достоинству?
is most often decided in men’s hearts on other grounds	Этот вопрос всего чаще решается в сердцах людей совсем не на основании достоинств, а по другим причинам,
much more natural. And as for rights—who has not the right to wish?” “Not for another man’s death?”	гораздо более натуральным. А насчет права, так кто же не имеет права желать? — Не смерти же другого?
“What even if for another man’s death? Why lie to	— А хотя бы даже и смерти? К чему же лгать пред
oneself since all men live so and perhaps cannot help living so. Are you referring to what I said just now—that one reptile will devour the other?	собою, когда все люди так живут, а пожалуй, так и не могут иначе жить. Ты это насчет давешних моих слов о том, что «два гада поедят друг друга»? Позволь
In that case let me ask you, do you think me like Dmitri capable of shedding Æsop’s blood, murdering him, eh?”	и тебя спросить в таком случае: считаешь ты и меня, как Дмитрия, способным пролить кровь Езопа, ну, убить его, а?
“What are you saying, Ivan? Such an idea never crossed my mind. I don’t think Dmitri is capable of it, either.”	— Что ты, Иван! Никогда и в мыслях этого у меня не было! Да и Дмитрия я не считаю...
“Thanks, if only for that,” smiled Ivan. “Be sure,	— Спасибо хоть за это, — усмехнулся Иван. — Знай,
I should always defend him. But in my wishes I reserve	что я его всегда защищу. Но в желаниях моих я оставляю

---

myself full latitude in this case. Good‐by till to‐morrow. Don’t condemn me, and don’t look on me as a villain,” he added with a smile. They shook hands warmly as they had never done before.	за собою в данном случае полный простор. До свидания завтра. Не осуждай и не смотри на меня как на злодея, — прибавил он с улыбкою. Они крепко пожали друг другу руки, как никогда еще
Alyosha felt that his brother had taken the first	прежде. Алеша почувствовал, что брат сам первый шагнул
step towards him, and that he had certainly done this with some definite motive. Chapter X. Both Together Alyosha left his father’s house feeling even more exhausted and dejected in spirit than when he had entered it. His mind too seemed shattered and unhinged, while he felt that he was afraid to	к нему шаг и что сделал он это для чего-то, непременно с каким-то намерением. X ОБЕ ВМЕСТЕ Вышел же Алеша из дома отца в состоянии духа разбитом и подавленном еще больше, чем давеча, когда входил к отцу. Ум его был тоже как бы раздроблен и разбросан, тогда как сам он вместе с тем чувствовал, что боится
put together the disjointed fragments and form a general idea from all the agonizing and conflicting experiences of the day. He felt something bordering upon despair, which he had never known till then. Towering like a mountain above all the rest stood the fatal, insoluble question:	соединить разбросанное и снять общую идею со всех мучительных противоречий, пережитых им в этот день. Что-то граничило почти с отчаянием, чего никогда не бывало в сердце Алеши. Надо всем стоял, как гора, главный, роковой и неразрешимый вопрос:
How would things end between his father and his brother	чем кончится у отца с братом Дмитрием пред этою страшною
Dmitri with this terrible woman? Now he had himself been a witness of it, he had been present and seen	женщиной? Теперь уж он сам был свидетелем. Он сам тут присутствовал и видел их друг пред другом.
them face to face. Yet only his brother Dmitri could be made unhappy, terribly, completely unhappy: there was trouble awaiting him. It appeared too that there	Впрочем, несчастным, вполне и страшно несчастным, мог оказаться лишь брат Дмитрий: его сторожила несомненная беда. Оказались тоже и другие люди, до которых всё
were other people concerned, far more so than	это касалось и, может быть, гораздо более, чем
Alyosha could have supposed before. There was something positively mysterious in it, too. Ivan had made a step towards him, which was what Alyosha had been	могло казаться Алеше прежде. Выходило что-то даже загадочное. Брат Иван сделал к нему шаг, чего так давно желал Алеша, и вот сам он отчего-то чувствует
long desiring. Yet now he felt for some reason that he was frightened at it. And these women? Strange to say, that morning he had set out for Katerina Ivanovna’s in the greatest embarrassment; now he felt nothing of the kind. On the contrary, he	теперь, что его испугал этот шаг сближения. А те женщины? Странное дело: давеча он направлялся к Катерине Ивановне в чрезвычайном смущении, теперь же не чувствовал никакого; напротив, спешил
was hastening there as though expecting to find guidance from her. Yet to give her this message was obviously	к ней сам, словно ожидая найти у ней указания. А однако, передать ей поручение было видимо теперь
more difficult than before. The matter of the three	тяжелее, чем давеча: дело о трех тысячах было
thousand was decided irrevocably, and Dmitri, feeling himself dishonored and losing his last hope, might sink to any depth. He had, moreover, told him to describe to Katerina Ivanovna the scene which had just taken place with his father. It was by now seven o’clock, and it was getting	решено окончательно, и брат Дмитрий, почувствовав теперь себя бесчестным и уже безо всякой надежды, конечно, не остановится более и ни пред каким падением. К тому же еще велел передать Катерине Ивановне и только что происшедшую у отца сцену. Было уже семь часов и смеркалось, когда Алеша
dark as Alyosha entered the very spacious and	пошел к Катерине Ивановне, занимавшей один очень
convenient house in the High Street occupied by Katerina	просторный и удобный дом на Большой улице. Алеша
Ivanovna. Alyosha knew that she lived with two aunts. One of them, a woman of little education, was that aunt of her half‐sister Agafya Ivanovna who had	знал, что она живет с двумя тетками. Одна из них приходилась, впрочем, теткой лишь сестре Агафье Ивановне; это была та бессловесная особа в доме ее отца, которая
looked after her in her father’s house when she	ухаживала за нею там вместе с сестрой, когда она
came from boarding‐school. The other aunt was a Moscow lady of style and consequence, though in	приехала к ним туда из института. Другая же тетка была тонная и важная московская барыня, хотя и из
straitened circumstances. It was said that they both gave way in everything to Katerina Ivanovna, and that she only kept them with her as chaperons. Katerina Ivanovna herself gave way to no one but her benefactress, the general’s widow,	бедных. Слышно было, что обе они подчинялись во всем Катерине Ивановне и состояли при ней единственно для этикета. Катерина же Ивановна подчинялась лишь своей благодетельнице,
who had been kept by illness in Moscow, and to	генеральше, оставшейся за болезнию в Москве и к
whom she was obliged to write twice a week a full account of all her doings.	которой она обязана была посылать по два письма с подробными известиями о себе каждую неделю.
When Alyosha entered the hall and asked the maid who opened the door to him to take his name up, it	Когда Алеша вошел в переднюю и попросил о себе доложить
was evident that they were already aware of his	отворившей ему горничной, в зале, очевидно, уже
arrival. Possibly he had been noticed from the window. At least, Alyosha heard a noise, caught the sound of flying footsteps and rustling skirts. Two or three women, perhaps, had run out of the room.	знали о его прибытии (может быть, заметили его из окна), но только Алеша вдруг услышал какой-то шум, послышались чьи-то бегущие женские шаги, шумящие платья: может быть, выбежали две или три
Alyosha thought it strange that his arrival should	женщины. Алеше показалось странным, что он мог
cause such excitement. He was conducted however	произвести своим прибытием такое волнение. Его,
to the drawing‐room at once. It was a large room,	однако, тотчас же ввели в залу. Это была большая
elegantly and amply furnished, not at all in	комната, уставленная элегантною и обильною
provincial style. There were many sofas, lounges, settees, big and little tables. There were pictures	мебелью, совсем не по-провинциальному. Было много диванов и кушеток, диванчиков, больших и маленьких
on the walls, vases and lamps on the tables, masses	столиков; были картины на стенах, вазы и лампы
of flowers, and even an aquarium in the window. It was twilight and rather dark. Alyosha made out a silk mantle thrown down on the sofa, where people	на столах, было много цветов, был даже аквариум у окна. От сумерек в комнате было несколько темновато. Алеша разглядел на диване, на котором,
had evidently just been sitting; and on a table	очевидно, сейчас сидели, брошенную шелковую мантилью,
in front of the sofa were two unfinished cups	а на столе пред диваном две недопитые чашки шоколату,
of chocolate, cakes, a glass saucer with blue	бисквиты, хрустальную тарелку с синим изюмом
raisins, and another with sweetmeats. Alyosha saw	и другую с конфетами. Кого-то угощали. Алеша догадался,
that he had interrupted visitors, and frowned.	что попал на гостей, и поморщился. Но в тот же миг
But at that instant the portière was raised, and with rapid, hurrying footsteps Katerina Ivanovna came in, holding out both hands to Alyosha with	поднялась портьера и быстрыми, спешными шагами вошла Катерина Ивановна, с радостною восхищенною
a radiant smile of delight. At the same instant	улыбкой протягивая обе руки Алеше. В ту же минуту
a servant brought in two lighted candles and set them on the table.	служанка внесла и поставила на стол две зажженные свечи.
“Thank God! At last you have come too! I’ve been simply praying for you all day! Sit down.”	— Слава богу, наконец-то и вы! Я одного только вас и молила у бога весь день! Садитесь.
Alyosha had been struck by Katerina Ivanovna’s beauty when, three weeks before, Dmitri had first brought him, at Katerina Ivanovna’s special request, to be introduced to her. There had been	Красота Катерины Ивановны еще и прежде поразила Алешу, когда брат Дмитрий, недели три тому назад, привозил его к ней в первый раз представить и познакомить, по собственному чрезвычайному желанию Катерины
no conversation between them at that interview, however.	Ивановны. Разговор между ними в то свидание, впрочем, не завязался. Полагая, что Алеша очень сконфузился,
Supposing Alyosha to be very shy, Katerina Ivanovna	Катерина Ивановна как бы щадила его и всё время проговорила
had talked all the time to Dmitri to spare him. Alyosha had been silent, but he had seen a great deal very clearly. He was struck by the	в тот раз с Дмитрием Федоровичем. Алеша молчал, но многое очень хорошо разглядел. Его поразила
imperiousness, proud ease, and self‐confidence	властность, гордая развязность, самоуверенность надменной
of the haughty girl. And all that was certain, Alyosha felt that he was not exaggerating it. He thought her great glowing black eyes were very fine, especially with her pale, even rather sallow,	девушки. И всё это было несомненно. Алеша чувствовал, что он не преувеличивает. Он нашел, что большие черные горящие глаза ее прекрасны и особенно идут к ее бледному, даже несколько бледно-желтому
longish face. But in those eyes and in the lines	продолговатому лицу. Но в этих глазах, равно как и
of her exquisite lips there was something with	в очертании прелестных губ, было нечто такое,
which his brother might well be passionately	во что, конечно, можно было брату его влюбиться
in love, but which perhaps could not be loved for	ужасно, но что, может быть, нельзя было долго любить.
long. He expressed this thought almost plainly to Dmitri when, after the visit, his brother besought	Он почти прямо высказал свою мысль Дмитрию, когда
and insisted that he should not conceal his impressions on seeing his betrothed.	тот после визита пристал к нему, умоляя его не утаить, какое он вынес впечатление, повидав его невесту.
“You’ll be happy with her, but perhaps—not tranquilly happy.” “Quite so, brother. Such people remain always the same. They don’t yield to fate. So you think I shan’t love her for ever.”	— Ты будешь с нею счастлив, но, может быть... неспокойно счастлив. — То-то брат, такие такими и остаются, они не смиряются пред судьбой. Так ты думаешь, что я не буду ее вечно любить?
“No; perhaps you will love her for ever. But perhaps you won’t always be happy with her.” Alyosha had given his opinion at the time, blushing,	— Нет, может быть, ты будешь ее вечно любить, но, может быть, не будешь с нею всегда счастлив... Алеша произнес тогда свое мнение, краснея и
and angry with himself for having yielded to his	досадуя на себя, что, поддавшись просьбам брата,
brother’s entreaties and put such “foolish” ideas	высказал такие «глупые» мысли. Потому что ему самому
into words. For his opinion had struck him as awfully foolish immediately after he had uttered it. He felt ashamed too of having given so confident	его мнение показалось ужасно как глупым тотчас же, как он его высказал. Да и стыдно стало ему
an opinion about a woman. It was with the more amazement	высказывать так властно мнение о женщине. Тем
that he felt now, at the first glance at Katerina	с большим изумлением почувствовал он теперь при первом взгляде на выбежавшую к нему Катерину
Ivanovna as she ran in to him, that he had perhaps been utterly mistaken. This time her face was beaming	Ивановну, что, может быть, тогда он очень ошибся. В этот раз лицо ее сияло неподдельною простодушною
with spontaneous good‐natured kindliness, and direct warm‐hearted sincerity. The “pride and	добротой, прямою и пылкою искренностью. Изо всей прежней
haughtiness,” which had struck Alyosha so much before, was only betrayed now in a frank, generous energy	«гордости и надменности», столь поразивших тогда Алешу, замечалась теперь лишь одна смелая, благородная
and a sort of bright, strong faith in herself. Alyosha	энергия и какая-то ясная, могучая вера в себя. Алеша
realized at the first glance, at the first word,	понял с первого взгляда на нее, с первых слов,
that all the tragedy of her position in relation	что весь трагизм ее положения относительно столь
to the man she loved so dearly was no secret	любимого ею человека для нее вовсе не тайна, что
to her; that she perhaps already knew everything, positively everything. And yet, in spite of that,	она, может быть, уже знает всё, решительно всё. И однако же, несмотря на то, было столько
there was such brightness in her face, such faith in the future. Alyosha felt at once that he had gravely wronged her in his thoughts. He was	света в лице ее, столько веры в будущее. Алеша почувствовал себя пред нею вдруг серьезно и умышленно виноватым. Он был побежден и привлечен
conquered and captivated immediately. Besides all this, he noticed at her first words that she was	сразу. Кроме всего этого, он заметил с первых же слов ее, что она в каком-то сильном возбуждении, может
in great excitement, an excitement perhaps quite exceptional and almost approaching ecstasy.	быть очень в ней необычайном, — возбуждении, похожем почти даже на какой-то восторг. — Я потому так ждала
“I was so eager to see you, because I can learn from you the whole truth—from you and no one else.” “I have come,” muttered Alyosha confusedly, “I—he sent me.”	вас, что от вас от одного могу теперь узнать всю правду — ни от кого больше! — Я пришел... — пробормотал Алеша, путаясь, — я... он послал меня... — А, он послал вас, ну
“Ah, he sent you! I foresaw that. Now I know everything—everything!”	так я и предчувствовала. Теперь всё знаю, всё!
cried Katerina Ivanovna, her eyes flashing. “Wait a moment, Alexey Fyodorovitch, I’ll tell you why	— воскликнула Катерина Ивановна с засверкавшими вдруг глазами. — Постойте, Алексей Федорович, я вам заранее
I’ve been so longing to see you. You see, I know perhaps far more than you do yourself, and there’s no need	скажу, зачем я вас так ожидала. Видите, я, может быть, гораздо более знаю, чем даже вы сами; мне не известий
for you to tell me anything. I’ll tell you what	от вас нужно. Мне вот что от вас нужно:
I want from you. I want to know your own last	мне надо знать ваше собственное, личное последнее
impression of him. I want you to tell me most directly,	впечатление о нем, мне нужно, чтобы вы мне рассказали в самом прямом, неприкрашенном, в грубом даже
plainly, coarsely even (oh, as coarsely as you like!),	(о, во сколько хотите грубом!) виде — как вы сами
what you thought of him just now and of his position	смотрите на него сейчас и на его положение после
after your meeting with him to‐day. That	вашей с ним встречи сегодня? Это будет, может быть,
will perhaps be better than if I had a personal	лучше, чем если б я сама, к которой он не хочет больше
explanation with him, as he does not want to come to me. Do you understand what I want from you? Now, tell me simply, tell me every word of the	ходить, объяснилась с ним лично. Поняли вы, чего
message he sent you with (I knew he would send you).” “He told me to give you his compliments—and to say	я от вас хочу? Теперь с чем же он вас послал ко мне (я так и знала, что он вас пошлет!) — говорите просто, самое последнее слово говорите!..
that he would never come again—but to give you his compliments.” “His compliments? Was that what he said—his own expression?” “Yes.” “Accidentally perhaps he made a mistake in the word, perhaps he did not use the right word?”	— Он приказал вам... кланяться, и что больше не придет никогда... а вам кланяться. — Кланяться? Он так и сказал, так и выразился? — Да. — Мельком, может быть, нечаянно, ошибся в слове, не то слово поставил, какое надо?
“No; he told me precisely to repeat that word. He	— Нет, он велел именно, чтоб я передал это слово:
begged me two or three times not to forget to say so.”	«кланяться». Просил раза три, чтоб я не забыл передать.
Katerina Ivanovna flushed hotly.	Катерина Ивановна вспыхнула.
“Help me now, Alexey Fyodorovitch. Now I really need your help. I’ll tell you what I think, and you must	— Помогите мне теперь, Алексей Федорович, теперь-то мне и нужна ваша помощь: я вам скажу мою мысль,
simply say whether it’s right or not. Listen! If he had sent me his compliments in passing, without insisting on your repeating the words, without emphasizing them, that would be the end of everything! But if he particularly insisted on those words, if	а вы мне только скажите на нее, верно или нет я думаю. Слушайте, если б он велел мне кланяться мельком, не настаивая на передаче слова, не подчеркивая слова, то это было бы всё... Тут был бы конец! Но если он особенно настаивал на этом слове, если
he particularly told you not to forget to repeat	особенно поручал вам не забыть передать мне этот
them to me, then perhaps he was in excitement,	поклон, — то, стало быть, он был в возбуждении,
beside himself. He had made his decision and was frightened at it. He wasn’t walking away from me with a resolute step, but leaping headlong.	вне себя, может быть? Решился и решения своего испугался! Не ушел от меня твердым шагом, а полетел с горы.
The emphasis on that phrase may have been simply bravado.” “Yes, yes!” cried Alyosha warmly. “I believe that is it.”	Подчеркивание этого слова может означать одну браваду... — Так, так! — горячо подтвердил Алеша, — мне самому так теперь кажется.
“And, if so, he’s not altogether lost. I can still save him. Stay! Did he not tell you anything about money—about three thousand roubles?” “He did speak about it, and it’s that more than anything that’s crushing him. He said he had lost	— А коли так, то он еще не погиб! Он только в отчаянии, но я еще могу спасти его. Стойте: не передавал ли он вам что-нибудь о деньгах, о трех тысячах? — Не только говорил, но это, может быть, всего сильнее убивало его. Он говорил, что лишен теперь
his honor and that nothing matters now,” Alyosha answered warmly, feeling a rush of hope in his heart	чести и что теперь уже всё равно, — с жаром ответил Алеша, чувствуя всем сердцем своим, как надежда
and believing that there really might be a way of	вливается в его сердце и что в самом деле, может
escape and salvation for his brother. “But do	быть, есть выход и спасение для его брата. — Но разве
you know about the money?” he added, and suddenly broke off.	вы... про эти деньги знаете? — прибавил он и вдруг осекся.
“I’ve known of it a long time; I telegraphed	— Давно знаю, и знаю наверно. Я в Москве телеграммой
to Moscow to inquire, and heard long ago that the money had not arrived. He hadn’t sent the money, but	спрашивала и давно знаю, что деньги не получены. Он деньги не послал, но я молчала. В последнюю неделю
I said nothing. Last week I learnt that he was still in need of money. My only object in all this was	я узнала, как ему были и еще нужны деньги... Я поставила во всем этом одну только цель: чтоб
that he should know to whom to turn, and who was	он знал, к кому воротиться и кто его самый верный
his true friend. No, he won’t recognize that I am	друг. Нет, он не хочет верить, что я ему самый верный
his truest friend; he won’t know me, and looks on	друг, не захотел узнать меня, он смотрит на меня
me merely as a woman. I’ve been tormented all the week, trying to think how to prevent him from	только как на женщину. Меня всю неделю мучила страшная забота: как бы сделать, чтоб он не постыдился
being ashamed to face me because he spent that three thousand. Let him feel ashamed of himself, let him be ashamed of other people’s knowing, but not	предо мной этой растраты трех тысяч? То есть пусть стыдится и всех и себя самого, но пусть меня но стыдится.
of my knowing. He can tell God everything without shame. Why is it he still does not understand how much I am ready to bear for his sake? Why, why	Ведь богу он говорит же всё, не стыдясь. Зачем же не знает до сих нор, сколько я могу для него вынести? Зачем, зачем не знает меня, как он смеет
doesn’t he know me? How dare he not know me after all that has happened? I want to save him for ever.	не знать меня после всего, что было? Я хочу
Let him forget me as his betrothed. And here he fears that he is dishonored in my eyes.	его спасти навеки. Пусть он забудет меня как свою невесту! И вот он боится предо мной за
Why, he wasn’t afraid to be open with you, Alexey Fyodorovitch. How is it that I don’t deserve the same?”	честь свою! Ведь вам же, Алексей Федорович, он не побоялся открыться? Отчего я до сих пор не заслужила того же?
The last words she uttered in tears. Tears gushed from her eyes.	Последние слова она произнесла в слезах; слезы брызнули из ее глаз.
“I must tell you,” Alyosha began, his voice trembling too, “what happened just now between him and my father.”	— Я должен вам сообщить, — произнес тоже дрожащим голосом Алеша, — о том, что сейчас было у него с
And he described the whole scene, how Dmitri had	отцом. — И он рассказал всю сцену, рассказал, что
sent him to get the money, how he had broken in, knocked his father down, and after that had again specially and emphatically begged him to take	был послан за деньгами, что тот ворвался, избил отца и после того особенно и настоятельно еще раз
his compliments and farewell. “He went to that woman,” Alyosha added softly.	подтвердил ему, Алеше, идти «кланяться»... — Он пошел к этой женщине... — тихо прибавил Алеша.
“And do you suppose that I can’t put up with that	— А вы думаете, что я эту женщину не перенесу?
woman? Does he think I can’t? But he won’t marry her,” she suddenly laughed nervously. “Could	Он думает, что я не перенесу? Но он на ней не женится, — нервно рассмеялась она вдруг, — разве
such a passion last for ever in a Karamazov? It’s	Карамазов может гореть такою страстью вечно? Это
passion, not love. He won’t marry her because she	страсть, а не любовь. Он не женится, потому
won’t marry him.” Again Katerina Ivanovna laughed strangely.	что она и не выйдет за него... — опять странно усмехнулась вдруг Катерина Ивановна.
“He may marry her,” said Alyosha mournfully, looking down.	— Он, может быть, женится, — грустно проговорил Алеша, потупив глаза.
“He won’t marry her, I tell you. That girl	— Он не женится, говорю вам! Эта девушка — это ангел,
is an angel. Do you know that? Do you know	знаете вы это? Знаете вы это! — воскликнула вдруг
that?” Katerina Ivanovna exclaimed suddenly with extraordinary warmth. “She is one of the	с необыкновенным жаром Катерина Ивановна. — Это самое
most fantastic of fantastic creatures. I know	фантастическое из фантастических созданий! Я знаю,
how bewitching she is, but I know too that she is	как она обольстительна, но я знаю, как она и добра,
kind, firm and noble. Why do you look at me like that, Alexey Fyodorovitch? Perhaps you are	тверда, благородна. Чего вы смотрите так на меня, Алексей Федорович? Может быть, удивляетесь
wondering at my words, perhaps you don’t believe	моим словам, может быть, не верите мне? Аграфена
me? Agrafena Alexandrovna, my angel!” she cried suddenly to some one, peeping into the next room, “come in to us. This is a friend. This	Александровна, ангел мой! — крикнула она вдруг кому-то, смотря в другую комнату, — подите к нам,
is Alyosha. He knows all about our affairs. Show yourself to him.”	это милый человек, это Алеша, он про наши дела всё знает, покажитесь ему!
“I’ve only been waiting behind the curtain for	— А я только и ждала за занавеской, что вы позовете,
you to call me,” said a soft, one might even say sugary, feminine voice.	— произнес нежный, несколько слащавый даже, женский голос.
The portière was raised and Grushenka herself, smiling	Поднялась портьера, и... сама Грушенька, смеясь
and beaming, came up to the table. A violent revulsion passed over Alyosha. He fixed his eyes on her and could not take them off. Here she was, that awful	и радуясь, подошла к столу. В Алеше как будто что передернулось. Он приковался к ней взглядом, глаз отвести не мог. Вот она, эта ужасная женщина — «зверь»,
woman, the “beast,” as Ivan had called her half an hour before. And yet one would have thought	как полчаса назад вырвалось про нее у брата Ивана. И однако же, пред ним стояло, казалось бы, самое
the creature standing before him most simple and ordinary, a good‐natured, kind woman, handsome certainly, but so like other handsome ordinary	обыкновенное и простое существо на взгляд, — добрая, милая женщина, положим красивая, но так похожая на всех других красивых, но «обыкновенных»
women! It is true she was very, very good‐looking with that Russian beauty so passionately loved by many men. She was a rather tall woman, though a little shorter than Katerina Ivanovna, who was	женщин! Правда, хороша она была очень, очень даже, — русская красота, так многими до страсти любимая. Это была довольно высокого роста женщина, несколько пониже, однако, Катерины Ивановны (та была уже
exceptionally tall. She had a full figure, with soft, as it were, noiseless, movements, softened to a peculiar over‐sweetness, like her voice. She moved, not like	совсем высокого роста), полная, с мягкими, как бы неслышными даже движениями тела, как бы тоже изнеженными до какой-то особенной слащавой выделки, как и
Katerina Ivanovna, with a vigorous, bold step, but	голос ее. Она подошла не как Катерина Ивановна — мощною бодрою походкой; напротив, неслышно.
noiselessly. Her feet made absolutely no sound	Ноги́ ее на полу совсем не было слышно. Мягко опустилась
on the floor. She sank softly into a low chair, softly rustling her sumptuous black silk dress, and delicately nestling her milk‐white neck and broad	она в кресло, мягко прошумев своим пышным черным шелковым платьем и изнеженно кутая свою белую как кипень полную шею и широкие плечи в дорогую черную
shoulders in a costly cashmere shawl. She was twenty‐two years old, and her face looked exactly	шерстяную шаль. Ей было двадцать два года, и лицо
that age. She was very white in the face, with a pale pink tint on her cheeks. The modeling of her face might be said to be too broad, and the lower	ее выражало точь-в-точь этот возраст. Она была очень бела лицом, с высоким бледно-розовым оттенком румянца. Очертание лица ее было как бы слишком
jaw was set a trifle forward. Her upper lip was	широко, а нижняя челюсть выходила даже капельку
thin, but the slightly prominent lower lip was at least twice as full, and looked pouting. But her magnificent, abundant dark brown hair, her sable‐colored	вперед. Верхняя губа была тонка, а нижняя, несколько выдавшаяся, была вдвое полнее и как бы припухла. Но чудеснейшие, обильнейшие темно-русые
eyebrows and charming gray‐blue eyes with their	волосы, темные соболиные брови и прелестные серо-голубые
long lashes would have made the most indifferent	глаза с длинными ресницами заставили бы непременно самого равнодушного и рассеянного человека, даже
person, meeting her casually in a crowd in the street,	где-нибудь в толпе, на гулянье, в давке, вдруг
stop at the sight of her face and remember it long	остановиться пред этим лицом и надолго запомнить
after. What struck Alyosha most in that face was its	его. Алешу поразило всего более в этом лице его
expression of childlike good nature. There was a childlike look in her eyes, a look of childish delight. She came up to the table, beaming	детское, простодушное выражение. Она глядела как дитя, радовалась чему-то как дитя, она именно подошла к столу, «радуясь» и как бы сейчас
with delight and seeming to expect something with childish, impatient, and confiding curiosity. The	чего-то ожидая с самым детским нетерпеливым и
light in her eyes gladdened the soul—Alyosha felt that. There was something else in her which he could not understand, or would not have been able to define,	доверчивым любопытством. Взгляд ее веселил душу — Алеша это почувствовал. Было и еще что-то в ней, о чем он не мог или не сумел бы дать отчет, но
and which yet perhaps unconsciously affected him. It was that softness, that voluptuousness of her	что, может быть, и ему сказалось бессознательно, именно опять-таки эта мягкость, нежность движений
bodily movements, that catlike noiselessness. Yet	тела, эта кошачья неслышность этих движений. И однако
it was a vigorous, ample body. Under the shawl	ж, это было мощное и обильное тело. Под шалью сказывались
could be seen full broad shoulders, a high, still quite girlish bosom. Her figure suggested	широкие полные плечи, высокая, еще совсем юношеская грудь. Это тело, может быть, обещало формы
the lines of the Venus of Milo, though already in somewhat exaggerated proportions. That could be divined.	Венеры Милосской, хотя непременно и теперь уже в несколько утрированной пропорции, — это предчувствовалось.
Connoisseurs of Russian beauty could have foretold	Знатоки русской женской красоты могли бы безошибочно
with certainty that this fresh, still youthful beauty	предсказать, глядя на Грушеньку, что эта свежая,
would lose its harmony by the age of thirty, would “spread”; that the face would become puffy,	еще юношеская красота к тридцати годам потеряет гармонию,
and that wrinkles would very soon appear upon her forehead and round the eyes; the complexion would grow coarse and red perhaps—in fact, that it was the beauty of the moment, the fleeting beauty	расплывется, самое лицо обрюзгнет, около глаз и на лбу чрезвычайно быстро появятся морщиночки, цвет лица огрубеет, побагровеет может быть, — одним словом, красота на мгновение, красота летучая,
which is so often met with in Russian women. Alyosha, of course, did not think of this; but though he was	которая так часто встречается именно у русской женщины. Алеша, разумеется, не думал об этом,
fascinated, yet he wondered with an unpleasant	но, хоть и очарованный, он, с неприятным каким-то
sensation, and as it were regretfully, why she drawled	ощущением и как бы жалея, спрашивал себя:
in that way and could not speak naturally. She	зачем это она так тянет слова и не может говорить натурально? Она делала это, очевидно находя в
did so evidently feeling there was a charm in the	этом растягивании и в усиленно слащавом оттенении
exaggerated, honeyed modulation of the syllables. It was, of course, only a bad, underbred habit that showed bad education and a false idea of good	слогов и звуков красоту. Это была, конечно, лишь дурная привычка дурного тона, свидетельствовавшая о низком воспитании, о пошло усвоенном с детства
manners. And yet this intonation and manner of speaking impressed Alyosha as almost incredibly	понимании приличного. И однако же, этот выговор и интонация слов представлялись Алеше почти невозможным каким-то противоречием этому детски
incongruous with the childishly simple and happy	простодушному и радостному выражению лица, этому
expression of her face, the soft, babyish joy in	тихому, счастливому, как у младенца, сиянию
her eyes. Katerina Ivanovna at once made	глаз! Катерина Ивановна мигом усадила ее
her sit down in an arm‐ chair facing Alyosha,	в кресло против Алеши и с восторгом поцеловала
and ecstatically kissed her several times on her smiling lips. She seemed quite in love with her.	ее несколько раз в ее смеющиеся губки. Она точно была влюблена в нее.
“This is the first time we’ve met, Alexey Fyodorovitch,”	— Мы в первый раз видимся, Алексей Федорович, — проговорила
she said rapturously. “I wanted to know her, to see her. I wanted to go to her, but I’d no sooner	она в упоении, — я захотела узнать ее, увидать ее,
expressed the wish than she came to me. I knew we should settle everything together—everything.	и хотела идти к ней, но она по первому желанию моему пришла сама. Я так и знала, что мы с ней всё
My heart told me so—I was begged not to take the	решим, всё! Так сердце предчувствовало... Меня упрашивали
step, but I foresaw it would be a way out of the difficulty, and I was not mistaken. Grushenka has	оставить этот шаг, но я предчувствовала исход и не
explained everything to me, told me all she means	ошиблась. Грушенька всё разъяснила мне, все свои
to do. She flew here like an angel of goodness and brought us peace and joy.”	намерения; она, как ангел добрый, слетела сюда и принесла покой и радость...
“You did not disdain me, sweet, excellent young	— Не погнушались мной, милая, достойная барышня, —
lady,” drawled Grushenka in her sing‐song voice, still with the same charming smile of delight.	нараспев протянула Грушенька всё с тою же милою, радостной улыбкой.
“Don’t dare to speak to me like that, you sorceress,	— И не смейте говорить мне такие слова, обаятельница,
you witch! Disdain you! Here, I must kiss your lower lip once more. It looks as though it were	волшебница! Вами-то гнушаться? Вот я нижнюю губку вашу еще раз поцелую. Она у вас точно припухла, так
swollen, and now it will be more so, and more and	вот чтоб она еще больше припухла, и еще, еще...
more. Look how she laughs, Alexey Fyodorovitch! It does one’s heart good to see the angel.” Alyosha flushed, and faint, imperceptible shivers kept running down him.	Посмотрите, как она смеется, Алексей Федорович, сердце веселится, глядя на этого ангела... — Алеша краснел и дрожал незаметною малою дрожью.
“You make so much of me, dear young lady, and perhaps I am not at all worthy of your kindness.”	— Нежите вы меня, милая барышня, а я, может, и вовсе не стою ласки вашей.
“Not worthy! She’s not worthy of it!” Katerina	— Не стоит! Она-то этого не стоит! — воскликнула
Ivanovna cried again with the same warmth. “You know, Alexey Fyodorovitch, we’re fanciful, we’re	опять с тем же жаром Катерина Ивановна, — знайте, Алексей Федорович, что мы фантастическая головка,
self‐willed, but proudest of the proud in our little heart. We’re noble, we’re generous, Alexey Fyodorovitch, let me tell you. We have only been unfortunate. We were too ready to make every sacrifice for an unworthy, perhaps, or fickle man.	что мы своевольное, но гордое-прегордое сердечко! Мы благородны, Алексей Федорович, мы великодушны, знаете ли вы это? Мы были лишь несчастны. Мы слишком скоро готовы были принести всякую жертву недостойному, может быть, или легкомысленному
There was one man—one, an officer too, we loved him, we sacrificed everything to him. That was long ago,	человеку. Был один, один тоже офицер, мы его полюбили,
five years ago, and he has forgotten us, he has married. Now he is a widower, he has written, he is coming	мы ему всё принесли, давно это было, пять лет назад, а он нас забыл, он женился. Теперь он овдовел, писал,
here, and, do you know, we’ve loved him, none but	он едет сюда, — и знайте, что мы одного его, одного
him, all this time, and we’ve loved him all our	его только любим до сих пор и любили всю жизнь!
life! He will come, and Grushenka will be happy again. For the last five years she’s been wretched. But	Он приедет, и Грушенька опять будет счастлива, а все пять лет эти она была несчастна.
who can reproach her, who can boast of her favor?	Но кто же попрекнет ее, кто может похвалиться
Only that bedridden old merchant, but he is more like her father, her friend, her protector. He found her then in despair, in agony, deserted by the man she loved. She was ready to drown herself then, but the old merchant saved her—saved her!”	ее благосклонностью! Один этот старик безногий, купец, — но он был скорей нашим отцом, другом нашим, оберегателем. Он застал нас тогда в отчаянии, в муках, оставленную тем, кого мы так любили... да ведь она утопиться тогда хотела, ведь старик этот спас ее, спас ее!
“You defend me very kindly, dear young lady. You	— Очень уж вы защищаете меня, милая барышня,
are in a great hurry about everything,” Grushenka drawled again.	очень уж вы во всем поспешаете, — протянула опять Грушенька.
“Defend you! Is it for me to defend you? Should	— Защищаю? Да нам ли защищать, да еще смеем ли
I dare to defend you? Grushenka, angel, give me your	мы тут защищать? Грушенька, ангел, дайте мне вашу
hand. Look at that charming soft little hand, Alexey Fyodorovitch! Look at it! It has brought me happiness	ручку, посмотрите на эту пухленькую, маленькую, прелестную ручку, Алексей Федорович; видите ли вы ее, она мне счастье принесла и воскресила меня,
and has lifted me up, and I’m going to kiss it, outside and inside, here, here, here!” And three times she kissed the certainly charming, though rather fat, hand of Grushenka in a sort of rapture. She held out her hand with a charming musical, nervous little laugh, watched the “sweet	и я вот целовать ее сейчас буду, и сверху и в ладошку, вот, вот и вот! — И она три раза как бы в упоении поцеловала действительно прелестную, слишком, может быть, пухлую ручку Грушеньки. Та же, протянув эту ручку, с нервным, звонким прелестным смешком
young lady,” and obviously liked having her hand kissed. “Perhaps there’s rather too much rapture,”	следила за «милою барышней», и ей видимо было приятно, что ее ручку так целуют. «Может быть, слишком уж много восторга», — мелькнуло в голове
thought Alyosha. He blushed. He felt a peculiar uneasiness at heart the whole time.	Алеши. Он покраснел. Сердце его было всё время как-то особенно неспокойно.
“You won’t make me blush, dear young lady, kissing my hand like this before Alexey Fyodorovitch.”	— Не устыдите ведь вы меня, милая барышня, что ручку мою при Алексее Федоровиче так целовали.
“Do you think I meant to make you blush?” said Katerina Ivanovna, somewhat surprised. “Ah, my dear, how little you understand me!” “Yes, and you too perhaps quite misunderstand me,	— Да разве я вас тем устыдить хотела? — промолвила несколько удивленно Катерина Ивановна, — ах, милая, как вы меня дурно понимаете! — Да вы-то меня, может, тоже не так совсем понимаете,
dear young lady. Maybe I’m not so good as I seem	милая барышня, я, может, гораздо дурнее того, чем
to you. I’ve a bad heart; I will have my own way. I fascinated poor Dmitri Fyodorovitch that day simply for fun.”	у вас на виду. Я сердцем дурная, я своевольная. Я Дмитрия Федоровича, бедного, из-за насмешки одной тогда заполонила.
“But now you’ll save him. You’ve given me your word. You’ll explain it all to him. You’ll break to him that you have long loved another man, who is now offering you his hand.”	— Но ведь теперь вы же его и спасете. Вы дали слово. Вы вразумите его, вы откроете ему, что любите другого, давно, и который теперь вам руку свою предлагает...
“Oh, no! I didn’t give you my word to do that. It was you kept talking about that. I didn’t give you my word.” “Then I didn’t quite understand you,” said Katerina Ivanovna slowly, turning a little pale. “You promised—”	— Ах нет, я вам не давала такого слова. Вы это сами мне всё говорили, а я не давала. — Я вас не так, стало быть, поняла, — тихо и как бы капельку побледнев, проговорила Катерина Ивановна. — Вы обещали...
“Oh, no, angel lady, I’ve promised nothing,” Grushenka interrupted softly and evenly, still with the same gay and simple expression. “You see at once, dear young lady, what a willful wretch I am compared with you. If I want to do a thing I do it.	— Ах нет, ангел-барышня, ничего я вам не обещала, — тихо и ровно всё с тем же веселым и невинным выражением перебила Грушенька. — Вот и видно сейчас, достойная барышня, какая я пред вами скверная и самовластная. Мне что захочется, так я так и
I may have made you some promise just now. But now	поступлю. Давеча я, может, вам и пообещала
again I’m thinking: I may take to Mitya again.	что, а вот сейчас опять думаю: вдруг он опять мне понравится, Митя-то, — раз уж мне ведь он очень
I liked him very much once—liked him for almost a whole hour. Now maybe I shall go and tell him to stay with me from this day forward. You see, I’m so changeable.”	понравился, целый час почти даже нравился. Вот я, может быть, пойду да и скажу ему сейчас, чтоб он у меня с сего же дня остался... Вот я какая непостоянная...
“Just now you said—something quite different,” Katerina Ivanovna whispered faintly.	— Давеча вы говорили... совсем не то... — едва проговорила Катерина Ивановна.
“Ah, just now! But, you know. I’m such a soft‐hearted,	— Ах, давеча! А ведь я сердцем нежная, глупая. Ведь
silly creature. Only think what he’s gone through on my account! What if when I go home I feel sorry for him? What then?”	подумать только, что он из-за меня перенес! А вдруг домой приду да и пожалею его — тогда что?
“I never expected—”	— Я не ожидала...
“Ah, young lady, how good and generous you are compared	— Эх, барышня, какая вы предо мной добрая, благородная
with me! Now perhaps you won’t care for a silly	выходите. Вот вы теперь, пожалуй, меня, этакую
creature like me, now you know my character. Give me your sweet little hand, angelic lady,” she	дуру, и разлюбите за мой характер. Дайте мне вашу милую ручку, ангел-барышня, — нежно попросила
said tenderly, and with a sort of reverence took Katerina Ivanovna’s hand.	она и как бы с благоговением взяла ручку Катерины
“Here, dear young lady, I’ll take your hand and kiss it as you did mine. You kissed mine three times,	Ивановны. — Вот я, милая барышня, вашу ручку возьму и так же, как вы мне, поцелую. Вы мне три раза
but I ought to kiss yours three hundred times to be even with you. Well, but let that pass. And	поцеловали, а мне бы вам надо триста раз за это поцеловать, чтобы сквитаться. Да так уж и быть,
then it shall be as God wills. Perhaps I shall be	а затем пусть как бог пошлет; может, я вам полная
your slave entirely and want to do your bidding like a slave. Let it be as God wills, without any agreements and promises. What a sweet hand—what	раба буду и во всем пожелаю вам рабски угодить. Как бог положит, пусть так оно и будет безо всяких между собой сговоров и обещаний. Ручка-то, ручка-то у вас
a sweet hand you have! You sweet young lady, you incredible beauty!” She slowly raised the hands to her lips, with the strange object indeed of “being even” with her in kisses.	милая, ручка-то! Барышня вы милая, раскрасавица вы моя невозможная! Она тихо понесла эту ручку к губам своим, правда, с странною целью: «сквитаться» поцелуями.
Katerina Ivanovna did not take her hand away.	Катерина Ивановна не отняла руки: она с робкою
She listened with timid hope to the last words, though	надеждой выслушала последнее, хотя тоже очень
Grushenka’s promise to do her bidding like a slave was very strangely expressed. She looked	странно выраженное обещание Грушеньки «рабски» угодить
intently into her eyes; she still saw in those eyes	ей; она напряженно смотрела ей в глаза: она видела
the same simple‐hearted, confiding expression, the same bright gayety.	в этих глазах всё то же простодушное, доверчивое выражение, всё ту же ясную веселость... «Она, может
“She’s perhaps too naïve,” thought Katerina Ivanovna, with a gleam of hope. Grushenka meanwhile seemed enthusiastic over the “sweet hand.” She raised it deliberately to her lips.	быть, слишком наивна!» — промелькнуло надеждой в сердце Катерины Ивановны. Грушенька меж тем как бы в восхищении от «милой ручки» медленно поднимала ее к губам своим.
But she held it for two or three minutes near her lips, as though reconsidering something.	Но у самых губ она вдруг ручку задержала на два, на три мгновения, как бы раздумывая о чем-то.
“Do you know, angel lady,” she suddenly drawled in an even more soft and sugary voice, “do you	— А знаете что, ангел-барышня, — вдруг протянула она самым уже нежным и слащавейшим голоском, — знаете
know, after all, I think I won’t kiss your hand?” And she laughed a little merry laugh.	что, возьму я да вашу ручку и не поцелую. — И она засмеялась маленьким развеселым смешком.
“As you please. What’s the matter with you?” said Katerina Ivanovna, starting suddenly. “So that you may be left to remember that you kissed my hand, but I didn’t kiss yours.”	— Как хотите... Что с вами? — вздрогнула вдруг Катерина Ивановна. — А так и оставайтесь с тем на память, что вы-то у меня ручку целовали, а я у вас нет. — Что-то сверкнуло
There was a sudden gleam in her eyes. She looked with awful intentness at Katerina Ivanovna.	вдруг в ее глазах. Она ужасно пристально глядела на Катерину Ивановну.
“Insolent creature!” cried Katerina Ivanovna, as though suddenly grasping something. She flushed all over and leapt up from her seat. Grushenka too got up, but without haste.	— Наглая! — проговорила вдруг Катерина Ивановна, как бы вдруг что-то поняв, вся вспыхнула и вскочила с места. Не спеша поднялась и Грушенька.
“So I shall tell Mitya how you kissed my hand, but I didn’t kiss yours at all. And how he will laugh!” “Vile slut! Go away!”	— Так я и Мите сейчас перескажу, как вы мне целовали ручку, а я-то у вас совсем нет. А уж как он будет смеяться! — Мерзавка, вон!
“Ah, for shame, young lady! Ah, for shame! That’s unbecoming for you, dear young lady, a word like that.”	— Ах как стыдно, барышня, ах как стыдно, это вам даже и непристойно совсем, такие слова, милая барышня.
“Go away! You’re a creature for sale!” screamed Katerina	— Вон, продажная тварь! — завопила Катерина
Ivanovna. Every feature was working in her utterly distorted face. “For sale indeed! You used to visit gentlemen in	Ивановна. Всякая черточка дрожала в ее совсем исказившемся лице. — Ну уж и продажная. Сами вы девицей к кавалерам
the dusk for money once; you brought your beauty for sale. You see, I know.” Katerina Ivanovna shrieked, and would have rushed at her, but Alyosha held her with all his strength.	за деньгами в сумерки хаживали, свою красоту продавать приносили, ведь я же знаю. Катерина Ивановна вскрикнула и бросилась было на нее, но ее удержал всею силой Алеша:
“Not a step, not a word! Don’t speak, don’t answer her. She’ll go away—she’ll go at once.”	— Ни шагу, ни слова! Не говорите, не отвечайте ничего, она уйдет, сейчас уйдет!
At that instant Katerina Ivanovna’s two aunts ran in at her cry, and with them a maid‐servant. All hurried to her. “I will go away,” said Grushenka, taking up her mantle from the sofa. “Alyosha, darling, see me home!”	В это мгновение в комнату вбежали на крик обе родственницы Катерины Ивановны, вбежала и горничная. Все бросились к ней. — И уйду, — проговорила Грушенька, подхватив с дивана мантилью. — Алеша, милый, проводи-ка меня!
“Go away—go away, make haste!” cried Alyosha, clasping his hands imploringly. “Dear little Alyosha, see me home! I’ve got a pretty	— Уйдите, уйдите поскорей! — сложил пред нею, умоляя, руки Алеша. — Милый Алешенька, проводи! Я тебе дорогой хорошенькое-хорошенькое
little story to tell you on the way. I got up this scene for your benefit, Alyosha. See me home, dear, you’ll be glad of it afterwards.”	одно словцо скажу! Я это для тебя, Алешенька, сцену проделала. Проводи, голубчик, после понравится.
Alyosha turned away, wringing his hands. Grushenka ran out of the house, laughing musically.	Алеша отвернулся, ломая руки. Грушенька, звонко смеясь, выбежала из дома.
Katerina Ivanovna went into a fit of hysterics. She sobbed, and was shaken with convulsions. Every one fussed round her.	С Катериной Ивановной сделался припадок. Она рыдала, спазмы душили ее. Все около нее суетились.
“I warned you,” said the elder of her aunts. “I tried to prevent your doing this. You’re too impulsive. How could you do such a thing? You don’t know these	— Я вас предупреждала, — говорила ей старшая тетка, — я вас удерживала от этого шага... вы слишком пылки... разве можно было решиться на такой шаг! Вы этих
creatures, and they say she’s worse than any of them. You are too self‐willed.”	тварей не знаете, а про эту говорят, что она хуже всех... Нет, вы слишком своевольны!
“She’s a tigress!” yelled Katerina Ivanovna. “Why	— Это тигр! — завопила Катерина Ивановна. — Зачем
did you hold me, Alexey Fyodorovitch? I’d have beaten her—beaten her!”	вы удержали меня, Алексей Федорович, я бы избила ее, избила!
She could not control herself before Alyosha; perhaps she did not care to, indeed.	Она не в силах была сдерживать себя пред Алешей, может быть, и не хотела сдерживаться.
“She ought to be flogged in public on a scaffold!” Alyosha withdrew towards the door.	— Ее нужно плетью, на эшафоте, чрез палача, при народе!.. Алеша попятился к дверям.
“But, my God!” cried Katerina Ivanovna, clasping	— Но боже! — вскрикнула вдруг Катерина Ивановна,
her hands. “He! He! He could be so dishonorable, so inhuman! Why, he told that creature what happened	всплеснув руками, — он-то! Он мог быть так бесчестен, так бесчеловечен! Ведь он рассказал этой твари о том, что было там, в тогдашний роковой,
on that fatal, accursed day! ‘You brought your	вечно проклятый, проклятый день! «Приходили красу
beauty for sale, dear young lady.’ She knows it! Your brother’s a scoundrel, Alexey Fyodorovitch.” Alyosha wanted to say something, but he couldn’t find a word. His heart ached.	продавать, милая барышня!» Она знает! Ваш брат подлец, Алексей Федорович! Алеше хотелось что-то сказать, но он не находил ни одного слова. Сердце его сжималось от боли.
“Go away, Alexey Fyodorovitch! It’s shameful, it’s	— Уходите, Алексей Федорович! Мне стыдно, мне
awful for me! To‐ morrow, I beg you on my knees,	ужасно! Завтра... умоляю вас на коленях, придите
come to‐morrow. Don’t condemn me. Forgive me. I don’t know what I shall do with myself now!”	завтра. Не осудите, простите, я не знаю, что с собой еще сделаю!
Alyosha walked out into the street reeling. He could have wept as she did. Suddenly he was overtaken by the maid.	Алеша вышел на улицу как бы шатаясь. Ему тоже хотелось плакать, как и ей. Вдруг его догнала служанка.
“The young lady forgot to give you this letter from Madame Hohlakov; it’s been left with us since dinner‐time.”	— Барышня забыла вам передать это письмецо от госпожи Хохлаковой, оно у них с обеда лежит.
Alyosha took the little pink envelope mechanically and put it, almost unconsciously, into his pocket.	Алеша машинально принял маленький розовый конвертик и сунул его, почти не сознавая, в карман.
Chapter XI. Another Reputation Ruined It was not much more than three‐quarters of a mile	XI ЕЩЕ ОДНА ПОГИБШАЯ РЕПУТАЦИЯ
from the town to the monastery. Alyosha walked quickly along the road, at that hour deserted. It was almost night, and too dark to see anything clearly at thirty paces ahead. There were cross‐roads half‐way. A figure came into sight under a solitary	От города до монастыря было не более версты с небольшим. Алеша спешно пошел по пустынной в этот час дороге. Почти уже стала ночь, в тридцати шагах трудно уже было различать предметы. На половине дороги приходился перекресток. На перекрестке, под уединенною
willow at the cross‐roads. As soon as Alyosha reached the cross‐ roads the figure moved out and rushed at him, shouting savagely: “Your money or your life!”	ракитой, завиделась какая-то фигура. Только что Алеша вступил на перекресток, как фигура сорвалась с места, бросилась на него и неистовым голосом прокричала:
“So it’s you, Mitya,” cried Alyosha, in surprise, violently startled however.	— Кошелек или жизнь! — Так это ты, Митя! — удивился сильно вздрогнувший, однако, Алеша.
“Ha ha ha! You didn’t expect me? I wondered where	— Ха-ха-ха! Ты не ожидал? Я думаю: где тебя подождать?
to wait for you. By her house? There are three ways from it, and I might have missed you. At last I thought of waiting here, for you had to pass here, there’s no other way to the monastery. Come, tell me the truth. Crush me like a beetle. But what’s the matter?”	У ее дома? Оттуда три дороги, и я могу тебя прозевать. Надумал наконец дождаться здесь, потому что здесь-то он пройдет непременно, другого пути в монастырь не имеется. Ну, объявляй правду, дави меня, как таракана... Да что с тобой?
“Nothing, brother—it’s the fright you gave me. Oh, Dmitri! Father’s blood just now.” (Alyosha began to cry, he had been on the verge of tears for a long	— Ничего, брат... я так с испугу. Ах, Дмитрий! Давеча эта кровь отца... — Алеша заплакал, ему давно хотелось заплакать, а теперь у него вдруг как бы
time, and now something seemed to snap in his soul.) “You almost killed him—cursed him—and now—here—you’re making jokes—‘Your money or your life!’ ”	что-то порвалось в душе. — Ты чуть не убил его... проклял его... и вот теперь... сейчас... ты шутишь шутки... «кошелек или жизнь»!
“Well, what of that? It’s not seemly—is that it? Not suitable in my position?” “No—I only—”	— А, да что ж? Неприлично, что ли? Не идет к положению? — Да нет... я так...
“Stay. Look at the night. You see what a dark night,	— Стой. Посмотри на ночь: видишь, какая мрачная ночь,
what clouds, what a wind has risen. I hid here	облака-то, ветер какой поднялся! Спрятался я здесь,
under the willow waiting for you. And as God’s above, I suddenly thought, why go on in misery any	под ракитой, тебя жду, и вдруг подумал (вот тебе
longer, what is there to wait for? Here I have a willow, a handkerchief, a shirt, I can twist them into a rope in a minute, and braces besides, and why go on burdening the earth, dishonoring it with my vile presence? And then I heard you coming—Heavens,	бог!): да чего же больше маяться, чего ждать? Вот ракита, платок есть, рубашка есть, веревку сейчас можно свить, помочи в придачу и — не бременить уж более землю, не бесчестить низким своим присутствием! И вот слышу, ты идешь, — господи, точно слетело
it was as though something flew down to me suddenly. So there is a man, then, whom I love. Here he	что на меня вдруг: да ведь есть же, стало быть, человек, которого и я люблю, ведь вот он, вот тот
is, that man, my dear little brother, whom I love	человечек, братишка мой милый, кого я всех больше
more than any one in the world, the only one I love in the world. And I loved you so much, so much	на свете люблю и кого я единственно люблю! И так я тебя полюбил, так в эту минуту любил, что
at that moment that I thought, ‘I’ll fall on his	подумал: брошусь сейчас к нему на шею! Да
neck at once.’ Then a stupid idea struck me, to have a joke with you and scare you. I shouted, like a fool, ‘Your money!’ Forgive my foolery—it was only nonsense,	глупая мысль пришла: «Повеселю его, испугаю». Я и закричал как дурак: «Кошелек!» Прости дурачеству — это только вздор, а на душе у меня... тоже прилично...
and there’s nothing unseemly in my soul.... Damn it all, tell me what’s happened. What did she say? Strike me, crush me, don’t spare me! Was she furious?” “No, not that.... There was nothing like that, Mitya. There—I found them both there.”	Ну да черт, говори, однако, что там? Что она сказала? Дави меня, рази меня, не щади! В исступление пришла? — Нет, не то... Там было совсем не то, Митя. Там... Я там сейчас их обеих застал.
“Both? Whom?” “Grushenka at Katerina Ivanovna’s.”	— Каких обеих? — Грушеньку у Катерины Ивановны.
Dmitri was struck dumb. “Impossible!” he cried. “You’re raving! Grushenka with her?”	Дмитрий Федорович остолбенел. — Невозможно! — вскричал он, — ты бредишь! Грушенька у ней?
Alyosha described all that had happened from the	Алеша рассказал всё, что случилось с ним с самой
moment he went in to Katerina Ivanovna’s. He was ten minutes telling his story. He can’t be said to have told it fluently and consecutively, but he seemed to make it clear, not omitting any word or action of significance, and vividly describing,	той минуты, как вошел к Катерине Ивановне. Он рассказывал минут десять, нельзя сказать, чтобы плавно и складно, но, кажется, передал ясно, схватывая самые главные слова, самые главные движения
often in one word, his own sensations. Dmitri listened in silence, gazing at him with a terrible	и ярко передавая, часто одною чертой, собственные чувства. Брат Дмитрий слушал молча, глядел в упор
fixed stare, but it was clear to Alyosha that he	со страшною неподвижностью, но Алеше ясно было,
understood it all, and had grasped every point. But as the story went on, his face became not merely gloomy, but menacing. He scowled, he clenched	что он уже всё понял, осмыслил весь факт. Но лицо его, чем дальше подвигался рассказ, становилось не то что мрачным, а как бы грозным. Он нахмурил
his teeth, and his fixed stare became still more	брови, стиснул зубы, неподвижный взгляд его стал
rigid, more concentrated, more terrible, when suddenly, with incredible rapidity, his wrathful, savage face changed, his tightly compressed	как бы еще неподвижнее, упорнее, ужаснее... Тем неожиданнее было, когда вдруг с непостижимою быстротой изменилось разом всё лицо его, доселе
lips parted, and Dmitri Fyodorovitch broke into uncontrolled, spontaneous laughter. He literally	гневное и свирепое, сжатые губы раздвинулись и Дмитрий Федорович залился вдруг самым неудержимым, самым
shook with laughter. For a long time he could not speak.	неподдельным смехом. Он буквально залился смехом, он долгое время даже не мог говорить от смеха.
“So she wouldn’t kiss her hand! So she didn’t kiss	— Так и не поцеловала ручку! Так и не поцеловала,
it; so she ran away!” he kept exclaiming with hysterical delight; insolent delight it might have been called, if it had not been so spontaneous. “So the other	так и убежала! — выкрикивал он в болезненном каком-то восторге — в наглом восторге можно бы тоже сказать, если бы восторг этот не был столь безыскусствен.

---

one called her tigress! And a tigress she is! So she ought to be flogged on a scaffold? Yes, yes,	— Так та кричала, что это тигр! Тигр и есть! Так
so she ought. That’s just what I think; she ought to have been long ago. It’s like this, brother, let her be punished, but I must get better first. I	ее на эшафот надо? Да, да, надо бы, надо, я сам того мнения, что надо, давно надо! Видишь ли, брат, пусть эшафот, но надо еще сперва выздороветь. Понимаю
understand the queen of impudence. That’s her all over! You saw her all over in that hand‐kissing, the she‐devil! She’s magnificent in her own line! So she ran home? I’ll go—ah—I’ll run to her! Alyosha,	царицу наглости, вся она тут, вся она в этой ручке высказалась, инфернальница! Это царица всех инфернальниц, каких можно только вообразить на свете! В своем роде восторг! Так она домой побежала? Сейчас
don’t blame me, I agree that hanging is too good for her.”	я... ах... Побегу-ка я к ней! Алешка, не вини меня, я ведь согласен, что ее придушить мало...
“But Katerina Ivanovna!” exclaimed Alyosha sorrowfully. “I see her, too! I see right through her, as I’ve	— А Катерина Ивановна! — печально воскликнул Алеша. — И ту вижу, всю насквозь и ту вижу, и так вижу, как
never done before! It’s a regular discovery of the four continents of the world, that is, of the five! What a thing to do! That’s just like Katya, who was not afraid to face a coarse, unmannerly officer and risk a deadly insult on a generous impulse to save her father! But the pride, the	никогда! Тут целое открытие всех четырех стран света, пяти то есть! Этакий шаг! Это именно та самая Катенька, институточка, которая к нелепому грубому офицеру не побоялась из великодушной идеи спасти отца прибежать, рискуя страшно быть оскорбленною! Но гордость наша, но потребность риска, но вызов
recklessness, the defiance of fate, the unbounded defiance! You say that aunt tried to stop her? That	судьбе, вызов в беспредельность! Ты говоришь, ее
aunt, you know, is overbearing, herself. She’s the sister of the general’s widow in Moscow, and	эта тетка останавливала? Эта тетка, знаешь, сама самовластная, это ведь родная сестра московской
even more stuck‐up than she. But her husband	той генеральши, она поднимала еще больше той носу
was caught stealing government money. He lost everything,	да муж был уличен в казнокрадстве, лишился
his estate and all, and the proud wife had to lower	всего, и имения, и всего, и гордая супруга вдруг понизила
her colors, and hasn’t raised them since. So she tried to prevent Katya, but she wouldn’t listen to her! She thinks she can overcome everything, that everything will give way to her. She thought she could bewitch Grushenka if she liked, and she	тон, да с тех пор и не поднялась. Так она удерживала Катю, а та не послушалась. «Всё, дескать, могу победить, всё мне подвластно; захочу, и Грушеньку
believed it herself: she plays a part to herself,	околдую», — и сама ведь себе верила, сама над собой
and whose fault is it? Do you think she kissed Grushenka’s	форсила, кто ж виноват? Ты думаешь, она нарочно эту
hand first, on purpose, with a motive? No, she really was fascinated by Grushenka, that’s to say,	ручку первая поцеловала у Грушеньки, с расчетом хитрым? Нет, она взаправду, она взаправду влюбилась в Грушеньку,
not by Grushenka, but by her own dream, her own delusion—because it was _her_ dream, _her_ delusion!	то есть не в Грушеньку, а в свою же мечту, в свой бред, — потому-де что это моя мечта, мой бред! Голубчик
Alyosha, darling, how did you escape from them, those women? Did you pick up your cassock and run? Ha ha ha!”	Алеша, да как ты от них, от этаких, спасся? Убежал, что ли, подобрав подрясник? Ха-ха-ха!
“Brother, you don’t seem to have noticed how you’ve	— Брат, а ты, кажется, и не обратил внимания, как
insulted Katerina Ivanovna by telling Grushenka about that day. And she flung it in her face just now that she had gone to gentlemen in secret to sell her beauty! Brother, what could be worse than that insult?” What worried Alyosha more than anything was that,	ты обидел Катерину Ивановну тем, что рассказал Грушеньке о том дне, а та сейчас ей бросила в глаза, что вы сами «к кавалерам красу тайком продавать ходили!» Брат, что же больше этой обиды? — Алешу всего
incredible as it seemed, his brother appeared pleased at Katerina Ivanovna’s humiliation.	более мучила мысль, что брат точно рад унижению Катерины Ивановны, хотя, конечно, того быть не могло.
“Bah!” Dmitri frowned fiercely, and struck his forehead with his hand. He only now realized it, though Alyosha had just told him of the insult,	— Ба! — страшно вдруг нахмурился Дмитрий Федорович и ударил себя ладонью по лбу. Он только что теперь обратил внимание, хотя Алеша рассказал всё
and Katerina Ivanovna’s cry: “Your brother is a scoundrel!”	давеча зараз, и обиду и крик Катерины Ивановны: «Ваш брат подлец!» — Да, в самом деле, может быть,
“Yes, perhaps, I really did tell Grushenka about that ‘fatal day,’ as Katya calls it. Yes, I did tell her, I remember! It was that time at Mokroe. I	я и рассказал Грушеньке о том «роковом дне», как говорит Катя. Да, это так, рассказал, припоминаю! Это было тогда же, в Мокром, я был пьян, цыганки
was drunk, the gypsies were singing.... But I was	пели... Но ведь я рыдал, рыдал тогда сам, я стоял
sobbing. I was sobbing then, kneeling and praying to Katya’s image, and Grushenka understood it.	на коленках, я молился на образ Кати, и Грушенька
She understood it all then. I remember, she cried	это понимала. Она тогда всё поняла, я припоминаю,
herself.... Damn it all! But it’s bound to be so now....	она сама плакала... А, черт! Да могло ли иначе
Then she cried, but now ‘the dagger in the heart’! That’s how women are.”	быть теперь? Тогда плакала, а теперь... Теперь «кинжал в сердце»! Так у баб.
He looked down and sank into thought.	Он потупился и задумался.
“Yes, I am a scoundrel, a thorough scoundrel!”	— Да, я подлец! Несомненный подлец, — произнес
he said suddenly, in a gloomy voice. “It doesn’t matter whether I cried or not, I’m a scoundrel! Tell	он вдруг мрачным голосом. — Всё равно, плакал или нет, всё равно подлец! Передай там, что принимаю
her I accept the name, if that’s any comfort. Come, that’s enough. Good‐by. It’s no use talking! It’s	наименование, если это может утешить. Ну и довольно,
not amusing. You go your way and I mine. And	прощай, что болтать-то! Веселого нет. Ты своею дорогой,
I don’t want to see you again except as a last resource. Good‐ by, Alexey!” He warmly pressed Alyosha’s hand, and still looking down, without raising his head, as though tearing himself away, turned rapidly towards the town.	а я своею. Да и видеться больше не хочу, до какой-нибудь самой последней минуты. Прощай, Алексей! — Он крепко сжал руку Алеши и, всё еще потупившись и не поднимая головы, точно сорвавшись, быстро зашагал к городу.
Alyosha looked after him, unable to believe he would go away so abruptly.	Алеша смотрел ему вслед, не веря, чтоб он так совсем вдруг ушел.
“Stay, Alexey, one more confession to you alone!”	— Стой, Алексей, еще одно признание, тебе одному!
cried Dmitri, suddenly turning back. “Look at me. Look at me well. You see here, here—there’s terrible disgrace in store for me.” (As he said “here,”	— вдруг воротился Дмитрий Федорович назад. — Смотри на меня, пристально смотри: видишь, вот тут, вот тут — готовится страшное бесчестие. (Говоря «вот
Dmitri struck his chest with his fist with a strange	тут», Дмитрий Федорович ударял себя кулаком по груди и с таким странным видом, как будто бесчестие
air, as though the dishonor lay precisely on	лежало и сохранялось именно тут на груди его, в
his chest, in some spot, in a pocket, perhaps, or hanging round his neck.) “You know me now, a scoundrel,	каком-то месте, в кармане может быть, или на шее висело зашитое.) Ты уже знаешь меня: подлец,
an avowed scoundrel, but let me tell you that I’ve never done anything before and never shall	подлец признанный! Но знай, что бы я ни сделал прежде,
again, anything that can compare in baseness with the dishonor which I bear now at this very minute	теперь или впереди, — ничто, ничто не может сравниться в подлости с тем бесчестием, которое именно теперь,
on my breast, here, here, which will come to pass, though I’m perfectly free to stop it. I can stop it or carry it through, note that. Well, let me	именно в эту минуту ношу вот здесь на груди моей, вот тут, тут, которое действует и совершается и которое я полный хозяин остановить, могу остановить или совершить, заметь это себе! Ну так знай же, что
tell you, I shall carry it through. I shan’t stop it. I told you everything just now, but I didn’t tell you this, because even I had not brass enough for it. I can still pull up; if I do, I can give back the full half of my lost honor to‐morrow. But I shan’t	я его совершу, а не остановлю. Я давеча тебе всё рассказал, а этого не рассказал, потому что даже и у меня на то медного лба не хватило! Я могу еще остановиться; остановясь, я могу завтра же целую половину потерянной чести воротить, но я не
pull up. I shall carry out my base plan, and you	остановлюсь, я совершу подлый замысел, и будь ты
can bear witness that I told you so beforehand.	вперед свидетелем, что я заранее и зазнамо говорю
Darkness and destruction! No need to explain. You’ll	это! Гибель и мрак! Объяснять нечего, в свое
find out in due time. The filthy back‐alley and the she‐ devil. Good‐by. Don’t pray for me, I’m not worth	время узнаешь. Смрадный переулок и инфернальница! Прощай. Не молись обо мне, не стою, да и ненужно
it. And there’s no need, no need at all.... I don’t need it! Away!”	совсем, совсем не нужно... не нуждаюсь вовсе! Прочь!..
And he suddenly retreated, this time finally. Alyosha went towards the monastery. “What? I shall never see him again! What is he saying?” he wondered wildly. “Why, I shall certainly see him	И он вдруг удалился, на этот раз уже совсем. Алеша пошел к монастырю. «Как же, как же я никогда его
to‐morrow. I shall look him up. I shall make a point of it. What does he mean?” He went round the monastery, and crossed the pine‐wood to the hermitage. The door was opened to him, though no one was admitted at that hour. There was a tremor in his heart as he went into Father Zossima’s cell.	не увижу, что он говорит? — дико представлялось ему, — да завтра же непременно увижу и разыщу его, нарочно разыщу, что он такое говорит!..» Монастырь он обошел кругом и через сосновую рощу прошел прямо в скит. Там ему отворили, хотя в этот час уже никого не впускали. Сердце у него дрожало,
“Why, why, had he gone forth? Why had he	когда он вошел в келью старца: «Зачем, зачем
sent him into the world? Here was peace. Here was holiness. But there was confusion, there was darkness in which one lost one’s way and went astray at once....”	он выходил, зачем тот послал его "в мир"? Здесь тишина, здесь святыня, а там — смущенье, там мрак, в котором сразу потеряешься и заблудишься...»
In the cell he found the novice Porfiry and Father	В келье находились послушник Порфирий и иеромонах
Païssy, who came every hour to inquire after Father Zossima. Alyosha learnt with alarm that he was getting worse and worse. Even his usual discourse	отец Паисий, весь день каждый час заходивший узнать о здоровии отца Зосимы, которому, как со страхом узнал Алеша, становилось всё хуже и хуже.
with the brothers could not take place that day. As a rule every evening after service the monks flocked into Father Zossima’s cell, and all confessed aloud their sins of the day, their sinful thoughts and temptations; even their	Даже обычной вечерней беседы с братией на сей раз не могло состояться. Обыкновенно по-вечеру, после службы, ежедневно, на сон грядущий, стекалась монастырская братия в келью старца, и всякий вслух исповедовал ему сегодняшние прегрешения свои, грешные мечты,
disputes, if there had been any. Some confessed kneeling.	мысли, соблазны, даже ссоры между собой, если таковые
The elder absolved, reconciled, exhorted, imposed	случались. Иные исповедовались на коленях. Старец
penance, blessed, and dismissed them. It was against this general “confession” that the opponents of “elders” protested, maintaining that it was a profanation	разрешал, мирил, наставлял, налагал покаяние, благословлял и отпускал. Вот против этих-то братских «исповедей» и восставали противники старчества, говоря,
of the sacrament of confession, almost a sacrilege, though this was quite a different thing. They	что это профанация исповеди как таинства, почти кощунство, хотя тут было совсем иное. Выставляли
even represented to the diocesan authorities that	даже епархиальному начальству, что такие
such confessions attained no good object, but actually	исповеди не только не достигают доброй цели, но
to a large extent led to sin and temptation. Many	действительно и нарочито вводят в грех и соблазн.
of the brothers disliked going to the elder, and went against their own will because every one went, and for fear they should be accused of pride and rebellious ideas. People said that some	Многие-де из братии тяготятся ходить к старцу, а приходят поневоле, потому что все идут, так чтобы не приняли их за гордых и бунтующих помыслом. Рассказывали, что некоторые из братии, отправляясь на вечернюю
of the monks agreed beforehand, saying, “I’ll confess	исповедь, условливались между собою заранее: «я,
I lost my temper with you this morning, and you	дескать, скажу, что я на тебя утром озлился, а ты
confirm it,” simply in order to have something	подтверди», — это чтобы было что сказать,
to say. Alyosha knew that this actually happened sometimes. He knew, too, that there were among the monks some	чтобы только отделаться. Алеша знал, что это действительно иногда так и происходило. Он знал тоже, что есть из братии весьма негодующие и на то,
who deeply resented the fact that letters from relations	что, по обычаю, даже письма от родных, получаемые
were habitually taken to the elder, to be opened and read by him before those to whom they were addressed.	скитниками, приносились сначала к старцу, чтоб он распечатывал их прежде получателей.
It was assumed, of course, that all this was done	Предполагалось, разумеется, что всё это должно
freely, and in good faith, by way of voluntary submission and salutary guidance. But, in fact, there	совершаться свободно и искренно, от всей души, во имя вольного смирения и спасительного назидания,
was sometimes no little insincerity, and much that was false and strained in this practice. Yet the older and more experienced of the monks adhered to their	но на деле, как оказывалось, происходило иногда и весьма неискренно, а, напротив, выделанно и фальшиво. Но старшие и опытнейшие из братии стояли на своем,
opinion, arguing that “for those who have come within these walls sincerely seeking salvation, such obedience	рассуждая, что «кто искренно вошел в эти стены, чтобы спастись, для тех все эти послушания и подвиги
and sacrifice will certainly be salutary and of	окажутся несомненно спасительными и принесут
great benefit; those, on the other hand, who find it irksome, and repine, are no true monks, and have made a mistake in entering the monastery—their proper	им великую пользу; кто же, напротив, тяготится и ропщет, тот всё равно как бы и не инок и напрасно только пришел в монастырь, такому место в миру. От
place is in the world. Even in the temple one cannot	греха же и от диавола не только в миру, но и во храме
be safe from sin and the devil. So it was no good taking it too much into account.”	не убережешься, а стало быть, и нечего греху потакать».
“He is weaker, a drowsiness has come over him,” Father Païssy whispered to Alyosha, as he blessed him. “It’s difficult to rouse him. And he must	— Ослабел, сонливость напала, — шепотом сообщил Алеше отец Паисий, благословив его. — Разбудить
not be roused. He waked up for five minutes, sent	даже трудно. Но и не надо будить. Минут на пять просыпался,
his blessing to the brothers, and begged their	просил снести братии его благословение, а у братии
prayers for him at night. He intends to take the sacrament	просил о нем ночных молитв. Заутра намерен
again in the morning. He remembered you, Alexey. He asked whether you had gone away, and was told that	еще раз причаститься. О тебе вспоминал, Алексей, спрашивал,
you were in the town. ‘I blessed him for that work,’	ушел ли ты, отвечали, что в городе. «На то я и благословил
he said, ‘his place is there, not here, for awhile.’	его; там его место, а пока не здесь», — вот что изрек
Those were his words about you. He remembered you lovingly, with anxiety; do you understand how	о тебе. Любовно о тебе вспоминал, с заботой, смыслишь
he honored you? But how is it that he has decided	ли ты, чего удостоился? Только как же это
that you shall spend some time in the world?	определил он тебе пока быть срок в миру? Значит,
He must have foreseen something in your destiny! Understand, Alexey, that if you return to the world, it must be to do the duty laid upon you by your elder, and not for frivolous vanity and worldly pleasures.”	предвидит нечто в судьбе твоей! Пойми, Алексей, что если и возвратишься в мир, то как бы на возложенное на тя послушание старцем твоим, а не на суетное легкомыслие и не на мирское веселие...
Father Païssy went out. Alyosha had no doubt that Father Zossima was dying, though he might live	Отец Паисий вышел. Что старец отходил, в том не было сомнения для Алеши, хотя мог прожить еще
another day or two. Alyosha firmly and ardently	и день и два. Алеша твердо и горячо решил, что, несмотря
resolved that in spite of his promises to his	на обещание, данное им, видеться с отцом, Хохлаковыми,
father, the Hohlakovs, and Katerina Ivanovna, he	братом и Катериной Ивановной,— завтра он не выйдет
would not leave the monastery next day, but would remain with his elder to the end. His heart glowed with love, and he reproached himself	из монастыря совсем и останется при старце своем до самой кончины его. Сердце его загорелось любовью, и он горько упрекнул себя, что мог на
bitterly for having been able for one instant to forget him whom he had left in the monastery on his deathbed, and whom he honored above every	мгновение там, в городе, даже забыть о том, кого оставил в монастыре на одре смерти и кого чтил
one in the world. He went into Father Zossima’s bedroom, knelt down, and bowed to the ground before the elder, who slept quietly without stirring, with regular, hardly audible breathing and a peaceful face.	выше всех на свете. Он прошел в спаленку старца, стал на колени и поклонился спящему до земли. Тот тихо, недвижимо спал, чуть дыша ровно и почти неприметно. Лицо его было спокойно.
Alyosha returned to the other room, where Father Zossima had received his guests in the morning.	Воротясь в другую комнату, в ту самую, в которой поутру старец принимал гостей, Алеша, почти не
Taking off his boots, he lay down on the hard, narrow, leathern sofa, which he had long used as a bed, bringing	раздеваясь и сняв лишь сапоги, улегся на кожаном, жестком и узком диванчике, на котором он и
nothing but a pillow. The mattress, about which his	всегда спал, давно уже, каждую ночь, принося лишь
father had shouted to him that morning, he had long	подушку. Тюфяк же, о котором кричал давеча отец
forgotten to lie on. He took off his cassock, which	его, он уже давно забыл постилать себе. Он
he used as a covering. But before going to bed, he fell on his knees and prayed a long time. In his	снимал лишь свой подрясник и им накрывался вместо одеяла. Но перед сном он бросился на колени и долго
fervent prayer he did not beseech God to lighten his darkness but only thirsted for the joyous	молился. В горячей молитве своей он не просил бога разъяснить ему смущение его, а лишь жаждал
emotion, which always visited his soul after the praise and adoration, of which his evening prayer	радостного умиления, прежнего умиления, всегда посещавшего его душу после хвалы и славы богу, в которых
usually consisted. That joy always brought him light untroubled sleep. As he was praying, he	и состояла обыкновенно вся на сон грядущий молитва его. Эта радость, посещавшая его, вела за собой легкий и спокойный сон. Молясь и теперь, он вдруг
suddenly felt in his pocket the little pink note	случайно нащупал в кармане тот розовый маленький
the servant had handed him as he left Katerina Ivanovna’s. He was disturbed, but finished his prayer. Then, after some hesitation, he opened the envelope. In it was a letter to him, signed by Lise, the young	пакетик, который передала ему догнавшая его на дороге служанка Катерины Ивановны. Он смутился, но докончил молитву. Затем после некоторого колебания вскрыл пакет. В нем было к нему письмецо, подписанное
daughter of Madame Hohlakov, who had laughed at him before the elder in the morning.	Lise, — тою самою молоденькою дочерью госпожи Хохлаковой, которая утром так смеялась над ним при старце.
“Alexey Fyodorovitch,” she wrote, “I am writing	«Алексей Федорович, — писала она, — пишу вам
to you without any one’s knowledge, even mamma’s, and I know how wrong it is. But I cannot live without telling you the feeling that has sprung up in my	от всех секретно, и от мамаши, и знаю, как это нехорошо. Но я не могу больше жить, если не скажу вам того, что родилось в моем сердце, а этого никто,
heart, and this no one but us two must know for a	кроме нас двоих, не должен до времени знать. Но
time. But how am I to say what I want so much to	как я вам скажу то, что я так хочу вам сказать?
tell you? Paper, they say, does not blush, but	Бумага, говорят, не краснеет, уверяю вас, что это
I assure you it’s not true and that it’s blushing	неправда и что краснеет она так же точно, как и я
just as I am now, all over. Dear Alyosha, I love	теперь вся. Милый Алеша, я вас люблю, люблю еще с
you, I’ve loved you from my childhood, since our Moscow days, when you were very different from what	детства, с Москвы, когда вы были совсем не такой,
you are now, and I shall love you all my life.	как теперь, и люблю на всю жизнь. Я вас избрала
My heart has chosen you, to unite our lives, and pass them together till our old age. Of course, on condition	сердцем моим, чтобы с вами соединиться, а в старости кончить вместе нашу жизнь. Конечно, с тем условием,
that you will leave the monastery. As for our age	что вы выйдете из монастыря. Насчет же лет наших
we will wait for the time fixed by the law. By that	мы подождем, сколько приказано законом. К тому
time I shall certainly be quite strong, I shall be walking and dancing. There can be no doubt of that.	времени я непременно выздоровлю, буду ходить и танцевать. Об этом не может быть слова.
“You see how I’ve thought of everything. There’s only one thing I can’t imagine: what you’ll think	Видите, как я всё обдумала, одного только не могу придумать: что подумаете вы обо мне,
of me when you read this. I’m always laughing and being naughty. I made you angry this morning, but	когда прочтете? Я всё смеюсь и шалю, я давеча вас
I assure you before I took up my pen, I prayed before the Image of the Mother of God, and now I’m praying, and almost crying. “My secret is in your hands. When you come to‐morrow, I don’t know how I shall look at you. Ah, Alexey Fyodorovitch,	рассердила, но уверяю вас, что сейчас, перед тем как взяла перо, я помолилась на образ богородицы, да и теперь молюсь и чуть не плачу. Мой секрет у вас в руках; завтра, как придете, не знаю, как и взгляну на вас. Ах, Алексей Федорович,
what if I can’t restrain myself like a silly and laugh when I look at you as I did to‐day. You’ll	что, если я опять не удержусь, как дура, и засмеюсь, как давеча, на вас глядя? Ведь вы меня примете за
think I’m a nasty girl making fun of you, and you won’t believe my letter. And so I beg you, dear	скверную насмешницу и письму моему не поверите.
one, if you’ve any pity for me, when you come to‐	А потому умоляю вас, милый, если у вас есть сострадание
morrow, don’t look me straight in the face, for	ко мне, когда вы войдете завтра, то не глядите мне
if I meet your eyes, it will be sure to make me laugh,	слишком прямо в глаза, потому что я, встретясь с вашими, может быть, непременно вдруг рассмеюсь, а
especially as you’ll be in that long gown. I feel	к тому же вы будете в этом длинном платье... Даже
cold all over when I think of it, so when you	теперь я вся холодею, когда об этом подумаю, а потому,
come, don’t look at me at all for a time, look at mamma or at the window....	как войдете, не смотрите на меня некоторое время совсем, а смотрите на маменьку или на окошко...
“Here I’ve written you a love‐letter. Oh, dear, what have I done? Alyosha, don’t despise me, and if I’ve done something very horrid and wounded	Вот я написала вам любовное письмо, боже мой, что я сделала! Алеша, не презирайте меня, и если я что сделала очень дурное и вас огорчила, то извините
you, forgive me. Now the secret of my reputation, ruined perhaps for ever, is in your hands. “I shall certainly cry to‐day. Good‐by till our meeting, our _awful_ meeting.—LISE. “P.S.—Alyosha! You must, must, must come!—LISE.”	меня. Теперь тайна моей, погибшей навеки может быть, репутации в ваших руках. Я сегодня непременно буду плакать. До свиданья, до ужасного свиданья. Lise. P. S. Алеша, только вы непременно, непременно, непременно придите! Lise».
Alyosha read the note in amazement, read it through twice, thought a little, and suddenly laughed a soft, sweet laugh. He started. That laugh seemed to him sinful. But a minute later he laughed again just as	Алеша прочел с удивлением, прочел два раза, подумал и вдруг тихо, сладко засмеялся. Он было вздрогнул, смех этот показался ему греховным. Но мгновение спустя он опять рассмеялся так же тихо и так же
softly and happily. He slowly replaced the note in the envelope, crossed himself and lay down. The agitation in his heart passed at once. “God, have	счастливо. Медленно вложил он письмо в конвертик, перекрестился и лег. Смятение души его вдруг прошло.
mercy upon all of them, have all these unhappy and turbulent souls in Thy keeping, and set them	«Господи, помилуй их всех, давешних, сохрани их,
in the right path. All ways are Thine. Save them according to Thy wisdom. Thou art love. Thou	несчастных и бурных, и направь. У тебя пути: ими же веси путями спаси их. Ты любовь, ты всем
wilt send joy to all!” Alyosha murmured, crossing himself, and falling into peaceful sleep.	пошлешь и радость!» — бормотал, крестясь, засыпая безмятежным сном, Алеша.
PART II Book IV. Lacerations Chapter I. Father Ferapont Alyosha was roused early, before daybreak. Father	ЧАСТЬ ВТОРАЯ Книга четвертая НАДРЫВЫ I ОТЕЦ ФЕРАПОНТ Рано утром, еще до света, был пробужден Алеша. Старец
Zossima woke up feeling very weak, though he wanted	проснулся и почувствовал себя весьма слабым, хотя
to get out of bed and sit up in a chair. His mind	и пожелал с постели пересесть в кресло. Он был
was quite clear; his face looked very tired, yet bright	в полной памяти; лицо же его было хотя и весьма
and almost joyful. It wore an expression of gayety, kindness and cordiality. “Maybe I shall not live	утомленное, но ясное, почти радостное, а взгляд веселый, приветливый, зовущий. «Может, и не переживу
through the coming day,” he said to Alyosha. Then	наступившего дня сего», — сказал он Алеше; затем
he desired to confess and take the sacrament at once. He always confessed to Father Païssy. After taking the communion, the service of extreme unction followed. The monks assembled and the cell was gradually filled up by the inmates of the hermitage. Meantime	возжелал исповедаться и причаститься немедленно. Духовником его всегда был отец Паисий. По совершении обоих таинств началось соборование. Собрались иеромонахи, келья мало-помалу наполнилась скитниками. Наступил
it was daylight. People began coming from the	меж тем день. Стали приходить и из монастыря.
monastery. After the service was over the elder desired	Когда кончилась служба, старец со всеми возжелал
to kiss and take leave of every one. As the cell was so small the earlier visitors withdrew to make room	проститься и всех целовал. По тесноте кельи, приходившие
for others. Alyosha stood beside the elder, who	прежде выходили и уступали другим. Алеша стоял
was seated again in his arm‐chair. He talked as much as he could. Though his voice was weak, it was fairly steady.	подле старца, который опять пересел в кресло. Он говорил и учил сколько мог, голос его, хоть и
“I’ve been teaching you so many years, and therefore	слабый, был еще довольно тверд. «Столько лет учил
I’ve been talking aloud so many years, that I’ve got into the habit of talking, and so much so that it’s almost more difficult for me to hold my tongue than to talk, even now, in spite of my weakness, dear Fathers and brothers,” he jested, looking with emotion at the group round him.	вас и, стало быть, столько лет вслух говорил, что как бы и привычку взял говорить, а говоря, вас учить, и до того сие, что молчать мне почти и труднее было бы, чем говорить, отцы и братия милые, даже и теперь при слабости моей», — пошутил он, умиленно взирая на толпившихся около него.
Alyosha remembered afterwards something of what he	Алеша упомнил потом кое-что из того, что он
said to them. But though he spoke out distinctly	тогда сказал. Но хоть и внятно говорил, и хоть
and his voice was fairly steady, his speech was somewhat disconnected. He spoke of many things, he seemed anxious before the moment of death to say everything he had not said in his life, and not simply for the sake of instructing them, but	и голосом достаточно твердым, но речь его была довольно несвязна. Говорил он о многом, казалось, хотел бы всё сказать, всё высказать еще раз, пред смертною минутой, изо всего недосказанного в жизни, и не поучения лишь одного ради, а как бы
as though thirsting to share with all men and all creation his joy and ecstasy, and once more in his life to open his whole heart. “Love one another, Fathers,” said Father Zossima, as far as Alyosha could remember afterwards. “Love God’s people. Because we have come here and shut ourselves within these walls, we are no holier than those that are outside, but on the contrary,	жаждая поделиться радостью и восторгом своим со всеми и вся, излиться еще раз в жизни сердцем своим... «Любите друг друга, отцы, — учил старец (сколько запомнил потом Алеша). — Любите народ божий. Не святее же мы мирских за то, что сюда пришли и в сих стенах затворились, а, напротив, всякий сюда
from the very fact of coming here, each of	пришедший, уже тем самым, что пришел сюда, познал
us has confessed to himself that he is worse than others, than all men on earth.... And the longer the monk lives in his seclusion, the more keenly	про себя, что он хуже всех мирских и всех и вся на земле... И чем долее потом будет жить инок в стенах своих, тем чувствительнее должен и сознавать
he must recognize that. Else he would have had no reason to come here. When he realizes that he is not only worse than others, but that he is responsible	сие. Ибо в противном случае незачем ему было и приходить сюда. Когда же познает, что не только он хуже всех мирских, но и пред всеми людьми за всех
to all men for all and everything, for all human	и за вся виноват, за все грехи людские, мировые
sins, national and individual, only then the aim of	и единоличные, то тогда лишь цель нашего единения
our seclusion is attained. For know, dear ones, that	достигнется. Ибо знайте, милые, что каждый
every one of us is undoubtedly responsible for all men and everything on earth, not merely through the general sinfulness of creation, but each one personally for all mankind and every individual man. This knowledge is the crown of life for the monk and for every man. For monks are not a special	единый из нас виновен за всех и за вся на земле несомненно, не только по общей мировой вине, а единолично каждый за всех людей и за всякого человека на сей земле. Сие сознание есть венец пути иноческого, да и всякого на земле человека. Ибо иноки не иные
sort of men, but only what all men ought to be.	суть человеки, а лишь только такие, какими и всем на земле людям быть надлежало бы. Тогда лишь
Only through that knowledge, our heart grows soft	и умилилось бы сердце наше в любовь бесконечную,
with infinite, universal, inexhaustible love. Then every one of you will have the power to win over	вселенскую, не знающую насыщения. Тогда каждый из
the whole world by love and to wash away the sins	вас будет в силах весь мир любовию приобрести
of the world with your tears.... Each of you keep	и слезами своими мировые грехи омыть... Всяк
watch over your heart and confess your sins to yourself unceasingly. Be not afraid of your sins, even when perceiving them, if only there be	ходи около сердца своего, всяк себе исповедайся неустанно. Греха своего не бойтесь, даже и сознав
penitence, but make no conditions with God. Again	его, лишь бы покаяние было, но условий с богом не
I say, Be not proud. Be proud neither to the little	делайте. Паки говорю — не гордитесь. Не гордитесь пред малыми, не гордитесь и пред великими.
nor to the great. Hate not those who reject you,	Не ненавидьте и отвергающих вас, позорящих вас,
who insult you, who abuse and slander you. Hate not the atheists, the teachers of evil, the materialists—and I mean not only the good ones—for there are many	поносящих вас и на вас клевещущих. Не ненавидьте атеистов,
good ones among them, especially in our day—hate not even the wicked ones. Remember them in your prayers thus: Save, O Lord, all those who have none to pray	злоучителей, материалистов, даже злых из них, не токмо добрых, ибо и из них много добрых, наипаче в наше время. Поминайте их на молитве тако: спаси всех,
for them, save too all those who will not pray. And add: it is not in pride that I make this prayer,	господи, за кого некому помолиться, спаси и тех, кто не хочет тебе молиться. И прибавьте тут же: не
O Lord, for I am lower than all men.... Love God’s people, let not strangers draw away the flock, for if you slumber in your slothfulness and disdainful	по гордости моей молю о сем, господи, ибо и сам мерзок есмь паче всех и вся... Народ божий любите, не отдавайте стада отбивать пришельцам, ибо если
pride, or worse still, in covetousness, they will	заснете в лени и в брезгливой гордости вашей, а пуще в корыстолюбии, то придут со всех
come from all sides and draw away your flock. Expound	стран и отобьют у вас стадо ваше. Толкуйте народу
the Gospel to the people unceasingly ... be not extortionate.... Do not love gold and silver, do not hoard them.... Have faith. Cling to the banner and raise it on high.” But the elder spoke more disconnectedly than Alyosha reported his words afterwards. Sometimes he broke off altogether, as though to take breath,	Евангелие неустанно... Не лихоимствуйте... Сребра и золота не любите, не держите... Веруйте и знамя держите. Высоко возносите его...» Старец, впрочем, говорил отрывочнее, чем здесь было изложено и как записал потом Алеша. Иногда он пресекал говорить совсем, как бы собираясь с силами, задыхался,
and recover his strength, but he was in a sort of ecstasy. They heard him with emotion, though many	но был как бы в восторге. Слушали его с умилением,
wondered at his words and found them obscure.... Afterwards all remembered those words.	хотя многие и дивились словам его и видели в них темноту... Потом все эти слова вспомнили. Когда
When Alyosha happened for a moment to leave the cell, he was struck by the general excitement and suspense in the monks who were crowding about it. This anticipation showed itself in some by	Алеше случилось на минуту отлучиться из кельи, то он был поражен всеобщим волнением и ожиданием толпившейся в келье и около кельи братии. Ожидание было между
anxiety, in others by devout solemnity. All were expecting that some marvel would happen immediately after the elder’s death. Their suspense was, from one point of view, almost frivolous, but even the most austere of the monks were affected by it. Father Païssy’s face looked the gravest of all. Alyosha was mysteriously summoned by a monk	иными почти тревожное, у других торжественное. Все ожидали чего-то немедленного и великого тотчас по успении старца. Ожидание это, с одной точки зрения, было почти как бы и легкомысленное, но даже и самые строгие старцы подвергались сему. Всего строже было лицо старца иеромонаха Паисия. Алеша отлучился из кельи лишь потому, что был таинственно вызван,
to see Rakitin, who had arrived from town with a	чрез одного монаха, прибывшим из города
singular letter for him from Madame Hohlakov.	Ракитиным со странным письмом к Алеше от госпожи
In it she informed Alyosha of a strange and very opportune incident. It appeared that among the women who had come on the previous day to receive	Хохлаковой. Та сообщила Алеше одно любопытное, чрезвычайно кстати пришедшее известие. Дело состояло в том, что вчера между верующими простонародными
Father Zossima’s blessing, there had been an old woman from the town, a sergeant’s widow, called Prohorovna.	женщинами, приходившими поклониться старцу и благословиться у него, была одна городская старушка, Прохоровна,
She had inquired whether she might pray for the rest of the soul of her son, Vassenka, who had gone to Irkutsk, and had sent her no news for over a year. To which Father Zossima had answered sternly, forbidding her to do so, and saying that to pray for the living as though they were dead was a kind of	унтер-офицерская вдова. Спрашивала она старца: можно ли ей помянуть сыночка своего Васеньку, заехавшего по службе далеко в Сибирь, в Иркутск, и от которого она уже год не получала никакого известия, вместо покойника в церкви за упокой? На что старец ответил ей со строгостию, запретив и назвав такого рода поминание
sorcery. He afterwards forgave her on account of	подобным колдовству. Но затем, простив ей по неведению,
her ignorance, and added, “as though reading the book of the future” (this was Madame Hohlakov’s expression),	прибавил, «как бы смотря в книгу будущего» (выражалась госпожа Хохлакова в письме своем), и
words of comfort: “that her son Vassya was certainly	утешение, «что сын ее Вася жив несомненно,
alive and he would either come himself very shortly or send a letter, and that she was to go home and expect him.” And “Would you believe it?”	и что или сам приедет к ней вскорости, или письмо пришлет, и чтоб она шла в свой дом и ждала
exclaimed Madame Hohlakov enthusiastically, “the	сего. И что же? — прибавляла в восторге
prophecy has been fulfilled literally indeed,	госпожа Хохлакова, — пророчество совершилось даже
and more than that.” Scarcely had the old woman	буквально, и даже более того». Едва лишь старушка
reached home when they gave her a letter from Siberia which had been awaiting her. But that was	вернулась домой, как ей тотчас же передали уже ожидавшее ее письмо из Сибири. Но этого еще мало: в письме
not all; in the letter written on the road from Ekaterinenburg,	этом, писанном с дороги, из Екатеринбурга,
Vassya informed his mother that he was returning	Вася уведомлял свою мать, что едет сам в Россию,
to Russia with an official, and that three	возвращается с одним чиновником и что недели чрез
weeks after her receiving the letter he hoped “to embrace his mother.”	три по получении письма сего «он надеется обнять свою мать». Госпожа Хохлакова настоятельно
Madame Hohlakov warmly entreated Alyosha to report this new “miracle of prediction” to the Superior and all the brotherhood. “All, all, ought to	и горячо умоляла Алешу немедленно передать это свершившееся вновь «чудо предсказания» игумену и всей братии: «Это должно быть всем, всем известно!»
know of it!” she concluded. The letter had been written	— восклицала она, заключая письмо свое. Письмо ее
in haste, the excitement of the writer was apparent in every line of it. But Alyosha had no need to tell	было писано наскоро, поспешно, волнение писавшей отзывалось в каждой строчке его. Но Алеше уже и нечего
the monks, for all knew of it already. Rakitin	было сообщать братии, ибо все уже всё знали: Ракитин,
had commissioned the monk who brought his message “to inform most respectfully his reverence Father Païssy, that he, Rakitin, has a matter to speak of with him, of such gravity that he dare not defer it for a moment, and humbly begs forgiveness	послав за ним монаха, поручил тому, кроме того, «почтительнейше донести и его высокопреподобию отцу Паисию, что имеет до него он, Ракитин, некое дело, но такой важности, что и минуты не смеет отложить для сообщения ему, за дерзость же свою земно просит простить
for his presumption.” As the monk had given the	его». Так как отцу Паисию монашек сообщил просьбу
message to Father Païssy before that to Alyosha, the latter found after reading the letter, there was nothing left for him to do but to hand it to Father Païssy in confirmation of the story. And even that austere and cautious man, though	Ракитина раньше, чем Алеше, то Алеше, придя на место, осталось лишь, прочтя письмецо, сообщить его тотчас же отцу Паисию в виде лишь документа. И вот даже этот суровый и недоверчивый человек, прочтя
he frowned as he read the news of the “miracle,” could not completely restrain some inner emotion. His eyes gleamed, and a grave and solemn smile came into his lips.	нахмурившись известие о «чуде», не мог удержать вполне некоторого внутреннего чувства своего. Глаза его сверкнули, уста важно и проникновенно вдруг улыбнулись.
“We shall see greater things!” broke from him.	— То ли узрим? — как бы вырвалось у него вдруг.
“We shall see greater things, greater things yet!” the monks around repeated.	— То ли еще узрим, то ли еще узрим! — повторили кругом
But Father Païssy, frowning again, begged all of them, at least for a time, not to speak of the matter “till it be more fully confirmed, seeing there is so much credulity among those of this	монахи, но отец Паисий, снова нахмурившись, попросил всех хотя бы до времени вслух о сем не сообщать никому, «пока еще более подтвердится, ибо
world, and indeed this might well have chanced	много в светских легкомыслия, да и случай сей мог
naturally,” he added, prudently, as it were to satisfy his conscience, though scarcely believing his own disavowal, a fact his listeners very clearly perceived.	произойти естественно», — прибавил он осторожно, как бы для очистки совести, но почти сам не веруя своей оговорке, что очень хорошо усмотрели
Within the hour the “miracle” was of course known to the whole monastery, and many visitors who had come for the mass. No one seemed more impressed	и слушавшие. В тот же час, конечно, «чудо» стало известно всему монастырю и многим даже пришедшим в монастырь к литургии светским. Всех же более, казалось, был
by it than the monk who had come the day before	поражен совершившимся чудом вчерашний захожий в
from St. Sylvester, from the little monastery of Obdorsk in the far North. It was he who had been standing near Madame Hohlakov the previous day and had	обитель монашек «от святого Сильвестра», из одной малой обители Обдорской на дальнем Севере. Он поклонился вчера старцу, стоя около госпожи
asked Father Zossima earnestly, referring to the “healing” of the lady’s daughter, “How can you presume to do such things?” He was now somewhat puzzled and did not know whom	Хохлаковой, и, указывая ему на «исцелевшую» дочь этой дамы, проникновенно спросил его: «Как дерзаете вы делать такие дела?» Дело в том, что теперь он был уже в некотором недоумении
to believe. The evening before he had visited Father Ferapont in his cell apart, behind the apiary, and	и почти не знал, чему верить. Еще вчера ввечеру посетил он монастырского отца Ферапонта в особой келье его за пасекой и был поражен этою встречей, которая произвела на него чрезвычайное и ужасающее
had been greatly impressed and overawed by the visit. This Father Ferapont was that aged monk so devout in fasting and observing silence who has been mentioned already, as antagonistic to Father Zossima and the whole institution of “elders,” which he regarded as a pernicious and frivolous innovation. He was a very formidable opponent, although from his practice of silence he scarcely spoke a word to any one. What made him formidable	впечатление. Старец этот, отец Ферапонт, был тот самый престарелый монах, великий постник и молчальник, о котором мы уже и упоминали как о противнике старца Зосимы, и главное — старчества, которое и считал он вредным и легкомысленным новшеством. Противник этот был чрезвычайно опасный, несмотря на то, что он, как молчальник, почти и не говорил ни с кем ни слова. Опасен же был он, главное, тем,
was that a number of monks fully shared his feeling, and many of the visitors looked upon him as a great saint and ascetic, although they had no doubt that he was crazy. But it was just his craziness attracted them. Father Ferapont never went to see the elder. Though	что множество братии вполне сочувствовало ему, а из приходящих мирских очень многие чтили его как великого праведника и подвижника, несмотря на то, что видели в нем несомненно юродивого. Но юродство-то и пленяло. К старцу Зосиме этот отец Ферапонт никогда не ходил. Хотя он и проживал
he lived in the hermitage they did not worry him	в скиту, но его не очень-то беспокоили скитскими
to keep its regulations, and this too because	правилами, потому опять-таки, что держал он себя
he behaved as though he were crazy. He was seventy‐five	прямо юродивым. Было ему лет семьдесят пять, если
or more, and he lived in a corner beyond the apiary	не более, а проживал он за скитскою пасекой, в углу
in an old decaying wooden cell which had been	стены, в старой, почти развалившейся деревянной келье, поставленной тут еще в древнейшие времена, еще в прошлом столетии, для одного тоже
built long ago for another great ascetic, Father Iona, who had lived to be a hundred and five, and	величайшего постника и молчальника, отца Ионы, прожившего до ста пяти лет и о подвигах
of whose saintly doings many curious stories were still extant in the monastery and the neighborhood.	которого даже до сих пор ходили в монастыре и в окрестностях его многие любопытнейшие рассказы.
Father Ferapont had succeeded in getting himself	Отец Ферапонт добился того, что и его наконец
installed in this same solitary cell seven years	поселили, лет семь тому назад, в этой самой уединенной
previously. It was simply a peasant’s hut, though it looked like a chapel, for it contained an extraordinary number of ikons with lamps perpetually burning before them—which men brought to the monastery as offerings to God. Father Ferapont had been	келейке, то есть просто в избе, но которая весьма похожа была на часовню, ибо заключала в себе чрезвычайно много жертвованных образов с теплившимися вековечно
appointed to look after them and keep the lamps burning.	пред ними жертвованными лампадками, как бы смотреть за которыми и возжигать их и приставлен был отец
It was said (and indeed it was true) that he	Ферапонт. Ел он, как говорили (да оно и правда было),
ate only two pounds of bread in three days. The beekeeper, who lived close by the apiary, used to bring him the bread every three days, and even to this man who waited upon him, Father Ferapont rarely uttered a word. The four pounds of bread,	всего лишь по два фунта хлеба в три дня, не более; приносил ему их каждые три дня живший тут же на пасеке пасечник, но даже и с этим прислуживавшим ему пасечником отец Ферапонт тоже редко когда молвил слово. Эти четыре фунта хлеба, вместе
together with the sacrament bread, regularly sent him on Sundays after the late mass by the Father Superior,	с воскресною просвиркой, после поздней обедни аккуратно присылаемой блаженному игуменом, и составляли
made up his weekly rations. The water in his jug was	всё его недельное пропитание. Воду же в кружке
changed every day. He rarely appeared at mass. Visitors	переменяли ему на каждый день. У обедни он редко
who came to do him homage saw him sometimes kneeling all day long at prayer without looking round. If	появлялся. Приходившие поклонники видели, как он простаивал иногда весь день на молитве, не вставая с колен и не озираясь. Если же и вступал когда с ними в
he addressed them, he was brief, abrupt, strange,	беседу, то был краток, отрывист, странен и всегда
and almost always rude. On very rare occasions,	почти груб. Бывали, однако, очень редкие случаи,
however, he would talk to visitors, but for the most part he would utter some one strange saying which was a complete riddle, and no entreaties would induce him to pronounce a word in explanation. He was not a priest, but a simple monk. There was a strange belief, chiefly however among the most	что и он разговорится с прибывшими, но большею частию произносил одно лишь какое-нибудь странное слово, задававшее всегда посетителю большую загадку, и затем уже, несмотря ни ка какие просьбы, не произносил ничего в объяснение. Чина священнического не имел, был простой лишь монах. Ходил очень странный слух,
ignorant, that Father Ferapont had communication with	между самыми, впрочем, темными людьми, что отец
heavenly spirits and would only converse with them, and so was silent with men.	Ферапонт имеет сообщение с небесными духами и с ними только ведет беседу, вот почему с людьми и
The monk from Obdorsk, having been directed to the apiary by the beekeeper, who was also a very	молчит. Обдорский монашек, пробравшись на пасеку по указанию пасечника, тоже весьма молчаливого
silent and surly monk, went to the corner where Father	и угрюмого монаха, пошел в уголок, где стояла келейка
Ferapont’s cell stood. “Maybe he will speak as you	отца Ферапонта. «Может, и заговорит, как с пришельцем,
are a stranger and maybe you’ll get nothing out of	а может, и ничего от него не добьешься», — предупредил
him,” the beekeeper had warned him. The monk, as he related afterwards, approached in the utmost apprehension. It was rather late in the evening.	его пасечник. Подходил монашек, как и сам передавал он потом, с величайшим страхом. Час был уже довольно
Father Ferapont was sitting at the door of his	поздний. Отец Ферапонт сидел в этот раз у дверей
cell on a low bench. A huge old elm was lightly	келейки, на низенькой скамеечке. Над ним слегка
rustling overhead. There was an evening freshness	шумел огромный старый вяз. Набегал вечерний холодок.
in the air. The monk from Obdorsk bowed down before the saint and asked his blessing. “Do you want me to bow down to you, monk?” said Father Ferapont. “Get up!”	Обдорский монашек повергся ниц пред блаженным и попросил благословения. — Хочешь, чтоб и я пред тобой, монах, ниц упал? — проговорил отец Ферапонт. — Восстани!
The monk got up. “Blessing, be blessed! Sit beside me. Where have you come from?” What most struck the poor monk was the fact that in spite of his strict fasting and great age, Father	Монашек встал. — Благословляя да благословишися, садись подле. Откулева занесло? Что всего более поразило бедного монашка, так это то, что отец Ферапонт, при несомненном великом постничестве
Ferapont still looked a vigorous old man. He was tall, held himself erect, and had a thin,	его и будучи в столь преклонных летах, был еще на вид старик сильный, высокий, державший себя прямо,
but fresh and healthy face. There was no doubt	несогбенно, с лицом свежим, хоть и худым, но здоровым. Несомненно тоже сохранилась в нем еще и
he still had considerable strength. He was of athletic build. In spite of his great age he was not even quite gray, and still had very thick hair and a full	значительная сила. Сложения же был атлетического. Несмотря на столь великие лета его, был он даже и не вполне сед, с весьма еще густыми, прежде совсем
beard, both of which had once been black. His eyes	черными волосами на голове и бороде. Глаза его
were gray, large and luminous, but strikingly	были серые, большие, светящиеся, но чрезвычайно вылупившиеся,
prominent. He spoke with a broad accent. He was dressed	что даже поражало. Говорил с сильным ударением на
in a peasant’s long reddish coat of coarse convict	о. Одет же был в рыжеватый длинный армяк, грубого арестантского, по прежнему именованию, сукна и
cloth (as it used to be called) and had a stout rope round his waist. His throat and chest were bare. Beneath his coat, his shirt of the coarsest linen showed almost black with dirt, not having	подпоясан толстою веревкой. Шея и грудь обнажены. Толстейшего холста почти совсем почерневшая рубаха, по месяцам не снимавшаяся, выглядывала из-под армяка.
been changed for months. They said that he wore irons weighing thirty pounds under his coat.	Говорили, что носит он на себе под армяком тридцатифунтовые
His stockingless feet were thrust in old slippers almost dropping to pieces.	вериги. Обут же был в старые почти развалившиеся башмаки на босу ногу.
“From the little Obdorsk monastery, from St. Sylvester,”	— Из малой Обдорской обители, от святого Селивестра,
the monk answered humbly, whilst his keen and inquisitive,	— смиренно ответил захожий монашек, быстрыми,
but rather frightened little eyes kept watch on the hermit. “I have been at your Sylvester’s. I used to stay there. Is Sylvester well?”	любопытными своими глазками, хотя несколько и испуганными, наблюдая отшельника. — Бывал у твоего Селивестра. Живал. Здоров ли Селивестр-от?
The monk hesitated. “You are a senseless lot! How do you keep the fasts?” “Our dietary is according to the ancient conventual	Монашек замялся. — Бестолковые вы человеки! Како соблюдаете пост? — Трапезник наш по древлему скитскому тако устроен:
rules. During Lent there are no meals provided for Monday, Wednesday, and Friday. For Tuesday and	о четыредесятнице в понедельник, в среду и пяток трапезы не поставляют. Во вторник и четверток на
Thursday we have white bread, stewed fruit with honey,	братию хлебы белые, взвар с медом, ягода морошка
wild berries, or salt cabbage and wholemeal stirabout.	или капуста соленая да толокно мешано. В субботу
On Saturday white cabbage soup, noodles with peas, kasha, all with hemp oil. On weekdays we have	шти белые, лапша гороховая, каша соковая, всё
dried fish and kasha with the cabbage soup. From	с маслом. В неделю ко штям сухая рыба да каша.
Monday till Saturday evening, six whole days in Holy Week, nothing is cooked, and we have only bread and water, and that sparingly; if possible not taking food every day, just the same as is ordered for first week in Lent. On Good Friday nothing is eaten. In the same way on the Saturday	В страстную же седмицу от понедельника даже до субботнего вечера, дней шесть, хлеб с водою точию ясти и зелие не варено, и се с воздержанием; аще есть можно и не на всяк день приимати, но, яко же речено бысть, о первой седмице. Во святый же великий пяток ничесо же ясти, такожде и великую
we have to fast till three o’clock, and then take a little bread and water and drink a single cup	субботу поститися нам до третиего часа и тогда вкусити мало хлеба с водой и по единой чаше
of wine. On Holy Thursday we drink wine and have something	вина испити. Во святый же великий четверток ядим варения
cooked without oil or not cooked at all, inasmuch as the Laodicean council lays down for Holy Thursday: ‘It is unseemly by remitting the fast on the Holy Thursday to dishonor the whole of Lent!’ This is how we keep the fast. But what is that compared with you, holy Father,” added the monk, growing	без масла, пием же вино и ино сухоядением. Ибо иже в Лаодикии собор о велицем четвертке тако глаголет: «Яко не достоит в четыредесятницу последней недели четверток разрешити и всю четыредесятницу бесчестити». Вот как у нас. Но что сие сравнительно с вами, великий отче, — ободрившись, прибавил монашек,
more confident, “for all the year round, even at	— ибо и круглый год, даже и во святую пасху, лишь
Easter, you take nothing but bread and water, and what we should eat in two days lasts you full seven. It’s truly marvelous—your great abstinence.” “And mushrooms?” asked Father Ferapont, suddenly. “Mushrooms?” repeated the surprised monk.	хлебом с водою питаетесь, и что у нас хлеба на два дня, то у вас на всю седмицу идет. Воистину дивно таковое великое воздержание ваше. — А грузди? — спросил вдруг отец Ферапонт, произнося букву г придыхательно, почти как хер. — Грузди? — переспросил удивленный монашек.
“Yes. I can give up their bread, not needing it at	— То-то. Я-то от их хлеба уйду, не нуждаясь в нем
all, and go away into the forest and live there on the mushrooms or the berries, but they can’t give up their bread here, wherefore they are in bondage to the devil. Nowadays the unclean deny	вовсе, хотя бы и в лес, и там груздем проживу или ягодой, а они здесь не уйдут от своего хлеба, стало быть, черту связаны. Ныне поганцы рекут, что
that there is need of such fasting. Haughty and unclean is their judgment.”	поститься столь нечего. Надменное и поганое сие есть рассуждение их.
“Och, true,” sighed the monk. “And have you seen devils among them?” asked Ferapont. “Among them? Among whom?” asked the monk, timidly. “I went to the Father Superior on Trinity Sunday last year, I haven’t been since. I saw a devil sitting on one man’s chest hiding under his cassock, only his horns poked out; another had one peeping out	— Ох, правда, — вздохнул монашек. — А чертей у тех видел? — спросил отец Ферапонт. — У кого же у тех? — робко осведомился монашек. — Я к игумену прошлого года во святую пятидесятницу восходил, а с тех пор и не был. Видел, у которого на персях сидит, под рясу прячется, токмо рожки
of his pocket with such sharp eyes, he was afraid of me; another settled in the unclean belly of one, another was hanging round a man’s neck, and so he was carrying him about without seeing him.” “You—can see spirits?” the monk inquired. “I tell you I can see, I can see through them. When	выглядывают; у которого из кармана высматривает, глаза быстрые, меня-то боится; у которого во чреве поселился, в самом нечистом брюхе его, а у некоего так на шее висит, уцепился, так и носит, а его не видит. — Вы... видите? — осведомился монашек. — Говорю — вижу, наскрозь вижу. Как стал от
I was coming out from the Superior’s I saw one hiding from me behind the door, and a big one, a yard and a half or more high, with a thick long gray tail, and the tip of his tail was in the crack of the door and I was quick and slammed the	игумена выходить, смотрю — один за дверь от меня прячется, да матерой такой, аршина в полтора али больше росту, хвостище же толстый, бурый, длинный, да концом хвоста в щель дверную и попади, а я не будь глуп,
door, pinching his tail in it. He squealed and began	дверь-то вдруг и прихлопнул, да хвост-то ему
to struggle, and I made the sign of the cross over him three times. And he died on the spot like a crushed spider. He must have rotted there in the	и защемил. Как завизжит, начал биться, а я его крестным знамением, да трижды — и закрестил. Тут и подох,
corner and be stinking, but they don’t see, they don’t smell it. It’s a year since I have been there. I reveal it to you, as you are a stranger.” “Your words are terrible! But, holy and blessed Father,” said the monk, growing bolder and bolder, “is it true, as they noise abroad even to distant lands about	как паук давленый. Теперь надоть быть погнил в углу-то, смердит, а они-то не видят, не чухают. Год не хожу. Тебе лишь, как иностранцу, открываю. — Страшные словеса ваши! А что, великий и блаженный отче, — осмеливался всё больше и больше монашек, — правда ли, про вас великая слава идет,
you, that you are in continual communication with the Holy Ghost?” “He does fly down at times.” “How does he fly down? In what form?”	даже до отдаленных земель, будто со святым духом беспрерывное общение имеете?
“As a bird.” “The Holy Ghost in the form of a dove?” “There’s the Holy Ghost and there’s the Holy Spirit. The Holy Spirit can appear as other birds—sometimes as a swallow, sometimes a goldfinch and sometimes as a blue‐tit.”	— Слетает. Бывает. — Как же слетает? В каком же виде? — Птицею. — Святый дух в виде голубине? — То святый дух, а то Святодух. Святодух иное, тот может и другою птицею снизойти: ино ласточкой, ино щеглом, а ино и синицею.
“How do you know him from an ordinary tit?” “He speaks.”	— Как же вы узнаете его от синицы-то? — Говорит.
“How does he speak, in what language?” “Human language.” “And what does he tell you?”	— Как же говорит, каким языком? — Человечьим. — А что же он вам говорит?
“Why, to‐day he told me that a fool would visit me and would ask me unseemly questions. You want to know too much, monk.” “Terrible are your words, most holy and blessed	— Вот сегодня возвестил, что дурак посетит и спрашивать будет негожее. Много, инок, знать хочеши. — Ужасны словеса ваши, блаженнейший и святейший
Father,” the monk shook his head. But there was a doubtful look in his frightened little eyes.	отче, — качал головою монашек. В пугливых глазках его завиделась, впрочем, и недоверчивость.
“Do you see this tree?” asked Father Ferapont, after a pause. “I do, blessed Father.” “You think it’s an elm, but for me it has another shape.” “What sort of shape?” inquired the monk, after a pause of vain expectation. “It happens at night. You see those two branches?	— А видишь ли древо сие? — спросил, помолчав, отец Ферапонт. — Вижу, блаженнейший отче. — По-твоему, вяз, а по-моему, иная картина. — Какая же? — помолчал в тщетном ожидании монашек. — Бывает в нощи. Видишь сии два сука? В нощи же
In the night it is Christ holding out His arms to me and seeking me with those arms, I see it clearly and tremble. It’s terrible, terrible!”	и се Христос руце ко мне простирает и руками теми ищет меня, явно вижу и трепещу. Страшно, о страшно!
“What is there terrible if it’s Christ Himself?” “Why, He’ll snatch me up and carry me away.” “Alive?” “In the spirit and glory of Elijah, haven’t you heard? He will take me in His arms and bear me away.”	— Что же страшного, коли сам бы Христос? — А захватит и вознесет. — Живого-то? — А в духе и славе Илии, не слыхал, что ли? обымет и унесет...
Though the monk returned to the cell he was	Хотя обдорский монашек после сего разговора воротился
sharing with one of the brothers, in considerable	в указанную ему келейку, у одного из братий,
perplexity of mind, he still cherished at heart a greater reverence for Father Ferapont than for Father Zossima. He was strongly in favor of fasting, and it was not strange that one who kept	даже в довольно сильном недоумении, но сердце его несомненно всё же лежало больше к отцу Ферапонту, чем к отцу Зосиме. Монашек обдорский был прежде всего
so rigid a fast as Father Ferapont should “see marvels.”	за пост, а такому великому постнику, как отец Ферапонт, не дивно было и «чудная видети». Слова его, конечно,

---

His words seemed certainly queer, but God only could tell what was hidden in those words, and were not worse words and acts commonly seen in those who have sacrificed their intellects for the glory of God? The pinching of the devil’s tail he was	были как бы и нелепые, но ведь господь знает, что в них заключалось-то, в этих словах, а у всех Христа ради юродивых и не такие еще бывают слова и поступки. Защемленному же чертову хвосту он
ready and eager to believe, and not only in the figurative sense. Besides he had, before visiting	не только в иносказательном, но и в прямом смысле душевно и с удовольствием готов был поверить. Кроме сего, он и прежде, еще до прихода в монастырь,
the monastery, a strong prejudice against the institution of “elders,” which he only knew of by hearsay and believed to be a pernicious innovation.	был в большом предубеждении против старчества, которое знал доселе лишь по рассказам и принимал его вслед за многими другими решительно за вредное новшество.
Before he had been long at the monastery, he had detected the secret murmurings of some shallow	Ободняв уже в монастыре, успел отметить и тайный ропот некоторых легкомысленных и несогласных на старчество
brothers who disliked the institution. He was,	братий. Был он к тому же по натуре своей
besides, a meddlesome, inquisitive man, who poked his nose into everything. This was why the news of the fresh “miracle” performed by Father Zossima	инок шныряющий и проворный, с превеликим ко всему любопытством. Вот почему великое известие о новом
reduced him to extreme perplexity. Alyosha remembered afterwards how their inquisitive guest from Obdorsk had been continually flitting to and fro from one group to another, listening and asking questions among the monks that were crowding within and without the elder’s cell. But he did not	«чуде», совершенном старцем Зосимою, повергло его в чрезвычайное недоумение. Алеша припомнил потом, как в числе теснившихся к старцу и около кельи его иноков мелькала много раз пред ним шныряющая везде по всем кучкам фигурка любопытного обдорского гостя, ко всему прислушивающегося и всех вопрошающего.
pay much attention to him at the time, and only recollected it afterwards. He had no thought to spare for it indeed, for when	Но тогда он мало обратил внимания на него и только потом всё припомнил... Да и не до того ему было:
Father Zossima, feeling tired again, had gone back to bed, he thought of Alyosha as he was closing his eyes, and sent for him. Alyosha ran at once.	старец Зосима, почувствовавший вновь усталость и улегшийся опять в постель, вдруг, заводя уже очи, вспомнил о нем и потребовал его к себе. Алеша немедленно
There was no one else in the cell but Father Païssy, Father Iosif, and the novice Porfiry.	прибежал. Около старца находились тогда всего лишь отец Паисий, отец иеромонах Иосиф да Порфирий-послушник.
The elder, opening his weary eyes and looking intently at Alyosha, asked him suddenly:	Старец, раскрыв утомленные очи и пристально глянув на Алешу, вдруг спросил его:
“Are your people expecting you, my son?” Alyosha hesitated.	— Ждут ли тебя твои, сынок?
“Haven’t they need of you? Didn’t you promise some one yesterday to see them to‐day?”	Алеша замялся. — Не имеют ли нужды в тебе? Обещал ли кому вчера на сегодня быти?
“I did promise—to my father—my brothers—others too.”	— Обещался... отцу... братьям... другим тоже...
“You see, you must go. Don’t grieve. Be sure I shall not die without your being by to hear my last word.	— Видишь. Непременно иди. Не печалься. Знай, что не умру без того, чтобы не сказать при тебе последнее
To you I will say that word, my son, it will be my last gift to you. To you, dear son, because you love me. But now go to keep your promise.”	мое на земле слово. Тебе скажу это слово, сынок, тебе и завещаю его. Тебе, сынок милый, ибо любишь меня. А теперь пока иди к тем, кому обещал.
Alyosha immediately obeyed, though it was hard to	Алеша немедленно покорился, хотя и тяжело ему было
go. But the promise that he should hear his last word on earth, that it should be the last gift to him, Alyosha, sent a thrill of rapture through	уходить. Но обещание слышать последнее слово его на земле и, главное, как бы ему, Алеше,
his soul. He made haste that he might finish	завещанное, потрясло его душу восторгом.
what he had to do in the town and return quickly.	Он заспешил, чтоб, окончив всё в городе, поскорей
Father Païssy, too, uttered some words of exhortation which moved and surprised him greatly. He spoke as they left the cell together.	воротиться. Как раз и отец Паисий молвил ему напутственное слово, произведшее на него весьма сильное и неожиданное впечатление. Это когда уже они оба вышли из кельи старца.
“Remember, young man, unceasingly,” Father Païssy began, without preface, “that the science of	— Помни, юный, неустанно, — так прямо и безо всякого предисловия начал отец Паисий, — что мирская
this world, which has become a great power,	наука, соединившись в великую силу, разобрала, в последний
has, especially in the last century, analyzed everything divine handed down to us in the holy books. After this cruel analysis the learned of this	век особенно, всё, что завещано в книгах святых нам небесного, и после жестокого анализа у ученых
world have nothing left of all that was sacred	мира сего не осталось изо всей прежней святыни
of old. But they have only analyzed the parts and	решительно ничего. Но разбирали они по частям, а
overlooked the whole, and indeed their blindness is	целое просмотрели, и даже удивления достойно, до
marvelous. Yet the whole still stands steadfast before	какой слепоты. Тогда как целое стоит пред их же
their eyes, and the gates of hell shall not prevail against it. Has it not lasted nineteen centuries,	глазами незыблемо, как и прежде, и врата адовы не одолеют его. Разве не жило оно девятнадцать веков,
is it not still a living, a moving power in the individual	разве не живет и теперь в движениях единичных душ
soul and in the masses of people? It is still as	и в движениях народных масс? Даже в движениях душ
strong and living even in the souls of atheists, who have destroyed everything! For even those	тех же самых, всё разрушивших атеистов живет оно, как прежде, незыблемо! Ибо и отрекшиеся от
who have renounced Christianity and attack it,	христианства и бунтующие против него в существе
in their inmost being still follow the Christian ideal, for hitherto neither their subtlety nor the ardor	своем сами того же самого Христова облика суть, таковыми же и остались, ибо до сих пор ни мудрость их,
of their hearts has been able to create a higher ideal	ни жар сердца их не в силах были создать иного
of man and of virtue than the ideal given by Christ of old. When it has been attempted, the result has	высшего образа человеку и достоинству его, как образ, указанный древле Христом. А что было попыток,
been only grotesque. Remember this especially, young	то выходили одни лишь уродливости. Запомни сие
man, since you are being sent into the world by your	особенно, юный, ибо в мир назначаешься отходящим
departing elder. Maybe, remembering this great day,	старцем твоим. Может, вспоминая сей день великий,
you will not forget my words, uttered from the heart for your guidance, seeing you are young, and the temptations	не забудешь и слов моих, ради сердечного тебе напутствия
of the world are great and beyond your strength to endure. Well, now go, my orphan.”	данных, ибо млад еси, а соблазны в мире тяжелые и не твоим силам вынести их. Ну теперь ступай, сирота.
With these words Father Païssy blessed him. As Alyosha left the monastery and thought them over, he suddenly	С этим словом отец Паисий благословил его. Выходя из монастыря и обдумывая все эти внезапные слова, Алеша вдруг понял, что в этом строгом и суровом
realized that he had met a new and unexpected friend, a warmly loving teacher, in this austere monk who had hitherto treated him sternly. It was as though Father Zossima had bequeathed him to him at his death, and “perhaps that’s just what had passed	доселе к нему монахе он встречает теперь нового неожиданного друга и горячо любящего его нового руководителя, — точно как бы старец Зосима завещал ему его умирая. «А может быть, так оно и впрямь между ними произошло»,
between them,” Alyosha thought suddenly. The philosophic reflections he had just heard so unexpectedly testified to the warmth of Father Païssy’s heart. He was in haste to arm the boy’s mind	— подумал вдруг Алеша. Неожиданное же и ученое рассуждение его, которое он сейчас выслушал, именно это, а не другое какое-нибудь, свидетельствовало лишь о горячности сердца отца Паисия: он уже спешил
for conflict with temptation and to guard the young soul left in his charge with the strongest defense he could imagine. Chapter II. At His Father’s	как можно скорее вооружить юный ум для борьбы с соблазнами и огородить юную душу, ему завещанную, оградой, какой крепче и сам не мог представить себе. II У ОТЦА
First of all, Alyosha went to his father. On the way he remembered that his father had insisted the day before that he should come without his brother	Прежде всего Алеша пошел к отцу. Подходя, он вспомнил, что отец очень настаивал накануне, чтоб он как-нибудь
Ivan seeing him. “Why so?” Alyosha wondered suddenly. “Even if my father has something to say to me alone,	вошел потихоньку от брата Ивана. «Почему ж? — подумалось вдруг теперь Алеше. — Если отец хочет
why should I go in unseen? Most likely in his	что-нибудь мне сказать одному, потихоньку, то зачем же мне входить потихоньку? Верно, он вчера в волнении
excitement yesterday he meant to say something	хотел что-то другое сказать, да не успел», — решил
different,” he decided. Yet he was very glad when	он. Тем не менее очень был рад, когда отворившая ему
Marfa Ignatyevna, who opened the garden gate to him (Grigory, it appeared, was ill in bed in the	калитку Марфа Игнатьевна (Григорий, оказалось, расхворался
lodge), told him in answer to his question that Ivan Fyodorovitch had gone out two hours ago.	и лежал во флигеле) сообщила ему на его вопрос, что Иван Федорович уже два часа как вышел-с.
“And my father?” “He is up, taking his coffee,” Marfa answered somewhat dryly.	— А батюшка? — Встал, кофе кушает, — как-то сухо ответила Марфа Игнатьевна.
Alyosha went in. The old man was sitting alone at the table wearing slippers and a little old overcoat. He was amusing himself by looking through some accounts,	Алеша вошел. Старик сидел один за столом, в туфлях и в старом пальтишке, и просматривал для развлечения, без большого, однако, внимания,
rather inattentively however. He was quite alone in the house, for Smerdyakov too had gone out marketing. Though he had got up early and was trying to put a bold face on it, he looked tired and weak. His forehead, upon which huge purple bruises had come	какие-то счеты. Он был совсем один во всем доме (Смердяков тоже ушел за провизией к обеду). Но не счеты его занимали. Хоть он и встал поутру рано с постели и бодрился, а вид все-таки имел усталый и слабый. Лоб его, на котором за ночь разрослись
out during the night, was bandaged with a red handkerchief;	огромные багровые подтеки, обвязан был красным
his nose too had swollen terribly in the night,	платком. Нос тоже за ночь сильно припух, и на нем
and some smaller bruises covered it in patches,	тоже образовалось несколько хоть и незначительных подтеков пятнами, но решительно придававших всему
giving his whole face a peculiarly spiteful and irritable	лицу какой-то особенно злобный и раздраженный вид.
look. The old man was aware of this, and turned a hostile glance on Alyosha as he came in. “The coffee is cold,” he cried harshly; “I won’t offer you any. I’ve ordered nothing but a Lenten fish soup to‐day, and I don’t invite any one to share it. Why have you come?”	Старик знал про это сам и недружелюбно поглядел на входившего Алешу. — Кофе холодный, — крикнул он резко, — не потчую. Я, брат, сам сегодня на одной постной ухе сижу и никого не приглашаю. Зачем пожаловал?
“To find out how you are,” said Alyosha.	— Узнать о вашем здоровье, — проговорил Алеша.
“Yes. Besides, I told you to come yesterday.	— Да. И, кроме того, я тебе вчера сам велел прийти.
It’s all of no consequence. You need not have troubled. But I knew you’d come poking in directly.”	Вздор всё это. Напрасно изволил потревожиться. Я так, впрочем, и знал, что ты тотчас притащишься...
He said this with almost hostile feeling. At the	Он проговорил это с самым неприязненным чувством.
same time he got up and looked anxiously in the looking‐glass (perhaps for the fortieth time that	Тем временем встал с места и озабоченно посмотрел в зеркало (может быть, в сороковой раз с утра)
morning) at his nose. He began, too, binding his red handkerchief more becomingly on his forehead.	на свой нос. Начал тоже прилаживать покрасивее на лбу свой красный платок.
“Red’s better. It’s just like the hospital in a	— Красный-то лучше, а в белом на больницу похоже,
white one,” he observed sententiously. “Well, how are things over there? How is your elder?”	— сентенциозно заметил он. — Ну что там у тебя? Что твой старец?
“He is very bad; he may die to‐day,” answered	— Ему очень худо, он, может быть, сегодня умрет, —
Alyosha. But his father had not listened, and had forgotten his own question at once.	ответил Алеша, но отец даже и не расслышал, да и вопрос свой тотчас забыл.
“Ivan’s gone out,” he said suddenly. “He is doing his utmost to carry off Mitya’s betrothed. That’s what he is staying here for,” he added	— Иван ушел, — сказал он вдруг. — Он у Митьки изо всех сил невесту его отбивает, для того здесь
maliciously, and, twisting his mouth, looked at Alyosha.	и живет, — прибавил он злобно и, скривив рот, посмотрел на Алешу.
“Surely he did not tell you so?” asked Alyosha.	— Неужто ж он вам сам так сказал? — спросил Алеша.
“Yes, he did, long ago. Would you believe it, he told me three weeks ago? You don’t suppose he too came to murder me, do you? He must have had some object in coming.”	— Да, и давно еще сказал. Как ты думаешь: недели с три как сказал. Не зарезать же меня тайком и он приехал сюда? Для чего-нибудь да приехал же?
“What do you mean? Why do you say such things?” said Alyosha, troubled. “He doesn’t ask for money, it’s true, but yet he won’t get a farthing from me. I intend living as long as possible, you may as well know, my dear Alexey	— Что вы! Чего вы это так говорите? — смутился ужасно Алеша. — Денег он не просит, правда, а всё же от меня ни шиша не получит. Я, милейший Алексей Федорович, как можно дольше на свете намерен прожить, было бы вам
Fyodorovitch, and so I need every farthing, and	это известно, а потому мне каждая копейка нужна,
the longer I live, the more I shall need it,” he	и чем дольше буду жить, тем она будет нужнее, — продолжал
continued, pacing from one corner of the room to the other, keeping his hands in the pockets of	он, похаживая по комнате из угла в угол, держа руки по карманам своего широкого, засаленного, из
his loose greasy overcoat made of yellow cotton material. “I can still pass for a man at five	желтой летней коломянки, пальто. — Теперь я пока
and fifty, but I want to pass for one for another twenty years. As I get older, you know, I shan’t	все-таки мужчина, пятьдесят пять всего, но я хочу и еще лет двадцать на линии мужчины состоять, так
be a pretty object. The wenches won’t come to me of their own accord, so I shall want my money. So	ведь состареюсь — поган стану, не пойдут они ко мне тогда доброю волей, ну вот тут-то денежки мне и понадобятся. Так вот я теперь и подкапливаю всё
I am saving up more and more, simply for myself, my dear son Alexey Fyodorovitch. You may as well know. For I mean to go on in my sins to the end, let me tell you. For sin is sweet; all abuse it, but all men live in it, only others do it on the sly, and I openly. And so all the other sinners fall upon me for being so simple. And your paradise, Alexey Fyodorovitch, is not to my taste, let me tell	побольше да побольше для одного себя-с, милый сын мой Алексей Федорович, было бы вам известно, потому что я в скверне моей до конца хочу прожить, было бы вам это известно. В скверне-то слаще: все ее ругают, а все в ней живут, только все тайком, а я открыто. Вот за простодушие-то это мое на меня все сквернавцы и накинулись. А в рай твой, Алексей Федорович, я не хочу, это было бы тебе известно, да порядочному
you that; and it’s not the proper place for a gentleman, your paradise, even if it exists. I believe that I fall asleep and don’t wake up again, and that’s all. You can pray for my soul if you like. And if you don’t want to, don’t, damn	человеку оно даже в рай-то твой и неприлично, если даже там и есть он. По-моему, заснул и не проснулся, и нет ничего, поминайте меня, коли хотите, а не хотите, так и черт вас дери. Вот моя
you! That’s my philosophy. Ivan talked well here	философия. Вчера Иван здесь хорошо говорил, хоть
yesterday, though we were all drunk. Ivan is a conceited coxcomb, but he has no particular learning ... nor education either. He sits silent and smiles at one without speaking—that’s what pulls him through.”	и были мы все пьяны. Иван хвастун, да и никакой у него такой учености нет... да и особенного образования тоже нет никакого, молчит да усмехается на тебя молча, — вот на чем только и выезжает.
Alyosha listened to him in silence.	Алеша его слушал и молчал.
“Why won’t he talk to me? If he does speak, he gives himself airs. Your Ivan is a scoundrel! And I’ll marry Grushenka in a minute if I want to. For	— Зачем он не говорит со мной? А и говорит, так ломается; подлец твой Иван! А на Грушке сейчас женюсь,
if you’ve money, Alexey Fyodorovitch, you have	только захочу. Потому что с деньгами стоит только
only to want a thing and you can have it. That’s what Ivan is afraid of, he is on the watch to prevent me getting married and that’s why he	захотеть-с, Алексей Федорович, всё и будет. Вот Иван-то этого самого и боится и сторожит меня, чтоб я не
is egging on Mitya to marry Grushenka himself.	женился, а для того наталкивает Митьку, чтобы тот
He hopes to keep me from Grushenka by that (as though	на Грушке женился: таким образом хочет и меня от Грушки
I should leave him my money if I don’t marry her!).	уберечь (будто бы я ему денег оставлю, если на Грушке
Besides if Mitya marries Grushenka, Ivan will carry off his rich betrothed, that’s what he’s reckoning on! He is a scoundrel, your Ivan!”	не женюсь!), а с другой стороны, если Митька на Грушке женится, так Иван его невесту богатую себе возьмет, вот у него расчет какой! Подлец твой Иван!
“How cross you are! It’s because of yesterday; you had better lie down,” said Alyosha.	— Как вы раздражительны. Это вы со вчерашнего; пошли бы вы да легли, — сказал Алеша.
“There! you say that,” the old man observed suddenly,	— Вот ты говоришь это, — вдруг заметил старик, точно
as though it had struck him for the first time, “and	это ему в первый раз только в голову вошло, — говоришь,
I am not angry with you. But if Ivan said it, I should be angry with him. It is only with you I have good moments, else you know I am an ill‐natured man.” “You are not ill‐natured, but distorted,” said Alyosha with a smile.	а я на тебя не сержусь, а на Ивана, если б он мне это самое сказал, я бы рассердился. С тобой только одним бывали у меня добренькие минутки, а то я ведь злой человек. — Не злой вы человек, а исковерканный, — улыбнулся
“Listen. I meant this morning to get that ruffian Mitya locked up and I don’t know now what I shall	Алеша. — Слушай, я разбойника Митьку хотел сегодня было засадить, да и теперь еще не знаю, как решу.
decide about it. Of course in these fashionable	Конечно, в теперешнее модное время принято отцов
days fathers and mothers are looked upon as a prejudice, but even now the law does not allow you to drag your old father about by the hair, to kick him in the face in his own house, and brag of murdering him outright—all in the presence of witnesses.	да матерей за предрассудок считать, но ведь по законам-то, кажется, и в наше время не позволено стариков отцов за волосы таскать, да по роже каблуками на полу бить, в их собственном доме, да похваляться прийти и совсем убить — всё при свидетелях-с.
If I liked, I could crush him and could have him locked up at once for what he did yesterday.”	Я бы, если бы захотел, скрючил его и мог бы за вчерашнее сейчас засадить.
“Then you don’t mean to take proceedings?” “Ivan has dissuaded me. I shouldn’t care about Ivan, but there’s another thing.”	— Так вы не хотите жаловаться, нет? — Иван отговорил. Я бы наплевал на Ивана, да я сам одну штуку знаю...
And bending down to Alyosha, he went on in a confidential half‐whisper.	И, нагнувшись к Алеше, он продолжал конфиденциальным полушепотом:
“If I send the ruffian to prison, she’ll hear of	— Засади я его, подлеца, она услышит, что я его
it and run to see him at once. But if she hears	засадил, и тотчас к нему побежит. А услышит
that he has beaten me, a weak old man, within an inch of my life, she may give him up and come to me.... For that’s her way, everything by	если сегодня, что тот меня до полусмерти, слабого старика, избил, так, пожалуй, бросит его, да ко мне придет навестить... Вот ведь мы какими характерами одарены — только чтобы насупротив
contraries. I know her through and through! Won’t you have a drop of brandy? Take some cold coffee and I’ll pour a quarter of a glass of brandy into it, it’s delicious, my boy.” “No, thank you. I’ll take that roll with me if I may,” said Alyosha, and taking a halfpenny French roll he put it in the pocket of his cassock.	делать. Я ее насквозь знаю! А что, коньячку не выпьешь? Возьми-ка кофейку холодненького, да я тебе и прилью четверть рюмочки, хорошо это, брат, для вкуса. — Нет, не надо, благодарю. Вот этот хлебец возьму с собой, коли дадите, — сказал Алеша и, взяв трехкопеечную французскую булку, положил ее в карман подрясника.
“And you’d better not have brandy, either,” he suggested apprehensively, looking into the old man’s face. “You are quite right, it irritates my nerves instead of soothing them. Only one little glass. I’ll get it out of the cupboard.” He unlocked the cupboard, poured out a glass, drank	— А коньяку и вам бы не пить, — опасливо посоветовал он, вглядываясь в лицо старика. — Правда твоя, раздражает, а спокою не дает. А ведь только одну рюмочку... Я ведь из шкапика... Он отворил ключом «шкапик», налил рюмочку, выпил,
it, then locked the cupboard and put the key back in his pocket. “That’s enough. One glass won’t kill me.”	потом шкапик запер и ключ опять в карман положил.
“You see you are in a better humor now,” said Alyosha, smiling. “Um! I love you even without the brandy, but with scoundrels I am a scoundrel. Ivan is not going to Tchermashnya—why is that? He wants to spy how	— И довольно, с рюмки не околею. — Вот вы теперь и добрее стали, — улыбнулся Алеша. — Гм! Я тебя и без коньяку люблю, а с подлецами и я подлец. Ванька не едет в Чермашню — почему?
much I give Grushenka if she comes. They are all scoundrels! But I don’t recognize Ivan, I don’t know	Шпионить ему надо: много ль я Грушеньке дам, коли она придет. Все подлецы! Да я Ивана не признаю совсем.
him at all. Where does he come from? He is not one of us in soul. As though I’d leave him anything!	Откуда такой появился? Не наша совсем душа. И точно я ему что оставлю? Да я и завещания-то
I shan’t leave a will at all, you may as well know.	не оставлю, было бы это вам известно. А Митьку я
And I’ll crush Mitya like a beetle. I squash black‐beetles	раздавлю, как таракана. Я черных тараканов
at night with my slipper; they squelch when you	ночью туфлей давлю: так и щелкнет, как наступишь.
tread on them. And your Mitya will squelch too. _Your_ Mitya, for you love him. Yes, you love him and I am not afraid of your loving him. But if Ivan	Щелкнет и Митька твой. Твой Митька, потому что ты его любишь. Вот ты его любишь, а я не боюсь, что ты
loved him I should be afraid for myself at his loving him. But Ivan loves nobody. Ivan is not one of us.	его любишь. А кабы Иван его любил, я бы за себя боялся того, что он его любит. Но Иван никого не
People like Ivan are not our sort, my boy. They are	любит, Иван не наш человек, эти люди, как Иван, это, брат, не наши люди, это пыль поднявшаяся...
like a cloud of dust. When the wind blows, the dust	Подует ветер, и пыль пройдет... Вчера было глупость
will be gone.... I had a silly idea in my head when	мне в голову пришла, когда я тебе на сегодня велел
I told you to come to‐day; I wanted to find out from	приходить: хотел было я через тебя узнать насчет
you about Mitya. If I were to hand him over a thousand or maybe two now, would the beggarly wretch agree	Митьки-то, если б ему тысячку, ну другую, я бы теперь отсчитал, согласился ли бы он, нищий и мерзавец,
to take himself off altogether for five years or,	отселева убраться совсем, лет на пять, а лучше на
better still, thirty‐five, and without Grushenka, and give her up once for all, eh?”	тридцать пять, да без Грушки и уже от нее совсем отказаться, а?
“I—I’ll ask him,” muttered Alyosha. “If you would give him three thousand, perhaps he—” “That’s nonsense! You needn’t ask him now, no need! I’ve changed my mind. It was a nonsensical idea of mine. I won’t give him anything, not a penny, I	— Я... я спрошу его... — пробормотал Алеша. — Если все три тысячи, так, может быть, он... — Врешь! Не надо теперь спрашивать, ничего не надо! Я передумал. Это вчера глупость в башку мне сглупу влезла. Ничего не дам, ничегошеньки, мне денежки
want my money myself,” cried the old man, waving	мои нужны самому, — замахал рукою старик. — Я
his hand. “I’ll crush him like a beetle without it.	его и без того, как таракана, придавлю. Ничего не
Don’t say anything to him or else he will begin hoping. There’s nothing for you to do here, you needn’t stay. Is that betrothed of his, Katerina	говори ему, а то еще будет надеяться. Да и тебе совсем нечего у меня делать, ступай-ка. Невеста-то эта,
Ivanovna, whom he has kept so carefully hidden	Катерина-то Ивановна, которую он так тщательно от
from me all this time, going to marry him or not? You went to see her yesterday, I believe?”	меня всё время прятал, за него идет али нет? Ты вчера ходил к ней, кажется?
“Nothing will induce her to abandon him.” “There you see how dearly these fine young ladies love a rake and a scoundrel. They are poor creatures I tell you, those pale young ladies, very	— Она его ни за что не хочет оставить. — Вот таких-то эти нежные барышни и любят, кутил да подлецов! Дрянь, я тебе скажу, эти барышни бледные;
different from—Ah, if I had his youth and the looks I had then (for I was better‐looking than he at eight and twenty) I’d have been a conquering hero just as he is. He is a low cad! But he shan’t have Grushenka, anyway, he shan’t! I’ll crush him!” His anger had returned with the last words. “You can go. There’s nothing for you to do here to‐day,” he snapped harshly.	то ли дело... Ну! кабы мне его молодость, да тогдашнее мое лицо (потому что я лучше его был собой в двадцать восемь-то лет), так я бы точно так же, как и он, побеждал. Каналья он! А Грушеньку все-таки не получит-с, не получит-с... В грязь обращу! Он снова рассвирепел с последних слов. — Ступай и ты, нечего тебе у меня делать сегодня, — резко отрезал он.
Alyosha went up to say good‐by to him, and kissed him on the shoulder.	Алеша подошел проститься и поцеловал его в плечо.
“What’s that for?” The old man was a little surprised. “We shall see each other again, or do you think we shan’t?” “Not at all, I didn’t mean anything.”	— Ты чего это? — удивился немного старик. — Еще увидимся ведь. Аль думаешь, не увидимся? — Совсем нет, я только так, нечаянно.
“Nor did I, I did not mean anything,” said	— Да ничего и я, и я только так... — глядел на
the old man, looking at him. “Listen, listen,” he shouted after him, “make haste and come again and I’ll have a fish soup for you, a fine one, not like to‐day. Be sure to come! Come to‐morrow, do you hear, to‐morrow!”	него старик. — Слышь ты, слышь, — крикнул он ему вслед, — приходи когда-нибудь, поскорей, и на уху, уху сварю, особенную, не сегодняшнюю, непременно приходи! Да завтра, слышишь, завтра приходи!
And as soon as Alyosha had gone out of the door, he went to the cupboard again and poured out another half‐glass.	И только что Алеша вышел за дверь, подошел опять к шкапику и хлопнул еще полрюмочки.
“I won’t have more!” he muttered, clearing his throat,	— Больше не буду! — пробормотал он, крякнув, опять
and again he locked the cupboard and put the key in his pocket. Then he went into his bedroom, lay	запер шкапик, опять положил ключ в карман, затем
down on the bed, exhausted, and in one minute he was asleep. Chapter III. A Meeting With The Schoolboys	пошел в спальню, в бессилии прилег на постель и в один миг заснул. III СВЯЗАЛСЯ СО ШКОЛЬНИКАМИ
“Thank goodness he did not ask me about Grushenka,”	«Слава богу, что он меня про Грушеньку не спросил,
thought Alyosha, as he left his father’s house and turned towards Madame Hohlakov’s, “or I might have to tell him of my meeting with Grushenka yesterday.” Alyosha felt painfully that since yesterday both	— подумал в свою очередь Алеша, выходя от отца и направляясь в дом госпожи Хохлаковой, — а то бы пришлось, пожалуй, про вчерашнюю встречу с Грушенькой рассказать». Алеша больно почувствовал, что за ночь
combatants had renewed their energies, and that their hearts had grown hard again. “Father is spiteful and angry, he’s made some plan and will stick to it. And what of Dmitri? He too will be harder than yesterday, he too must be spiteful and angry,	бойцы собрались с новыми силами, а сердце их с наступившим днем опять окаменело: «Отец раздражен и зол, он выдумал что-то и стал на том; а что Дмитрий? Тот тоже за ночь укрепился, тоже, надо быть, раздражен
and he too, no doubt, has made some plan. Oh, I must succeed in finding him to‐day, whatever happens.”	и зол, и тоже что-нибудь, конечно, надумал... О, непременно надо сегодня его успеть разыскать во что бы ни стало...»
But Alyosha had not long to meditate. An incident occurred on the road, which, though apparently of little consequence, made a great impression on him. Just after he had crossed the square	Но Алеше не удалось долго думать: с ним вдруг случилось дорогой одно происшествие, на вид хоть и не очень важное, но сильно его поразившее. Как только он прошел
and turned the corner coming out into Mihailovsky	площадь и свернул в переулок, чтобы выйти
Street, which is divided by a small ditch from	в Михайловскую улицу, параллельную Большой, но отделявшуюся от нее лишь канавкой (весь город
the High Street (our whole town is intersected by ditches), he saw a group of schoolboys between	наш пронизан канавками), он увидел внизу пред мостиком маленькую кучку школьников, всё малолетних деток,
the ages of nine and twelve, at the bridge. They	от девяти до двенадцати лет, не больше. Они расходились
were going home from school, some with their bags	по домам из класса со своими ранчиками за плечами,
on their shoulders, others with leather satchels	другие с кожаными мешочками на ремнях через плечо,
slung across them, some in short jackets, others in little overcoats. Some even had those high boots	одни, в курточках, другие в пальтишках, а иные и в высоких сапогах со складками на голенищах,
with creases round the ankles, such as little boys	в каких особенно любят щеголять маленькие
spoilt by rich fathers love to wear. The	детки, которых балуют зажиточные отцы. Вся
whole group was talking eagerly about something,	группа оживленно о чем-то толковала, по-видимому
apparently holding a council. Alyosha had never from his Moscow days been able to pass children without taking notice of them, and although he was particularly	совещалась. Алеша никогда не мог безучастно проходить мимо ребяток, в Москве тоже это бывало с ним, и хоть он больше всего любил трехлетних
fond of children of three or thereabout, he liked	детей или около того, но и школьники лет десяти,
schoolboys of ten and eleven too. And so, anxious	одиннадцати ему очень нравились. А потому как ни
as he was to‐day, he wanted at once to turn aside	озабочен он был теперь, но ему вдруг захотелось
to talk to them. He looked into their excited rosy	свернуть к ним и вступить в разговор. Подходя, он вглядывался в их румяные, оживленные личики и вдруг
faces, and noticed at once that all the boys had stones in their hands. Behind the ditch some thirty paces away, there was another schoolboy standing by a fence. He too had a satchel at his side. He was about ten years old, pale, delicate‐looking	увидал, что у всех мальчиков было в руках по камню, у других так по два. За канавкой же, примерно шагах в тридцати от группы, стоял у забора и еще мальчик, тоже школьник, тоже с мешочком на боку, по росту лет десяти, не больше, или даже меньше того, — бледненький, болезненный и со сверкавшими
and with sparkling black eyes. He kept an attentive and anxious watch on the other six, obviously his	черными глазками. Он внимательно и пытливо наблюдал группу шести школьников, очевидно его же
schoolfellows with whom he had just come out of school, but with whom he had evidently had a feud. Alyosha went up and, addressing a fair, curly‐headed, rosy boy in a black jacket, observed: “When I used to wear a satchel like yours, I always	товарищей, с ним же вышедших сейчас из школы, но с которыми он, видимо, был во вражде. Алеша подошел и, обратясь к одному курчавому, белокурому, румяному мальчику в черной курточке, заметил, оглядев его: — Когда я носил вот такой, как у вас, мешочек, так
used to carry it on my left side, so as to have my right hand free, but you’ve got yours on your right side. So it will be awkward for you to get at it.” Alyosha had no art or premeditation in beginning with this practical remark. But it is the only way for a grown‐up person to get at once into confidential	у нас носили на левом боку, чтобы правою рукой тотчас достать; а у вас ваш мешок на правом боку, вам неловко доставать. Алеша безо всякой предумышленной хитрости начал прямо с этого делового замечания, а между тем взрослому и нельзя начинать иначе, если надо войти прямо
relations with a child, or still more with a group of children. One must begin in a serious, businesslike way so as to be on a perfectly equal footing. Alyosha understood it by instinct. “But he is left‐handed,” another, a fine healthy‐looking	в доверенность ребенка и особенно целой группы детей. Надо именно начинать серьезно и деловито и так, чтобы было совсем на равной ноге; Алеша понимал это инстинктом. — Да он левша, — ответил тотчас же другой мальчик,
boy of eleven, answered promptly. All the others stared at Alyosha.	молодцеватый и здоровый, лет одиннадцати. Все остальные пять мальчиков уперлись глазами в Алешу.
“He even throws stones with his left hand,” observed a third. At that instant a stone flew into the group, but only just grazed the left‐handed boy, though it was well and vigorously thrown by the boy standing the other side of the ditch.	— Он и камни левшой бросает, — заметил третий мальчик. В это мгновение в группу как раз влетел камень, задел слегка мальчика-левшу, но пролетел мимо, хотя пущен был ловко и энергически. Пустил же его мальчик за канавкой.
“Give it him, hit him back, Smurov,” they all shouted.	— Лупи его, сажай в него, Смуров! — закричали все.
But Smurov, the left‐handed boy, needed no telling,	Но Смуров (левша) и без того не заставил ждать себя
and at once revenged himself; he threw a stone, but it missed the boy and hit the ground. The boy	и тотчас отплатил: он бросил камнем в мальчика за канавкой, но неудачно: камень ударился в землю. Мальчик за канавкой тотчас же пустил еще в группу камень, на этот раз прямо в Алешу, и довольно больно
the other side of the ditch, the pocket of whose coat was visibly bulging with stones, flung another stone at the group; this time it flew straight at Alyosha and hit him painfully on the shoulder.	ударил его в плечо. У мальчишки за канавкой весь карман был полон заготовленными камнями. Это видно было за тридцать шагов по отдувшимся карманам его пальтишка.
“He aimed it at you, he meant it for you. You are Karamazov, Karamazov!” the boys shouted, laughing. “Come, all throw at him at once!” and six stones flew at the boy. One struck the boy on	— Это он в вас, в вас, он нарочно в вас метил. Ведь вы Карамазов, Карамазов? — закричали хохоча мальчики. — Ну, все разом в него, пали! И шесть камней разом вылетели из группы. Один
the head and he fell down, but at once leapt up	угодил мальчику в голову, и тот упал, но мигом вскочил и с остервенением начал отвечать в группу
and began ferociously returning their fire. Both	камнями. С обеих сторон началась непрерывная
sides threw stones incessantly. Many of the group had their pockets full too.	перестрелка, у многих в группе тоже оказались в кармане заготовленные камни.
“What are you about! Aren’t you ashamed? Six against one! Why, you’ll kill him,” cried Alyosha.	— Что вы это! Не стыдно ли, господа! Шестеро на одного, да вы убьете его! — закричал Алеша.
He ran forward and met the flying stones to screen	Он выскочил и стал навстречу летящим камням, чтобы
the solitary boy. Three or four ceased throwing for a minute.	загородить собою мальчика за канавкой. Трое или четверо на минутку унялись.
“He began first!” cried a boy in a red shirt in an	— Он сам первый начал! — закричал мальчик в красной
angry childish voice. “He is a beast, he stabbed Krassotkin	рубашке раздраженным детским голоском, — он
in class the other day with a penknife. It bled. Krassotkin wouldn’t tell tales, but he must be thrashed.”	подлец, он давеча в классе Красоткина перочинным ножиком пырнул, кровь потекла. Красоткин только фискалить не хотел, а этого надо избить...
“But what for? I suppose you tease him.”	— Да за что? Вы, верно, сами его дразните?
“There, he sent a stone in your back again, he	— А вот он опять вам камень в спину прислал. Он вас
knows you,” cried the children. “It’s you he is	знает, — закричали дети. — Это он в вас теперь
throwing at now, not us. Come, all of you, at him again, don’t miss, Smurov!” and again a fire of stones,	кидает, а не в нас. Ну все, опять в него, не промахивайся, Смуров!
and a very vicious one, began. The boy the other side of the ditch was hit in the chest; he screamed, began to cry and ran away uphill towards Mihailovsky Street. They all shouted: “Aha, he is funking, he is running away. Wisp of tow!”	И опять началась перестрелка, на этот раз очень злая. Мальчику за канавкой ударило камнем в грудь; он вскрикнул, заплакал и побежал вверх в гору, на Михайловскую улицу. В группе загалдели: «Ага, струсил, бежал, мочалка!»
“You don’t know what a beast he is, Karamazov, killing is too good for him,” said the boy in the jacket, with flashing eyes. He seemed to be the eldest. “What’s wrong with him?” asked Alyosha, “is he a tell‐tale or what?” The boys looked at one another as though derisively.	— Вы еще не знаете, Карамазов, какой он подлый, его убить мало, — повторил мальчик в курточке, с горящими глазенками, старше всех по-видимому. — А какой он? — спросил Алеша. — Фискал, что ли? Мальчики переглянулись как будто с усмешкой.
“Are you going that way, to Mihailovsky?” the	— Вы туда же идете, в Михайловскую? — продолжал
same boy went on. “Catch him up.... You see he’s stopped again, he is waiting and looking at you.”	тот же мальчик. — Так вот догоните-ка его... Вон видите, он остановился опять, ждет и на вас глядит.
“He is looking at you,” the other boys chimed in.	— На вас глядит, на вас глядит! — подхватили мальчики.
“You ask him, does he like a disheveled wisp of tow. Do you hear, ask him that!”	— Так вот и спросите его, любит ли он банную мочалку, растрепанную. Слышите, так и спросите.
There was a general burst of laughter. Alyosha looked at them, and they at him.	Раздался общий хохот. Алеша смотрел на них, а они
“Don’t go near him, he’ll hurt you,” cried Smurov in a warning voice. “I shan’t ask him about the wisp of tow, for I expect	на него. — Не ходите, он вас зашибет, — закричал предупредительно Смуров. — Господа, я его спрашивать о мочалке не буду, потому
you tease him with that question somehow. But I’ll find out from him why you hate him so.” “Find out then, find out,” cried the boys, laughing. Alyosha crossed the bridge and walked uphill by the fence, straight towards the boy. “You’d better look out,” the boys called after him;	что вы, верно, его этим как-нибудь дразните, но я узнаю от него, за что вы его так ненавидите... — Узнайте-ка, узнайте-ка, — засмеялись мальчики. Алеша перешел мостик и пошел в горку мимо забора прямо к опальному мальчику. — Смотрите, — кричали ему вслед предупредительно,
“he won’t be afraid of you. He will stab you in a minute, on the sly, as he did Krassotkin.”	— он вас не побоится, он вдруг пырнет, исподтишка... как Красоткина.
The boy waited for him without budging. Coming up	Мальчик ждал его, не двигаясь с места. Подойдя
to him, Alyosha saw facing him a child of about	совсем, Алеша увидел пред собою ребенка не более
nine years old. He was an undersized weakly boy with a thin pale face, with large dark eyes that gazed at him vindictively. He was dressed in a rather	девяти лет от роду, из слабых и малорослых, с бледненьким худеньким продолговатым личиком, с большими темными и злобно смотревшими на него
shabby old overcoat, which he had monstrously outgrown. His bare arms stuck out beyond his sleeves. There was a large patch on the right knee of his trousers, and in his right boot just at the toe	глазами. Одет он был в довольно ветхий старенький пальтишко, из которого уродливо вырос. Голые руки торчали из рукавов. На правом коленке панталон была большая заплатка, а на правом сапоге, на носке, где
there was a big hole in the leather, carefully	большой палец, большая дырка, видно, что сильно замазанная
blackened with ink. Both the pockets of his	чернилами. В оба отдувшиеся кармашка его пальто
great‐coat were weighed down with stones. Alyosha stopped two steps in front of him, looking	были набраны камни. Алеша остановился пред ним в двух
inquiringly at him. The boy, seeing at once from	шагах, вопросительно смотря на него. Мальчик, догадавшись
Alyosha’s eyes that he wouldn’t beat him, became less defiant, and addressed him first.	тотчас по глазам Алеши, что тот его бить не хочет, тоже спустил куражу и сам даже заговорил.
“I am alone, and there are six of them. I’ll beat them all, alone!” he said suddenly, with flashing eyes.	— Я один, а их шесть... Я их всех перебью один, — сказал он вдруг, сверкнув глазами.
“I think one of the stones must have hurt you badly,” observed Alyosha.	— Вас один камень, должно быть, очень больно ударил, — заметил Алеша.
“But I hit Smurov on the head!” cried the boy.	— А я Смурову в голову попал! — вскрикнул мальчик.
“They told me that you know me, and that you threw a stone at me on purpose,” said Alyosha. The boy looked darkly at him. “I don’t know you. Do you know me?” Alyosha continued.	— Они мне там сказали, что вы меня знаете и за что-то в меня камнем бросили? — спросил Алеша. Мальчик мрачно посмотрел на него. — Я вас не знаю. Разве вы меня знаете? — допрашивал Алеша. — Не приставайте! — вдруг раздражительно
“Let me alone!” the boy cried irritably; but he did not move, as though he were expecting something, and again there was a vindictive light in his eyes.	вскрикнул мальчик, сам, однако ж, не двигаясь с места, как бы всё чего-то выжидая и опять злобно засверкав глазенками.
“Very well, I am going,” said Alyosha; “only I don’t	— Хорошо, я пойду, — сказал Алеша, — только я
know you and I don’t tease you. They told me how they tease you, but I don’t want to tease you. Good‐by!” “Monk in silk trousers!” cried the boy, following Alyosha with the same vindictive and defiant expression, and he threw himself into an attitude of defense,	вас не знаю и не дразню. Они мне сказали, как вас дразнят, но я вас не хочу дразнить, прощайте! — Монах в гарнитуровых штанах! — крикнул мальчик, всё тем же злобным и вызывающим взглядом следя за Алешей, да кстати и став в позу, рассчитывая,
feeling sure that now Alyosha would fall upon him;	что Алеша непременно бросится на него теперь, но
but Alyosha turned, looked at him, and walked away.	Алеша повернулся, поглядел на него и пошел прочь.
He had not gone three steps before the biggest stone the boy had in his pocket hit him a painful blow in the back.	Но не успел он сделать и трех шагов, как в спину его больно ударился пущенный мальчиком самый большой булыжник, который только был у него в кармане.
“So you’ll hit a man from behind! They tell the truth, then, when they say that you attack on	— Так вы сзади? Они правду, стало быть, говорят про вас, что вы нападаете исподтишка? —
the sly,” said Alyosha, turning round again. This time the boy threw a stone savagely right into Alyosha’s	обернулся опять Алеша, но на этот раз мальчишка с остервенением опять пустил в Алешу камнем и уже
face; but Alyosha just had time to guard himself, and the stone struck him on the elbow.	прямо в лицо, но Алеша успел заслониться вовремя, и камень ударил его в локоть.
“Aren’t you ashamed? What have I done to you?” he cried.	— Как вам не стыдно! Что я вам сделал? — вскричал он.
The boy waited in silent defiance, certain that now Alyosha would attack him. Seeing that even	Мальчик молча и задорно ждал лишь одного, что вот теперь Алеша уж несомненно на него бросится; видя же, что тот даже и теперь не бросается, совершенно
now he would not, his rage was like a little wild beast’s; he flew at Alyosha himself, and before	озлился, как зверенок: он сорвался с места и кинулся сам на Алешу, и не успел тот шевельнуться, как
Alyosha had time to move, the spiteful child had	злой мальчишка, нагнув голову и схватив обеими руками
seized his left hand with both of his and bit his middle finger. He fixed his teeth in it and it was ten seconds before he let go. Alyosha cried out	его левую руку, больно укусил ему средний ее палец. Он впился в него зубами и секунд десять не выпускал его. Алеша закричал от боли, дергая изо
with pain and pulled his finger away with all his might. The child let go at last and retreated	всей силы палец. Мальчик выпустил его наконец
to his former distance. Alyosha’s finger had been	и отскочил на прежнюю дистанцию. Палец был больно
badly bitten to the bone, close to the nail; it	прокушен, у самого ногтя, глубоко, до кости; полилась
began to bleed. Alyosha took out his handkerchief and bound it tightly round his injured hand.	кровь. Алеша вынул платок и крепко обернул в него
He was a full minute bandaging it. The boy stood waiting all the time. At last Alyosha raised his gentle eyes and looked at him.	раненую руку. Обертывал он почти целую минуту. Мальчишка всё это время стоял и ждал. Наконец Алеша поднял на него свой тихий взор.
“Very well,” he said, “you see how badly you’ve bitten me. That’s enough, isn’t it? Now tell me, what have I done to you?”	— Ну хорошо, — сказал он, — видите, как вы меня больно укусили, ну и довольно ведь, так ли? Теперь скажите, что я вам сделал?
The boy stared in amazement.	Мальчик посмотрел с удивлением.
“Though I don’t know you and it’s the first time	— Я хоть вас совсем не знаю и в первый раз вижу,
I’ve seen you,” Alyosha went on with the same serenity,	- всё так же спокойно продолжал Алеша, — но не может
“yet I must have done something to you—you wouldn’t	быть, чтоб я вам ничего не сделал, — не стали бы
have hurt me like this for nothing. So what have I done? How have I wronged you, tell me?”	вы меня так мучить даром. Так что же я сделал и чем я виноват пред вами, скажите?
Instead of answering, the boy broke into a loud tearful wail and ran away. Alyosha walked slowly	Вместо ответа мальчик вдруг громко заплакал, в голос, и вдруг побежал от Алеши. Алеша пошел тихо
after him towards Mihailovsky Street, and for a long time he saw the child running in the distance as fast as ever, not turning his head, and no doubt	вслед за ним на Михайловскую улицу, и долго еще видел он, как бежал вдали мальчик, не умаляя шагу, не оглядываясь
still keeping up his tearful wail. He made up his	и, верно, всё так же в голос плача. Он положил непременно,
mind to find him out as soon as he had time, and	как только найдется время, разыскать его и разъяснить
to solve this mystery. Just now he had not the time. Chapter IV. At The Hohlakovs’	эту чрезвычайно поразившую его загадку. Теперь же ему было некогда. IV У ХОХЛАКОВЫХ
Alyosha soon reached Madame Hohlakov’s house, a handsome stone house of two stories, one of the	Скоро подошел он к дому госпожи Хохлаковой, к дому каменному, собственному, двухэтажному,
finest in our town. Though Madame Hohlakov spent most	красивому, из лучших домов в нашем городке. Хотя госпожа Хохлакова проживала большею частию
of her time in another province where she had an estate,	в другой губернии, где имела поместье, или
or in Moscow, where she had a house of her own, yet	в Москве, где имела собственный дом, но и в нашем
she had a house in our town too, inherited from her	городке у нее был свой дом, доставшийся от отцов
forefathers. The estate in our district was the largest of her three estates, yet she had been very little	и дедов. Да и поместье ее, которое имела она в нашем уезде, было самое большое из всех трех ее
in our province before this time. She ran out to Alyosha in the hall.	поместий, а между тем приезжала она доселе в нашу губернию весьма редко. Она выбежала к Алеше еще в прихожую.
“Did you get my letter about the new miracle?” She spoke rapidly and nervously. “Yes.” “Did you show it to every one? He restored the son to his mother!” “He is dying to‐day,” said Alyosha.	— Получили, получили письмо о новом чуде? — быстро, нервно заговорила она. — Да, получил. — Распространили, показали всем? Он матери сына возвратил! — Он сегодня умрет, — сказал Алеша.
“I have heard, I know, oh, how I long to talk to you, to you or some one, about all this. No, to	— Слышала, знаю, о, как я желаю с вами говорить! С вами или с кем-нибудь обо всем этом. Нет, с вами,
you, to you! And how sorry I am I can’t see him! The whole town is in excitement, they are all suspense. But now—do you know Katerina Ivanovna is here now?”	с вами! И как жаль, что мне никак нельзя его видеть! Весь город возбужден, все в ожидании. Но теперь... знаете ли, что у нас теперь сидит Катерина Ивановна?
“Ah, that’s lucky,” cried Alyosha. “Then I shall see her here. She told me yesterday to be sure to come and see her to‐day.” “I know, I know all. I’ve heard exactly what happened yesterday—and the atrocious behavior of	— Ах, это счастливо! — воскликнул Алеша. — Вот я с ней и увижусь у вас, она вчера велела мне непременно прийти к ней сегодня. — Я всё знаю, всё знаю. Я слышала всё до подробности о том, что было у ней вчера... и обо всех этих ужасах
that—creature. _C’est tragique_, and if I’d been in	с этою... тварью. C’est tragique, и я бы на ее месте,
her place I don’t know what I should have done.	— я не знаю, что б я сделала на ее месте! Но и
And your brother Dmitri Fyodorovitch, what do you think of him?—my goodness! Alexey Fyodorovitch, I am forgetting, only fancy; your brother is in there with her, not that dreadful brother who	брат-то ваш, Дмитрий-то Федорович ваш, каков — о боже! Алексей Федорович, я сбиваюсь, представьте: там теперь сидит ваш брат, то есть не тот, не ужасный
was so shocking yesterday, but the other, Ivan Fyodorovitch, he is sitting with her talking; they are having	вчерашний, а другой, Иван Федорович, сидит и с ней говорит: разговор у них торжественный... И
a serious conversation. If you could only imagine what’s passing between them now—it’s awful, I tell you it’s lacerating, it’s like some incredible tale of horror. They are ruining their lives for no reason any one can see. They both recognize it and revel in it. I’ve been watching for you! I’ve been thirsting	если бы вы только поверили, что между ними теперь происходит, — то это ужасно, это, я вам скажу, надрыв, это ужасная сказка, которой поверить ни за что нельзя: оба губят себя неизвестно для чего, сами знают про это и сами наслаждаются этим. Я вас ждала!
for you! It’s too much for me, that’s the worst of it. I’ll tell you all about it presently,	Я вас жаждала! Я, главное, этого вынести не могу.
but now I must speak of something else, the most	Я сейчас вам всё расскажу, но теперь другое и уже
important thing—I had quite forgotten what’s	самое главное, — ах, ведь я даже и забыла, что это
most important. Tell me, why has Lise been in hysterics?	самое главное: скажите, почему с Lise истерика? Только
As soon as she heard you were here, she began to be hysterical!”	что она услыхала, что вы подходите, и с ней тотчас же началась истерика!
“_Maman_, it’s you who are hysterical now, not I,”	— Maman, это с вами теперь истерика, а не со мной,
Lise’s voice caroled through a tiny crack of the door at the side. Her voice sounded as though	— прощебетал вдруг в щелочку голосок Lise из боковой комнаты. Щелочка была самая маленькая, а голосок надрывчатый, точь-в-точь такой,
she wanted to laugh, but was doing her utmost to control	когда ужасно хочется засмеяться, но изо всех сил перемогаешь смех. Алеша тотчас же заметил эту
it. Alyosha at once noticed the crack, and no doubt	щелочку, и, наверно, Lise со своих кресел на него
Lise was peeping through it, but that he could not see.	из нее выглядывала, но этого уж он разглядеть не мог.
“And no wonder, Lise, no wonder ... your caprices	— Не мудрено, Lise, не мудрено... от твоих же капризов
will make me hysterical too. But she is so ill, Alexey	и со мной истерика будет, а впрочем, она так
Fyodorovitch, she has been so ill all night, feverish and moaning! I could hardly wait for the morning and for Herzenstube to come. He says that he can make nothing of it, that we must wait. Herzenstube always comes and says that he can make nothing	больна, Алексей Федорович, она всю ночь была так больна, в жару, стонала! Я насилу дождалась утра и Герценштубе. Он говорит, что ничего не может понять и что надо обождать. Этот Герценштубе всегда придет и говорит, что ничего не может понять. Как только вы подошли
of it. As soon as you approached the house, she screamed, fell into hysterics, and insisted on being wheeled back into this room here.”	к дому, она вскрикнула и с ней случился припадок, и приказала себя сюда в свою прежнюю комнату перевезть...
“Mamma, I didn’t know he had come. It wasn’t on his account I wanted to be wheeled into this room.” “That’s not true, Lise, Yulia ran to tell you that	— Мама, я совсем не знала, что он подходит, я вовсе не от него в эту комнату захотела переехать. — Это уж неправда, Lise, тебе Юлия прибежала сказать,
Alexey Fyodorovitch was coming. She was on the look‐out for you.”	что Алексей Федорович идет, она у тебя на сторожах стояла.
“My darling mamma, it’s not at all clever of you. But if you want to make up for it and say	— Милый голубчик мама, это ужасно неостроумно с вашей стороны. А если хотите поправиться и сказать сейчас
something very clever, dear mamma, you’d better tell our honored visitor, Alexey Fyodorovitch, that he has shown his want of wit by venturing to us after what happened yesterday and although every one is laughing at him.” “Lise, you go too far. I declare I shall have to	что-нибудь очень умное, то скажите, милая мама, милостивому государю вошедшему Алексею Федоровичу, что он уже тем одним доказал, что не обладает остроумием, что решился прийти к нам сегодня после вчерашнего и несмотря на то, что над ним все смеются. — Lise, ты слишком много себе позволяешь, и уверяю тебя, что я наконец прибегну к мерам строгости.
be severe. Who laughs at him? I am so glad he	Кто ж над ним смеется, я так рада, что он пришел,
has come, I need him, I can’t do without him. Oh, Alexey Fyodorovitch, I am exceedingly unhappy!”	он мне нужен, совсем необходим. Ох, Алексей Федорович,
“But what’s the matter with you, mamma, darling?”	я чрезвычайно несчастна! — Да что ж такое с вами, мама-голубчик?
“Ah, your caprices, Lise, your fidgetiness, your	— Ах, эти твои капризы, Lise, непостоянство, твоя
illness, that awful night of fever, that awful everlasting Herzenstube, everlasting, everlasting, that’s the worst of it! Everything, in fact, everything.... Even that miracle, too! Oh, how it has upset me, how	болезнь, эта ужасная ночь в жару, этот ужасный и вечный Герценштубе, главное вечный, вечный и вечный! И, наконец, всё, всё... И, наконец, даже это чудо!
it has shattered me, that miracle, dear Alexey Fyodorovitch! And that tragedy in the drawing‐room, it’s more than I can bear, I warn you. I can’t bear it. A comedy, perhaps, not a tragedy. Tell me, will Father	О, как поразило, как потрясло меня это чудо, милый Алексей Федорович! И там эта трагедия теперь в гостиной, которую я не могу перенести, не могу, я вам заранее объявляю, что не могу. Комедия, может
Zossima live till to‐morrow, will he? Oh, my God! What is happening to me? Every minute I	быть, а не трагедия. Скажите, старец Зосима еще проживет до завтра, проживет? О боже мой! Что со
close my eyes and see that it’s all nonsense, all nonsense.”	мной делается, я поминутно закрываю глаза и вижу, что всё вздор, всё вздор.
“I should be very grateful,” Alyosha interrupted	— Я бы очень вас попросил, — перебил вдруг Алеша,
suddenly, “if you could give me a clean rag to	— дать мне какую-нибудь чистую тряпочку, чтобы
bind up my finger with. I have hurt it, and it’s very painful.”	завязать палец. Я очень поранил его, и он у меня мучительно теперь болит.
Alyosha unbound his bitten finger. The handkerchief was soaked with blood. Madame Hohlakov screamed and shut her eyes.	Алеша развернул свой укушенный палец. Платок был густо замаран кровью. Госпожа Хохлакова вскрикнула и зажмурила глаза.
“Good heavens, what a wound, how awful!”	— Боже, какая рана, это ужасно!
But as soon as Lise saw Alyosha’s finger through the crack, she flung the door wide open.	Но Lise как только увидела в щелку палец Алеши, тотчас со всего размаха отворила дверь.
“Come, come here,” she cried, imperiously. “No nonsense now! Good heavens, why did you stand there saying nothing about it all this time? He might have bled to death, mamma! How did you do it? Water,	— Войдите, войдите ко мне сюда, — настойчиво и повелительно закричала она, — теперь уж без глупостей! О господи, что ж вы стояли и молчали такое время? Он мог истечь кровью, мама! Где это вы, как это
water! You must wash it first of all, simply hold	вы? Прежде всего воды, воды! Надо рану промыть,
it in cold water to stop the pain, and keep it	просто опустить в холодную воду, чтобы боль перестала,
there, keep it there.... Make haste, mamma, some	и держать, всё держать... Скорей, скорей воды, мама,
water in a slop‐basin. But do make haste,” she finished nervously. She was quite frightened at the sight of Alyosha’s wound.	в полоскательную чашку. Да скорее же, — нервно закончила она. Она была в совершенном испуге; рана Алеши страшно поразила ее.
“Shouldn’t we send for Herzenstube?” cried Madame Hohlakov. “Mamma, you’ll be the death of me. Your Herzenstube will come and say that he can make nothing	— Не послать ли за Герценштубе? — воскликнула было госпожа Хохлакова. — Мама, вы меня убьете. Ваш Герценштубе приедет
of it! Water, water! Mamma, for goodness’ sake go yourself and hurry Yulia, she is such a slowcoach and never can come quickly! Make haste, mamma, or I shall die.” “Why, it’s nothing much,” cried Alyosha, frightened at this alarm.	и скажет, что не может понять! Воды, воды! Мама, ради бога, сходите сами, поторопите Юлию, которая где-то там завязла и никогда не может скоро прийти! Да скорее же, мама, иначе я умру... — Да это ж пустяки! — воскликнул Алеша, испугавшись
Yulia ran in with water and Alyosha put his finger in it.	их испуга. Юлия прибежала с водой. Алеша опустил в воду палец.
“Some lint, mamma, for mercy’s sake, bring some	— Мама, ради бога, принесите корпию; корпию и этой
lint and that muddy caustic lotion for wounds, what’s it called? We’ve got some. You know where the bottle is, mamma; it’s in your bedroom in the right‐hand cupboard, there’s a big bottle of it there with the lint.” “I’ll bring everything in a minute, Lise, only don’t scream and don’t fuss. You see how bravely	едкой мутной воды для порезов, ну как ее зовут! У нас есть, есть, есть... Мама, вы сами знаете, где стклянка, в спальне вашей в шкапике направо, там большая стклянка и корпия... — Сейчас принесу всё, Lise, только не кричи и не беспокойся. Видишь, как твердо Алексей Федорович
Alexey Fyodorovitch bears it. Where did you get such a dreadful wound, Alexey Fyodorovitch?” Madame Hohlakov hastened away. This was all Lise was waiting for. “First of all, answer the question, where did you get hurt like this?” she asked Alyosha, quickly.	переносит свое несчастие. И где это вы так ужасно могли поранить себя, Алексей Федорович? Госпожа Хохлакова поспешно вышла. Lise того только и ждала. — Прежде всего отвечайте на вопрос, — быстро заговорила она Алеше, — где это вы так себя изволили поранить?
“And then I’ll talk to you about something quite different. Well?”	А потом уж я с вами буду говорить совсем о другом. Ну!
Instinctively feeling that the time of her mother’s absence was precious for her, Alyosha hastened	Алеша, инстинктом чувствуя, что для нее время до возвращения мамаши дорого, — поспешно, много выпустив и сократив, но, однако, точно
to tell her of his enigmatic meeting with the schoolboys	и ясно, передал ей о загадочной встрече своей со школьниками.

---

in the fewest words possible. Lise clasped her hands at his story. “How can you, and in that dress too, associate with	Выслушав его, Lise всплеснула руками: — Ну можно ли, можно ли вам, да еще в этом платье,
schoolboys?” she cried angrily, as though she had	связываться с мальчишками! — гневно вскричала она,
a right to control him. “You are nothing but a boy	как будто даже имея какое-то право над ним, — да вы сами после того мальчик, самый маленький
yourself if you can do that, a perfect boy! But you	мальчик, какой только может быть! Однако
must find out for me about that horrid boy and	вы непременно разузнайте мне как-нибудь про этого
tell me all about it, for there’s some mystery in it. Now for the second thing, but first a	скверного мальчишку и мне всё расскажите, потому что тут какой-то секрет. Теперь второе, но прежде вопрос: можете ли вы, Алексей Федорович, несмотря
question: does the pain prevent you talking about utterly unimportant things, but talking sensibly?” “Of course not, and I don’t feel much pain now.”	на страдание от боли, говорить о совершенных пустяках, но говорить рассудительно? — Совершенно могу, да и боли я такой уже теперь не чувствую.
“That’s because your finger is in the water. It must be changed directly, for it will get warm in a	— Это оттого, что ваш палец в воде. Ее нужно сейчас же переменить, потому что она мигом нагреется.
minute. Yulia, bring some ice from the cellar and another basin of water. Now she is gone, I	Юлия, мигом принеси кусок льду из погреба и новую полоскательную чашку с водой. Ну, теперь она
can speak; will you give me the letter I sent you yesterday, dear Alexey Fyodorovitch—be quick, for mamma will be back in a minute and I don’t want—”	ушла, я о деле: мигом, милый Алексей Федорович, извольте отдать мне мое письмо, которое я вам прислала вчера, — мигом, потому что сейчас может прийти маменька, а я не хочу...
“I haven’t got the letter.”	— Со мной нет письма.
“That’s not true, you have. I knew you would	— Неправда, оно с вами. Я так и знала, что
say that. You’ve got it in that pocket. I’ve been	вы так ответите. Оно у вас в этом кармане.
regretting that joke all night. Give me back the letter at once, give it me.” “I’ve left it at home.”	Я так раскаивалась в этой глупой шутке всю ночь. Воротите же письмо сейчас, отдайте! — Оно там осталось. — Но вы не можете же меня считать за девочку, за
“But you can’t consider me as a child, a little girl,	маленькую-маленькую девочку, после моего письма
after that silly joke! I beg your pardon for that	с такою глупою шуткой! Я прошу у вас прощения
silliness, but you must bring me the letter,	за глупую шутку, но письмо вы непременно мне
if you really haven’t got it—bring it to‐day, you must, you must.” “To‐day I can’t possibly, for I am going back to the monastery and I shan’t come and see you for the	принесите, если уж его нет у вас в самом деле, — сегодня же принесите, непременно, непременно! — Сегодня никак нельзя, потому что я уйду в монастырь
next two days—three or four perhaps—for Father Zossima—”	и не приду к вам дня два, три, четыре может быть, потому что старец Зосима...
“Four days, what nonsense! Listen. Did you laugh at me very much?”	— Четыре дня, экой вздор! Послушайте, вы очень надо мной смеялись?
“I didn’t laugh at all.” “Why not?” “Because I believed all you said.” “You are insulting me!” “Not at all. As soon as I read it, I thought	— Я ни капли не смеялся. — Почему же? — Потому что я совершенно всему поверил. — Вы меня оскорбляете! — Нисколько. Я как прочел, то тотчас и подумал, что этак всё и будет, потому что я, как только
that all that would come to pass, for as soon as Father Zossima dies, I am to leave the monastery.	умрет старец Зосима, сейчас должен буду выйти из монастыря. Затем я буду продолжать курс
Then I shall go back and finish my studies, and when	и сдам экзамен, а как придет законный срок, мы
you reach the legal age we will be married. I shall love you. Though I haven’t had time to think about it, I believe I couldn’t find a better wife than you, and Father Zossima tells me I must marry.”	и женимся. Я вас буду любить. Хоть мне и некогда было еще думать, но я подумал, что лучше вас жены не найду, а мне старец велит жениться...
“But I am a cripple, wheeled about in a chair,” laughed Lise, flushing crimson.	— Да ведь я урод, меня на креслах возят! — засмеялась Лиза с зардевшимся на щеках румянцем.
“I’ll wheel you about myself, but I’m sure you’ll get well by then.”	— Я вас сам буду в кресле возить, но я уверен, что вы к тому сроку выздоровеете.
“But you are mad,” said Lise, nervously, “to make	— Но вы сумасшедший, — нервно проговорила Лиза, —
all this nonsense out of a joke! Here’s mamma, very	из такой шутки и вдруг вывели такой вздор!.. Ах,
_à propos_, perhaps. Mamma, how slow you always are,	вот и мамаша, может быть, очень кстати. Мама, как
how can you be so long! And here’s Yulia with the ice!” “Oh, Lise, don’t scream, above all things don’t scream.	вы всегда запоздаете, можно ли так долго! Вот уж Юлия и лед несет! — Ах, Lise, не кричи, главное — ты не кричи. У
That scream drives me ... How can I help it	меня от этого крику... Что ж делать, коли ты
when you put the lint in another place? I’ve been hunting and hunting—I do believe you did it on purpose.” “But I couldn’t tell that he would come with a bad	сама корпию в другое место засунула... Я искала, искала... Я подозреваю, что ты это нарочно сделала. — Да ведь не могла же я знать, что он придет с укушенным
finger, or else perhaps I might have done it on purpose. My darling mamma, you begin to say really witty things.” “Never mind my being witty, but I must say you show nice feeling for Alexey Fyodorovitch’s sufferings!	пальцем, а то, может быть, вправду нарочно бы сделала. Ангел мама, вы начинаете говорить чрезвычайно остроумные вещи. — Пусть остроумные, но какие чувства, Lise, насчет пальца Алексея Федоровича и всего этого! Ох, милый
Oh, my dear Alexey Fyodorovitch, what’s killing me is no one thing in particular, not Herzenstube, but everything together, that’s what is too much for me.”	Алексей Федорович, меня убивают не частности, не Герценштубе какой-нибудь, а всё вместе, всё в целом, вот чего я не могу вынести.
“That’s enough, mamma, enough about Herzenstube,” Lise laughed gayly. “Make haste with the lint and	— Довольно, мама, довольно о Герценштубе, — весело смеялась Лиза, — давайте же скорей корпию, мама,
the lotion, mamma. That’s simply Goulard’s water, Alexey Fyodorovitch, I remember the name now, but it’s a splendid lotion. Would you believe it,	и воду. Это просто свинцовая примочка, Алексей Федорович, я теперь вспомнила имя, но это прекрасная примочка.
mamma, on the way here he had a fight with the boys	Мама, вообразите себе, он с мальчишками дорогой
in the street, and it was a boy bit his finger, isn’t	подрался на улице, и это мальчишка ему укусил, ну
he a child, a child himself? Is he fit to be married	не маленький ли, не маленький ли он сам человек, и
after that? For only fancy, he wants to be married,	можно ли ему, мама, после этого жениться, потому что он, вообразите себе, он хочет жениться, мама.
mamma. Just think of him married, wouldn’t it be funny, wouldn’t it be awful?”	Представьте себе, что он женат, ну не смех ли, не ужасно ли это?
And Lise kept laughing her thin hysterical giggle, looking slyly at Alyosha.	И Lise всё смеялась своим нервным мелким смешком, лукаво смотря на Алешу.
“But why married, Lise? What makes you talk of	— Ну как же жениться, Lise, и с какой стати
such a thing? It’s quite out of place—and perhaps the boy was rabid.”	это, и совсем это тебе некстати... тогда как этот мальчик может быть бешеный.
“Why, mamma! As though there were rabid boys!”	— Ах, мама! Разве бывают бешеные мальчики?
“Why not, Lise, as though I had said something stupid!	— Почему ж не бывают, Lise, точно я глупость сказала.
Your boy might have been bitten by a mad dog and he would become mad and bite any one near him. How well she has bandaged it, Alexey Fyodorovitch!	Вашего мальчика укусила бешеная собака, и он стал бешеный мальчик и вот кого-нибудь и укусит около себя в свою очередь. Как она вам хорошо перевязала,
I couldn’t have done it. Do you still feel the pain?”	Алексей Федорович, я бы никогда так не сумела. Чувствуете вы теперь боль?
“It’s nothing much now.” “You don’t feel afraid of water?” asked Lise. “Come, that’s enough, Lise, perhaps I really was	— Теперь очень небольшую. — А не боитесь ли вы воды? — спросила Lise. — Ну, довольно, Lise, я, может быть, в самом деле
rather too quick talking of the boy being rabid,	очень поспешно сказала про бешеного мальчика, а ты
and you pounced upon it at once Katerina Ivanovna has only just heard that you are here, Alexey Fyodorovitch, she simply rushed at me, she’s dying to see you, dying!” “Ach, mamma, go to them yourself. He can’t go just now, he is in too much pain.” “Not at all, I can go quite well,” said Alyosha.	уж сейчас и вывела. Катерина Ивановна только что узнала, что вы пришли, Алексей Федорович, так и бросилась ко мне, она вас жаждет, жаждет. — Ах, мама! Подите одна туда, а он не может пойти сейчас, он слишком страдает. — Совсем не страдаю, я очень могу пойти... — сказал
“What! You are going away? Is that what you say?”	Алеша. — Как! Вы уходите? Так-то вы? Так-то вы?
“Well, when I’ve seen them, I’ll come back here and we can talk as much as you like. But I should	— Что ж? Ведь я когда кончу там, то опять приду, и мы опять можем говорить сколько вам будет
like to see Katerina Ivanovna at once, for I am very anxious to be back at the monastery as soon as I can.”	угодно. А мне очень хотелось бы видеть поскорее Катерину Ивановну, потому что я во всяком случае очень хочу как можно скорей воротиться сегодня в монастырь.
“Mamma, take him away quickly. Alexey Fyodorovitch, don’t trouble to come and see me afterwards, but go straight back to your monastery and a good riddance. I want to sleep, I didn’t sleep all night.”	— Мама, возьмите его и скорее уведите. Алексей Федорович, не трудитесь заходить ко мне после Катерины Ивановны, а ступайте прямо в ваш монастырь, туда вам и дорога! А я спать хочу, я всю ночь не спала.
“Ah, Lise, you are only making fun, but how I wish you would sleep!” cried Madame Hohlakov. “I don’t know what I’ve done.... I’ll stay another three minutes, five if you like,” muttered Alyosha.	— Ax, Lise, это только шутки с твоей стороны, но что если бы ты в самом деле заснула! — воскликнула госпожа Хохлакова. — Я не знаю, чем я... Я останусь еще минуты три, если хотите, даже пять, — пробормотал Алеша.
“Even five! Do take him away quickly, mamma, he is a monster.”	— Даже пять! Да уведите же его скорее, мама, это монстр!
“Lise, you are crazy. Let us go, Alexey Fyodorovitch, she is too capricious to‐day. I am afraid to cross	— Lise, ты с ума сошла. Уйдемте, Алексей Федорович, она слишком капризна сегодня, я ее раздражать боюсь.
her. Oh, the trouble one has with nervous girls!	О, горе с нервною женщиной, Алексей Федорович! А
Perhaps she really will be able to sleep after seeing you. How quickly you have made her sleepy, and how fortunate it is!” “Ah, mamma, how sweetly you talk! I must kiss you for it, mamma.” “And I kiss you too, Lise. Listen, Alexey Fyodorovitch,” Madame Hohlakov began mysteriously and importantly, speaking in a rapid whisper. “I don’t want to suggest	ведь в самом деле она, может быть, при вас спать захотела. Как это вы так скоро нагнали на нее сон, и как это счастливо! — Ах, мама, как вы мило стали говорить, целую вас, мамочка, за это. — И я тебя тоже, Lise. Послушайте, Алексей Федорович, — таинственно и важно быстрым шепотом заговорила госпожа Хохлакова, уходя с Алешей,
anything, I don’t want to lift the veil, you will see for yourself what’s going on. It’s appalling. It’s the most fantastic farce. She loves your	— я вам ничего не хочу внушать, ни подымать этой завесы, но вы войдите и сами увидите всё, что там происходит, это ужас, это самая фантастическая комедия:
brother, Ivan, and she is doing her utmost to persuade herself she loves your brother, Dmitri. It’s appalling! I’ll go in with you, and if they don’t turn me out, I’ll stay to the end.” Chapter V. A Laceration In The Drawing‐Room	она любит вашего брата Ивана Федоровича и уверяет себя изо всех сил, что любит вашего брата Дмитрия Федоровича. Это ужасно! Я войду вместе с вами и, если не прогонят меня, дождусь конца. V НАДРЫВ В ГОСТИНОЙ
But in the drawing‐room the conversation was already	Но в гостиной беседа уже оканчивалась; Катерина
over. Katerina Ivanovna was greatly excited, though	Ивановна была в большом возбуждении, хотя и имела
she looked resolute. At the moment Alyosha and Madame	вид решительный. В минуту, когда вошли Алеша
Hohlakov entered, Ivan Fyodorovitch stood up to take leave. His face was rather pale, and Alyosha looked at him anxiously. For this moment was to	и госпожа Хохлакова, Иван Федорович вставал, чтоб уходить. Лицо его было несколько бледно, и Алеша с беспокойством поглядел на него. Дело в том,
solve a doubt, a harassing enigma which had for	что тут для Алеши разрешалось теперь одно из его сомнений, одна беспокойная загадка, с некоторого
some time haunted Alyosha. During the preceding	времени его мучившая. Еще с месяц назад ему уже
month it had been several times suggested to him that his brother Ivan was in love with Katerina Ivanovna, and, what was more, that he meant “to carry her off” from Dmitri. Until quite lately the idea	несколько раз и с разных сторон внушали, что брат Иван любит Катерину Ивановну и, главное, действительно намерен «отбить» ее у Мити. До самого последнего времени это казалось Алеше
seemed to Alyosha monstrous, though it worried	чудовищным, хотя и беспокоило его очень. Он
him extremely. He loved both his brothers, and dreaded such rivalry between them. Meantime, Dmitri had said outright on the previous day that he was glad	любил обоих братьев и страшился между ними такого соперничества. Между тем сам Дмитрий Федорович вдруг прямо объявил ему вчера, что даже рад соперничеству
that Ivan was his rival, and that it was a great assistance to him, Dmitri. In what way did it	брата Ивана и что это ему же, Дмитрию, во
assist him? To marry Grushenka? But that Alyosha	многом поможет. Чему же поможет? Жениться ему на
considered the worst thing possible. Besides	Грушеньке? Но дело это считал Алеша отчаянным
all this, Alyosha had till the evening before implicitly believed that Katerina Ivanovna had a	и последним. Кроме всего этого, Алеша несомненно верил до самого вчерашнего вечера, что Катерина
steadfast and passionate love for Dmitri; but he had only believed it till the evening before. He had fancied, too, that she was incapable of loving a	Ивановна сама до страсти и упорно любит брата его Дмитрия, — но лишь до вчерашнего вечера верил. Сверх того, ему почему-то всё мерещилось, что она не
man like Ivan, and that she did love Dmitri, and loved him just as he was, in spite of all the strangeness of such a passion.	может любить такого, как Иван, а любит его брата Дмитрия, и именно таким, каким он есть, несмотря на всю чудовищность такой любви. Вчера же в сцене
But during yesterday’s scene with Grushenka another	с Грушенькой ему вдруг как бы померещилось иное.
idea had struck him. The word “lacerating,” which	Слово «надрыв», только что произнесенное госпожой
Madame Hohlakov had just uttered, almost made him start, because half waking up towards	Хохлаковой, заставило его почти вздрогнуть, потому что именно в эту ночь, полупроснувшись
daybreak that night he had cried out “Laceration, laceration,” probably applying it to his dream.	на рассвете, он вдруг, вероятно отвечая своему сновидению,
He had been dreaming all night of the previous day’s scene at Katerina Ivanovna’s. Now Alyosha was impressed	произнес: «Надрыв, надрыв!» Снилась же ему всю ночь вчерашняя сцена у Катерины Ивановны.
by Madame Hohlakov’s blunt and persistent assertion	Теперь вдруг прямое и упорное уверение госпожи Хохлаковой,
that Katerina Ivanovna was in love with Ivan, and	что Катерина Ивановна любит брата Ивана и только
only deceived herself through some sort of pose, from “self‐laceration,” and tortured herself by her pretended love for Dmitri from some fancied duty	сама, нарочно, из какой-то игры, из «надрыва», обманывает себя и сама себя мучит напускною любовью своею к Дмитрию из какой-то будто бы благодарности,
of gratitude. “Yes,” he thought, “perhaps the whole	— поразило Алешу: «Да, может быть, и в самом деле
truth lies in those words.” But in that case what	полная правда именно в этих словах!» Но в таком случае, каково же положение брата Ивана?
was Ivan’s position? Alyosha felt instinctively	Алеша чувствовал каким-то инстинктом, что такому
that a character like Katerina Ivanovna’s must dominate,	характеру, как Катерина Ивановна, надо было властвовать,
and she could only dominate some one like Dmitri, and never a man like Ivan. For Dmitri might at last submit to her domination “to his own happiness”	а властвовать она могла бы лишь над таким, как Дмитрий, и отнюдь не над таким, как Иван. Ибо Дмитрий только (положим, хоть в долгий срок) мог бы смириться наконец пред нею, «к своему же
(which was what Alyosha would have desired), but	счастию» (чего даже желал бы Алеша), но Иван нет,
Ivan—no, Ivan could not submit to her, and such	Иван не мог бы пред нею смириться, да и смирение это
submission would not give him happiness. Alyosha could not help believing that of Ivan. And now all these	не дало бы ему счастия. Такое уж понятие Алеша почему-то невольно составил себе об Иване. И вот все эти колебания и соображения пролетели и мелькнули в его уме
doubts and reflections flitted through his mind as he entered the drawing‐room. Another idea, too, forced itself upon him: “What if she loved neither of them—neither Ivan nor Dmitri?”	в тот миг, когда он вступал теперь в гостиную. Промелькнула и еще одна мысль — вдруг и неудержимо: «А что, если она и никого не любит, ни того, ни другого?»
It must be noted that Alyosha felt as it were ashamed	Замечу, что Алеша как бы стыдился таких своих мыслей
of his own thoughts and blamed himself when they kept	и упрекал себя в них, когда они в последний месяц,
recurring to him during the last month. “What do	случалось, приходили ему. «Ну что я понимаю
I know about love and women and how can I decide such questions?” he thought reproachfully, after such doubts and surmises. And yet it was impossible not to think about it. He felt	в любви и в женщинах и как могу я заключать такие решения», — с упреком себе думал он после каждой подобной своей мысли или догадки. А между тем нельзя было не думать. Он понимал инстинктом, что
instinctively that this rivalry was of immense importance in his brothers’ lives and that a great deal depended upon it.	теперь, например, в судьбе двух братьев его это соперничество слишком важный вопрос и от которого
“One reptile will devour the other,” Ivan had pronounced	слишком много зависит. «Один гад съест другую
the day before, speaking in anger of his father and Dmitri. So Ivan looked upon Dmitri as a reptile, and perhaps had long done so. Was it perhaps since he had known Katerina Ivanovna? That phrase had,	гадину», — произнес вчера брат Иван, говоря в раздражении про отца и брата Дмитрия. Стало быть, брат Дмитрий в глазах его гад и, может быть, давно уже гад? Не с тех ли пор, как узнал брат Иван Катерину
of course, escaped Ivan unawares yesterday, but that only made it more important. If he felt like	Ивановну? Слова эти, конечно, вырвались у Ивана вчера невольно, но тем важнее, что невольно. Если
that, what chance was there of peace? Were there not, on the contrary, new grounds for hatred and	так, то какой же тут мир? Не новые ли, напротив,
hostility in their family? And with which of them	поводы к ненависти и вражде в их семействе?
was Alyosha to sympathize? And what was he to wish for each of them? He loved them both, but what could he desire for each in the midst of these conflicting interests? He might go quite astray in this maze,	А главное, кого ему, Алеше, жалеть? И что каждому пожелать? Он любит их обоих, но что каждому из них пожелать среди таких страшных противоречий? В этой путанице можно было совсем потеряться,
and Alyosha’s heart could not endure uncertainty,	а сердце Алеши не могло выносить неизвестности,
because his love was always of an active character.	потому что характер любви его был всегда деятельный.
He was incapable of passive love. If he loved any	Любить пассивно он не мог; возлюбив, он тотчас
one, he set to work at once to help him. And to	же принимался и помогать. А для этого надо было поставить
do so he must know what he was aiming at; he must know for certain what was best for each, and having ascertained this it was natural for him to	цель, надо твердо было знать, что каждому из них хорошо и нужно, а утвердившись в верности цели,
help them both. But instead of a definite aim, he found nothing but uncertainty and perplexity on	естественно, каждому из них и помочь. Но вместо твердой цели во всем была лишь неясность и
all sides. “It was lacerating,” as was said just now. But what could he understand even in this “laceration”? He did not understand the first word in this perplexing maze. Seeing Alyosha, Katerina Ivanovna said quickly and joyfully to Ivan, who had already got up to go, “A	путаница. «Надрыв» произнесено теперь! Но что он мог понять хотя бы даже в этом надрыве? Первого даже слова во всей этой путанице он не понимает! Увидав Алешу, Катерина Ивановна быстро и с радостью проговорила Ивану Федоровичу, уже вставшему со своего места, чтоб уходить:
minute! Stay another minute! I want to	— На минутку! Останьтесь еще на одну минуту. Я хочу
hear the opinion of this person here whom I trust	услышать мнение вот этого человека, которому я всем существом моим доверяю. Катерина Осиповна, не уходите
absolutely. Don’t go away,” she added, addressing	и вы, — прибавила она, обращаясь к госпоже Хохлаковой.
Madame Hohlakov. She made Alyosha sit down beside her, and Madame Hohlakov sat opposite, by Ivan.	Она усадила Алешу подле себя, а Хохлакова села напротив, рядом с Иваном Федоровичем.
“You are all my friends here, all I have in the	— Здесь все друзья мои, все, кого я имею в мире,
world, my dear friends,” she began warmly, in a voice which quivered with genuine tears of	милые друзья мои, — горячо начала она голосом, в котором дрожали искренние страдальческие слезы, и
suffering, and Alyosha’s heart warmed to her	сердце Алеши опять разом повернулось к ней.
at once. “You, Alexey Fyodorovitch, were witness yesterday	— Вы, Алексей Федорович, вы были вчера свидетелем
of that abominable scene, and saw what I did. You	этого... ужаса и видели, какова я была. Вы
did not see it, Ivan Fyodorovitch, he did. What	не видали этого, Иван Федорович, он видел. Что
he thought of me yesterday I don’t know. I only know one thing, that if it were repeated to‐day,	он подумал обо мне вчера — не знаю, знаю только одно,
this minute, I should express the same feelings	что, повторись то же самое сегодня, сейчас, и я высказала
again as yesterday—the same feelings, the same	бы такие же чувства, какие вчера, — такие же
words, the same actions. You remember my actions, Alexey Fyodorovitch; you checked me in one of them” ... (as she said that, she flushed and her eyes shone). “I must tell you that I can’t get over it. Listen,	чувства, такие же слова и такие же движения. Вы помните мои движения, Алексей Федорович, вы сами удержали меня в одном из них... (Говоря это, она покраснела, и глаза ее засверкали.) Объявляю вам, Алексей Федорович, что я не могу ни с чем примириться.
Alexey Fyodorovitch. I don’t even know whether I still love _him_. I feel _pity_ for him, and that is a poor sign of love. If I loved him, if I	Слушайте, Алексей Федорович, я даже не знаю, люблю ли я его теперь. Он мне стал жалок, это плохое свидетельство любви. Если б я любила его, продолжала любить,
still loved him, perhaps I shouldn’t be sorry for him now, but should hate him.”	то я, может быть, не жалела бы его теперь, а, напротив, ненавидела...
Her voice quivered, and tears glittered on her eyelashes.	Голос ее задрожал, и слезинки блеснули на ее ресницах.
Alyosha shuddered inwardly. “That girl is truthful	Алеша вздрогнул внутри себя: «Эта девушка правдива
and sincere,” he thought, “and she does not love Dmitri any more.”	и искренна, — подумал он, — и... и она более не любит Дмитрия!»
“That’s true, that’s true,” cried Madame Hohlakov.	— Это так! Так! — воскликнула было госпожа Хохлакова. — Подождите, милая Катерина Осиповна, я не сказала
“Wait, dear. I haven’t told you the chief, the	главного, не сказала окончательного, что решила
final decision I came to during the night. I feel that perhaps my decision is a terrible one—for	в эту ночь. Я чувствую, что, может быть, решение
me, but I foresee that nothing will induce me to	мое ужасно — для меня, но предчувствую, что я
change it—nothing. It will be so all my life. My dear, kind, ever‐faithful and generous	уже не переменю его ни за что, ни за что, во всю жизнь мою, так и будет. Мой милый, мой добрый, мой всегдашний и великодушный советник и глубокий
adviser, the one friend I have in the world, Ivan Fyodorovitch, with his deep insight into the heart, approves and commends my decision. He knows it.” “Yes, I approve of it,” Ivan assented, in a subdued but firm voice.	сердцеведец и единственный друг мой, какого я только имею в мире, Иван Федорович, одобряет меня во всем и хвалит мое решение... Он его знает. — Да, я одобряю его, — тихим, но твердым голосом произнес Иван Федорович.
“But I should like Alyosha, too (Ah! Alexey Fyodorovitch, forgive my calling you simply Alyosha), I should like Alexey Fyodorovitch, too, to tell me	— Но я желаю, чтоб и Алеша (ах, Алексей Федорович, простите, что я вас назвала Алешей просто), я желаю, чтоб и Алексей Федорович сказал мне теперь же
before my two friends whether I am right. I feel	-при обоих друзьях моих — права я или нет? У меня
instinctively that you, Alyosha, my dear brother	инстинктивное предчувствие, что вы, Алеша,
(for you are a dear brother to me),” she said again	брат мой милый (потому что вы брат мой милый), — восторженно проговорила она опять, схватив
ecstatically, taking his cold hand in her hot one, “I foresee that your decision, your approval, will	его холодную руку своею горячею рукой, — я предчувствую, что ваше решение, ваше одобрение, несмотря на
bring me peace, in spite of all my sufferings, for, after your words, I shall be calm and submit—I feel that.”	все муки мои, подаст мне спокойствие, потому что после ваших слов я затихну и примирюсь — я это предчувствую!
“I don’t know what you are asking me,” said Alyosha,	— Я не знаю, о чем вы спросите меня, — выговорил
flushing. “I only know that I love you and at	с зардевшимся лицом Алеша, — я только знаю,
this moment wish for your happiness more than my	что я вас люблю и желаю вам в эту минуту счастья
own!... But I know nothing about such affairs,” something impelled him to add hurriedly.	больше, чем себе самому!.. Но ведь я ничего не знаю в этих делах... — вдруг зачем-то поспешил он прибавить.
“In such affairs, Alexey Fyodorovitch, in such	— В этих делах, Алексей Федорович, в этих делах теперь
affairs, the chief thing is honor and duty and something higher—I don’t know what—but higher	главное — честь и долг, и не знаю, что еще, но нечто
perhaps even than duty. I am conscious of this irresistible	высшее, даже, может быть, высшее самого долга. Мне
feeling in my heart, and it compels me irresistibly.	сердце сказывает про это непреодолимое чувство,
But it may all be put in two words. I’ve already	и оно непреодолимо влечет меня. Всё, впрочем, в двух словах, я уже решилась: если даже он и женится
decided, even if he marries that—creature,” she	на той... твари, — начала она торжественно, —
began solemnly, “whom I never, never can forgive, _even then I will not abandon him_. Henceforward	которой я никогда, никогда простить не могу, то я все-таки не оставлю его! От этих пор я уже никогда,
I will never, never abandon him!” she cried, breaking into a sort of pale, hysterical ecstasy. “Not that I would run after him continually, get in his way and worry him. Oh, no! I will go away to another	никогда не оставлю его! —произнесла она с каким-то надрывом какого-то бледного вымученного восторга. — То есть не то чтоб я таскалась за ним, попадалась ему поминутно на глаза, мучила его — о нет, я уеду
town—where you like—but I will watch over	в другой город, куда хотите, но я всю жизнь, всю жизнь
him all my life—I will watch over him all my life unceasingly. When he becomes unhappy with that woman,	мою буду следить за ним не уставая. Когда же он станет с тою несчастен, а это непременно и сейчас
and that is bound to happen quite soon, let him come to me and he will find a friend, a sister....	же будет, то пусть придет ко мне, и он встретит
Only a sister, of course, and so for ever; but he will learn at least that that sister is really	друга, сестру... Только сестру, конечно, и это навеки так, но он убедится, наконец, что эта сестра
his sister, who loves him and has sacrificed all her life to him. I will gain my point. I will insist on his knowing me and confiding entirely	действительно сестра его, любящая и всю жизнь ему пожертвовавшая. Я добьюсь того, я настою на том, что наконец он узнает меня и будет передавать
in me, without reserve,” she cried, in a sort of	мне всё, не стыдясь! — воскликнула она как бы в исступлении.
frenzy. “I will be a god to whom he can pray—and that, at least, he owes me for his treachery and for	— Я буду богом его, которому он будет молиться, — и это по меньшей мере он должен мне за измену
what I suffered yesterday through him. And let him	свою и за то, что я перенесла чрез него вчера. И пусть же он видит во всю жизнь свою, что я всю
see that all my life I will be true to him and the promise I gave him, in spite of his being untrue and betraying me. I will—I will become nothing but	жизнь мою буду верна ему и моему данному ему раз слову, несмотря на то, что он был неверен и изменил. Я буду... Я обращусь лишь в средство для
a means for his happiness, or—how shall I say?—an instrument, a machine for his happiness, and that	его счастия (или как это сказать), в инструмент, в машину для его счастия, и это на всю жизнь, на
for my whole life, my whole life, and that he may	всю жизнь, и чтоб он видел это впредь всю жизнь свою!
see that all his life! That’s my decision. Ivan Fyodorovitch fully approves me.” She was breathless. She had perhaps intended	Вот всё мое решение! Иван Федорович в высшей степени одобряет меня. Она задыхалась. Она, может быть, гораздо достойнее,
to express her idea with more dignity, art and naturalness, but her speech was too hurried and crude. It was full of youthful impulsiveness, it betrayed that she was still smarting from yesterday’s insult, and that her pride craved	искуснее и натуральнее хотела бы выразить свою мысль, но вышло слишком поспешно и слишком обнаженно. Много было молодой невыдержки, многое отзывалось лишь вчерашним раздражением,
satisfaction. She felt this herself. Her face suddenly darkened, an unpleasant look came into her eyes. Alyosha at once saw it and felt a pang of sympathy. His brother Ivan made it worse by adding:	потребностью погордиться, это она почувствовала сама. Лицо ее как-то вдруг омрачилось, выражение глаз стало нехорошо. Алеша тотчас же заметил всё это, и в сердце его шевельнулось сострадание. А тут как раз подбавил и брат Иван.
“I’ve only expressed my own view,” he said. “From any one else, this would have been affected and overstrained, but from you—no. Any other woman	— Я высказал только мою мысль, — сказал он. — У всякой другой вышло бы всё это надломленно, вымученно,
would have been wrong, but you are right. I don’t know how to explain it, but I see that you are absolutely genuine and, therefore, you are right.”	а у вас — нет. Другая была бы неправа, а вы правы. Я не знаю, как это мотивировать, но я вижу, что вы искренни в высшей степени, а потому вы и правы...
“But that’s only for the moment. And what does	— Но ведь это только в эту минуту... А что такое эта минута? Всего лишь вчерашнее оскорбление — вот что
this moment stand for? Nothing but yesterday’s insult.” Madame Hohlakov obviously had not intended to interfere, but she could not refrain from this very just comment. “Quite so, quite so,” cried Ivan, with peculiar eagerness, obviously annoyed at being interrupted,	значит эта минута! — не выдержала вдруг госпожа Хохлакова, очевидно не желавшая вмешиваться, но не удержавшаяся и вдруг сказавшая очень верную мысль. — Так, так, — перебил Иван, с каким-то вдруг азартом
“in any one else this moment would be only	и видимо озлясь, что его перебили, — так, но
due to yesterday’s impression and would be only	у другой эта минута лишь вчерашнее впечатление,
a moment. But with Katerina Ivanovna’s character,	и только минута, а с характером Катерины Ивановны
that moment will last all her life. What for any	эта минута — протянется всю ее жизнь. Что для других
one else would be only a promise is for her an everlasting burdensome, grim perhaps, but unflagging duty.	лишь обещание, то для нее вековечный, тяжелый, угрюмый
And she will be sustained by the feeling of this duty being fulfilled. Your life, Katerina Ivanovna, will henceforth be spent in painful brooding	может быть, но неустанный долг. И она будет питаться чувством этого исполненного долга! Ваша жизнь, Катерина Ивановна, будет проходить теперь
over your own feelings, your own heroism, and	в страдальческом созерцании собственных чувств, собственного подвига и собственного горя, но впоследствии
your own suffering; but in the end that suffering will be softened and will pass into sweet contemplation	страдание это смягчится, и жизнь ваша обратится уже в сладкое созерцание раз навсегда исполненного
of the fulfillment of a bold and proud design.	твердого и гордого замысла, действительно в своем
Yes, proud it certainly is, and desperate in any case,	роде гордого, во всяком случае отчаянного,
but a triumph for you. And the consciousness	но побежденного вами, и это сознание доставит вам
of it will at last be a source of complete satisfaction and will make you resigned to everything else.”	наконец самое полное удовлетворение и примирит вас со всем остальным...
This was unmistakably said with some malice and obviously with intention; even perhaps with no desire to conceal that he spoke ironically and with intention.	Проговорил он это решительно с какой-то злобой, видимо нарочно, и даже, может быть, не желая скрыть своего намерения, то есть что говорит нарочно и в насмешку.
“Oh, dear, how mistaken it all is!” Madame Hohlakov cried again.	— О боже, как это всё не так! — воскликнула опять госпожа Хохлакова.
“Alexey Fyodorovitch, you speak. I want dreadfully	— Алексей Федорович, скажите же вы! Мне мучительно
to know what you will say!” cried Katerina Ivanovna,	надо знать, что вы мне скажете! — воскликнула
and burst into tears. Alyosha got up from the sofa.	Катерина Ивановна и вдруг залилась слезами. Алеша встал с дивана.
“It’s nothing, nothing!” she went on through her tears. “I’m upset, I didn’t sleep last night. But	— Это ничего, ничего! — с плачем продолжала она, — это от расстройства, от сегодняшней ночи, но
by the side of two such friends as you and your brother	подле таких двух друзей, как вы и брат ваш, я еще
I still feel strong—for I know—you two will never desert me.”	чувствую себя крепкою... потому что знаю... вы оба меня никогда не оставите...
“Unluckily I am obliged to return to Moscow—perhaps to‐morrow—and to leave you for a long time—And, unluckily, it’s unavoidable,” Ivan said suddenly.	— К несчастью, я завтра же, может быть, должен уехать в Москву и надолго оставить вас... И это, к несчастию, неизменимо... — проговорил вдруг Иван Федорович.
“To‐morrow—to Moscow!” her face was suddenly	— Завтра, в Москву! — перекосилось вдруг всё лицо Катерины Ивановны, — но... но боже мой, как
contorted; “but—but, dear me, how fortunate!” she	это счастливо! — вскричала она в один миг совсем
cried in a voice suddenly changed. In one instant there was no trace left of her tears. She	изменившимся голосом и в один миг прогнав свои слезы, так что и следа не осталось. Именно
underwent an instantaneous transformation, which	в один миг произошла в ней удивительная перемена,
amazed Alyosha. Instead of a poor, insulted girl,	чрезвычайно изумившая Алешу: вместо плакавшей сейчас в каком-то надрыве своего чувства бедной
weeping in a sort of “laceration,” he saw a woman	оскорбленной девушки явилась вдруг женщина, совершенно
completely self‐ possessed and even exceedingly pleased, as though something agreeable had just happened.	владеющая собой и даже чем-то чрезвычайно довольная, точно вдруг чему-то обрадовавшаяся.
“Oh, not fortunate that I am losing you, of course	— О, не то счастливо, что я вас покидаю, уж разумеется
not,” she corrected herself suddenly, with a charming society smile. “Such a friend as you are	нет, — как бы поправилась она вдруг с милою светскою улыбкой, — такой друг, как вы, не может этого
could not suppose that. I am only too unhappy at	подумать; я слишком, напротив, несчастна, что вас
losing you.” She rushed impulsively at Ivan, and	лишусь (она вдруг стремительно бросилась к Ивану
seizing both his hands, pressed them warmly. “But what is fortunate is that you will be able in Moscow to see auntie and Agafya and to tell them all the horror of my present position. You can speak with complete openness to Agafya, but spare dear	Федоровичу и, схватив его за обе руки, с горячим чувством пожала их); но вот что счастливо, это то, что вы сами, лично, в состоянии будете передать теперь в Москве, тетушке и Агаше, всё мое положение, весь теперешний ужас мой, в полной откровенности с Агашей
auntie. You will know how to do that. You can’t think how wretched I was yesterday and this	и щадя милую тетушку, так, как сами сумеете это сделать. Вы не можете себе представить, как я была вчера и
morning, wondering how I could write them that dreadful	сегодня утром несчастна, недоумевая, как я напишу им это ужасное письмо... потому что в письме этого
letter—for one can never tell such things in a letter.... Now it will be easy for me to write, for you will	никак, ни за что не передашь... Теперь же мне легко будет написать, потому что вы там у них будете налицо
see them and explain everything. Oh, how glad I am! But I am only glad of that, believe me. Of course, no one can take your place.... I will	и всё объясните. О, как я рада! Но я только этому рада, опять-таки поверьте мне. Сами вы мне, конечно, незаменимы... Сейчас же бегу напишу
run at once to write the letter,” she finished suddenly, and took a step as though to go out of the room.	письмо, — заключила она вдруг и даже шагнула уже, чтобы выйти из комнаты.
“And what about Alyosha and his opinion, which	— А Алеша-то? А мнение-то Алексея Федоровича,
you were so desperately anxious to hear?” cried Madame	которое вам так непременно желалось выслушать?
Hohlakov. There was a sarcastic, angry note in her voice.	— вскричала госпожа Хохлакова. Язвительная и гневливая нотка прозвучала в ее словах.
“I had not forgotten that,” cried Katerina Ivanovna, coming to a sudden standstill, “and why are you so	— Я не забыла этого, — приостановилась вдруг Катерина Ивановна, — и почему вы так враждебны ко мне
antagonistic at such a moment?” she added, with warm and bitter reproachfulness. “What I said, I repeat.	в такую минуту, Катерина Осиповна? — с горьким, горячим упреком произнесла она. — Что я сказала, то я и подтверждаю.
I must have his opinion. More than that, I must have his decision! As he says, so it shall be.	Мне необходимо мнение его, мало того: мне надо решение его! Что он скажет, так и будет — вот
You see how anxious I am for your words, Alexey Fyodorovitch.... But what’s the matter?”	до какой степени, напротив, я жажду ваших слов, Алексей Федорович... Но что свами?
“I couldn’t have believed it. I can’t understand it!” Alyosha cried suddenly in distress.	— Я никогда не думал, я не могу этого представить! — воскликнул вдруг Алеша горестно.
“What? What?”	— Чего, чего?
“He is going to Moscow, and you cry out that you are glad. You said that on purpose! And you begin	— Он едет в Москву, а вы вскрикнули, что рады, — это вы нарочно вскрикнули! А потом тотчас стали
explaining that you are not glad of that but	объяснять, что вы не тому рады, а что, напротив,
sorry to be—losing a friend. But that was acting, too—you were playing a part—as in a theater!”	жалеете, что... теряете друга, — но и это вы нарочно сыграли... как на театре в комедии сыграли!..
“In a theater? What? What do you mean?” exclaimed	— На театре? Как?.. Что это такое? — воскликнула
Katerina Ivanovna, profoundly astonished, flushing crimson, and frowning. “Though you assure him you are sorry to lose a	Катерина Ивановна в глубоком изумлении, вся вспыхнув и нахмурив брови. — Да как ни уверяйте его, что вам жалко в нем
friend in him, you persist in telling him to his face that it’s fortunate he is going,” said Alyosha breathlessly. He was standing at the table and did not sit down.	друга, а все-таки вы настаиваете ему в глаза, что счастье в том, что он уезжает... — проговорил как-то совсем уже задыхаясь Алеша. Он стоял за столом и не садился.
“What are you talking about? I don’t understand.” “I don’t understand myself.... I seemed to see in	— О чем вы, я не понимаю... — Да я и сам не знаю... У меня вдруг как будто озарение...
a flash ... I know I am not saying it properly,	Я знаю, что я нехорошо это говорю, но я все-таки
but I’ll say it all the same,” Alyosha went on in the same shaking and broken voice. “What I see is that perhaps you don’t love Dmitri at all ... and	всё скажу, — продолжал Алеша тем же дрожащим и пересекающимся голосом. — Озарение мое в том, что вы брата Дмитрия, может быть, совсем не любите... с самого
never have, from the beginning.... And Dmitri, too, has never loved you ... and only esteems you.... I really don’t know how I dare to say all	начала... Да и Дмитрий, может быть, не любит вас тоже вовсе... с самого начала... а только чтит... Я, право, не знаю, как я всё это теперь смею, но
this, but somebody must tell the truth ... for nobody here will tell the truth.”	надо же кому-нибудь правду сказать... потому что никто здесь правды не хочет сказать...
“What truth?” cried Katerina Ivanovna, and there was an hysterical ring in her voice. “I’ll tell you,” Alyosha went on with desperate haste, as though he were jumping from the top of a house.	— Какой правды? — вскричала Катерина Ивановна, и что-то истерическое зазвенело в ее голосе. — А вот какой, — пролепетал Алеша, как будто полетев с крыши, — позовите сейчас Дмитрия — я его найду,
“Call Dmitri; I will fetch him—and let him come	— и пусть он придет сюда и возьмет вас за руку,
here and take your hand and take Ivan’s and join	потом возьмет за руку брата Ивана и соединит ваши
your hands. For you’re torturing Ivan, simply because	руки. Потому что вы мучаете Ивана, потому только,
you love him—and torturing him, because you love Dmitri through ‘self‐laceration’—with an unreal love—because you’ve persuaded yourself.”	что его любите... а мучите потому, что Дмитрия надрывом любите... внеправду любите... потому что уверили себя так...
Alyosha broke off and was silent. “You ... you ... you are a little religious idiot—that’s	Алеша оборвался и замолчал. — Вы... вы... вы маленький юродивый, вот вы кто!
what you are!” Katerina Ivanovna snapped. Her face was white and her lips were moving with anger. Ivan suddenly laughed and got up. His hat was in his hand.	— с побледневшим уже лицом и скривившимися от злобы губами отрезала вдруг Катерина Ивановна. Иван Федорович вдруг засмеялся и встал с места. Шляпа была в руках его.
“You are mistaken, my good Alyosha,” he said, with	— Ты ошибся, мой добрый Алеша, — проговорил он с выражением
an expression Alyosha had never seen in his face	лица, которого никогда еще Алеша у него не видел,
before—an expression of youthful sincerity	— с выражением какой-то молодой искренности и сильного
and strong, irresistibly frank feeling. “Katerina	неудержимо откровенного чувства, — никогда Катерина
Ivanovna has never cared for me! She has known all the time that I cared for her—though I never	Ивановна не любила меня! Она знала всё время, что я ее люблю, хоть я и никогда не говорил ей ни
said a word of my love to her—she knew, but she	слова о моей любви, — знала, но меня не любила.
didn’t care for me. I have never been her friend either, not for one moment; she is too proud to	Другом тоже я ее не был ни разу, ни одного дня:
need my friendship. She kept me at her side as a	гордая женщина в моей дружбе не нуждалась. Она держала
means of revenge. She revenged with me and on	меня при себе для беспрерывного мщения. Она мстила мне и на мне за все оскорбления, которые
me all the insults which she has been continually	постоянно и всякую минуту выносила во весь этот срок
receiving from Dmitri ever since their first meeting.	от Дмитрия, оскорбления с первой встречи их... Потому
For even that first meeting has rankled in her heart as an insult—that’s what her heart is like!	что и самая первая встреча их осталась у ней на сердце как оскорбление. Вот каково ее сердце! Я всё
She has talked to me of nothing but her love for	время только и делал, что выслушивал о любви ее к
him. I am going now; but, believe me, Katerina Ivanovna, you really love him. And the more he insults you, the more you love him—that’s your	нему. Я теперь еду, но знайте, Катерина Ивановна, что вы действительно любите только его. И по мере оскорблений его всё больше и больше. Вот это и есть
‘laceration.’ You love him just as he is; you love him for insulting you. If he reformed, you’d	ваш надрыв. Вы именно любите его таким, каким он есть, вас оскорбляющим его любите. Если б он исправился,
give him up at once and cease to love him. But you	вы его тотчас забросили бы и разлюбили вовсе.
need him so as to contemplate continually your heroic	Но вам он нужен, чтобы созерцать беспрерывно ваш подвиг
fidelity and to reproach him for infidelity. And	верности и упрекать его в неверности. И всё
it all comes from your pride. Oh, there’s a great	это от вашей гордости. О, тут много принижения
deal of humiliation and self‐abasement about it, but it all comes from pride.... I am too young and I’ve	и унижения, но всё это от гордости... Я слишком
loved you too much. I know that I ought not to say this, that it would be more dignified on my part simply to leave you, and it would be less offensive for you. But I am going far away, and shall never come back.... It is for ever. I don’t	молод и слишком сильно любил вас. Я знаю, что это бы не надо мне вам говорить, что было бы больше достоинства с моей стороны просто выйти от вас; было бы и не так для вас оскорбительно. Но ведь я еду далеко и не приеду никогда. Это
want to sit beside a ‘laceration.’... But I don’t	ведь навеки... Я не хочу сидеть подле надрыва...
know how to speak now. I’ve said everything.... Good‐by,	Впрочем, я уже не умею говорить, всё сказал...
Katerina Ivanovna; you can’t be angry with me, for	Прощайте, Катерина Ивановна, вам нельзя на
I am a hundred times more severely punished than you, if only by the fact that I shall never see	меня сердиться, потому что я во сто раз более вас наказан: наказан уже тем одним, что никогда вас
you again. Good‐by! I don’t want your hand. You have	не увижу. Прощайте. Мне не надобно руки вашей. Вы
tortured me too deliberately for me to be able to forgive you at this moment. I shall forgive you later, but now I don’t want your hand. ‘Den Dank, Dame, begehr ich nicht,’ ” he added, with	слишком сознательно меня мучили, чтоб я вам в эту минуту мог простить. Потом прощу, а теперь не надо руки. Den Dank, Dame, begehr ich nicht,-
a forced smile, showing, however, that he could read Schiller, and read him till he knew him by heart—which Alyosha would never have believed. He	прибавил oн с искривленною улыбкой, доказав, впрочем, совершенно неожиданно, что и он может читать Шиллера до заучивания наизусть, чему прежде не поверил бы
went out of the room without saying good‐by even	Алеша. Он вышел из комнаты, даже не простившись и
to his hostess, Madame Hohlakov. Alyosha clasped his hands. “Ivan!” he cried desperately after him. “Come back,	с хозяйкой, госпожой Хохлаковой. Алеша всплеснул руками. — Иван, — крикнул он ему, как потерянный, вслед, —
Ivan! No, nothing will induce him to come back now!”	воротись, Иван! Нет, нет, он теперь ни за что
he cried again, regretfully realizing it; “but	не воротится! — воскликнул он опять в горестном
it’s my fault, my fault. I began it! Ivan spoke	озарении, — но это я, я виноват, я начал! Иван говорил
angrily, wrongly. Unjustly and angrily. He must come back here, come back,” Alyosha kept exclaiming frantically.	злобно, нехорошо. Несправедливо и злобно... — Алеша восклицал как полоумный.
Katerina Ivanovna went suddenly into the next room.	Катерина Ивановна вдруг вышла в другую комнату.
“You have done no harm. You behaved beautifully,	— Вы ничего не наделали, вы действовали прелестно,
like an angel,” Madame Hohlakov whispered rapidly and ecstatically to Alyosha. “I will do my utmost to prevent Ivan Fyodorovitch from going.”	как ангел, — быстро и восторженно зашептала горестному Алеше госпожа Хохлакова. — Я употреблю все усилия, чтоб Иван Федорович не уехал...
Her face beamed with delight, to the great distress	Радость сияла на ее лице, к величайшему огорчению
of Alyosha, but Katerina Ivanovna suddenly returned. She had two hundred‐rouble notes in her hand.	Алеши; но Катерина Ивановна вдруг вернулась. В руках ее были два радужные кредитные билеты.
“I have a great favor to ask of you, Alexey Fyodorovitch,”	— Я имею к вам одну большую просьбу, Алексей
she began, addressing Alyosha with an apparently	Федорович, — начала она, прямо обращаясь к Алеше по-видимому спокойным и ровным голосом, точно и в
calm and even voice, as though nothing had happened. “A week—yes, I think it was a week ago—Dmitri Fyodorovitch was guilty of a hasty and unjust	самом деле ничего сейчас не случилось. — Неделю — да, кажется, неделю назад — Дмитрий Федорович сделал один горячий и несправедливый поступок,
action—a very ugly action. There is a low tavern	очень безобразный. Тут есть одно нехорошее место, один трактир. В нем он встретил этого отставного
here, and in it he met that discharged officer, that captain, whom your father used to employ in	офицера, штабс-капитана этого, которого ваш батюшка употреблял по каким-то своим делам.
some business. Dmitri Fyodorovitch somehow lost his temper with this captain, seized him by the beard and dragged him out into the street and for some distance along it, in that insulting fashion. And I am told that his son, a boy, quite	Рассердившись почему-то на этого штабс-капитана, Дмитрий Федорович схватил его за бороду и при всех вывел в этом унизительном виде на улицу и на улице еще долго вел, и говорят, что мальчик, сын этого штабс-капитана, который учится в здешнем училище,
a child, who is at the school here, saw it and ran	еще ребенок, увидав это, бежал всё подле и плакал
beside them crying and begging for his father,	вслух и просил за отца и бросался ко всем и
appealing to every one to defend him, while every one laughed. You must forgive me, Alexey Fyodorovitch, I cannot think without indignation of that disgraceful	просил, чтобы защитили, а все смеялись. Простите, Алексей Федорович, я не могу вспомнить без негодования этого позорного его поступка... одного из таких
action of _his_ ... one of those actions of which	поступков, на которые может решиться только один
only Dmitri Fyodorovitch would be capable in his anger ... and in his passions! I can’t describe it even.... I can’t find my words. I’ve made inquiries about	Дмитрий Федорович в своем гневе... и в страстях своих! Я и рас¬ сказать этого не могу, не в состоянии... Я сбиваюсь в словах. Я справлялась об этом обиженном
his victim, and find he is quite a poor man. His name is Snegiryov. He did something wrong in the army and was discharged. I can’t tell you what. And	и узнала, что он очень бедный человек. Фамилия его Снегирев. Он за что-то провинился на службе, его выключили, я не умею вам это рассказать, и теперь
now he has sunk into terrible destitution, with his family—an unhappy family of sick children, and, I believe, an insane wife. He has been living here a long time; he used to work as a copying clerk, but now he is getting nothing. I thought if you ... that is I thought ... I don’t know. I am so	он с своим семейством, с несчастным семейством больных детей и жены, сумасшедшей кажется, впал в страшную нищету. Он уже давно здесь в городе, он что-то делает, писарем где-то был, а ему вдруг теперь ничего не платят. Я бросила взгляд на вас... то есть я думала — я не знаю, я как-то путаюсь, —
confused. You see, I wanted to ask you, my dear	видите, я хотела вас просить, Алексей Федорович,
Alexey Fyodorovitch, to go to him, to find some excuse to go to them—I mean to that captain—oh, goodness, how badly I explain it!—and delicately,	добрейший мой Алексей Федорович, сходить к нему, отыскать предлог, войти к ним, то есть к этому штабс-капитану, — о боже! как я сбиваюсь — и
carefully, as only you know how to” (Alyosha blushed), “manage to give him this assistance, these two	деликатно, осторожно — именно как только вы один сумеете сделать (Алеша вдруг покраснел) — суметь
hundred roubles. He will be sure to take it....	отдать ему это вспоможение, вот, двести рублей.
I mean, persuade him to take it.... Or, rather, what do I mean? You see it’s not by way of compensation	Он, наверно, примет... то есть уговорить его принять... Или нет, как это? Видите ли, это не то что плата
to prevent him from taking proceedings (for I believe	ему за примирение, чтоб он не жаловался (потому
he meant to), but simply a token of sympathy,	что он, кажется, хотел жаловаться), а просто
of a desire to assist him from me, Dmitri Fyodorovitch’s betrothed, not from himself.... But you know.... I would go myself, but you’ll know how to do it	сочувствие, желание помочь, от меня, от меня, от невесты Дмитрия Федоровича, а не от него самого... Одним словом, вы сумеете... Я бы сама поехала, но
ever so much better. He lives in Lake Street, in the	вы сумеете гораздо лучше меня. Он живет в Озерной
house of a woman called Kalmikov.... For God’s sake, Alexey Fyodorovitch, do it for me, and now ... now I am rather ... tired. Good‐ by!” She turned and disappeared behind the portière so quickly that Alyosha had not time to utter a	улице, в доме мещанки Калмыковой... Ради бога, Алексей Федорович, сделайте мне это, а теперь... теперь я несколько... устала. До свиданья... Она вдруг так быстро повернулась и скрылась опять за портьеру, что Алеша не успел и слова сказать,

---

word, though he wanted to speak. He longed to beg	— а ему хотелось сказать. Ему хотелось просить
her pardon, to blame himself, to say something, for his heart was full and he could not bear to go out of the room without it. But Madame Hohlakov took him by the hand and drew him along with her. In the hall she stopped him again as before.	прощения, обвинить себя, — ну что-нибудь сказать, потому что сердце его было полно, и выйти из комнаты он решительно не хотел без этого. Но госпожа Хохлакова схватила его за руку и вывела сама. В прихожей она опять остановила его, как и давеча.
“She is proud, she is struggling with herself; but	— Гордая, себя борет, но добрая, прелестная,
kind, charming, generous,” she exclaimed, in a half‐whisper. “Oh, how I love her, especially	великодушная! — полушепотом восклицала госпожа Хохлакова. — О, как я ее люблю, особенно иногда, и как я всему,
sometimes, and how glad I am again of everything! Dear Alexey Fyodorovitch, you didn’t know, but I	всему теперь вновь опять рада! Милый Алексей Федорович,
must tell you, that we all, all—both her aunts,	вы ведь не знали этого: знайте же, что мы все, все
I and all of us, Lise, even—have been hoping and praying for nothing for the last month but that she may give up your favorite Dmitri, who takes no	— я, обе ее тетки — ну все, даже Lise, вот уже целый месяц как мы только того и желаем и молим, чтоб она разошлась с вашим любимцем Дмитрием Федоровичем,
notice of her and does not care for her, and	который ее знать не хочет и нисколько не любит,
may marry Ivan Fyodorovitch—such an excellent	и вышла бы за Ивана Федоровича, образованного и
and cultivated young man, who loves her more than anything in the world. We are in a regular plot to bring it about, and I am even staying on here perhaps on that account.”	превосходного молодого человека, который ее любит больше всего на свете. Мы ведь целый заговор тут составили, и я даже, может быть, не уезжаю лишь из-за этого...
“But she has been crying—she has been wounded again,” cried Alyosha.	— Но ведь она же плакала, опять оскорбленная! — вскричал Алеша.
“Never trust a woman’s tears, Alexey Fyodorovitch.	— Не верьте слезам женщины, Алексей Федорович, — я
I am never for the women in such cases. I am always on the side of the men.”	всегда против женщин в этом случае, я за мужчин.
“Mamma, you are spoiling him,” Lise’s little voice cried from behind the door. “No, it was all my fault. I am horribly to blame,”	— Мама, вы его портите и губите, — послышался тоненький голосок Lise из-за двери. — Нет, это я всему причиной, я ужасно виноват!
Alyosha repeated unconsoled, hiding his face in his hands in an agony of remorse for his indiscretion. “Quite the contrary; you behaved like an angel, like an angel. I am ready to say so a thousand times over.”	— повторял неутешный Алеша в порыве мучительного стыда за свою выходку и даже закрывая руками лицо от стыда. — Напротив, вы поступили как ангел, как ангел, я это тысячи тысяч раз повторить готова.
“Mamma, how has he behaved like an angel?” Lise’s voice was heard again.	— Мама, почему он поступил как ангел, — послышался опять голосок Lise.
“I somehow fancied all at once,” Alyosha went on	— Мне вдруг почему-то вообразилось, на всё это глядя,
as though he had not heard Lise, “that she loved Ivan, and so I said that stupid thing.... What will happen now?” “To whom, to whom?” cried Lise. “Mamma, you really want to be the death of me. I ask you and you don’t answer.” At the moment the maid ran in.	— продолжал Алеша, как бы и не слыхав Лизы, — что она любит Ивана, вот я и сказал эту глупость... и что теперь будет! — Да с кем, с кем? — воскликнула Lise, — мама, вы, верно, хотите умертвить меня. Я вас спрашиваю — вы мне не отвечаете.
“Katerina Ivanovna is ill.... She is crying, struggling ... hysterics.”	В эту минуту вбежала горничная. — С Катериной Ивановной худо... Они плачут... истерика, бьются.
“What is the matter?” cried Lise, in a tone of real	— Что такое, — закричала Lise, уже тревожным голосом.
anxiety. “Mamma, I shall be having hysterics, and not she!” “Lise, for mercy’s sake, don’t scream, don’t persecute me. At your age one can’t know everything that grown‐up people know. I’ll come and tell you everything you ought to know. Oh, mercy on us! I am coming, I am coming.... Hysterics is a good sign,	— Мама, это со мной будет истерика, а не с ней! — Lise, ради бога, не кричи, не убивай меня. Ты еще в таких летах, что тебе нельзя всего знать, что большие знают, прибегу — всё расскажу, что можно тебе сообщить. О боже мой! Я бегу, бегу... Истерика
Alexey Fyodorovitch; it’s an excellent thing that	— это добрый знак, Алексей Федорович, это превосходно,
she is hysterical. That’s just as it ought to be. In such cases I am always against the woman,	что с ней истерика. Это именно так и надо. Я в этом
against all these feminine tears and hysterics.	случае всегда против женщин, против всех этих
Run and say, Yulia, that I’ll fly to her. As for Ivan Fyodorovitch’s going away like that, it’s her own	истерик и женских слез. Юлия, беги и скажи, что я лечу. А что Иван Федорович так вышел, так она сама
fault. But he won’t go away. Lise, for mercy’s sake, don’t scream! Oh, yes; you are not screaming.	виновата. Но он не уедет. Lise, ради бога, не кричи!
It’s I am screaming. Forgive your mamma; but I am	Ах да, ты не кричишь, это я кричу, прости свою мамашу,
delighted, delighted, delighted! Did you notice,	но я в восторге, в восторге, в восторге! А заметили
Alexey Fyodorovitch, how young, how young Ivan Fyodorovitch was just now when he went out, when he said all that and went out? I thought he was so learned, such	вы, Алексей Федорович, каким молодым человеком Иван Федорович давеча вышел, сказал это всё и вышел! Я думала, он такой ученый, академик, а он вдруг так
a _savant_, and all of a sudden he behaved so warmly, openly, and youthfully, with such youthful inexperience, and it was all so fine, like you.... And the way he repeated that German verse, it was just like you! But I must fly, I must fly! Alexey Fyodorovitch, make haste to carry out her commission,	горячо-горячо, откровенно и молодо, неопытно и молодо, и так это всё прекрасно, прекрасно, точно вы... И этот стишок немецкий сказал, ну точно как вы! Но бегу, бегу. Алексей Федорович, спешите скорей по этому поручению и поскорей вернитесь.
and then make haste back. Lise, do you want anything now? For mercy’s sake, don’t keep Alexey	Lise, не надобно ли тебе чего? Ради бога, не задерживай
Fyodorovitch a minute. He will come back to you at once.”	ни минуты Алексея Федоровича, он сейчас к тебе вернется...
Madame Hohlakov at last ran off. Before leaving, Alyosha would have opened the door to see Lise.	Госпожа Хохлакова наконец убежала. Алеша, прежде чем идти, хотел было отворить дверь к Lise.
“On no account,” cried Lise. “On no account now. Speak	— Ни за что! — вскричала Lise, — теперь уж ни
through the door. How have you come to be an angel? That’s the only thing I want to know.”	за что! Говорите так, сквозь дверь. За что вы в ангелы попали? Я только это одно и хочу знать.
“For an awful piece of stupidity, Lise! Good‐by!” “Don’t dare to go away like that!” Lise was beginning.	— За ужасную глупость, Lise! Прощайте. — Не смейте так уходить! — вскричала было Lise.
“Lise, I have a real sorrow! I’ll be back directly, but I have a great, great sorrow!”	— Lise, у меня серьезное горе! Я сейчас ворочусь, но у меня большое, большое горе!
And he ran out of the room. Chapter VI. A Laceration In The Cottage	И он выбежал из комнаты. VI НАДРЫВ В ИЗБЕ
He certainly was really grieved in a way he had	У него было действительно серьезное горе, из таких,
seldom been before. He had rushed in like a fool,	какие он доселе редко испытывал. Он выскочил и «наглупил»
and meddled in what? In a love‐affair. “But what	— и в каком же деле: в любовных чувствах! «Ну что
do I know about it? What can I tell about such things?” he repeated to himself for the hundredth	я в этом понимаю, что я в этих делах разбирать могу? — в сотый раз повторял он про себя, краснея,
time, flushing crimson. “Oh, being ashamed would be nothing; shame is only the punishment I deserve. The trouble is I shall certainly have caused more unhappiness.... And Father Zossima sent me to reconcile and bring them together.	— ох, стыд бы ничего, стыд только должное мне наказание, — беда в том, что несомненно теперь я буду причиною новых несчастий... А старец посылал меня, чтобы
Is this the way to bring them together?” Then he suddenly	примирить и соединить. Так ли соединяют?» Тут он
remembered how he had tried to join their hands, and he felt fearfully ashamed again. “Though I acted quite sincerely, I must be more sensible in the future,” he concluded suddenly, and did not even smile at his conclusion.	вдруг опять припомнил, как он «соединил руки», и страшно стыдно стало ему опять. «Хоть я сделал это всё и искренно, но вперед надо быть умнее», — заключил он вдруг и даже не улыбнулся своему заключению.
Katerina Ivanovna’s commission took him to Lake Street,	Поручение Катерины Ивановны было дано в Озерную
and his brother Dmitri lived close by, in a turning	улицу, а брат Дмитрий жил как раз тут по дороге,
out of Lake Street. Alyosha decided to go to him in any case before going to the captain, though he had a presentiment that he would not find his brother. He suspected that he would intentionally	недалеко от Озерной улицы в переулке. Алеша решил зайти к нему во всяком случае прежде, чем к штабс-капитану, хоть и предчувствовал, что не застанет брата. Он подозревал, что тот, может быть, как-нибудь
keep out of his way now, but he must find him anyhow. Time was passing: the thought of his dying elder	нарочно будет прятаться от него теперь, но во что бы то ни стало надо было его разыскать. Время же уходило: мысль об отходившем старце ни на минуту,
had not left Alyosha for one minute from the time he set off from the monastery.	ни на секунду не оставляла его с того часа, как он вышел из монастыря. В поручении Катерины Ивановны промелькнуло
There was one point which interested him particularly	одно обстоятельство, чрезвычайно тоже его заинтересовавшее:
about Katerina Ivanovna’s commission; when she had mentioned the captain’s son, the little schoolboy	когда Катерина Ивановна упомянула о маленьком мальчике, школьнике, сыне того штабс-капитана, который
who had run beside his father crying, the idea had at once struck Alyosha that this must be the schoolboy who had bitten his finger when he,	бежал, плача в голос, подле отца, то у Алеши и тогда уже вдруг мелькнула мысль, что этот мальчик есть, наверное, тот давешний школьник, укусивший его
Alyosha, asked him what he had done to hurt him.	за палец, когда он, Алеша, допрашивал его, чем
Now Alyosha felt practically certain of this, though he could not have said why. Thinking of	он его обидел. Теперь уж Алеша был почти уверен в этом, сам не зная еще почему. Таким образом, увлекшись
another subject was a relief, and he resolved to	посторонними соображениями, он развлекся и решил
think no more about the “mischief” he had done, and not to torture himself with remorse, but to do what he had to do, let come what would. At that thought he was completely comforted. Turning to the street	не «думать» о сейчас наделанной им «беде», не мучить себя раскаянием, а делать дело, а там что будет, то и выйдет. На этой мысли он окончательно
where Dmitri lodged, he felt hungry, and taking out	ободрился. Кстати, завернув в переулок к брату Дмитрию
of his pocket the roll he had brought from his father’s, he ate it. It made him feel stronger.	и чувствуя голод, он вынул из кармана взятую у отца булку и съел дорогой. Это подкрепило его силы.
Dmitri was not at home. The people of the house,	Дмитрия дома не оказалось. Хозяева домишка — старик
an old cabinet‐maker, his son, and his old wife,	столяр, его сын и старушка, жена его, — даже подозрительно
looked with positive suspicion at Alyosha. “He hasn’t slept here for the last three nights. Maybe	посмотрели на Алешу. «Уж третий день как не
he has gone away,” the old man said in answer to	ночует, может, куда и выбыл», — ответил старик
Alyosha’s persistent inquiries. Alyosha saw that he was answering in accordance with instructions. When he asked whether he were not at Grushenka’s or in hiding at Foma’s (Alyosha spoke so freely on purpose), all three looked at him in alarm. “They are fond of him, they are doing their best for him,” thought Alyosha. “That’s good.”	на усиленные вопросы Алеши. Алеша понял, что он отвечает по данной инструкции. На вопрос его: «Не у Грушеньки ли он, и не у Фомы ли опять прячется» (Алеша нарочно пустил в ход эти откровенности), все хозяева даже пугливо на него посмотрели. «Любят его, стало быть, руку его держат, — подумал Алеша, — это хорошо».
At last he found the house in Lake Street. It was	Наконец он разыскал в Озерной улице дом мещанки Калмыковой,
a decrepit little house, sunk on one side, with three windows looking into the street, and with a muddy yard, in the middle of which stood a solitary cow. He crossed the yard and found the	ветхий домишко, перекосившийся, всего в три окна на улицу, с грязным двором, посреди которого
door opening into the passage. On the left of the	уединенно стояла корова. Вход был со двора в сени;
passage lived the old woman of the house with her	налево из сеней жила старая хозяйка со старухою
old daughter. Both seemed to be deaf. In answer to his repeated inquiry for the captain, one of them at last understood that he was asking for their lodgers, and pointed to a door across the passage. The captain’s lodging turned out to be a simple cottage room. Alyosha had his hand on the iron	дочерью, и, кажется, обе глухие. На вопрос его о штабс-капитане, несколько раз повторенный, одна из них, поняв наконец, что спрашивают жильцов, ткнула ему пальцем чрез сени, указывая на дверь в чистую избу. Квартира штабс-капитана действительно оказалась только простою избой. Алеша взялся было рукой за железную скобу,
latch to open the door, when he was struck by the	чтоб отворить дверь, как вдруг необыкновенная тишина
strange hush within. Yet he knew from Katerina Ivanovna’s	за дверями поразила его. Он знал, однако, со слов Катерины Ивановны, что отставной штабс-капитан
words that the man had a family. “Either they are all asleep or perhaps they have heard me coming and are waiting for me to open the door. I’d better	человек семейный: «Или спят все они, или, может быть, услыхали, что я пришел, и ждут, пока я отворю; лучше я снова постучусь к ним», — и он постучал.
knock first,” and he knocked. An answer came, but not at once, after an interval of perhaps ten seconds.	Ответ послышался, но не сейчас, а секунд даже, может быть, десять спустя.
“Who’s there?” shouted some one in a loud and very angry voice. Then Alyosha opened the door and crossed the threshold. He found himself in a regular peasant’s room. Though it was large, it was cumbered up with domestic	— Кто таков? — прокричал кто-то громким и усиленно сердитым голосом. Алеша отворил тогда дверь и шагнул чрез порог. Он очутился в избе, хотя и довольно просторной,
belongings of all sorts, and there were several	но чрезвычайно загроможденной и людьми, и всяким
people in it. On the left was a large Russian stove.	домашним скарбом. Налево была большая русская
From the stove to the window on the left was a string running across the room, and on it there were rags hanging. There was a bedstead against the wall on	печь. От печи к левому окну чрез всю комнату была протянута веревка, на которой было развешено разное тряпье. По обеим стенам налево и направо помещалось
each side, right and left, covered with knitted quilts. On the one on the left was a pyramid of	по кровати, покрытых вязаными одеялами. На одной из них, на левой, была воздвигнута горка из
four print‐covered pillows, each smaller than the	четырех ситцевых подушек, одна другой меньше.
one beneath. On the other there was only one very	На другой же кровати, справа, виднелась лишь одна
small pillow. The opposite corner was screened off by a curtain or a sheet hung on a string. Behind	очень маленькая подушечка. Далее в переднем углу было небольшое место, отгороженное занавеской или простыней, тоже перекинутою чрез веревку, протянутую поперек угла. За этою занавеской
this curtain could be seen a bed made up on a bench and a chair. The rough square table of plain wood had been moved into the middle window. The	тоже примечалась сбоку устроенная на лавке и на приставленном к ней стуле постель. Простой деревянный четырехугольный мужицкий стол был отодвинут
three windows, which consisted each of four tiny	из переднего угла к серединному окошку. Все три окна, каждое в четыре мелкие, зеленые, заплесневшие стекла,
greenish mildewy panes, gave little light, and were	были очень тусклы и наглухо заперты, так что
close shut, so that the room was not very light	в комнате было довольно душно и не так светло.
and rather stuffy. On the table was a frying‐pan	На столе стояла сковорода с остатками глазной
with the remains of some fried eggs, a half‐eaten piece of bread, and a small bottle with a few drops of vodka.	яичницы, лежал надъеденный ломоть хлеба и, сверх того, находился полуштоф со слабыми остатками земных
A woman of genteel appearance, wearing a cotton gown, was sitting on a chair by the bed on the left.	благ лишь на донушке. Возле левой кровати на стуле помещалась женщина, похожая на даму, одетая в ситцевое
Her face was thin and yellow, and her sunken cheeks	платье. Она была очень худа лицом, желтая; чрезвычайно
betrayed at the first glance that she was ill. But	впалые щеки ее свидетельствовали с первого раза о
what struck Alyosha most was the expression in	ее болезненном состоянии. Но всего более поразил
the poor woman’s eyes—a look of surprised inquiry and yet of haughty pride. And while he was talking to her husband, her big brown eyes moved from one	Алешу взгляд бедной дамы — взгляд чрезвычайно вопросительный и в то же время ужасно надменный. И до тех пор пока дама не заговорила сама и пока объяснялся Алеша с хозяином, она всё время так же надменно и вопросительно переводила свои большие карие глаза
speaker to the other with the same haughty and	с одного говорившего на другого. Подле этой дамы
questioning expression. Beside her at the window	у левого окошка стояла молодая девушка с довольно
stood a young girl, rather plain, with scanty	некрасивым лицом, с рыженькими жиденькими волосами,
reddish hair, poorly but very neatly dressed.	бедно, хотя и весьма опрятно одетая. Она брезгливо
She looked disdainfully at Alyosha as he came in. Beside the other bed was sitting another female	осматривала вошедшего Алешу. Направо, тоже у постели, сидело и еще одно женское существо. Это было
figure. She was a very sad sight, a young girl	очень жалкое создание, молодая тоже девушка, лет двадцати,
of about twenty, but hunchback and crippled “with withered legs,” as Alyosha was told afterwards. Her crutches stood in the corner close by. The	но горбатая и безногая, с отсохшими, как сказали потом Алеше, ногами. Костыли ее стояли подле, в углу, между кроватью и стеной. Замечательно прекрасные
strikingly beautiful and gentle eyes of this poor girl looked with mild serenity at Alyosha. A man	и добрые глаза бедной девушки с какою-то спокойною
of forty‐five was sitting at the table, finishing the fried eggs. He was spare, small and weakly built. He had reddish hair and a scanty	кротостью поглядели на Алешу. За столом, кончая яичницу, сидел господин лет сорока пяти, невысокого роста, сухощавый, слабого сложения, рыжеватый,
light‐colored beard, very much like a wisp of tow (this comparison and the phrase “a wisp of	с рыженькою редкою бородкой, весьма похожею на растрепанную мочалку (это сравнение и особенно слово «мочалка»
tow” flashed at once into Alyosha’s mind for some reason, he remembered it afterwards). It was	так и сверкнули почему-то с первого же взгляда в уме Алеши, он это потом припомнил). Очевидно, этот самый
obviously this gentleman who had shouted to him,	господин и крикнул из-за двери: «кто таков», так
as there was no other man in the room. But when	как другого мужчины в комнате не было. Но когда
Alyosha went in, he leapt up from the bench on which	Алеша вошел, он словно сорвался со скамьи, на которой
he was sitting, and, hastily wiping his mouth with a ragged napkin, darted up to Alyosha.	сидел за столом, и, наскоро обтираясь дырявою салфеткой, подлетел к Алеше.
“It’s a monk come to beg for the monastery. A nice place to come to!” the girl standing in the left corner said aloud. The man spun round instantly	— Монах на монастырь просит, знал к кому прийти! — громко между тем проговорила стоявшая в левом углу девица. Но господин, подбежавший к Алеше, мигом
towards her and answered her in an excited and breaking voice:	повернулся к ней на каблуках и взволнованным срывающимся каким-то голосом ей ответил: — Нет-с, Варвара Николавна, это не то-с, не угадали-с!
“No, Varvara, you are wrong. Allow me to ask,” he turned again to Alyosha, “what has brought you to—our retreat?”	Позвольте спросить в свою очередь, — вдруг опять повернулся он к Алеше, —что побудило вас-с посетить... эти недра-с?
Alyosha looked attentively at him. It was the	Алеша внимательно смотрел на него, он в первый
first time he had seen him. There was something	раз этого человека видел. Было в нем что-то угловатое,
angular, flurried and irritable about him. Though he had obviously just been drinking, he was not drunk. There was extraordinary impudence in his	спешащее и раздражительное. Хотя он очевидно сейчас выпил, но пьян не был. Лицо его изображало
expression, and yet, strange to say, at the same time there was fear. He looked like a man who had long been kept in subjection and had submitted to it, and now had suddenly turned and was trying to	какую-то крайнюю наглость и в то же время — странно это было — видимую трусость. Он похож был на человека, долгое время подчинявшегося и натерпевшегося, но который бы вдруг вскочил и захотел
assert himself. Or, better still, like a man who wants	заявить себя. Или, еще лучше, на человека, которому
dreadfully to hit you but is horribly afraid you will hit him. In his words and in the intonation	ужасно бы хотелось вас ударить, но который ужасно боится, что вы его ударите. В речах его и в
of his shrill voice there was a sort of crazy humor, at times spiteful and at times cringing, and continually shifting from one tone to another. The question	интонации довольно пронзительного голоса слышался какой-то юродливый юмор, то злой, то робеющий,
about “our retreat” he had asked as it were quivering	не выдерживающий тона и срывающийся. Вопрос о «недрах»
all over, rolling his eyes, and skipping up so close	задал он как бы весь дрожа, выпучив глаза и подскочив
to Alyosha that he instinctively drew back a	к Алеше до того в упор, что тот машинально сделал
step. He was dressed in a very shabby dark cotton coat, patched and spotted. He wore checked	шаг назад. Одет был этот господин в темное, весьма плохое, какое-то нанковое пальто, заштопанное и в пятнах. Панталоны на нем были чрезвычайно какие-то
trousers of an extremely light color, long out of fashion, and of very thin material. They were so crumpled and so short that he looked as though he had grown out of them like a boy.	светлые, такие, что никто давно и не носит, клетчатые и из очень тоненькой какой-то материи, смятые снизу и сбившиеся оттого наверх, точно он из них, как маленький мальчик, вырос.
“I am Alexey Karamazov,” Alyosha began in reply.	— Я... Алексей Карамазов... — проговорил было в ответ Алеша.
“I quite understand that, sir,” the gentleman snapped out at once to assure him that he knew who he was	— Отменно умею понимать-с, — тотчас же отрезал господин, давая знать, что ему и без того известно, кто
already. “I am Captain Snegiryov, sir, but I am still desirous to know precisely what has led you—”	он такой. — Штабс я капитан-с Снегирев-с, в свою очередь; но всё же желательно узнать, что именно побудило...
“Oh, I’ve come for nothing special. I wanted to have a word with you—if only you allow me.”	— Да я так только зашел. Мне, в сущности, от себя хотелось бы вам сказать одно слово... Если только позволите...
“In that case, here is a chair, sir; kindly be seated. That’s what they used to say in the old	— В таком случае вот и стул-с, извольте взять место-с. Это в древних комедиях говорили: «Извольте взять место»...
comedies, ‘kindly be seated,’ ” and with a rapid	— и штабс-капитан быстрым жестом схватил порожний
gesture he seized an empty chair (it was a rough	стул (простой мужицкий, весь деревянный и
wooden chair, not upholstered) and set it for him almost in the middle of the room; then, taking	ничем не обитый) и поставил его чуть не посредине
another similar chair for himself, he sat down	комнаты; затем, схватив другой такой же стул для
facing Alyosha, so close to him that their knees almost touched.	себя, сел напротив Алеши, по-прежнему к нему в упор и так, что колени их почти соприкасались вместе.
“Nikolay Ilyitch Snegiryov, sir, formerly a captain in the Russian infantry, put to shame for his vices, but still a captain. Though I might not be one now for the way I talk; for the last half of my life I’ve learnt to say ‘sir.’ It’s a word you use when you’ve come down in the world.”	— Николай Ильич Снегирев-с, русской пехоты бывший штабс- капитан-с, хоть и посрамленный своими пороками, но всё же штабс-капитан. Скорее бы надо сказать: штабс-капитан Словоерсов, а не Снегирев, ибо лишь со второй половины жизни стал говорить словоерсами. Словоерс приобретается в унижении.
“That’s very true,” smiled Alyosha. “But is it used involuntarily or on purpose?” “As God’s above, it’s involuntary, and I usen’t to use it! I didn’t use the word ‘sir’ all my life, but as soon as I sank into low water I began to	— Это так точно, — усмехнулся Алеша, — только невольно приобретается или нарочно? — Видит бог, невольно. Всё не говорил, целую жизнь не говорил словоерсами, вдруг упал и встал с
say ‘sir.’ It’s the work of a higher power. I see	словоерсами. Это делается высшею силой. Вижу,
you are interested in contemporary questions, but how can I have excited your curiosity, living as I do in surroundings impossible for the exercise of hospitality?”	что интересуетесь современными вопросами. Чем, однако, мог возбудить столь любопытства, ибо живу в обстановке, невозможной для гостеприимства.
“I’ve come—about that business.” “About what business?” the captain interrupted impatiently.	— Я пришел... по тому самому делу... — По тому самому делу? — нетерпеливо прервал штабс-капитан.
“About your meeting with my brother Dmitri Fyodorovitch,” Alyosha blurted out awkwardly.	— По поводу той встречи вашей с братом моим Дмитрием Федоровичем, — неловко отрезал Алеша.
“What meeting, sir? You don’t mean that meeting? About my ‘wisp of tow,’ then?” He moved closer so that his knees positively knocked against Alyosha. His lips were strangely compressed like a thread.	— Какой же это встречи-с? Это уж не той ли самой-с? Значит, насчет мочалки, банной мочалки? — надвинулся он вдруг так, что в этот раз положительно стукнулся коленками в Алешу. Губы его как-то особенно сжались в ниточку.
“What wisp of tow?” muttered Alyosha.	— Какая это мочалка? — пробормотал Алеша.
“He is come to complain of me, father!” cried	— Это он на меня тебе, папа, жаловаться пришел!
a voice familiar to Alyosha—the voice of the schoolboy—from behind the curtain. “I bit his finger just now.” The curtain was pulled, and Alyosha saw his	— крикнул знакомый уже Алеше голосок давешнего мальчика из-за занавески в углу. — Это я ему давеча палец укусил! Занавеска отдернулась, и Алеша увидел давешнего врага
assailant lying on a little bed made up on the bench	своего, в углу, под образами, на прилаженной на лавке
and the chair in the corner under the ikons.	и на стуле постельке. Мальчик лежал накрытый своим
The boy lay covered by his coat and an old wadded	пальтишком и еще стареньким ватным одеяльцем. Очевидно,
quilt. He was evidently unwell, and, judging by his glittering eyes, he was in a fever. He looked at Alyosha without fear, as though he felt he was at home and could not be touched.	был нездоров и, судя по горящим глазам, в лихорадочном жару. Он бесстрашно, не по-давешнему, глядел теперь на Алешу: «Дома, дескать, теперь не достанешь».
“What! Did he bite your finger?” The captain jumped up from his chair. “Was it your finger he bit?”	— Какой такой палец укусил? — привскочил со стула штабс- капитан. — Это вам он палец укусил-с?
“Yes. He was throwing stones with other schoolboys. There were six of them against him alone. I went	— Да, мне. Давеча он на улице с мальчиками камнями перебрасывался; они в него шестеро кидают,
up to him, and he threw a stone at me and then another	а он один. Я подошел к нему, а он и в меня камень
at my head. I asked him what I had done to him. And	бросил, потом другой мне в голову. Я спросил: что
then he rushed at me and bit my finger badly, I don’t know why.”	я ему сделал? Он вдруг бросился и больно укусил мне палец, не знаю за что.
“I’ll thrash him, sir, at once—this minute!” The captain jumped up from his seat.	— Сейчас высеку-с! Сею минутой высеку-с, — совсем уже вскочил со стула штабс-капитан.
“But I am not complaining at all, I am simply	— Да я ведь вовсе не жалуюсь, я только рассказал...
telling you ... I don’t want him to be thrashed. Besides, he seems to be ill.” “And do you suppose I’d thrash him? That I’d take my Ilusha and thrash him before you for your	Я вовсе не хочу, чтобы вы его высекли. Да он, кажется, теперь и болен... — А вы думали, я высеку-с? Что я Илюшечку возьму да сейчас и высеку пред вами для вашего полного удовлетворения?
satisfaction? Would you like it done at once, sir?”	Скоро вам это надо-с? — проговорил штабс-капитан,
said the captain, suddenly turning to Alyosha, as though he were going to attack him. “I am sorry	вдруг повернувшись к Алеше с таким жестом, как будто хотел на него броситься. — Жалею, сударь,
about your finger, sir; but instead of thrashing Ilusha, would you like me to chop off my four fingers with this knife here before your eyes to satisfy your just wrath? I should think four fingers would be enough to satisfy your thirst for vengeance.	о вашем пальчике, но не хотите ли я, прежде чем Илюшечку сечь, свои четыре пальца, сейчас же на ваших глазах, для вашего справедливого удовлетворения, вот этим самым ножом оттяпаю. Четырех-то пальцев, я думаю, вам будет довольно-с для утоления
You won’t ask for the fifth one too?” He stopped short with a catch in his throat. Every feature	жажды мщения-с, пятого не потребуете?.. — Он вдруг остановился и как бы задохся. Каждая черточка
in his face was twitching and working; he looked extremely defiant. He was in a sort of frenzy.	на его лице ходила и дергалась, глядел же с чрезвычайным вызовом. Он был как бы в исступлении.
“I think I understand it all now,” said Alyosha gently and sorrowfully, still keeping his seat. “So your	— Я, кажется, теперь всё понял, — тихо и грустно ответил Алеша, продолжая сидеть. — Значит, ваш мальчик
boy is a good boy, he loves his father, and he attacked	— добрый мальчик, любит отца и бросился на
me as the brother of your assailant.... Now I	меня как на брата вашего обидчика... Это я теперь
understand it,” he repeated thoughtfully. “But my brother Dmitri Fyodorovitch regrets his action, I	понимаю, — повторил он раздумывая. — Но брат мой Дмитрий Федорович раскаивается в своем поступке, я знаю это,
know that, and if only it is possible for him to come to you, or better still, to meet you in that	и если только ему возможно будет прийти к вам или, всего лучше, свидеться с вами опять в том самом
same place, he will ask your forgiveness before every one—if you wish it.” “After pulling out my beard, you mean, he will	месте, то он попросит у вас при всех прощения... если вы пожелаете.
ask my forgiveness? And he thinks that will be a satisfactory finish, doesn’t he?”	— То есть вырвал бороденку и попросил извинения... Всё, дескать, закончил и удовлетворил, так ли-с?
“Oh, no! On the contrary, he will do anything you like and in any way you like.”	— О нет, напротив, он сделает всё, что вам будет угодно и как вам будет угодно!
“So if I were to ask his highness to go down	— Так что если б я попросил его светлость стать
on his knees before me in that very tavern—‘The Metropolis’ it’s called—or in the market‐place, he would do it?”	на коленки предо мной в этом самом трактире-с — «Столичный город» ему наименование — или на площади-с, так он и стал бы?
“Yes, he would even go down on his knees.” “You’ve pierced me to the heart, sir. Touched me to tears and pierced me to the heart! I am only too sensible of your brother’s generosity. Allow me	— Да, он станет и на колени. — Пронзили-с. Прослезили меня и пронзили-с. Слишком наклонен чувствовать. Позвольте же отрекомендоваться
to introduce my family, my two daughters and my son—my litter. If I die, who will care for them, and while I live who but they will care for a	вполне: моя семья, мои две дочери и мой сын — мой помет-с. Умру я, кто-то их возлюбит-с? А пока живу я, кто-то меня, скверненького, кроме них,
wretch like me? That’s a great thing the Lord has ordained for every man of my sort, sir. For there	возлюбит? Великое это дело устроил господь для каждого человека в моем роде-с. Ибо надобно, чтоб и человека
must be some one able to love even a man like me.”	в моем роде мог хоть кто-нибудь возлюбить-с...
“Ah, that’s perfectly true!” exclaimed Alyosha.	— Ах, это совершенная правда! — воскликнул Алеша.
“Oh, do leave off playing the fool! Some idiot comes	— Да полноте наконец паясничать; какой-нибудь дурак
in, and you put us to shame!” cried the girl by	придет, а вы срамите! — вскрикнула неожиданно
the window, suddenly turning to her father with a disdainful and contemptuous air.	девушка у окна, обращаясь к отцу с брезгливою и презрительною миной.
“Wait a little, Varvara!” cried her father, speaking peremptorily but looking at her quite	— Повремените немного, Варвара Николавна, позвольте выдержать направление, — крикнул ей отец, хотя и повелительным тоном, но, однако, весьма
approvingly. “That’s her character,” he said, addressing Alyosha again. “And in all nature there was naught That could find favor in his eyes— or rather in the feminine: that could find favor	одобрительно смотря на нее. — Это уж у нас такой характер-с, — повернулся он опять к Алеше. И ничего во всей природе Благословить он не хотел. То есть надо бы в женском роде: благословить она
in her eyes. But now let me present you to my wife,	не хотела-с. Но позвольте вас представить и моей супруге:
Arina Petrovna. She is crippled, she is forty‐ three; she can move, but very little. She is of humble origin. Arina Petrovna, compose	вот-с Арина Петровна, дама без ног-с, лет сорока трех, ноги ходят, да немножко-с. Из простых-с. Арина
your countenance. This is Alexey Fyodorovitch Karamazov.	Петровна, разгладьте черты ваши: вот Алексей Федорович
Get up, Alexey Fyodorovitch.” He took him by the hand and with unexpected force pulled him up. “You must stand up to be introduced to a lady. It’s not the	Карамазов. Встаньте, Алексей Федорович, — он взял его за руку и с силой, которой даже нельзя было ожидать от него, вдруг его приподнял. — Вы даме представляетесь,
Karamazov, mamma, who ... h’m ... etcetera, but	надо встать-с. Не тот-с Карамазов, маменька, который... гм и так далее, а брат его, блистающий
his brother, radiant with modest virtues. Come, Arina	смиренными добродетелями. Позвольте, Арина Петровна,
Petrovna, come, mamma, first your hand to be kissed.”	позвольте, маменька, позвольте вашу ручку предварительно поцеловать.
And he kissed his wife’s hand respectfully and even tenderly. The girl at the window turned her	И он почтительно, нежно даже поцеловал у супруги ручку. Девица у окна с негодованием повернулась
back indignantly on the scene; an expression of extraordinary cordiality came over the haughtily inquiring face of the woman.	к сцене спиной, надменно вопросительное лицо супруги вдруг выразило необыкновенную ласковость.
“Good morning! Sit down, Mr. Tchernomazov,” she said.	— Здравствуйте, садитесь, господин Черномазов, — проговорила она.
“Karamazov, mamma, Karamazov. We are of humble origin,” he whispered again. “Well, Karamazov, or whatever it is, but I always think of Tchernomazov.... Sit down. Why has he pulled you up? He calls me crippled, but I am not, only my legs are swollen like barrels, and I am shriveled	— Карамазов, маменька, Карамазов (мы из простых-с), — подшепнул он снова. — Ну Карамазов или как там, а я всегда Черномазов... Садитесь же, и зачем он вас поднял? Дама без ног, он говорит, ноги-то есть, да распухли, как ведра,
up myself. Once I used to be so fat, but now it’s as though I had swallowed a needle.”	а сама я высохла. Прежде-то я куды была толстая, а теперь вон словно иглу проглотила...
“We are of humble origin,” the captain muttered again.	— Мы из простых-с, из простых-с, — подсказал еще раз капитан.
“Oh, father, father!” the hunchback girl,	— Папа, ах папа! — проговорила вдруг горбатая
who had till then been silent on her chair, said suddenly, and she hid her eyes in her handkerchief.	девушка, доселе молчавшая на своем стуле, и вдруг закрыла глаза платком.
“Buffoon!” blurted out the girl at the window.	— Шут! — брякнула девица у окна.
“Have you heard our news?” said the mother, pointing	— Видите, у нас какие известия, — расставила руки
at her daughters. “It’s like clouds coming over;	мамаша, указывая на дочерей, — точно облака идут;
the clouds pass and we have music again. When	пройдут облака, и опять наша музыка. Прежде, когда
we were with the army, we used to have many such guests. I don’t mean to make any comparisons; every	мы военными были, к нам много приходило таких гостей. Я, батюшка, это к делу не приравниваю. Кто любит
one to their taste. The deacon’s wife used to come	кого, тот и люби того. Дьяконица тогда приходит и
then and say, ‘Alexandr Alexandrovitch is a man	говорит: «Александр Александрович превосходнейшей
of the noblest heart, but Nastasya Petrovna,’ she would say, ‘is of the brood of hell.’ ‘Well,’ I said, ‘that’s a matter of taste; but you are	души человек, а Настасья, говорит, Петровна, это исчадие ада». — «Ну, отвечаю, это как кто кого обожает, а ты и мала куча, да вонюча». — «А тебя,
a little spitfire.’ ‘And you want keeping in your	говорит, надо в повиновении держать». — «Ах ты, черная
place,’ says she. ‘You black sword,’ said I, ‘who asked you to teach me?’ ‘But my breath,’ says she,	ты, — говорю ей, — шпага, ну и кого ты учить пришла?» — «Я, — говорит она, — воздух чистый впускаю,
‘is clean, and yours is unclean.’ ‘You ask all the officers whether my breath is unclean.’ And ever since then I had it in my mind. Not long ago I was sitting	а ты нечистый». — «А спроси, — отвечаю ей, — всех господ офицеров, нечистый ли во мне воздух али другой какой?» И так это у меня с того самого времени на душе сидит, что намеднись сижу я вот здесь,
here as I am now, when I saw that very general come	как теперь, и вижу, тот самый генерал вошел, что
in who came here for Easter, and I asked him: ‘Your	на святую сюда приезжал: «Что, — говорю ему, — ваше
Excellency,’ said I, ‘can a lady’s breath be unpleasant?’	превосходительство, можно ли благородной даме воздух
‘Yes,’ he answered; ‘you ought to open a window‐	свободный впускать?» — «Да, отвечает, надо бы у
pane or open the door, for the air is not fresh here.’	вас форточку али дверь отворить, по тому самому, что у вас воздух несвежий». Ну и все-то так! А
And they all go on like that! And what is my breath to them? The dead smell worse still! ‘I won’t spoil the air,’ said I, ‘I’ll order some slippers and go	и что им мой воздух дался? От мертвых и того хуже пахнет. «Я, говорю, воздуху вашего не порчу, а башмаки закажу и уйду». Батюшки, голубчики, не
away.’ My darlings, don’t blame your own mother! Nikolay Ilyitch, how is it I can’t please you? There’s	попрекайте мать родную! Николай Ильич, батюшка, я ль тебе не угодила, только ведь у меня и есть,
only Ilusha who comes home from school and loves me. Yesterday he brought me an apple. Forgive your own mother—forgive a poor lonely creature! Why has my breath become unpleasant to you?”	что Илюшечка из класса придет и любит. Вчера яблочко принес. Простите, батюшки, простите, голубчики, мать родную, простите меня, совсем одинокую, а и чего вам мой воздух противен стал!
And the poor mad woman broke into sobs, and tears streamed down her cheeks. The captain rushed up to her.	И бедная вдруг разрыдалась, слезы брызнули ручьем. Штабс- капитан стремительно подскочил к ней.
“Mamma, mamma, my dear, give over! You are not lonely.	— Маменька, маменька, голубчик, полно, полно! Не
Every one loves you, every one adores you.” He	одинокая ты. Все-то тебя любят, все обожают! —
began kissing both her hands again and tenderly stroking her face; taking the dinner‐napkin, he	и он начал опять целовать у нее обе руки и нежно стал гладить по ее лицу своими ладонями; схватив же
began wiping away her tears. Alyosha fancied that	салфетку, начал вдруг обтирать с лица ее слезы.
he too had tears in his eyes. “There, you see, you hear?” he turned with a sort of fury to Alyosha, pointing to the poor imbecile.	Алеше показалось даже, что у него и у самого засверкали слезы. — Ну-с, видели-с? Слышали-с? — как то вдруг яростно обернулся он к нему, показывая рукой на бедную слабоумную.
“I see and hear,” muttered Alyosha.	— Вижу и слышу, — пробормотал Алеша.
“Father, father, how can you—with him! Let him alone!” cried the boy, sitting up in his bed and gazing at his father with glowing eyes.	— Папа, папа! Неужели ты с ним... Брось ты его, папа! — крикнул вдруг мальчик, привстав на своей постельке и горящим взглядом смотря на отца. — Да полноте вы, наконец, паясничать, ваши выверты
“Do give over fooling, showing off your silly antics which never lead to anything!” shouted Varvara, stamping her foot with passion.	глупые показывать, которые ни к чему никогда не ведут!.. — совсем уже озлившись, крикнула всё из того угла Варвара Николаевна, даже ногой топнула.
“Your anger is quite just this time, Varvara, and	— Совершенно справедливо на этот раз изволите из себя выходить, Варвара Николавна, и я вас
I’ll make haste to satisfy you. Come, put on your cap, Alexey Fyodorovitch, and I’ll put on mine. We will go out. I have a word to say to you	стремительно удовлетворю. Шапочку вашу наденьте, Алексей Федорович, а я вот картуз возьму — и пойдемте-с. Надобно вам одно серьезное словечко
in earnest, but not within these walls. This girl	сказать, только вне этих стен. Эта вот сидящая девица
sitting here is my daughter Nina; I forgot	— это дочка моя-с, Нина Николаевна-с, забыл
to introduce her to you. She is a heavenly angel incarnate	я вам ее представить — ангел божий во плоти...
... who has flown down to us mortals,... if you can understand.” “There he is shaking all over, as though he is in convulsions!” Varvara went on indignantly.	к смертным слетевший... если можете только это понять... — Весь ведь так и сотрясается, словно судорогой его сводит, — продолжала в негодовании Варвара Николаевна.
“And she there stamping her foot at me and calling	— А эта, вот что теперь на меня ножкой топает и паяцем
me a fool just now, she is a heavenly angel incarnate	меня давеча обличила, — это тоже ангел божий во плоти-с
too, and she has good reason to call me so. Come along, Alexey Fyodorovitch, we must make an end.”	и справедливо меня обозвала-с. Пойдемте же, Алексей Федорович, покончить надо-с...
And, snatching Alyosha’s hand, he drew him out of the room into the street. Chapter VII. And In The Open Air	И, схватив Алешу за руку, он вывел его из комнаты прямо на улицу. VII И НА ЧИСТОМ ВОЗДУХЕ
“The air is fresh, but in my apartment it is not so in any sense of the word. Let us walk slowly, sir. I should be glad of your kind interest.”	— Воздух чистый-с, а в хоромах-то у меня и впрямь несвежо, во всех даже смыслах. Пройдемте, сударь, шажком. Очень бы хотелось мне вас заинтересовать-с.
“I too have something important to say to you,” observed Alyosha, “only I don’t know how to begin.” “To be sure you must have business with me. You would never have looked in upon me without some	— Я и сам к вам имею одно чрезвычайное дело... — заметил Алеша, — и только не знаю, как мне начать. — Как не узнать, что у вас до меня дело-с? Без дела-то вы бы никогда ко мне и не заглянули. Али в самом
object. Unless you come simply to complain of the	деле только жаловаться на мальчика приходили-с? Так
boy, and that’s hardly likely. And, by the way, about the boy: I could not explain to you in there, but	ведь это невероятно-с. А кстати о мальчике-с: я вам там всего изъяснить не мог-с, а здесь теперь
here I will describe that scene to you. My tow was	сцену эту вам опишу-с. Видите ли, мочалка-то была
thicker a week ago—I mean my beard. That’s the nickname	гуще-с, еще всего неделю назад, — я про бороденку мою говорю-с; это ведь бороденку мою мочалкой прозвали,
they give to my beard, the schoolboys most of	школьники главное-с. Ну-с вот-с, тянет меня тогда
all. Well, your brother Dmitri Fyodorovitch was pulling me by my beard, I’d done nothing, he was in a towering rage and happened to come upon me. He dragged me out of the tavern into the market‐place; at that moment the boys were coming	ваш братец Дмитрий Федорович за мою бороденку, вытянул
out of school, and with them Ilusha. As soon as he saw me in such a state he rushed up to me.	из трактира на площадь, а как раз школьники из школы выходят, а с ними и Илюша. Как увидал он меня
‘Father,’ he cried, ‘father!’ He caught hold of me, hugged me, tried to pull me away, crying to my assailant,	в таком виде-с, бросился ко мне: «Папа, кричит, папа!» Хватается за меня, обнимает меня, хочет меня вырвать,
‘Let go, let go, it’s my father, forgive him!’—yes, he actually cried ‘forgive him.’ He clutched at that hand, that very hand, in his little hands and	кричит моему обидчику: «Пустите, пустите, это папа мой, папа, простите его» — так ведь и кричит: «Простите»; ручонками-то тоже его схватил, да руку-то ему,
kissed it.... I remember his little face at that moment, I haven’t forgotten it and I never shall!”	эту самую-то руку его, и целует-с... Помню я в ту минуту, какое у него было личико-с, не забыл-с и не забуду-с!..
“I swear,” cried Alyosha, “that my brother will express his most deep and sincere regret, even	— Клянусь, — воскликнул Алеша, — брат вам самым искренним образом, самым полным, выразит раскаяние,
if he has to go down on his knees in that same market‐place.... I’ll make him or he is no brother of mine!” “Aha, then it’s only a suggestion! And it does not	хотя бы даже на коленях на той самой площади... Я заставлю его, иначе он мне не брат! — Ага, так это еще в прожекте находится. Не прямо
come from him but simply from the generosity of your own warm heart. You should have said	от него, а от благородства лишь вашего сердца исходит пылкого-с. Так бы и сказали-с. Нет,
so. No, in that case allow me to tell you of your brother’s highly chivalrous soldierly generosity, for he did give expression to it at the time. He	уж в таком случае позвольте мне и о высочайшем рыцарском и офицерском благородстве вашего братца досказать, ибо он его тогда выразил-с. Кончил он это
left off dragging me by my beard and released me: ‘You are an officer,’ he said, ‘and I am an	меня за мочалку тащить, пустил на волю-с: «Ты,
officer, if you can find a decent man to be your second send me your challenge. I will give satisfaction, though you are a scoundrel.’ That’s	говорит, офицер, и я офицер, если можешь найти секунданта, порядочного человека, то присылай — дам удовлетворение, хотя бы ты и мерзавец!» Вот что сказал-с. Воистину
what he said. A chivalrous spirit indeed! I retired with Ilusha, and that scene is a family record	рыцарский дух! Удалились мы тогда с Илюшей, а родословная
imprinted for ever on Ilusha’s soul. No, it’s not for us to claim the privileges of noblemen. Judge for yourself. You’ve just been in our mansion, what did you see there? Three ladies, one a cripple and weak‐minded, another a cripple and hunchback and the third not crippled but far too clever. She	фамильная картина навеки у Илюши в памяти душевной отпечатлелась. Нет уж, где нам дворянами оставаться-с. Да и посудите сами-с, изволили сами быть сейчас у меня в хоромах — что видели-с? Три дамы сидят-с, одна без ног слабоумная, другая без ног горбатая, а третья с ногами, да слишком уж умная,
is a student, dying to get back to Petersburg, to	курсистка-с, в Петербург снова рвется, там на берегах
work for the emancipation of the Russian woman on the banks of the Neva. I won’t speak of Ilusha, he is only nine. I am alone in the world, and if I die, what will become of all of them? I simply ask you	Невы права женщины русской отыскивать. Про Илюшу не говорю-с, всего девять лет-с, один как перст, ибо умри я — и что со всеми этими недрами станется, я только про это одно вас спрошу-с?
that. And if I challenge him and he kills me on the	А если так, то вызови я его на дуэль, а ну
spot, what then? What will become of them? And worse	как он меня тотчас же и убьет, ну что же тогда? С ними-то тогда со всеми что станется-с? Еще
still, if he doesn’t kill me but only cripples me:	хуже того, если он не убьет, а лишь только меня
I couldn’t work, but I should still be a mouth to feed. Who would feed it and who would feed them all?	искалечит: работать нельзя, а рот-то все-таки остается, кто ж его накормит тогда, мой рот, и кто ж их-то
Must I take Ilusha from school and send him to beg in the streets? That’s what it means for me to challenge him to a duel. It’s silly talk and nothing else.” “He will beg your forgiveness, he will bow down at your feet in the middle of the market‐place,” cried Alyosha again, with glowing eyes.	всех тогда накормит-с? Аль Илюшу вместо школы милостыню просить высылать ежедневно? Так вот что оно для меня значит-с на дуэль-то его вызвать-с, глупое это слово-с, и больше ничего-с. — Он будет у вас просить прощения, он посреди площади вам в ноги поклонится, — вскричал опять Алеша с загоревшимся взором.
“I did think of prosecuting him,” the captain went on, “but look in our code, could I get	— Хотел я его в суд позвать, — продолжал штабс-капитан, — но разверните наш кодекс, много ль мне придется
much compensation for a personal injury? And then Agrafena Alexandrovna[3] sent for me and shouted at me: ‘Don’t dare to dream of it! If you proceed	удовлетворения за личную обиду мою с обидчика получить-с? А тут вдруг Аграфена Александровна призывает меня и кричит: «Думать не смей! Если в суд его позовешь,
against him, I’ll publish it to all the world that	так подведу так, что всему свету публично обнаружится,
he beat you for your dishonesty, and then you will	что бил он тебя за твое же мошенничество, тогда самого
be prosecuted.’ I call God to witness whose	тебя под суд упекут». А господь один видит, от кого
was the dishonesty and by whose commands I acted,	мошенничество-то это вышло-с и по чьему приказу я как мелкая сошка тут действовал-с, — не по ее ли
wasn’t it by her own and Fyodor Pavlovitch’s? ‘And what’s more,’ she went on, ‘I’ll dismiss you for	самой распоряжению да Федора Павловича? «А к тому же, прибавляет, навеки тебя прогоню, и ничего
good and you’ll never earn another penny from me.	ты у меня впредь не заработаешь. Купцу моему тоже
I’ll speak to my merchant too’ (that’s what she calls her old man) ‘and he will dismiss you!’ And	скажу (она его так и называет, старика-то: купец мой), так и тот тебя сгонит». Вот и думаю, если уж и купец
if he dismisses me, what can I earn then from any one? Those two are all I have to look to, for	меня сгонит, то что тогда, у кого заработаю? Ведь они только двое мне и остались, так как батюшка ваш
your Fyodor Pavlovitch has not only given over	Федор Павлович не только мне доверять перестал,
employing me, for another reason, but he means	по одной посторонней причине-с, но еще сам, заручившись
to make use of papers I’ve signed to go to law against me. And so I kept quiet, and you have seen our	моими расписками, в суд меня тащить хочет. Вследствие всего сего я и притих-с, и вы недра видели-с. А
retreat. But now let me ask you: did Ilusha hurt your finger much? I didn’t like to go into it in our mansion before him.”	теперь позвольте спросить: больно он вам пальчик давеча укусил, Илюша-то? В хоромах-то я при нем войти в сию подробность не решился.
“Yes, very much, and he was in a great fury. He	— Да, очень больно, и он очень был раздражен. Он мне,
was avenging you on me as a Karamazov, I see that now. But if only you had seen how he was	как Карамазову, за вас отомстил, мне это ясно теперь. Но если бы вы видели, как он с
throwing stones at his school‐fellows! It’s very	товарищами-школьниками камнями перекидывался?
dangerous. They might kill him. They are children and stupid. A stone may be thrown and break somebody’s head.” “That’s just what has happened. He has been bruised	Это очень опасно, они могут его убить, они дети, глупы, камень летит и может голову проломить.
by a stone to‐day. Not on the head but on the chest,	— Да уж и попало-с, не в голову, так в грудь-с,
just above the heart. He came home crying and groaning and now he is ill.” “And you know he attacks them first. He is bitter against them on your account. They say he stabbed	повыше сердца-с, сегодня удар камнем, синяк-с, пришел, плачет, охает, а вот и заболел. — И знаете, ведь он там сам первый и нападает на всех, он озлился за вас, они говорят,
a boy called Krassotkin with a pen‐knife not long ago.”	что он одному мальчику, Красоткину, давеча в бок перочинным ножиком пырнул...
“I’ve heard about that too, it’s dangerous. Krassotkin is an official here, we may hear more about it.”	— Слышал и про это, опасно-с: Красоткин это чиновник здешний, еще, может быть, хлопоты выйдут-с...
“I would advise you,” Alyosha went on warmly, “not	— Я бы вам советовал, — с жаром продолжал Алеша,
to send him to school at all for a time till he is calmer ... and his anger is passed.” “Anger!” the captain repeated, “that’s just what it is. He is a little creature, but it’s a mighty anger. You don’t know all, sir. Let me tell you	— некоторое время не посылать его вовсе в школу, пока он уймется... и гнев этот в нем пройдет... — Гнев-с! — подхватил штабс-капитан, — именно гнев-с. В маленьком существе, а великий гнев-с. Вы этого всего не знаете-с. Позвольте мне пояснить эту повесть
more. Since that incident all the boys have been	особенно. Дело в том, что после того события все
teasing him about the ‘wisp of tow.’ Schoolboys are	школьники в школе стали его мочалкой дразнить.
a merciless race, individually they are angels, but	Дети в школах народ безжалостный: порознь ангелы
together, especially in schools, they are often	божии, а вместе, особенно в школах, весьма часто
merciless. Their teasing has stirred up a gallant	безжалостны. Начали они его дразнить, воспрянул
spirit in Ilusha. An ordinary boy, a weak son, would have submitted, have felt ashamed of his father,	в Илюше благородный дух. Обыкновенный мальчик, слабый сын, — тот бы смирился, отца своего застыдился,
sir, but he stood up for his father against them all.	а этот один против всех восстал за отца. За
For his father and for truth and justice. For what he suffered when he kissed your brother’s hand and	отца и за истину-с, за правду-с. Ибо что он тогда вынес, как вашему братцу руки целовал и кричал ему:
cried to him ‘Forgive father, forgive him,’—that	«Простите папочку, простите папочку», — то это
only God knows—and I, his father. For our children—not your children, but ours—the children of the poor gentlemen looked down upon by every one—know what justice means, sir, even at nine years old. How should the rich know? They don’t explore such depths once in their lives. But at that moment	только бог один знает да я-с. И вот так-то детки наши — то есть не ваши, а наши-с, детки презренных, но благородных нищих-с, — правду на земле еще в девять лет от роду узнают-с. Богатым где: те всю жизнь такой глубины не исследуют, а мой Илюшка в
in the square when he kissed his hand, at that moment my Ilusha had grasped all that justice means. That truth entered into him and crushed him for ever,	ту самую минуту на площади-то-с, как руки-то его целовал, в ту самую минуту всю истину произошел-с. Вошла в него эта истина-с и пришибла его навеки-с,
sir,” the captain said hotly again with a sort of	— горячо и опять как бы в исступлении произнес штабс-капитан
frenzy, and he struck his right fist against his	и при этом ударил правым своим кулаком в левую
left palm as though he wanted to show how “the truth”	ладонь, как бы желая наяву выразить, как пришибла
crushed Ilusha. “That very day, sir, he fell ill	его Илюшу «истина». — В тот самый день он у меня
with fever and was delirious all night. All that	в лихорадке был-с, всю ночь бредил. Весь тот день
day he hardly said a word to me, but I noticed he kept watching me from the corner, though he turned to the window and pretended to be learning his lessons. But I could see his mind was not on his lessons. Next day I got drunk to forget	мало со мной говорил, совсем молчал даже, только заметил я: глядит, глядит на меня из угла, а всё больше к окну припадает и делает вид, будто бы уроки учит, а я вижу, что не уроки у него на уме. На другой

---

my troubles, sinful man as I am, and I don’t remember	день я выпил-с и многого не помню-с, грешный человек,
much. Mamma began crying, too—I am very fond of mamma—well, I spent my last penny drowning my troubles. Don’t despise me for that, sir, in	с горя-с. Маменька тоже тут плакать начала-с — маменьку-то я очень люблю-с — ну с горя и клюкнул на последние-с.
Russia men who drink are the best. The best men	Вы, сударь, не презирайте меня: в России пьяные люди
amongst us are the greatest drunkards. I lay down	у нас самые добрые. Самые добрые люди у нас и самые
and I don’t remember about Ilusha, though all that day the boys had been jeering at him at school. ‘Wisp of tow,’ they shouted, ‘your father was pulled out of the tavern by his wisp of tow, you ran by and begged forgiveness.’ ”	пьяные. Лежу это я и Илюшу в тот день не очень запомнил, а в тот-то именно день мальчишки и подняли его на смех в школе с утра-с: «Мочалка, — кричат ему, — отца твоего за мочалку из трактира тащили, а
“On the third day when he came back from school, I saw he looked pale and wretched. ‘What is it?’ I asked. He wouldn’t answer. Well, there’s no talking in our mansion without mamma and the girls taking	ты подле бежал и прощения просил». На третий это день пришел он опять из школы, смотрю — лица на нем нет, побледнел. Что ты, говорю? Молчит. Ну в хоромах-то нечего было разговаривать, а то сейчас
part in it. What’s more, the girls had heard about it the very first day. Varvara had begun snarling. ‘You fools and buffoons, can you ever do anything rational?’ ‘Quite so,’ I said, ‘can we ever do	маменька и девицы участие примут, — девицы-то к тому же всё уже узнали, даже еще в первый день. Варвара-то Николавна уже стала ворчать: «Шуты, паяцы, разве может у вас что разумное быть?» — «Так точно, говорю, Варвара Николавна, разве может у нас что
anything rational?’ For the time I turned it off	разумное быть?» Тем на тот раз и отделался. Вот-с
like that. So in the evening I took the boy out	к вечеру я и вывел мальчика погулять. А мы с ним,
for a walk, for you must know we go for a walk every evening, always the same way, along which we are	надо вам знать-с, каждый вечер и допрежь того гулять выходили, ровно по тому самому пути, по которому
going now—from our gate to that great stone which lies alone in the road under the hurdle, which marks the beginning of the town pasture. A beautiful and	с вами теперь идем, от самой нашей калитки до вон того камня большущего, который вон там на дороге сиротой лежит у плетня и где выгон городской начинается:
lonely spot, sir. Ilusha and I walked along	место пустынное и прекрасное-с. Идем мы с Илюшей,
hand in hand as usual. He has a little hand,	ручка его в моей руке, по обыкновению; махонькая
his fingers are thin and cold—he suffers with	у него ручка, пальчики тоненькие, холодненькие, —
his chest, you know. ‘Father,’ said he, ‘father!’	грудкой ведь он у меня страдает. «Папа, говорит,
‘Well?’ said I. I saw his eyes flashing. ‘Father,	папа!» — «Что?» — говорю ему; глазенки, вижу, у
how he treated you then!’ ‘It can’t be helped, Ilusha,’ I said. ‘Don’t forgive him, father, don’t forgive him! At school they say that he has paid you ten	него сверкают. «Папа, как он тебя тогда, папа!» — «Что делать, Илюша», — говорю. «Не мирись с ним, папа, не мирись. Школьники говорят, что он тебе десять
roubles for it.’ ‘No, Ilusha,’ said I, ‘I would not take money from him for anything.’ Then he began trembling all over, took my hand in both his	рублей за это дал». — «Нет, говорю, Илюша, я денег от него не возьму теперь ни за что». Так он и затрясся весь, схватил мою руку в свои обе ручки,
and kissed it again. ‘Father,’ he said, ‘father, challenge him to a duel, at school they say you are a coward and won’t challenge him, and that you’ll accept ten roubles from him.’ ‘I can’t challenge	опять целует. «Папа, говорит, папа, вызови его на дуэль, в школе дразнят, что ты трус и не вызовешь его на дуэль, а десять рублей у него возьмешь». — «На дуэль, Илюша, мне нельзя его вызвать», — отвечаю
him to a duel, Ilusha,’ I answered. And I told	я и излагаю ему вкратце всё то, что и вам на сей
briefly what I’ve just told you. He listened. ‘Father,’ he said, ‘anyway don’t forgive it. When I grow up	счет сейчас изложил. Выслушал он. «Папа, говорит, папа, все-таки не мирись: я вырасту, я вызову его
I’ll call him out myself and kill him.’ His eyes shone and glowed. And of course I am his father,	сам и убью его!» Глазенки-то сверкают и горят. Ну при всем том ведь я и отец, надобно ж было ему
and I had to put in a word: ‘It’s a sin to kill,’	слово правды сказать. «Грешно, — говорю я ему, — убивать,
I said, ‘even in a duel.’ ‘Father,’ he said, ‘when	хотя бы и на поединке». — «Папа, говорит, папа,
I grow up, I’ll knock him down, knock the sword out of his hand, I’ll fall on him, wave my sword over	я его повалю, как большой буду, я ему саблю выбью своей саблей, брошусь на него, повалю
him and say: “I could kill you, but I forgive you, so there!” ’ You see what the workings of his little mind have been during these two days; he must have been planning that vengeance all day, and raving about it at night. “But he began to come home from school badly beaten, I found out about it the day before yesterday, and you are right, I won’t send him to that school	его, замахнусь на него саблей и скажу ему: мог бы сейчас убить, но прощаю тебя, вот тебе!» Видите, видите, сударь, какой процессик в головке-то его произошел в эти два дня, это он день и ночь об этом именно мщении с саблей думал и ночью, должно быть, об этом бредил-с. Только стал он из школы приходить больно битый, это третьего дня я всё узнал,
any more. I heard that he was standing up against	и вы правы-с; больше уж в школу эту я его не пошлю-с.
all the class alone and defying them all, that	Узнаю я, что он против всего класса один идет
his heart was full of resentment, of bitterness—I	и всех сам вызывает, сам озлился, сердце в нем зажглось,
was alarmed about him. We went for another walk.	— испугался я тогда за него. Опять ходим, гуляем.
‘Father,’ he asked, ‘are the rich people stronger than any one else on earth?’ ‘Yes, Ilusha,’ I said, ‘there are no people on earth stronger than the rich.’	«Папа, спрашивает, папа, ведь богатые всех сильнее на свете?» — «Да, говорю, Илюша, нет на свете сильнее
‘Father,’ he said, ‘I will get rich, I will become an officer and conquer everybody. The Tsar will	богатого». — «Папа, говорит, я разбогатею, я в офицеры
reward me, I will come back here and then no one	пойду и всех разобью, меня царь наградит, я приеду,
will dare—’ Then he was silent and his lips still	и тогда никто не посмеет...» Потом помолчал да и говорит — губенки-то у него всё по-прежнему
kept trembling. ‘Father,’ he said, ‘what a horrid	вздрагивают: «Папа, говорит, какой это нехороший
town this is.’ ‘Yes, Ilusha,’ I said, ‘it isn’t	город наш, папа!» — «Да, говорю, Илюшечка, не
a very nice town.’ ‘Father, let us move into	очень таки хорош наш город». — «Папа, переедем в
another town, a nice one,’ he said, ‘where people	другой город, в хороший, говорит, город, где про
don’t know about us.’ ‘We will move, we will, Ilusha,’ said I, ‘only I must save up for it.’ I was glad to be able to turn his mind from painful thoughts,	нас и не знают». — «Переедем, говорю, переедем, Илюша, — вот только денег скоплю». Обрадовался я случаю отвлечь его от мыслей темных, и стали
and we began to dream of how we would move to another town, how we would buy a horse and cart. ‘We will	мы мечтать с ним, как мы в другой город переедем,
put mamma and your sisters inside, we will cover	лошадку свою купим да тележку. Маменьку да сестриц
them up and we’ll walk, you shall have a lift now	усадим, закроем их, а сами сбоку пойдем, изредка
and then, and I’ll walk beside, for we must take care of our horse, we can’t all ride. That’s how we’ll go.’ He was enchanted at that, most of all at the thought of having a horse and driving him.	тебя подсажу, а я тут подле пойду, потому лошадку свою поберечь надо, не всем же садиться, так и отправимся. Восхитился он этим, а главное, что своя лошадка будет и сам на ней поедет. А уж известно, что
For of course a Russian boy is born among horses. We chattered a long while. Thank God, I thought, I have diverted his mind and comforted him.	русский мальчик так и родится вместе с лошадкой. Болтали мы долго, слава богу, думаю, развлек я его,
“That was the day before yesterday, in the evening, but last night everything was changed. He	утешил. Это третьего дня вечером было, а вчера вечером
had gone to school in the morning, he came back	уже другое оказалось. Опять он утром в эту школу
depressed, terribly depressed. In the evening	пошел, мрачный вернулся, очень уж мрачен. Вечером
I took him by the hand and we went for a walk; he would not talk. There was a wind blowing and no	взял я его за ручку, вывел гулять, молчит, не
sun, and a feeling of autumn; twilight was coming	говорит. Ветерок тогда начался, солнце затмилось,
on. We walked along, both of us depressed. ‘Well, my boy,’ said I, ‘how about our setting off on our travels?’ I thought I might bring him back to	осенью повеяло, да и смеркалось уж, — идем, обоим нам грустно. «Ну, мальчик, как же мы, говорю, с тобой в дорогу-то соберемся?» — думаю на вчерашний-то
our talk of the day before. He didn’t answer, but I felt his fingers trembling in my hand. Ah, I thought, it’s a bad job; there’s something fresh. We had	разговор навести. Молчит. Только пальчики его, слышу, в моей руке вздрогнули. «Э, думаю, плохо,
reached the stone where we are now. I sat down on the stone. And in the air there were lots of kites flapping and whirling. There were as many as thirty in sight. Of course, it’s just the season for the kites. ‘Look, Ilusha,’ said I, ‘it’s time we	новое есть». Дошли мы, вот как теперь, до этого самого камня, сел я на камень этот, а на небесах всё змеи запущены, гудят и трещат, змеев тридцать видно. Ведь ныне змеиный сезон-с. «Вот, говорю, Илюша,
got out our last year’s kite again. I’ll mend it, where have you put it away?’ My boy made no	пора бы и нам змеек прошлогодний запустить. Починю-ка я его, где он у тебя там спрятан?» Молчит мой мальчик,
answer. He looked away and turned sideways to me. And then a gust of wind blew up the sand. He	глядит в сторону, стоит ко мне боком. А тут ветер
suddenly fell on me, threw both his little arms	вдруг загудел, понесло песком... Бросился он вдруг
round my neck and held me tight. You know, when children are silent and proud, and try to keep back their tears when they are in great trouble and suddenly break down, their tears fall in streams. With those warm streams of tears, he suddenly wetted my face. He sobbed and shook as though he were in	ко мне весь, обнял мне обеими ручонками шею, стиснул меня. Знаете, детки коли молчаливые да гордые, да слезы долго перемогают в себе, да как вдруг прорвутся, если горе большое придет, так ведь не то что слезы потекут-с, а брызнут, словно ручьи-с. Теплыми-то брызгами этими так вдруг и обмочил он мне всё лицо. Зарыдал как в судороге, затрясся,
convulsions, and squeezed up against me as I	прижимает меня к себе, я сижу на камне. «Папочка,
sat on the stone. ‘Father,’ he kept crying, ‘dear father, how he insulted you!’ And I sobbed too. We sat shaking in each other’s arms. ‘Ilusha,’ I said	вскрикивает, папочка, милый папочка, как он тебя унизил!» Зарыдал тут и я-с, сидим и сотрясаемся обнявшись. «Папочка, говорит, папочка!» — «Илюша, — говорю
to him, ‘Ilusha darling.’ No one saw us then.	ему, — Илюшечка!» Никто-то нас тогда не видел-с,
God alone saw us, I hope He will record it	бог один видел, авось мне в формуляр занесет-с.
to my credit. You must thank your brother, Alexey	Поблагодарите вашего братца, Алексей Федорович.
Fyodorovitch. No, sir, I won’t thrash my boy for your satisfaction.”	Нет-с, я моего мальчика для вашего удовлетворения не высеку-с!
He had gone back to his original tone of resentful	Кончил он опять со своим давешним злым и юродливым
buffoonery. Alyosha felt though that he trusted him, and that if there had been some one else	вывертом. Алеша почувствовал, однако, что ему уж он доверяет и что будь на его месте другой, то с другим
in his, Alyosha’s place, the man would not have spoken so openly and would not have told what	этот человек не стал бы так «разговаривать» и не
he had just told. This encouraged Alyosha, whose heart was trembling on the verge of tears.	сообщил бы ему того, что сейчас ему сообщил. Это ободрило Алешу, у которого душа дрожала от слез.
“Ah, how I would like to make friends with your boy!” he cried. “If you could arrange it—”	— Ах, как бы мне хотелось помириться с вашим мальчиком! — воскликнул он. — Если б вы это устроили...
“Certainly, sir,” muttered the captain. “But now listen to something quite different!” Alyosha went on. “I have a message for you. That	— Точно так-с, — пробормотал штабс-капитан. — Но теперь не про то, совсем не про то, слушайте, — продолжал восклицать Алеша, — слушайте.
same brother of mine, Dmitri, has insulted his betrothed, too, a noble‐hearted girl of whom you have probably heard. I have a right to tell you of her wrong; I ought to do so, in fact, for hearing of the	Я имею к вам поручение: этот самый мой брат, этот Дмитрий, оскорбил и свою невесту, благороднейшую девушку, и о которой вы, верно, слышали. Я имею право вам открыть про ее оскорбление, я даже должен так
insult done to you and learning all about your unfortunate position, she commissioned me at once—just now—to bring you this help from her—but only from her alone, not from Dmitri, who has abandoned her. Nor from me, his brother, nor from any one else, but from her, only from her! She entreats you to accept her help.... You have both been insulted by the same	сделать, потому что она, узнав про вашу обиду и узнав всё про ваше несчастное положение, поручила мне сейчас... давеча... снести вам это вспоможение от нее... но только от нее одной, не от Дмитрия, который и ее бросил, отнюдь нет, и не от меня, от брата его, и не от кого-нибудь, а от нее, только от нее одной! Она вас умоляет принять ее помощь...
man. She thought of you only when she had just	вы оба обижены одним и тем же человеком... Она и вспомнила-то о вас лишь тогда, когда вынесла от
received a similar insult from him—similar in its cruelty, I mean. She comes like a sister to	него такую же обиду (по силе обиды), как и вы от него! Это значит, сестра идет к брату с помощью... Она
help a brother in misfortune.... She told me to persuade you to take these two hundred roubles from her, as from a sister, knowing that you are in such need.	именно поручила мне уговорить вас принять от нее вот эти двести рублей как от сестры. Никто-то об
No one will know of it, it can give rise to no unjust slander. There are the two hundred roubles, and I swear you must take them unless—unless all men are	этом не узнает, никаких несправедливых сплетен не может произойти... вот эти двести рублей, и, клянусь, вы должны принять их, иначе... иначе,
to be enemies on earth! But there are brothers even on earth.... You have a generous heart ... you must see that, you must,” and Alyosha held out two new rainbow‐colored hundred‐rouble notes.	стало быть, все должны быть врагами друг другу на свете! Но ведь есть же и на свете братья... У вас благородная душа... вы должны это понять, должны!.. И Алеша протянул ему две новенькие радужные сторублевые
They were both standing at the time by the great stone close to the fence, and there was no one near. The notes seemed to produce a tremendous impression on the captain. He started, but at first only from astonishment. Such an outcome of their conversation was the last thing he expected. Nothing	кредитки. Оба они стояли тогда именно у большого камня, у забора, и никого кругом не было. Кредитки произвели, казалось, на штабс-капитана страшное впечатление: он вздрогнул, но сначала как бы от одного удивления: ничего подобного ему и не мерещилось, и такого исхода он не ожидал вовсе.
could have been farther from his dreams than help from any one—and such a sum! He took the notes, and for a minute he was almost unable to answer, quite a new expression came into his face. “That for me? So much money—two hundred roubles!	Помощь от кого-нибудь, да еще такая значительная, ему и не мечталась даже во сне. Он взял кредитки и с минуту почти и отвечать не мог, совсем что-то новое промелькнуло в лице его. — Это мне-то, мне-с, это столько денег, двести рублей!
Good heavens! Why, I haven’t seen so much money for the last four years! Mercy on us! And she says she is a sister.... And is that the truth?”	Батюшки! Да я уж четыре года не видал таких денег, господи! И говорит, что сестра... и вправду это, вправду?
“I swear that all I told you is the truth,” cried Alyosha. The captain flushed red.	— Клянусь вам, что всё, что я вам сказал, правда! — вскричал Алеша. Штабс-капитан покраснел.
“Listen, my dear, listen. If I take it, I shan’t be	— Послушайте-с, голубчик мой, послушайте-с, ведь если я и приму, то ведь не буду же я подлецом? В
behaving like a scoundrel? In your eyes, Alexey	глазах-то ваших, Алексей Федорович, ведь не буду,
Fyodorovitch, I shan’t be a scoundrel? No, Alexey Fyodorovitch, listen, listen,” he hurried,	не буду подлецом? Нет-с, Алексей Федорович, вы выслушайте, выслушайте-с, — торопился он, поминутно дотрогиваясь
touching Alyosha with both his hands. “You are persuading	до Алеши обеими руками, — вы вот уговариваете меня
me to take it, saying that it’s a sister sends it, but inwardly, in your heart won’t you feel contempt for me if I take it, eh?”	принять тем, что «сестра» посылает, а внутри- то, про себя-то — не восчувствуете ко мне презрения, если я приму-с, а?
“No, no, on my salvation I swear I shan’t! And no	— Да нет же, нет! Спасением моим клянусь вам, что
one will ever know but me—I, you and she, and one other lady, her great friend.”	нет! И никто не узнает никогда, только мы: я, вы, да она, да еще одна дама, ее большой друг...
“Never mind the lady! Listen, Alexey Fyodorovitch,	— Что дама! Слушайте, Алексей Федорович, выслушайте-с,
at a moment like this you must listen, for you can’t understand what these two hundred roubles mean to me now.” The poor fellow went on rising gradually into a sort of incoherent, almost wild	ведь уж теперь минута такая пришла-с, что надо выслушать, ибо вы даже и понять не можете, что могут значить для меня теперь эти двести рублей, — продолжал бедняк, приходя постепенно в какой-то беспорядочный,
enthusiasm. He was thrown off his balance and talked	почти дикий восторг. Он был как бы сбит с толку,
extremely fast, as though afraid he would not be allowed to say all he had to say. “Besides its being honestly acquired from a ‘sister,’ so highly respected and revered, do you know that	говорил же чрезвычайно спеша и торопясь, точно опасаясь, что ему не дадут всего высказать. — Кроме того, что это честно приобретено, от столь уважаемой и святой «сестры-с», знаете ли вы, что я маменьку
now I can look after mamma and Nina, my hunchback angel daughter? Doctor Herzenstube came to me in the kindness of his heart and was examining them both for a whole hour. ‘I can make nothing of it,’ said he, but he prescribed a mineral water which is kept at a chemist’s here. He said it would be sure to	и Ниночку — горбатенького-то ангела моего, дочку-то, полечить теперь могу? Приезжал ко мне доктор Герценштубе, по доброте своего сердца, осматривал их обеих целый час: «Не понимаю, говорит, ничего», а, однако же, минеральная вода, которая в аптеке здешней есть (прописал он ее), несомненную пользу ей принесет,
do her good, and he ordered baths, too, with some medicine in them. The mineral water costs thirty copecks, and she’d need to drink forty bottles perhaps; so I took the prescription and laid it on the	да ванны ножные из лекарств тоже ей прописал. Минеральная-то вода стоит тридцать копеек, а кувшинов-то надо выпить, может быть, сорок. Так я взял да рецепт
shelf under the ikons, and there it lies. And he ordered hot baths for Nina with something dissolved in them, morning and evening. But how can we carry out such a cure in our mansion,	и положил на полку под образа, да там и лежит. А Ниночку прописал купать в каком-то растворе, в горячих ваннах таких, да ежедневно утром и вечером, так где ж нам было сочинить такое леченье-с,
without servants, without help, without a bath,	у нас-то, в хоромах-то наших, без прислуги, без
and without water? Nina is rheumatic all over,	помощи, без посуды и воды-с? А Ниночка-то вся в
I don’t think I told you that. All her right side aches at night, she is in agony, and, would you believe	ревматизме, я вам это еще и не говорил, по ночам ноет у ней вся правая половина, мучается и, верите ли,
it, the angel bears it without groaning for fear	ангел божий, крепится, чтобы нас не обеспокоить,
of waking us. We eat what we can get, and she’ll only take the leavings, what you’d scarcely give to a dog. ‘I am not worth it, I am taking it from	не стонет, чтобы нас не разбудить. Кушаем мы что попало, что добудется, так ведь она самый последний кусок возьмет, что собаке только можно выкинуть: «Не стою я, дескать, этого куска, я у вас
you, I am a burden on you,’ that’s what her angel	отнимаю, вам бременем сижу». Вот что ее взгляд ангельский
eyes try to express. We wait on her, but she doesn’t	хочет изобразить. Служим мы ей, а ей это тягостно:
like it. ‘I am a useless cripple, no good to any one.’	«Не стою я того, не стою, недостойная я калека, бесполезная»,
As though she were not worth it, when she is the saving of all of us with her angelic sweetness. Without her, without her gentle word it would be hell among us! She softens even Varvara. And don’t judge Varvara harshly either, she is an angel too, she,	— а еще бы она не стоила-с, когда она всех нас своею ангельскою кротостью у бога вымолила, без нее, без ее тихого слова, у нас был бы ад-с, даже Варю и ту смягчила. А Варвару-то Николавну тоже не осуждайте-с, тоже ангел она, тоже обиженная. Прибыла она к нам
too, has suffered wrong. She came to us for the summer, and she brought sixteen roubles she had earned	летом, а было с ней шестнадцать рублей, уроками заработала и отложила их на отъезд, чтобы
by lessons and saved up, to go back with to Petersburg	в сентябре, то есть теперь-то, в Петербург на них
in September, that is now. But we took her money and lived on it, so now she has nothing to go back	воротиться. А мы взяли денежки-то ее и прожили и не на что ей теперь воротиться, вот как-с.
with. Though indeed she couldn’t go back, for she	Да и нельзя воротиться-то, потому на нас,
has to work for us like a slave. She is like an overdriven horse with all of us on her back.	как каторжная, работает — ведь мы ее как клячу запрягли-оседлали,
She waits on us all, mends and washes, sweeps the	за всеми ходит, чинит, моет, пол метет, маменьку
floor, puts mamma to bed. And mamma is capricious	в постель укладывает, а маменька капризная-с, а маменька слезливая-с, а маменька сумасшедшая-с!..
and tearful and insane! And now I can get a servant with this money, you understand, Alexey	Так ведь теперь я на эти двести рублей служанку нанять могу-с, понимаете ли вы, Алексей Федорович, лечение
Fyodorovitch, I can get medicines for the dear creatures, I can send my student to Petersburg,	милых существ предпринять могу-с, курсистку в Петербург
I can buy beef, I can feed them properly. Good Lord, but it’s a dream!”	направлю-с, говядины куплю-с, диету новую заведу-с. Господи, да ведь это мечта!
Alyosha was delighted that he had brought him such happiness and that the poor fellow had consented to be made happy. “Stay, Alexey Fyodorovitch, stay,” the captain began	Алеша был ужасно рад, что доставил столько счастия и что бедняк согласился быть осчастливленным. — Стойте, Алексей Федорович, стойте, — схватился опять за новую, вдруг представившуюся ему мечту
to talk with frenzied rapidity, carried away by	штабс-капитан и опять затараторил исступленною скороговоркой,
a new day‐dream. “Do you know that Ilusha and I will perhaps really carry out our dream. We will buy a horse and cart, a black horse, he insists on its being black, and we will set off as we pretended	— да знаете ли вы, что мы с Илюшкой, пожалуй, и впрямь теперь мечту осуществим: купим лошадку да кибитку, да лошадку-то вороненькую, он просил непременно чтобы вороненькую, да и отправимся, как третьего
the other day. I have an old friend, a lawyer in K.	дня расписывали. У меня в К-ской губернии адвокат есть знакомый-с, с детства приятель-с, передавали
province, and I heard through a trustworthy man that	мне чрез верного человека, что если приеду, то он
if I were to go he’d give me a place as clerk in his office, so, who knows, maybe he would. So I’d	мне у себя на конторе место письмоводителя будто бы даст-с, так ведь, кто его знает, может, и
just put mamma and Nina in the cart, and Ilusha could drive, and I’d walk, I’d walk.... Why, if I only succeed in getting one debt paid that’s owing me, I should have perhaps enough for that too!”	даст... Ну так посадить бы маменьку, посадить бы Ниночку, Илюшечку править посажу, а я бы пешечком, пешечком, да всех бы и повез-с... Господи, да если бы только один должок пропащий здесь получить, так, может, достанет даже и на это-с!
“There would be enough!” cried Alyosha. “Katerina	— Достанет, достанет! — воскликнул Алеша, — Катерина
Ivanovna will send you as much more as you need,	Ивановна вам пришлет еще, сколько угодно, и знаете
and you know, I have money too, take what you want,	ли, у меня тоже есть деньги, возьмите сколько
as you would from a brother, from a friend, you can give it back later.... (You’ll get rich, you’ll get rich!) And you know you couldn’t have a better idea than to move to another province! It would be	вам надо, как от брата, как от друга, потом отдадите... (Вы разбогатеете, разбогатеете!) И знаете, что никогда вы ничего лучше даже и придумать не в состоянии, как этот переезд в другую губернию! В этом
the saving of you, especially of your boy—and you	ваше спасение, а главное, для вашего мальчика —
ought to go quickly, before the winter, before the cold. You must write to us when you are there,	и знаете, поскорее бы, до зимы бы, до холодов,
and we will always be brothers.... No, it’s not a dream!” Alyosha could have hugged him, he was so pleased.	и написали бы нам оттуда, и остались бы мы братьями... Нет, это не мечта! Алеша хотел было обнять его, до того он был доволен.
But glancing at him he stopped short. The man was	Но, взглянув на него, он вдруг остановился: тот стоял,
standing with his neck outstretched and his lips protruding, with a pale and frenzied face. His	вытянув шею, вытянув губы, с исступленным и побледневшим
lips were moving as though trying to articulate something;	лицом и что-то шептал губами, как будто желая что-то
no sound came, but still his lips moved. It was uncanny. “What is it?” asked Alyosha, startled.	выговорить; звуков не было, а он всё шептал губами, было как-то странно. — Чего вы! — вздрогнул вдруг отчего-то Алеша.
“Alexey Fyodorovitch ... I ... you,” muttered	— Алексей Федорович... я... вы... — бормотал и
the captain, faltering, looking at him with a strange, wild, fixed stare, and an air of desperate resolution.	срывался штабс-капитан, странно и дико смотря на него в упор с видом решившегося полететь с горы, и
At the same time there was a sort of grin on his lips. “I ... you, sir ... wouldn’t you like me to show you a little trick I know?” he murmured, suddenly, in a firm rapid whisper, his voice no longer faltering. “What trick?”	в то же время губами как бы и улыбаясь, — я-с... вы-с... А не хотите ли, я вам один фокусик сейчас покажу-с! — вдруг прошептал он быстрым, твердым шепотом, речь уже не срывалась более. — Какой фокусик?
“A pretty trick,” whispered the captain. His mouth	— Фокусик, фокус-покус такой, — всё шептал штабс-капитан;
was twisted on the left side, his left eye was screwed up. He still stared at Alyosha. “What is the matter? What trick?” Alyosha cried, now thoroughly alarmed. “Why, look,” squealed the captain suddenly, and showing him the two notes which he had been holding by one	рот его скривился на левую сторону, левый глаз прищурился, он, не отрываясь, всё смотрел на Алешу, точно приковался к нему. — Да что с вами, какой фокус? — прокричал тот уж совсем в испуге. — А вот какой, глядите! — взвизгнул вдруг штабс-капитан. И показав ему обе радужные кредитки, которые всё
corner between his thumb and forefinger during the	время, в продолжение всего разговора, держал обе вместе за уголок большим и указательным пальцами
conversation, he crumpled them up savagely and squeezed them tight in his right hand. “Do you see, do you see?” he shrieked, pale and infuriated. And suddenly flinging up his hand, he threw	правой руки, он вдруг с каким-то остервенением схватил их, смял и крепко зажал в кулаке правой руки. — Видели-с, видели-с! — взвизгнул он Алеше, бледный и исступленный, и вдруг, подняв вверх кулак, со всего
the crumpled notes on the sand. “Do you see?” he shrieked again, pointing to them. “Look there!” And with wild fury he began trampling them under his heel, gasping and exclaiming as he did so:	размаху бросил обе смятые кредитки на песок, — видели-с? — взвизгнул он опять, показывая на них пальцем, — ну так вот же-с!.. И вдруг, подняв правую ногу, он с дикою злобой бросился их топтать каблуком, восклицая и задыхаясь с каждым ударом ноги.
“So much for your money! So much for your money! So much for your money! So much for your money!” Suddenly he darted back and drew himself	— Вот ваши деньги-с! Вот ваши деньги-с! Вот ваши деньги-с! Вот ваши деньги-с! — Вдруг он отскочил
up before Alyosha, and his whole figure expressed unutterable pride.	назад и выпрямился пред Алешей. Весь вид его изобразил собой неизъяснимую гордость.
“Tell those who sent you that the wisp of tow does	— Доложите пославшим вас, что мочалка чести своей
not sell his honor,” he cried, raising his arm in	не продает-с! — вскричал он, простирая на воздух
the air. Then he turned quickly and began to run;	руку. Затем быстро повернулся и бросился
but he had not run five steps before he turned completely	бежать; но он не пробежал и пяти шагов, как, весь
round and kissed his hand to Alyosha. He ran another five paces and then turned round for the last	повернувшись опять, вдруг сделал Алеше ручкой. Но и опять, не пробежав пяти шагов, он в последний уже раз обернулся, на этот раз без искривленного
time. This time his face was not contorted with	смеха в лице, а напротив, всё оно сотрясалось
laughter, but quivering all over with tears. In a tearful, faltering, sobbing voice he cried: “What should I say to my boy if I took money from you for our shame?”	слезами. Плачущею, срывающеюся, захлебывающеюся скороговоркой прокричал он: — А что ж бы я моему мальчику-то сказал, если б у вас деньги за позор наш взял? — и, проговорив
And then he ran on without turning. Alyosha looked after him, inexpressibly grieved. Oh, he saw that	это, бросился бежать, на сей раз уже не оборачиваясь. Алеша глядел ему вслед с невыразимою грустью. О, он
till the very last moment the man had not known he would crumple up and fling away the notes. He	понимал, что тот до самого последнего мгновения сам не знал, что скомкает и швырнет кредитки. Бежавший
did not turn back. Alyosha knew he would not. He	ни разу не обернулся, так и знал Алеша, что не обернется.
would not follow him and call him back, he knew	Преследовать и звать его он не захотел, он знал
why. When he was out of sight, Alyosha picked	почему. Когда же тот исчез из виду, Алеша поднял обе
up the two notes. They were very much crushed and crumpled, and had been pressed into the sand,	кредитки. Они были лишь очень смяты, сплюснуты
but were uninjured and even rustled like new ones when Alyosha unfolded them and smoothed them out.	и вдавлены в песок, но совершенно целы и даже захрустели, как новенькие, когда Алеша развертывал их и разглаживал.
After smoothing them out, he folded them up, put them in his pocket and went to Katerina Ivanovna to report on the success of her commission.	Разгладив, он сложил их, сунул в карман н пошел к Катерине Ивановне докладывать об успехе ее поручения.
Book V. Pro And Contra Chapter I. The Engagement	Книга пятая PRO и CONTRA I СГОВОР
Madame Hohlakov was again the first to meet Alyosha.	Госпожа Хохлакова опять встретила Алешу первая.
She was flustered; something important had happened.	Она торопилась: случилось нечто важное: истерика
Katerina Ivanovna’s hysterics had ended in a fainting fit, and then “a terrible, awful weakness had	Катерины Ивановны кончилась обмороком, затем
followed, she lay with her eyes turned up and was delirious. Now she was in a fever. They had sent for Herzenstube; they had sent for the aunts. The	наступила «ужасная, страшная слабость, она легла, завела глаза и стала бредить. Теперь жар, послали
aunts were already here, but Herzenstube had	за Герценштубе, послали за тетками. Тетки уж здесь,
not yet come. They were all sitting in her room,	а Герценштубе еще нет. Все сидят в ее комнате
waiting. She was unconscious now, and what if it turned to brain fever!”	и ждут. Что-то будет, а она без памяти. А ну если горячка!»
Madame Hohlakov looked gravely alarmed. “This	Восклицая это, госпожа Хохлакова имела вид серьезно
is serious, serious,” she added at every word, as though nothing that had happened to her before had been serious. Alyosha listened with distress,	испуганный: «Это уж серьезно, серьезно!» — прибавляла она к каждому слову, как будто всё, что случалось с ней прежде, было несерьезно. Алеша выслушал
and was beginning to describe his adventures, but she interrupted him at the first words. She had not time to listen. She begged him to sit with Lise and wait for her there. “Lise,” she whispered almost in his ear, “Lise has greatly surprised me just now, dear Alexey Fyodorovitch.	ее с горестью; начал было излагать ей и свои приключения, но она его с первых же слов прервала: ей было некогда, она просила посидеть у Lise и у Lise подождать ее. — Lise, милейший Алексей Федорович, - зашептала она ему почти на ухо, — Lise меня странно удивила
She touched me, too, and so my heart forgives her everything. Only fancy, as soon as you had gone, she began to be truly remorseful for having	сейчас, но и умилила, а потому сердце мое ей всё прощает. Представьте, только что вы ушли, она вдруг искренно стала раскаиваться, что над вами
laughed at you to‐day and yesterday, though she	будто бы смеялась вчера и сегодня. Но ведь
was not laughing at you, but only joking. But she	она не смеялась, она лишь шутила. Но так серьезно
was seriously sorry for it, almost ready to cry, so that I was quite surprised. She has never been	раскаивалась, почти до слез, так что я удивилась. Никогда она прежде серьезно не раскаивалась, когда
really sorry for laughing at me, but has only made a joke of it. And you know she is laughing at me every minute. But this time she was in earnest.	надо мною смеялась, а всё в шутку. А вы знаете, она поминутно надо мною смеется. А вот теперь она серьезно, теперь пошло всё серьезно. Она чрезвычайно
She thinks a great deal of your opinion, Alexey Fyodorovitch,	ценит ваше мнение, Алексей Федорович, и если можете,
and don’t take offense or be wounded by her if you can help it. I am never hard upon her, for she’s	то не обижайтесь на нее и не имейте претензии. Я сама только и делаю, что щажу ее, потому что
such a clever little thing. Would you believe it?	она такая умненькая — верите ли вы? Она говорила
She said just now that you were a friend of her childhood, ‘the greatest friend of her childhood’—just	сейчас, что вы были другом ее детства, — «самым серьезным другом моего детства», — представьте себе
think of that—‘greatest friend’—and what about me?	это, самым серьезным, а я-то? У ней на этот счет чрезвычайно
She has very strong feelings and memories,	серьезные чувства и даже воспоминания, а главное,
and, what’s more, she uses these phrases, most unexpected words, which come out all of a sudden when you least expect them. She spoke lately about	эти фразы и словечки, самые неожиданные эти словечки, так что никак не ожидаешь, а вдруг оно и выскочит.
a pine‐tree, for instance: there used to be a pine‐tree standing in our garden in her early childhood. Very likely it’s standing there still;	Вот недавно о сосне, например: стояла у нас в саду в ее первом детстве сосна, может и теперь стоит, так
so there’s no need to speak in the past tense. Pine‐trees	что нечего говорить в прошедшем времени. Сосны не
are not like people, Alexey Fyodorovitch, they don’t	люди, они долго не изменяются, Алексей Федорович.
change quickly. ‘Mamma,’ she said, ‘I remember this pine‐tree as in a dream,’ only she said something	«Мама, говорит, я помню эту сосну, как со сна», — то есть «сосну, как со сна» — это как-то она иначе выразилась, потому что тут путаница, «сосна» слово глупое, но только она мне наговорила по этому поводу
so original about it that I can’t repeat it. Besides,	что-то такое оригинальное, что я решительно не возьмусь
I’ve forgotten it. Well, good‐by! I am so worried	передать. Да и всё забыла. Ну, до свиданья, я очень
I feel I shall go out of my mind. Ah! Alexey Fyodorovitch,	потрясена и, наверно, с ума схожу. Ах, Алексей Федорович,
I’ve been out of my mind twice in my life.	я два раза в жизни с ума сходила, и меня лечили.
Go to Lise, cheer her up, as you always can so	Ступайте к Lise. Ободрите ее, как вы всегда прелестно это сумеете сделать. Lise, — крикнула она,
charmingly. Lise,” she cried, going to her door,	подходя к ее двери, — вот я привела к тебе столь
“here I’ve brought you Alexey Fyodorovitch, whom you insulted so. He is not at all angry, I assure	оскорбленного тобою Алексея Федоровича, и
you; on the contrary, he is surprised that you could suppose so.”	он нисколько не сердится, уверяю тебя, напротив, удивляется, как ты могла подумать!
“_Merci, maman._ Come in, Alexey Fyodorovitch.”	— Merci, maman; войдите, Алексей Федорович.
Alyosha went in. Lise looked rather embarrassed, and at once flushed crimson. She was evidently	Алеша вошел. Lise смотрела как-то сконфуженно и вдруг
ashamed of something, and, as people always do in such cases, she began immediately talking	вся покраснела. Она видимо чего-то стыдилась и, как всегда при этом бывает, быстро-быстро заговорила
of other things, as though they were of absorbing interest to her at the moment.	совсем о постороннем, точно этим только посторонним она и интересовалась в эту минуту.
“Mamma has just told me all about the two hundred roubles, Alexey Fyodorovitch, and your taking them	— Мама мне вдруг передала сейчас, Алексей Федорович, всю историю об этих двухстах рублях и об этом
to that poor officer ... and she told me all the	вам поручении... к этому бедному офицеру... и рассказала
awful story of how he had been insulted ... and you know, although mamma muddles things ... she always	всю эту ужасную историю, как его обидели, и, знаете, хоть мама рассказывает очень нетолково... она всё
rushes from one thing to another ... I cried when I heard. Well, did you give him the money and how is that poor man getting on?” “The fact is I didn’t give it to him, and it’s a long story,” answered Alyosha, as though he, too, could think of nothing but his regret at having	перескакивает... но я слушала и плакала. Что же, как же, отдали вы эти деньги, и как же теперь этот несчастный?.. — То-то и есть, что не отдал, и тут целая история, — ответил Алеша, с своей стороны как бы именно более всего озабоченный тем, что деньги не отдал, а между
failed, yet Lise saw perfectly well that he, too, looked away, and that he, too, was trying to talk of other things.	тем Lise отлично заметила, что и он смотрит в сторону и тоже видимо старается говорить о постороннем.
Alyosha sat down to the table and began to tell his story, but at the first words he lost his embarrassment and gained the whole of Lise’s	Алеша присел к столу и стал рассказывать, но с первых же слов он совершенно перестал конфузиться и увлек,
attention as well. He spoke with deep feeling, under	в свою очередь, Lise. Он говорил под влиянием
the influence of the strong impression he had just	сильного чувства и недавнего чрезвычайного
received, and he succeeded in telling his story well and circumstantially. In old days in Moscow he	впечатления, и рассказать ему удалось хорошо и обстоятельно. Он и прежде, еще в Москве, еще в детстве
had been fond of coming to Lise and describing	Lise, любил приходить к ней и рассказывать то из
to her what had just happened to him, what he had read, or what he remembered of his childhood. Sometimes they had made day‐dreams and woven whole romances together—generally cheerful and amusing	случившегося с ним сейчас, то из прочитанного, то вспоминать из прожитого им детства. Иногда даже оба мечтали вместе и сочиняли целые повести вдвоем, но большею частью веселые и смешные. Теперь они
ones. Now they both felt suddenly transported to the	оба как бы вдруг перенеслись в прежнее московское
old days in Moscow, two years before. Lise was	время, года два назад. Lise была чрезвычайно растрогана
extremely touched by his story. Alyosha described	его рассказом. Алеша с горячим чувством сумел нарисовать перед ней образ «Илюшечки». Когда же
Ilusha with warm feeling. When he finished describing	кончил во всей подробности сцену о том,
how the luckless man trampled on the money, Lise could not help clasping her hands and crying out:	как тот несчастный человек топтал деньги, то Lise всплеснула руками и вскричала в неудержимом чувстве:
“So you didn’t give him the money! So you let him	— Так вы не отдали денег, так вы так и дали ему
run away! Oh, dear, you ought to have run after him!”	убежать! Боже мой, да вы хоть бы побежали за ним сами и догнали его...
“No, Lise; it’s better I didn’t run after him,” said	— Нет, Lise, этак лучше, что я не побежал, — сказал
Alyosha, getting up from his chair and walking thoughtfully across the room. “How so? How is it better? Now they are without food and their case is hopeless?”	Алеша, и встал со стула и озабоченно прошелся по комнате. — Как лучше, чем лучше? Теперь они без хлеба и погибнут!
“Not hopeless, for the two hundred roubles will still come to them. He’ll take the money to‐morrow. To‐morrow	— Не погибнут, потому что эти двести рублей их все-таки не минуют. Он всё равно возьмет их завтра. Завтра-то
he will be sure to take it,” said Alyosha, pacing	уж наверно возьмет, — проговорил Алеша, шагая в раздумье.
up and down, pondering. “You see, Lise,” he went	— Видите ли, Lise, — продолжал он, вдруг остановись
on, stopping suddenly before her, “I made one blunder, but that, even that, is all for the best.”	пред ней, — я сам тут сделал одну ошибку, но и ошибка-то вышла к лучшему.
“What blunder, and why is it for the best?”	— Какая ошибка и почему к лучшему?
“I’ll tell you. He is a man of weak and timorous	— А вот почему, это человек трусливый и слабый
character; he has suffered so much and is very good‐natured. I keep wondering why he took offense so suddenly, for I assure you, up to the last minute, he did not know that he was going to trample on the notes.	характером. Он такой измученный и очень добрый. Я вот теперь всё думаю: чем это он так вдруг обиделся и деньги растоптал, потому что, уверяю вас, он до самого последнего мгновения не знал, что растопчет
And I think now that there was a great deal to offend	их. И вот мне кажется, что он многим тут обиделся...
him ... and it could not have been otherwise in his position.... To begin with, he was sore at	да и не могло быть иначе в его положении... Во-первых,
having been so glad of the money in my presence and	он уж тем обиделся, что слишком при мне деньгам
not having concealed it from me. If he had been pleased, but not so much; if he had not shown it; if he had begun affecting scruples and	обрадовался и предо мною этого не скрыл. Если б обрадовался, да не очень, не показал этого, фасоны бы стал делать,
difficulties, as other people do when they take money, he might still endure to take it. But he was too	как другие, принимая деньги, кривляться, ну тогда бы еще мог снести и принять, а то он уж слишком правдиво
genuinely delighted, and that was mortifying. Ah, Lise, he is a good and truthful man—that’s	обрадовался, а это-то и обидно. Ах, Lise, он правдивый и добрый человек, вот в этом-то и вся беда в этих
the worst of the whole business. All the while	случаях! У него всё время, пока он тогда говорил,
he talked, his voice was so weak, so broken, he talked so fast, so fast, he kept laughing such a laugh, or perhaps he was crying—yes, I am sure	голос был такой слабый, ослабленный, и говорил он так скоро-скоро, всё как-то хихикал таким смешком,
he was crying, he was so delighted—and he talked	или уже плакал... право, он плакал, до того он был
about his daughters—and about the situation he could	в восхищении... и про дочерей своих говорил... и про
get in another town.... And when he had poured	место, что ему в другом городе дадут... И чуть только
out his heart, he felt ashamed at having shown me	излил душу, вот вдруг ему и стыдно стало за то, что
his inmost soul like that. So he began to hate me at once. He is one of those awfully sensitive	он так всю душу мне показал. Вот он меня сейчас
poor people. What had made him feel most ashamed was that he had given in too soon and accepted me	и возненавидел. А он из ужасно стыдливых бедных. Главное же, обиделся тем, что слишком скоро меня
as a friend, you see. At first he almost flew at	за своего друга принял и скоро мне сдался; то
me and tried to intimidate me, but as soon as he	бросался на меня, пугал, а тут вдруг, только что увидел
saw the money he had begun embracing me; he kept	деньги, и стал меня обнимать. Потому что он меня обнимал,
touching me with his hands. This must have been how	всё руками трогал. Это именно вот в таком виде он
he came to feel it all so humiliating, and	должен был всё это унижение почувствовать, а тут как
then I made that blunder, a very important one.	раз я эту ошибку сделал, очень важную: я вдруг
I suddenly said to him that if he had not money enough	и скажи ему, что если денег у него недостанет на переезд
to move to another town, we would give it to him, and, indeed, I myself would give him as much as he	в другой город, то ему еще дадут, и даже я сам ему
wanted out of my own money. That struck him all at	дам из моих денег сколько угодно. Вот это вдруг
once. Why, he thought, did I put myself forward to	его и поразило: зачем, дескать, и я выскочил ему
help him? You know, Lise, it’s awfully hard for a	помогать? Знаете, Lise, это ужасно как тяжело
man who has been injured, when other people look at him as though they were his benefactors.... I’ve	для обиженного человека, когда все на него станут смотреть его благодетелями... я это слышал, мне это
heard that; Father Zossima told me so. I don’t know how to put it, but I have often seen it myself. And I feel like that myself, too. And the worst of it was that though he did not know, up to the very last minute, that he would trample on the notes, he had	старец говорил. Я не знаю, как это выразить, но я это часто и сам видел. Да я ведь и сам точно так же чувствую. А главное то, что хоть он и не знал до самого последнего мгновения, что растопчет кредитки, но все-таки это предчувствовал, это уж
a kind of presentiment of it, I am sure of that. That’s just what made him so ecstatic, that he had that presentiment....	непременно. Потому-то и восторг у него был такой сильный, что он предчувствовал... И вот хоть всё это так скверно, но все-таки к лучшему. Я так
And though it’s so dreadful, it’s all for the best. In fact, I believe nothing better could have happened.”	даже думаю, что к самому лучшему, лучше и быть не могло...
“Why, why could nothing better have happened?” cried Lise, looking with great surprise at Alyosha.	— Почему, почему лучше и быть не могло? — воскликнула Lise, с большим удивлением смотря на Алешу.
“Because if he had taken the money, in an hour after getting home, he would be crying with mortification, that’s just what would have happened. And most likely he would have come to me early to‐morrow, and perhaps have flung the notes at me and trampled upon them as he did just now. But now he has gone home awfully proud and triumphant, though he knows he has ‘ruined	— Потому, Lise, что если б он не растоптал, а взял эти деньги, то, придя домой, чрез час какой-нибудь и заплакал бы о своем унижении, вот что вышло бы непременно. Заплакал бы и, пожалуй, завтра пришел бы ко мне чем свет и бросил бы, может быть, мне кредитки и растоптал бы как давеча. А теперь он ушел ужасно гордый и с торжеством, хоть и знает, что
himself.’ So now nothing could be easier than to make him accept the two hundred roubles by to‐morrow, for he has already vindicated his honor, tossed	«погубил себя». А стало быть, теперь уж ничего нет легче, как заставить его принять эти же двести рублей не далее как завтра, потому что он уж свою
away the money, and trampled it under foot.... He couldn’t know when he did it that I should	честь доказал, деньги швырнул, растоптал... Не мог же он знать, когда топтал, что я завтра их ему опять
bring it to him again to‐morrow, and yet he is in terrible need of that money. Though he is proud	принесу. А между тем деньги-то эти ему ужасно как ведь нужны. Хоть он теперь и горд, а все-таки
of himself now, yet even to‐day he’ll be thinking	ведь даже сегодня будет думать о том, какой помощи
what a help he has lost. He will think of it more than ever at night, will dream of it, and by	он лишился. Ночью будет еще сильнее думать, во
to‐morrow morning he may be ready to run to me to ask forgiveness. It’s just then that I’ll appear.	сне будет видеть, а к завтрашнему утру, пожалуй, готов будет ко мне бежать и прощенья просить.
‘Here, you are a proud man,’ I shall say: ‘you have shown it; but now take the money and forgive us!’ And then he will take it!” Alyosha was carried away with joy as he uttered his last words, “And then he will take it!” Lise clapped her hands.	А я-то вот тут и явлюсь: «Вот, дескать, вы гордый человек, вы доказали, ну теперь возьмите, простите нас». Вот тут-то он и возьмет! Алеша с каким-то упоением произнес: «Вот тут-то он и возьмет!» Lise захлопала в ладошки.
“Ah, that’s true! I understand that perfectly now.	— Ах, это правда, ах, я это ужасно вдруг поняла!
Ah, Alyosha, how do you know all this? So young and yet he knows what’s in the heart.... I should never have worked it out.”	Ах, Алеша, как вы всё это знаете? Такой молодой и уж знает, что в душе... Я бы никогда этого не выдумала...
“The great thing now is to persuade him that he is on an equal footing with us, in spite of his taking money from us,” Alyosha went on in his excitement, “and not only on an equal, but even on a higher footing.”	— Его, главное, надо теперь убедить в том, что он со всеми нами на равной ноге, несмотря на то, что он у нас деньги берет, — продолжал в своем упоении Алеша, — и не только на равной, но даже на высшей ноге...
“ ‘On a higher footing’ is charming, Alexey Fyodorovitch; but go on, go on!” “You mean there isn’t such an expression as ‘on a higher footing’; but that doesn’t matter because—”	— «На высшей ноге» — прелестно, Алексей Федорович, но говорите, говорите! — То есть я не так выразился... про высшую ногу... но это ничего, потому что...
“Oh, no, of course it doesn’t matter. Forgive me,	— Ах, ничего, ничего, конечно ничего! Простите,
Alyosha, dear.... You know, I scarcely respected you till now—that is I respected you but on an equal	Алеша, милый... Знаете, я вас до сих пор почти не
footing; but now I shall begin to respect you on a higher footing. Don’t be angry, dear, at my	уважала... то есть уважала, да на равной ноге, а теперь буду на высшей уважать... Милый, не сердитесь,
joking,” she put in at once, with strong feeling.	что я «острю», — подхватила она тотчас же с сильным
“I am absurd and small, but you, you! Listen,	чувством. — Я смешная и маленькая, но вы, вы...
Alexey Fyodorovitch. Isn’t there in all our analysis—I	Слушайте, Алексей Федорович, нет ли тут во всем
mean your analysis ... no, better call it ours—aren’t	этом рассуждении нашем, то есть вашем... нет,
we showing contempt for him, for that poor man—in analyzing his soul like this, as it were, from	уж лучше нашем... нет ли тут презрения к нему, к этому несчастному... в том, что мы так его душу
above, eh? In deciding so certainly that he will take the money?”	теперь разбираем, свысока точно, а? В том, что так наверно решили теперь, что он деньги примет, а?
“No, Lise, it’s not contempt,” Alyosha answered, as though he had prepared himself for the question.	— Нет, Lise, нет презрения, — твердо ответил Алеша, как будто уже приготовленный к этому вопросу, — я
“I was thinking of that on the way here. How can	уж об этом сам думал, идя сюда. Рассудите, какое
it be contempt when we are all like him, when we	уж тут презрение, когда мы сами такие же, как он,
are all just the same as he is? For you know we are	когда все такие же, как он. Потому что ведь и мы такие
just the same, no better. If we are better, we	же, не лучше. А если б и лучше были, то были бы
should have been just the same in his place.... I	все-таки такие же на его месте... Я не знаю,
don’t know about you, Lise, but I consider that I have a sordid soul in many ways, and his	как вы, Lise, но я считаю про себя, что у
soul is not sordid; on the contrary, full of fine	меня во многом мелкая душа. А у него и не мелкая,
feeling.... No, Lise, I have no contempt for him.	напротив, очень деликатная... Нет, Lise, нет
Do you know, Lise, my elder told me once to care for most people exactly as one would for children, and for some of them as one would for the sick in hospitals.”	тут никакого презрения к нему! Знаете, Lise, мой старец сказал один раз: за людьми сплошь надо как за детьми ходить, а за иными как за больными в больницах...
“Ah, Alexey Fyodorovitch, dear, let us care for people as we would for the sick!”	— Ах, Алексей Федорович, ах, голубчик, давайте за людьми как за больными ходить!
“Let us, Lise; I am ready. Though I am not altogether ready in myself. I am sometimes very	— Давайте, Lise, я готов, только я сам не совсем готов;
impatient and at other times I don’t see things. It’s different with you.”	я иной раз очень нетерпелив, а в другой раз и глазу у меня нет. Вот у вас другое дело.
“Ah, I don’t believe it! Alexey Fyodorovitch, how happy I am!” “I am so glad you say so, Lise.”	— Ах, не верю! Алексей Федорович, как я счастлива! — Как хорошо, что вы это говорите, Lise.
“Alexey Fyodorovitch, you are wonderfully good, but you are sometimes sort of formal.... And yet you are not a bit formal really. Go to the door, open it gently, and see whether mamma	— Алексей Федорович, вы удивительно хороши, но вы иногда как будто педант... а между тем, смотришь, вовсе не педант. Подите посмотрите у дверей, отворите их тихонько и посмотрите, не подслушивает ли маменька,
is listening,” said Lise, in a nervous, hurried whisper. Alyosha went, opened the door, and reported that no one was listening.	— прошептала вдруг Lise каким-то нервным, торопливым шепотом. Алеша пошел, приотворил двери и доложил, что никто не подслушивает.
“Come here, Alexey Fyodorovitch,” Lise went on, flushing redder and redder. “Give me your hand—that’s right. I have to make a great confession, I didn’t write to you yesterday in joke, but in earnest,” and	— Подойдите сюда, Алексей Федорович, — продолжала Lise, краснея всё более и более, — дайте вашу руку, вот так. Слушайте, я вам должна большое признание сделать: вчерашнее письмо я вам не в шутку написала, а серьезно...
she hid her eyes with her hand. It was evident that she was greatly ashamed of the confession.	И она закрыла рукой свои глаза. Видно было, что ей очень стыдно сделать это признание. Вдруг она схватила
Suddenly she snatched his hand and impulsively kissed it three times.	его руку и стремительно поцеловала ее три раза.
“Ah, Lise, what a good thing!” cried Alyosha joyfully. “You know, I was perfectly sure you were in earnest.” “Sure? Upon my word!” She put aside his hand, but did not leave go of it, blushing hotly, and laughing	— Ах, Lise, вот и прекрасно, — радостно воскликнул Алеша.— А я ведь был совершенно уверен, что вы написали серьезно. — Уверен, представьте себе! — отвела вдруг она его руку, не выпуская ее, однако, из своей руки,
a little happy laugh. “I kiss his hand and he says, ‘What a good thing!’ ”	краснея ужасно и смеясь маленьким, счастливым смешком, — я ему руку поцеловала, а он говорит: «и прекрасно».
But her reproach was undeserved. Alyosha, too, was greatly overcome.	— Но упрекала она несправедливо: Алеша тоже был в большом смятении.
“I should like to please you always, Lise, but I don’t know how to do it,” he muttered, blushing too.	— Я бы желал вам всегда нравиться, Lise, но не знаю, как это сделать, — пробормотал он кое-как и тоже краснея.
“Alyosha, dear, you are cold and rude. Do you	— Алеша, милый, вы холодны и дерзки. Видите ли-с.
see? He has chosen me as his wife and is quite settled about it. He is sure I was in earnest. What a thing to say! Why, that’s impertinence—that’s what it is.”	Он изволил меня выбрать в свои супруги и на том успокоился! Он был уже уверен, что я написала серьезно, каково! Но ведь это дерзость — вот что!
“Why, was it wrong of me to feel sure?” Alyosha asked, laughing suddenly. “Ah, Alyosha, on the contrary, it was delightfully right,” cried Lise, looking tenderly and happily at him.	- Да разве это худо, что я был уверен? — засмеялся вдруг Алеша. — Ах, Алеша, напротив, ужасно как хорошо, — нежно и со счастьем посмотрела на него
Alyosha stood still, holding her hand in his. Suddenly he stooped down and kissed her on her lips.	Lise. Алеша стоял, всё еще держа свою руку в ее руке. Вдруг он нагнулся и поцеловал ее в самые губки.
“Oh, what are you doing?” cried Lise. Alyosha was terribly abashed. “Oh, forgive me if I shouldn’t.... Perhaps I’m awfully	— Это что еще? Что с вами? — вскрикнула Lise. Алеша совсем потерялся. — Ну, простите, если не так... Я, может быть, ужасно

---

stupid.... You said I was cold, so I kissed you.... But I see it was stupid.” Lise laughed, and hid her face in her hands. “And	глупо... Вы сказали, что я холоден, я взял и поцеловал... Только я вижу, что вышло глупо... Lise засмеялась и закрыла лицо руками.
in that dress!” she ejaculated in the midst of	— И в этом платье! — вырвалось у ней между смехом,
her mirth. But she suddenly ceased laughing and became serious, almost stern. “Alyosha, we must put off kissing. We are not ready	но вдруг она перестала смеяться и стала вся серьезная, почти строгая. — Ну, Алеша, мы еще подождем с поцелуями, потому
for that yet, and we shall have a long time to wait,” she ended suddenly. “Tell me rather why you	что мы этого еще оба не умеем, а ждать нам еще очень долго, — заключила она вдруг. — Скажите лучше, за
who are so clever, so intellectual, so observant,	что вы берете меня, такую дуру, больную дурочку, вы,
choose a little idiot, an invalid like me? Ah, Alyosha, I am awfully happy, for I don’t deserve you a bit.”	такой умный, такой мыслящий, такой замечающий? Ах, Алеша, я ужасно счастлива, потому что я вас совсем не стою!
“You do, Lise. I shall be leaving the monastery altogether in a few days. If I go into the world, I must marry.	— Стоите, Lise. Я на днях выйду из монастыря совсем.
I know that. _He_ told me to marry, too. Whom could I marry better than you—and who would have me except you? I have been thinking it over. In	Выйдя в свет, надо жениться, это-то я знаю. Так и он мне велел. Кого ж я лучше вас возьму... и кто меня, кроме вас, возьмет? Я уж это обдумывал.
the first place, you’ve known me from a child and	Во-первых, вы меня с детства знаете, а во-вторых,
you’ve a great many qualities I haven’t. You are more light‐ hearted than I am; above all, you are more innocent than I am. I have been brought into contact with many, many things already.... Ah,	в вас очень много способностей, каких во мне совсем нет. У вас душа веселее, чем у меня; вы, главное, невиннее меня, а уж я до многого, до
you don’t know, but I, too, am a Karamazov. What does it matter if you do laugh and make jokes, and at	многого прикоснулся... Ах, вы не знаете, ведь и я Карамазов! Что в том, что вы смеетесь и шутите,
me, too? Go on laughing. I am so glad you do. You	и надо мной тоже; напротив, смейтесь, я так этому
laugh like a little child, but you think like a martyr.”	рад... Но вы смеетесь как маленькая девочка, а про себя думаете как мученица...
“Like a martyr? How?”	— Как мученица? Как это?
“Yes, Lise, your question just now: whether we weren’t showing contempt for that poor man by dissecting his soul—that was the question of a	— Да, Lise, вот давеча ваш вопрос: нет ли в нас презрения к тому несчастному, что мы так душу его анатомируем, — этот вопрос мученический...
sufferer.... You see, I don’t know how to express	видите, я никак не умею это выразить, но у кого такие
it, but any one who thinks of such questions is capable	вопросы являются, тот сам способен страдать.
of suffering. Sitting in your invalid chair you must have thought over many things already.”	Сидя в креслах, вы уж и теперь должны были много передумать...
“Alyosha, give me your hand. Why are you taking	— Алеша, дайте мне вашу руку, что вы ее отнимаете,
it away?” murmured Lise in a failing voice, weak	— промолвила Lise ослабленным от счастья, упавшим
with happiness. “Listen, Alyosha. What will you wear	каким-то голоском. — Послушайте, Алеша, во что
when you come out of the monastery? What sort of suit?	вы оденетесь, как выйдете из монастыря, в какой костюм?
Don’t laugh, don’t be angry, it’s very, very important to me.” “I haven’t thought about the suit, Lise; but I’ll wear whatever you like.” “I should like you to have a dark blue velvet coat,	Не смейтесь, не сердитесь, это очень, очень для меня важно. — Про костюм, Lise, я еще не думал, но в какой хотите, в такой и оденусь. — Я хочу, чтоб у вас был темно-синий бархатный пиджак,
a white piqué waistcoat, and a soft gray felt hat.... Tell me, did you believe that I didn’t care for you when I said I didn’t mean what I wrote?”	белый пикейный жилет и пуховая серая мягкая шляпа... Скажите, вы так и поверили давеча, что я вас не люблю, когда я от письма вчерашнего отреклась?
“No, I didn’t believe it.” “Oh, you insupportable person, you are incorrigible.”	— Нет, не поверил. — О, несносный человек, неисправимый!
“You see, I knew that you—seemed to care for me,	— Видите, я знал, что вы меня... кажется, любите,
but I pretended to believe that you didn’t care for me to make it—easier for you.”	но я сделал вид, что вам верю, что вы не любите, чтобы вам было... удобнее...
“That makes it worse! Worse and better than all! Alyosha, I am awfully fond of you. Just before you came this morning, I tried my fortune. I decided I would	— Еще того хуже! И хуже и лучше всего. Алеша, я вас ужасно люблю. Я давеча, как вам прийти, загадала:
ask you for my letter, and if you brought it out calmly and gave it to me (as might have been expected from you) it would mean that you did not love me at all, that you felt nothing, and were	спрошу у него вчерашнее письмо, и если он мне спокойно вынет и отдаст его (как и ожидать от него всегда можно), то значит, что он совсем меня не любит, ничего
simply a stupid boy, good for nothing, and that	не чувствует, а просто глупый и недостойный мальчик,
I am ruined. But you left the letter at home and that cheered me. You left it behind on purpose, so as not to give it back, because you knew I would ask for it? That was it, wasn’t it?”	а я погибла. Но вы оставили письмо в келье, и это меня ободрило: не правда ли, вы потому оставили в келье, что предчувствовали, что я буду требовать назад письмо, так чтобы не отдавать его? Так ли? Ведь так?
“Ah, Lise, it was not so a bit. The letter is with	— Ox, Lise, совсем не так, ведь письмо-то со мной
me now, and it was this morning, in this pocket. Here it is.”	и теперь и давеча было тоже, вот в этом кармане, вот оно.
Alyosha pulled the letter out laughing, and showed it her at a distance. “But I am not going to give it to you. Look at it from here.” “Why, then you told a lie? You, a monk, told a lie!” “I told a lie if you like,” Alyosha laughed, too. “I told a lie so as not to give you back	Алеша вынул, смеясь, письмо и показал ей издали. — Только я вам не отдам его, смотрите из рук. — Как? Так вы давеча солгали, вы монах и солгали? — Пожалуй, солгал, — смеялся и Алеша, — чтобы вам
the letter. It’s very precious to me,” he	не отдавать письма, солгал. Оно очень мне дорого,
added suddenly, with strong feeling, and again he	— прибавил он вдруг с сильным чувством и опять покраснев,
flushed. “It always will be, and I won’t give it up to any one!” Lise looked at him joyfully. “Alyosha,” she murmured again, “look at the door. Isn’t mamma listening?”	— это уж навеки, и я его никому никогда не отдам! Lise смотрела на него в восхищении. — Алеша, — залепетала она опять, — посмотрите у дверей, не подслушивает ли мамаша?
“Very well, Lise, I’ll look; but wouldn’t it be better	— Хорошо, Lise, я посмотрю, только не лучше ли
not to look? Why suspect your mother of such meanness?”	не смотреть, а? Зачем подозревать в такой низости вашу мать? — Как низости? В какой низости? Это то, что она
“What meanness? As for her spying on her daughter, it’s her right, it’s not meanness!” cried Lise,	подслушивает за дочерью, так это ее право, а не низость, — вспыхнула Lise. — Будьте уверены,
firing up. “You may be sure, Alexey Fyodorovitch, that when I am a mother, if I have a daughter like myself I shall certainly spy on her!”	Алексей Федорович, что когда я сама буду матерью и у меня будет такая же дочь, как я, то я непременно буду за нею подслушивать.
“Really, Lise? That’s not right.” “Oh, my goodness! What has meanness to do with it? If she were listening to some ordinary worldly conversation,	— Неужели, Lise? Это нехорошо. — Ах, боже мой, какая тут низость? Если б обыкновенный светский разговор какой-нибудь и я бы подслушивала,
it would be meanness, but when her own daughter is	то это низость, а тут родная дочь заперлась с молодым
shut up with a young man.... Listen, Alyosha, do	человеком... Слушайте, Алеша, знайте, я за вами тоже
you know I shall spy upon you as soon as we are married,	буду подсматривать, только что мы обвенчаемся,
and let me tell you I shall open all your letters and read them, so you may as well be prepared.”	и знайте еще, что я все письма ваши буду распечатывать и всё читать... Это уж вы будьте
“Yes, of course, if so—” muttered Alyosha, “only it’s not right.” “Ah, how contemptuous! Alyosha, dear, we won’t quarrel the very first day. I’d better tell you the	предуведомлены... — Да, конечно, если так... — бормотал Алеша, — только это нехорошо... — Ах, какое презрение! Алеша, милый, не будем ссориться с самого первого раза, — я вам лучше всю правду
whole truth. Of course, it’s very wrong to spy on people, and, of course, I am not right and you are, only I shall spy on you all the same.” “Do, then; you won’t find out anything,” laughed Alyosha. “And, Alyosha, will you give in to me? We must decide that too.”	скажу: это, конечно, очень дурно подслушивать, и, уж конечно, я не права, а вы правы, но только я все-таки буду подслушивать. — Делайте. Ничего за мной такого не подглядите, — засмеялся Алеша. — Алеша, а будете ли вы мне подчиняться? Это тоже надо заранее решить.
“I shall be delighted to, Lise, and certain to, only not in the most important things. Even if you don’t agree with me, I shall do my duty in the most important things.” “That’s right; but let me tell you I am ready	— С большою охотой, Lise, и непременно, только не в самом главном. В самом главном, если вы будете со мной несогласны, то я все-таки сделаю, как мне долг велит. — Так и нужно. Так знайте, что и я, напротив, не только
to give in to you not only in the most important matters, but in everything. And I am ready to vow	в самом главном подчиняться готова, но и во всем уступлю
to do so now—in everything, and for all my life!”	вам и вам теперь же клятву в этом даю — во всем и
cried Lise fervently, “and I’ll do it gladly, gladly!	на всю жизнь, — вскричала пламенно Lise, — и это со счастием, со счастием! Мало того, клянусь вам,
What’s more, I’ll swear never to spy on you, never	что я никогда не буду за вами подслушивать, ни разу
once, never to read one of your letters. For	и никогда, ни одного письма вашего не прочту, потому
you are right and I am not. And though I shall be awfully tempted to spy, I know that I won’t do it since you consider it dishonorable. You are my	что вы правы, а я нет. И хоть мне ужасно будет хотеться подслушивать, я это знаю, но я все-таки не буду, потому что вы считаете это неблагородным.
conscience now.... Listen, Alexey Fyodorovitch, why	Вы теперь как мое провидение... Слушайте, Алексей
have you been so sad lately—both yesterday and to‐day? I know you have a lot of anxiety and	Федорович, почему вы такой грустный все эти дни, и вчера и сегодня; я знаю, что у вас есть хлопоты,
trouble, but I see you have some special grief besides, some secret one, perhaps?” “Yes, Lise, I have a secret one, too,” answered Alyosha mournfully. “I see you love me, since you guessed that.”	бедствия, но я вижу, кроме того, что у вас есть особенная какая-то грусть, секретная может быть, а? — Да, Lise, есть и секретная, — грустно произнес Алеша. — Вижу, что меня любите, коли угадали это.
“What grief? What about? Can you tell me?” asked Lise with timid entreaty.	— Какая же грусть? О чем? Можно сказать? — с робкою мольбой произнесла Lise.
“I’ll tell you later, Lise—afterwards,” said Alyosha,	— Потом скажу, Lise... после... — смутился Алеша.
confused. “Now you wouldn’t understand it perhaps—and perhaps I couldn’t explain it.”	— Теперь, пожалуй, и непонятно будет. Да я, пожалуй, и сам не сумею сказать.
“I know your brothers and your father are worrying you, too.”	— Я знаю, кроме того, что вас мучают ваши братья, отец?
“Yes, my brothers too,” murmured Alyosha, pondering.	— Да, и братья, — проговорил Алеша, как бы в раздумье.
“I don’t like your brother Ivan, Alyosha,” said Lise suddenly. He noticed this remark with some surprise, but did not answer it. “My brothers are destroying themselves,” he went on, “my father, too. And they are destroying	— Я вашего брата Ивана Федоровича не люблю, Алеша, — вдруг заметила Lise. Алеша замечание это отметил с некоторым удивлением, но не поднял его. — Братья губят себя, — продолжал он, — отец тоже.
others with them. It’s ‘the primitive force of	И других губят вместе с собою. Тут «земляная
the Karamazovs,’ as Father Païssy said the other day, a crude, unbridled, earthly force. Does the	карамазовская сила», как отец Паисий намедни выразился, — земляная и неистовая, необделанная... Даже
spirit of God move above that force? Even	носится ли дух божий вверху этой силы — и того
that I don’t know. I only know that I, too, am a Karamazov.... Me a monk, a monk! Am I a monk, Lise? You said just now that I was.”	не знаю. Знаю только, что и сам я Карамазов... Я монах, монах? Монах я, Lise? Вы как-то сказали сию минуту, что я монах? — Да, сказала.
“Yes, I did.” “And perhaps I don’t even believe in God.”	— А я в бога-то вот, может быть, и не верую.
“You don’t believe? What is the matter?” said Lise quietly and gently. But Alyosha did not answer. There	— Вы не веруете, что с вами? — тихо и осторожно проговорила Lise. Но Алеша не ответил на это. Было тут,
was something too mysterious, too subjective in these last words of his, perhaps obscure to himself, but yet torturing him.	в этих слишком внезапных словах его нечто слишком таинственное и слишком субъективное, может быть и ему самому неясное, но уже несомненно его мучившее.
“And now on the top of it all, my friend, the best man in the world, is going, is leaving the earth!	— И вот теперь, кроме всего, мой друг уходит, первый в мире человек, землю покидает. Если бы вы
If you knew, Lise, how bound up in soul I am with	знали, если бы вы знали, Lise, как я связан, как я
him! And then I shall be left alone.... I shall	спаян душевно с этим человеком! И вот я останусь
come to you, Lise.... For the future we will be together.”	один... Я к вам приду, Lise... Впредь будем вместе...
“Yes, together, together! Henceforward we shall be always together, all our lives! Listen, kiss me, I allow you.”	— Да, вместе, вместе! Отныне всегда вместе на всю жизнь. Слушайте, поцелуйте меня, я позволяю.
Alyosha kissed her.	Алеша поцеловал ее.
“Come, now go. Christ be with you!” and she made the sign of the cross over him. “Make haste back to _him_ while he is alive. I see I’ve kept you cruelly.	— Ну теперь ступайте, Христос с вами! (И она перекрестила его.) Ступайте скорее к нему, пока жив. Я вижу, что жестоко вас задержала. Я буду сегодня молиться за
I’ll pray to‐day for him and you. Alyosha, we shall be happy! Shall we be happy, shall we?”	него и за вас. Алеша, мы будем счастливы! Будем мы счастливы, будем?
“I believe we shall, Lise.” Alyosha thought it better not to go in to Madame	— Кажется, будем, Lise. Выйдя от Lise, Алеша не заблагорассудил
Hohlakov and was going out of the house without saying good‐by to her. But no sooner had he opened the door than he found Madame Hohlakov standing before him. From the first word Alyosha guessed that she had been waiting on purpose to meet him.	пройти к госпоже Хохлаковой и, не простясь с нею, направился было из дому. Но только что отворил дверь и вышел на лестницу, откуда ни возьмись пред ним сама госпожа Хохлакова. С первого слова Алеша догадался, что она поджидала его тут нарочно.
“Alexey Fyodorovitch, this is awful. This is	— Алексей Федорович, это ужасно. Это детские
all childish nonsense and ridiculous. I trust	пустяки и всё вздор. Надеюсь, вы не вздумаете
you won’t dream—It’s foolishness, nothing but foolishness!” she said, attacking him at once.	мечтать... Глупости, глупости и глупости! — накинулась она на него.
“Only don’t tell her that,” said Alyosha, “or she will be upset, and that’s bad for her now.”	— Только не говорите этого ей, — сказал Алеша, — а то она будет взволнована, а это ей теперь вредно.
“Sensible advice from a sensible young man. Am I	— Слышу благоразумное слово благоразумного молодого
to understand that you only agreed with her from compassion for her invalid state, because you didn’t want to irritate her by contradiction?”	человека. Понимать ли мне так, что вы сами только потому соглашались с ней, что не хотели, из сострадания к ее болезненному состоянию, противоречием рассердить ее?
“Oh, no, not at all. I was quite serious in what I said,” Alyosha declared stoutly. “To be serious about it is impossible, unthinkable, and in the first place I shall never be at home to you again, and I shall take her away, you may be sure of that.”	— О нет, совсем нет, я совершенно серьезно с нею говорил, — твердо заявил Алеша. — Серьезность тут невозможна, немыслима, и во-первых, я вас теперь совсем не приму ни разу, а во-вторых, я уеду и ее увезу, знайте это.
“But why?” asked Alyosha. “It’s all so far off. We may have to wait another year and a half.”	— Да зачем же, — сказал Алеша, — ведь это так еще неблизко, года полтора еще, может быть, ждать придется.
“Ah, Alexey Fyodorovitch, that’s true, of course, and you’ll have time to quarrel and separate a	— Ах, Алексей Федорович, это, конечно, правда, и
thousand times in a year and a half. But I am so unhappy! Though it’s such nonsense, it’s a great blow to me. I feel like Famusov in the last scene	в полтора года вы тысячу раз с ней поссоритесь и разойдетесь. Но я так несчастна, так несчастна! Пусть это всё пустяки, но это меня сразило. Теперь
of _Sorrow from Wit_. You are Tchatsky and she is	я как Фамусов в последней сцене, вы Чацкий, она
Sofya, and, only fancy, I’ve run down to meet you	Софья, и представьте, я нарочно убежала сюда на
on the stairs, and in the play the fatal scene	лестницу, чтобы вас встретить, а ведь и там всё
takes place on the staircase. I heard it all; I	роковое произошло на лестнице. Я всё слышала, я
almost dropped. So this is the explanation of	едва устояла. Так вот где объяснение ужасов всей этой
her dreadful night and her hysterics of late! It means love to the daughter but death to the mother.	ночи и всех давешних истерик! Дочке любовь, а матери
I might as well be in my grave at once. And a more	смерть. Ложись в гроб. Теперь второе и самое главное:
serious matter still, what is this letter she has written? Show it me at once, at once!”	что это за письмо, которое она вам написала, покажите мне его сейчас, сейчас!
“No, there’s no need. Tell me, how is Katerina Ivanovna now? I must know.”	— Нет, не надо. Скажите, как здоровье Катерины Ивановны, мне очень надо знать.
“She still lies in delirium; she has not regained consciousness. Her aunts are here; but they do nothing but sigh and give themselves airs. Herzenstube	— Продолжает лежать в бреду, она не очнулась; ее тетки здесь и только ахают и надо мной гордятся, а Герценштубе
came, and he was so alarmed that I didn’t know	приехал и так испугался, что я не знала, что с ним
what to do for him. I nearly sent for a doctor to look after him. He was driven home in my carriage. And on the top of it all, you and this letter! It’s true nothing can happen for a year and a half. In the name of all that’s holy, in the	и делать и чем его спасти, хотела даже послать за доктором. Его увезли в моей карете. И вдруг в довершение всего вы вдруг с этим письмом. Правда, всё это еще через полтора года. Именем всего великого
name of your dying elder, show me that letter, Alexey Fyodorovitch. I’m her mother. Hold it in your hand, if you like, and I will read it so.” “No, I won’t show it to you. Even if she sanctioned	и святого, именем умирающего старца вашего покажите мне это письмо, Алексей Федорович, мне, матери! Если хотите, то держите его пальцами, а я буду читать из ваших рук. — Нет, не покажу, Катерина Осиповна, хотя бы и она
it, I wouldn’t. I am coming to‐morrow, and if	позволила, я не покажу. Я завтра приду и, если
you like, we can talk over many things, but now good‐by!”	хотите, я с вами о многом переговорю, а теперь — прощайте!
And Alyosha ran downstairs and into the street. Chapter II. Smerdyakov With A Guitar	И Алеша выбежал с лестницы на улицу. II СМЕРДЯКОВ С ГИТАРОЙ
He had no time to lose indeed. Even while he was saying good‐by to Lise, the thought had struck him	Да и некогда было ему. У него блеснула мысль, еще когда он прощался с Lise. Мысль о том: как
that he must attempt some stratagem to find his brother Dmitri, who was evidently keeping	бы самым хитрейшим образом поймать сейчас брата Дмитрия,
out of his way. It was getting late, nearly	от него, очевидно, скрывающегося? Было уже не рано,
three o’clock. Alyosha’s whole soul turned to the	был час третий пополудни. Всем существом своим
monastery, to his dying saint, but the necessity of seeing Dmitri outweighed everything. The conviction that a great inevitable catastrophe was about to happen grew stronger in Alyosha’s mind with every	Алеша стремился в монастырь к своему «великому» умирающему, но потребность видеть брата Дмитрия пересилила всё: в уме Алеши с каждым часом нарастало убеждение о неминуемой ужасной катастрофе, готовой
hour. What that catastrophe was, and what he	совершиться. В чем именно состояла катастрофа
would say at that moment to his brother, he could	и что хотел бы он сказать сию минуту брату,
perhaps not have said definitely. “Even if my benefactor	может быть, он и сам бы не определил. «Пусть благодетель
must die without me, anyway I won’t have to reproach	мой умрет без меня, но по крайней мере я не буду
myself all my life with the thought that I might have saved something and did not, but passed by and hastened home. If I do as I intend, I shall be following his great precept.”	укорять себя всю жизнь, что, может быть, мог бы что спасти и не спас, прошел мимо, торопился в свой дом. Делая так, по его великому слову сделаю...»
His plan was to catch his brother Dmitri unawares, to climb over the fence, as he had the day before,	План его состоял в том, чтобы захватить брата Дмитрия нечаянно, а именно: перелезть, как вчера,
get into the garden and sit in the summer‐house. If Dmitri were not there, thought Alyosha, he would not announce himself to Foma or the women of the house, but would remain hidden in the	через тот плетень, войти в сад и засесть в ту беседку. «Если же его там нет, — думал Алеша, — то, не сказавшись ни Фоме, ни хозяйкам, притаиться и ждать в беседке
summer‐house, even if he had to wait there till evening. If, as before, Dmitri were lying in wait for Grushenka to come, he would be very likely	хотя бы до вечера. Если он по-прежнему караулит приход Грушеньки, то очень может быть, что и придет в
to come to the summer‐house. Alyosha did not, however, give much thought to the details of	беседку...» Алеша, впрочем, не рассуждал слишком
his plan, but resolved to act upon it, even if it meant not getting back to the monastery that day. Everything happened without hindrance, he climbed over the hurdle almost in the same spot as the day before, and stole into the summer‐house unseen. He did not want to be noticed. The woman of the house	много о подробностях плана, но он решил его исполнить, хотя бы пришлось и в монастырь не попасть сегодня... Всё произошло без помехи: он перелез через плетень почти в том самом месте, как вчера, и скрытно пробрался в беседку. Ему не хотелось, чтоб его
and Foma too, if he were here, might be loyal	заметили: и хозяйка, и Фома (если он тут) могли держать
to his brother and obey his instructions, and	сторону брата и слушаться его приказаний, а
so refuse to let Alyosha come into the garden, or might warn Dmitri that he was being sought and inquired for.	стало быть, или в сад Алешу не пустить, или брата предуведомить вовремя, что его ищут и спрашивают.
There was no one in the summer‐house. Alyosha sat down and began to wait. He looked round the summer‐house, which somehow struck him as a great deal more ancient than before. Though the day was just as fine as yesterday, it seemed a wretched little place this time. There was a circle on the table, left no doubt from the glass of brandy having been spilt the day before. Foolish and	В беседке никого не было. Алеша сел на свое вчерашнее место и начал ждать. Он оглядел беседку, она показалась ему почему-то гораздо более ветхою, чем вчера, дрянною такою показалась ему в этот раз. День был, впрочем, такой же ясный, как и вчера. На зеленом столе отпечатался кружок от вчерашней, должно быть, расплескавшейся рюмки с коньяком. Пустые
irrelevant ideas strayed about his mind, as they always do in a time of tedious waiting. He wondered, for instance, why he had sat down	и непригодные к делу мысли, как и всегда во время скучного ожидания, лезли ему в голову: например, почему он, войдя теперь сюда, сел именно точь-в-точь
precisely in the same place as before,	на то самое место, на котором вчера сидел, и почему
why not in the other seat. At last he felt very depressed—depressed by suspense and uncertainty. But	не на другое? Наконец ему стало очень грустно, грустно от тревожной неизвестности. Но не просидел он
he had not sat there more than a quarter of an hour, when he suddenly heard the thrum of a guitar somewhere quite close. People were sitting, or had only just sat down, somewhere in the bushes not more than	и четверти часа, как вдруг, очень где-то вблизи, послышался аккорд гитары. Сидели или только сейчас уселся
twenty paces away. Alyosha suddenly recollected that on coming out of the summer‐house the day before,	кто-то шагах от него в двадцати, никак не дальше, где-нибудь в кустах. У Алеши вдруг мелькнуло воспоминание, что, уходя вчера от брата из беседки, он увидел,
he had caught a glimpse of an old green low garden‐seat among the bushes on the left, by the fence. The people must be sitting on it now. Who were they? A man’s voice suddenly began singing in a sugary falsetto, accompanying himself on the guitar: With invincible force I am bound to my dear. O Lord, have mercy On her and on me! On her and on me! On her and on me!	или как бы мелькнула пред ним влево у забора садовая зеленая низенькая старая скамейка между кустами. На ней-то, стало быть, и уселись теперь гости. Кто же? Один мужской голос вдруг запел сладенькою фистулою куплет, аккомпанируя себе на гитаре: Непобедимой силой Привержен я к милой. Господи пом-и-илуй Ее и меня! Ее и меня! Ее и меня!
The voice ceased. It was a lackey’s tenor and a lackey’s song. Another voice, a woman’s, suddenly asked insinuatingly and bashfully, though with mincing affectation:	Голос остановился. Лакейский тенор и выверт песни лакейский. Другой, женский уже, голос вдруг произнес ласкательно и как бы робко, но с большим, однако, жеманством:
“Why haven’t you been to see us for so long, Pavel Fyodorovitch? Why do you always look down upon us?” “Not at all,” answered a man’s voice politely, but	— Что вы к нам долго не ходите, Павел Федорович, что вы нас всё презираете? — Ничего-с, — ответил мужской голос, хотя и вежливо, но прежде всего с настойчивым и твердым
with emphatic dignity. It was clear that the man had the best of the position, and that the woman	достоинством. Видимо, преобладал мужчина, а заигрывала
was making advances. “I believe the man must be Smerdyakov,”	женщина. «Мужчина — это, кажется, Смердяков, — подумал
thought Alyosha, “from his voice. And the lady must	Алеша, — по крайней мере по голосу, а дама — это,
be the daughter of the house here, who has come from Moscow, the one who wears the dress with a tail and goes to Marfa for soup.” “I am awfully fond of verses of all kinds, if they rhyme,” the woman’s voice continued. “Why don’t you go on?”	верно, хозяйки здешнего домика дочь, которая из Москвы приехала, платье со шлейфом носит и за супом к Марфе Игнатьевне ходит...» — Ужасно я всякий стих люблю, если складно, — продолжал женский голос. — Что же вы не продолжаете?
The man sang again:	Голос запел снова:
What do I care for royal wealth If but my dear one be in health? Lord have mercy On her and on me! On her and on me! On her and on me!	Царская корона — Была бы моя милая здорова. Господи пом-и-илуй Ее и меня! Ее и меня! Ее и меня!
“It was even better last time,” observed	— В прошлый раз еще лучше выходило, — заметил женский
the woman’s voice. “You sang ‘If my darling be in	голос. — Вы спели про корону: «Была бы моя милочка
health’; it sounded more tender. I suppose you’ve forgotten to‐day.”	здорова». Этак нежнее выходило, вы, верно, сегодня позабыли.
“Poetry is rubbish!” said Smerdyakov curtly. “Oh, no! I am very fond of poetry.”	— Стихи вздор-с, — отрезал Смердяков. — Ах нет, я очень стишок люблю.
“So far as it’s poetry, it’s essential rubbish. Consider	— Это чтобы стих-с, то это существенный вздор-с. Рассудите
yourself, who ever talks in rhyme? And if we were	сами: кто же на свете в рифму говорит? И если
all to talk in rhyme, even though it were decreed by government, we shouldn’t say much, should we? Poetry is no good, Marya Kondratyevna.”	бы мы стали все в рифму говорить, хотя бы даже по приказанию начальства, то много ли бы мы насказали-с? Стихи не дело, Марья Кондратьевна.
“How clever you are! How is it you’ve gone so deep	— Как вы во всем столь умны, как это вы во всем
into everything?” The woman’s voice was more and more insinuating.	произошли? — ласкался всё более и более женский голос.
“I could have done better than that. I could have known more than that, if it had not been for my destiny from my childhood up. I would have shot a man in a duel if he called me names because I am descended from a filthy beggar and have no father. And they	— Я бы не то еще мог-с, я бы и не то еще знал-с, если бы не жребий мой с самого моего сыздетства. Я бы на дуэли из пистолета того убил, который бы мне произнес, что я подлец, потому что без отца от
used to throw it in my teeth in Moscow. It had reached them from here, thanks to Grigory Vassilyevitch. Grigory Vassilyevitch blames me for rebelling against my birth, but I would have sanctioned their killing me before I was born that I might not have come	Смердящей произошел, а они и в Москве это мне в глаза тыкали, отсюда благодаря Григорию Васильевичу переползло-с. Григорий Васильевич попрекает, что я против рождества бунтую: «Ты, дескать, ей ложесна разверз». Оно пусть ложесна, но я бы дозволил убить себя еще
into the world at all. They used to say in the market, and your mamma too, with great lack of delicacy, set off telling me that her hair was like a mat on her head, and that she was short of five foot by	во чреве с тем, чтобы лишь на свет не происходить вовсе-с. На базаре говорили, а ваша маменька тоже рассказывать мне пустилась по великой своей неделикатности, что ходила она с колтуном на голове, а росту была всего двух аршин с малыим. Для чего же
a wee bit. Why talk of a wee bit while she might have said ‘a little bit,’ like every one else? She wanted to make it touching, a regular peasant’s feeling.	с малыим, когда можно просто «с малым» сказать, как все люди произносят? Слезно выговорить захотелось, так ведь это мужицкая, так сказать, слеза-с, мужицкие
Can a Russian peasant be said to feel, in comparison with an educated man? He can’t be said to have feeling at all, in his ignorance. From my childhood up when I hear ‘a wee bit,’ I am ready to burst with rage. I hate all Russia, Marya Kondratyevna.” “If you’d been a cadet in the army, or a young	самые чувства. Может ли русский мужик против образованного человека чувство иметь? По необразованности своей он никакого чувства не может иметь. Я с самого сыздетства, как услышу, бывало, «с малыим», так точно на стену бы бросился. Я всю Россию ненавижу, Марья Кондратьевна. — Когда бы вы были военным юнкерочком али гусариком
hussar, you wouldn’t have talked like that, but would have drawn your saber to defend all Russia.” “I don’t want to be a hussar, Marya Kondratyevna,	молоденьким, вы бы не так говорили, а саблю бы вынули и всю Россию стали бы защищать. — Я не только не желаю быть военным гусариком, Марья
and, what’s more, I should like to abolish all soldiers.”	Кондратьевна, но желаю, напротив, уничтожения всех солдат-с.
“And when an enemy comes, who is going to defend us?”	— А когда неприятель придет, кто же нас защищать будет?
“There’s no need of defense. In 1812 there	— Да и не надо вовсе-с. В двенадцатом году было на
was a great invasion of Russia by Napoleon, first Emperor of the French, father of the present one, and it would have been a good thing if they had conquered us. A clever nation would have conquered a very stupid one and annexed it. We should have had quite different institutions.”	Россию великое нашествие императора Наполеона французского первого, отца нынешнему, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с.
“Are they so much better in their own country than we are? I wouldn’t change a dandy I know of for three young Englishmen,” observed Marya Kondratyevna tenderly, doubtless accompanying her words with a most languishing glance.	— Да будто они там у себя так уж лучше наших? Я иного нашего щеголечка на трех молодых самых англичан не променяю,— нежно проговорила Марья Кондратьевна, должно быть, сопровождая в эту минуту слова свои самыми томными глазками.
“That’s as one prefers.”	— Это как кто обожает-с.
“But you are just like a foreigner—just like a most gentlemanly foreigner. I tell you that, though it makes me bashful.” “If you care to know, the folks there and	— А вы и сами точно иностранец, точно благородный самый иностранец, уж это я вам чрез стыд говорю. — Если вы желаете знать, то по разврату и тамошние,
ours here are just alike in their vice. They are swindlers,	и наши все похожи. Все шельмы-с, но с тем, что тамошний
only there the scoundrel wears polished boots and here he grovels in filth and sees no harm in it. The Russian people want thrashing, as Fyodor Pavlovitch said very truly yesterday, though he is mad, and all his children.”	в лакированных сапогах ходит, а наш подлец в своей нищете смердит и ничего в этом дурного не находит. Русский народ надо пороть-с, как правильно говорил вчера Федор Павлович, хотя и сумасшедший он человек со всеми своими детьми-с.
“You said yourself you had such a respect for Ivan Fyodorovitch.” “But he said I was a stinking lackey. He thinks that I might be unruly. He is mistaken there. If I	— Вы Ивана Федоровича, говорили сами, так уважаете. — А они про меня отнеслись, что я вонючий лакей. Они меня считают, что бунтовать могу; это они ошибаются-с.
had a certain sum in my pocket, I would have left here long ago. Dmitri Fyodorovitch is lower than	Была бы в кармане моем такая сумма, и меня бы здесь давно не было. Дмитрий Федорович хуже всякого
any lackey in his behavior, in his mind, and in his poverty. He doesn’t know how to do anything,	лакея и поведением, и умом, и нищетой своею-с, и ничего-то
and yet he is respected by every one. I may be	он не умеет делать, а, напротив, от всех почтен.
only a soup‐ maker, but with luck I could open	Я, положим, только бульонщик, но я при счастье
a café restaurant in Petrovka, in Moscow, for my cookery is something special, and there’s no one in	могу в Москве кафе-ресторан открыть на Петровке. Потому что я готовлю специально, а ни один из
Moscow, except the foreigners, whose cookery is anything	них в Москве, кроме иностранцев, не может подать
special. Dmitri Fyodorovitch is a beggar, but if he were to challenge the son of the first count in the country, he’d fight him. Though in what way is he	специально. Дмитрий Федорович голоштанник-с, а вызови он на дуэль самого первейшего графского сына, и
better than I am? For he is ever so much stupider than I am. Look at the money he has wasted without any need!” “It must be lovely, a duel,” Marya Kondratyevna observed suddenly. “How so?”	тот с ним пойдет-с, а чем он лучше меня-с? Потому что он не в пример меня глупее. Сколько денег просвистал без всякого употребления-с. — На дуэли очень, я думаю, хорошо, — заметила вдруг Марья Кондратьевна. — Чем же это-с?
“It must be so dreadful and so brave, especially	— Страшно так и храбро, особенно коли молодые офицерики
when young officers with pistols in their hands pop at one another for the sake of some lady. A perfect	с пистолетами в руках один против другого палят за
picture! Ah, if only girls were allowed to look on, I’d give anything to see one!” “It’s all very well when you are firing at some one, but when he is firing straight in your mug, you must feel pretty silly. You’d be glad to run away, Marya Kondratyevna.”	которую- нибудь. Просто картинка. Ах, кабы девиц пускали смотреть, я ужасно как хотела бы посмотреть. — Хорошо коли сам наводит, а коли ему самому в самое рыло наводят, так оно тогда самое глупое чувство-с. Убежите с места, Марья Кондратьевна.
“You don’t mean you would run away?” But Smerdyakov	— Неужто вы побежали бы?
did not deign to reply. After a moment’s silence the	Но Смердяков не удостоил ответить. После минутного
guitar tinkled again, and he sang again in the same falsetto: Whatever you may say, I shall go far away. Life will be bright and gay In the city far away. I shall not grieve, I shall not grieve at all, I don’t intend to grieve at all.	молчания раздался опять аккорд и фистула залилась последним куплетом; Сколько ни стараться Стану удаляться, Жизнью наслажда-а-аться И в столице жить! Не буду тужить. Совсем не буду тужить, Совсем даже не намерен тужить!
Then something unexpected happened. Alyosha suddenly	Тут случилась неожиданность: Алеша вдруг чихнул;
sneezed. They were silent. Alyosha got up and walked towards them. He found Smerdyakov dressed up	на скамейке мигом притихли. Алеша встал и пошел в их сторону. Это был действительно Смердяков,
and wearing polished boots, his hair pomaded, and perhaps curled. The guitar lay on the garden‐seat. His companion was the daughter of the house,	разодетый, напомаженный и чуть ли не завитой, в лакированных ботинках. Гитара лежала на скамейке. Дама же была Марья Кондратьевна, хозяйкина дочка;
wearing a light‐blue dress with a train two	платье на ней было светло-голубое, с двухаршинным
yards long. She was young and would not have been bad‐looking, but that her face was so round and terribly freckled.	хвостом; девушка была еще молоденькая и недурная бы собой, но с очень уж круглым лицом и со страшными веснушками.
“Will my brother Dmitri soon be back?” asked Alyosha with as much composure as he could.	— Брат Дмитрий скоро воротится? — сказал Алеша как можно спокойнее.
Smerdyakov got up slowly; Marya Kondratyevna rose too. “How am I to know about Dmitri Fyodorovitch? It’s	Смердяков медленно приподнялся со скамейки; приподнялась и Марья Кондратьевна. — Почему ж бы я мог быть известен про Дмитрия Федоровича; другое дело, кабы я при них сторожем
not as if I were his keeper,” answered Smerdyakov quietly, distinctly, and superciliously.	состоял? — тихо, раздельно и пренебрежительно ответил Смердяков.
“But I simply asked whether you do know?” Alyosha explained. “I know nothing of his whereabouts and don’t want to.”	— Да я просто спросил, не знаете ли? — объяснил Алеша. - Ничего я про ихнее пребывание не знаю, да и знать
“But my brother told me that you let him know all that goes on in the house, and promised to let him know when Agrafena Alexandrovna comes.” Smerdyakov turned a deliberate, unmoved glance upon him.	не желаю-с. — А брат мне именно говорил, что вы-то и даете ему знать обо всем, что в доме делается, и обещались дать знать, когда придет Аграфена Александровна. Смердяков медленно и невозмутимо вскинул на него глазами.
“And how did you get in this time, since the gate	— А вы как изволили на сей раз пройти, так как
was bolted an hour ago?” he asked, looking at Alyosha. “I came in from the back‐alley, over the fence,	ворота здешние уж час как на щеколду затворены? — спросил он, пристально смотря на Алешу. — А я прошел с переулка через забор прямо в беседку.
and went straight to the summer‐house. I hope	Вы, надеюсь, извините меня в этом, — обратился он
you’ll forgive me,” he added, addressing Marya Kondratyevna. “I was in a hurry to find my brother.”	к Марье Кондратьевне, — мне надо было захватить скорее брата.
“Ach, as though we could take it amiss in you!” drawled	— Ах, можем ли мы на вас обижаться, — протянула Марья
Marya Kondratyevna, flattered by Alyosha’s apology. “For Dmitri Fyodorovitch often goes to the summer‐house	Кондратьевна, польщенная извинением Алеши, — так как и Дмитрий Федорович часто этим манером
in that way. We don’t know he is here and he is sitting in the summer‐house.”	в беседку ходят, мы и не знаем, а он уж в беседке сидит.
“I am very anxious to find him, or to learn from	— Я его теперь очень ищу, я очень бы желал его видеть
you where he is now. Believe me, it’s on business of great importance to him.” “He never tells us,” lisped Marya Kondratyevna. “Though I used to come here as a friend,” Smerdyakov began again, “Dmitri Fyodorovitch has pestered me in a merciless way even here by his incessant questions about the master. ‘What news?’ he’ll ask. ‘What’s going on in there now? Who’s coming and going?’ and can’t I tell him something more. Twice already he’s threatened me with death.”	или от вас узнать, где он теперь находится. Поверьте, что по очень важному для него же самого делу. — Они нам не сказываются, — пролепетала Марья Кондратьевна. — Хотя бы я и по знакомству сюда приходил, — начал вновь Смердяков, — но они и здесь меня бесчеловечно стеснили беспрестанным спросом про барина: что, дескать, да как у них, кто приходит и кто таков уходит, и не могу ли я что иное им сообщить? Два раза грозили мне даже смертью.
“With death?” Alyosha exclaimed in surprise. “Do you suppose he’d think much of that, with his temper, which you had a chance of observing yourself yesterday? He says if I let Agrafena Alexandrovna in and she passes the night there, I’ll be the first to suffer for it. I am terribly afraid of him, and if I were not even more afraid of doing so, I ought to let the police know. God only knows what he might not do!”	— Как это смертью? — удивился Алеша. — А для них разве это что составляет-с, по ихнему характеру, который сами вчера изволили наблюдать-с. Если, говорят, Аграфену Александровну пропущу и она здесь переночует, — не быть тебе первому живу. Боюсь я их очень-с, и кабы не боялся еще пуще того, то заявить бы должен на них городскому начальству. Даже бог знает что произвести могут-с.
“His honor said to him the other day, ‘I’ll pound you in a mortar!’ ” added Marya Kondratyevna.	— Намедни сказали им: «В ступе тебя истолку», — прибавила Марья Кондратьевна.
“Oh, if it’s pounding in a mortar, it may be only	— Ну если в ступе, то это только, может быть,
talk,” observed Alyosha. “If I could meet him, I might speak to him about that too.”	разговор... — заметил Алеша. — Если б я его мог сейчас встретить, я бы мог ему что-нибудь и об этом сказать...
“Well, the only thing I can tell you is this,” said	— Вот что единственно могу сообщить, — как
Smerdyakov, as though thinking better of it; “I am	бы надумался вдруг Смердяков. — Бываю я здесь по
here as an old friend and neighbor, and it would	всегдашнему соседскому знакомству, и как же бы я
be odd if I didn’t come. On the other hand, Ivan Fyodorovitch sent me first thing this morning to your brother’s lodging in Lake Street, without a letter, but with a message to Dmitri Fyodorovitch to go to dine with him at the restaurant here, in	не ходил-с? С другой стороны, Иван Федорович чем свет сегодня послали меня к ним на квартиру в ихнюю Озерную улицу, без письма-с, с тем чтобы Дмитрий Федорович на словах непременно пришли в здешний трактир-с на площади, чтобы вместе обедать. Я пошел-с,
the market‐place. I went, but didn’t find Dmitri Fyodorovitch	но Дмитрия Федоровича я на квартире ихней не застал-с,
at home, though it was eight o’clock. ‘He’s been here, but he is quite gone,’ those were the very words of his landlady. It’s as though there was an understanding	а было уж восемь часов. «Был, говорят, да весь вышел» — этими самыми словами их хозяева сообщили. Тут точно у них заговор какой-с, обоюдный-с. Теперь же, может
between them. Perhaps at this moment he is in	быть, они в эту самую минуту в трактире этом
the restaurant with Ivan Fyodorovitch, for Ivan Fyodorovitch	сидят с братцем Иваном Федоровичем, так как Иван
has not been home to dinner and Fyodor Pavlovitch dined alone an hour ago, and is gone to lie down. But I beg you most particularly not to speak of me and of what I have told you, for he’d kill me for nothing at all.”	Федорович домой обедать не приходили, а Федор Павлович отобедали час тому назад одни и теперь почивать легли. Убедительнейше, однако, прошу, чтобы вы им про меня и про то, что я сообщил, ничего не говорили-с, ибо они ни за что убьют-с. — Брат
“Brother Ivan invited Dmitri to the restaurant to‐day?” repeated Alyosha quickly.	Иван звал Дмитрия сегодня в трактир? — быстро переспросил Алеша.
“That’s so.” “The Metropolis tavern in the market‐place?” “The very same.”	— Это точно так-с. — В трактир «Столичный город», на площади? — В этот самый-с.
“That’s quite likely,” cried Alyosha, much excited. “Thank you, Smerdyakov; that’s important. I’ll go there at once.” “Don’t betray me,” Smerdyakov called after him. “Oh, no, I’ll go to the tavern as though by chance. Don’t be anxious.”	— Это очень возможно! — воскликнул Алеша в большом волнении. — Благодарю вас, Смердяков, известие важное, сейчас пойду туда. — Не выдавайте-с, — проговорил ему вслед Смердяков. — О нет, я в трактир явлюсь как бы нечаянно, будьте покойны.
“But wait a minute, I’ll open the gate to you,” cried Marya Kondratyevna.	— Да куда же вы, я вам калитку отопру, — крикнула было Марья Кондратьевна.
“No; it’s a short cut, I’ll get over the fence again.” What he had heard threw Alyosha into great agitation. He ran to the tavern. It was impossible for him to go into the tavern in his monastic dress, but he could inquire at the entrance for his brothers and call	— Нет, здесь ближе, я опять чрез плетень. Известие страшно потрясло Алешу. Он пустился к трактиру. В трактир ему входить было в его одежде неприлично, но осведомиться на лестнице и вызвать их, это было возможно. Но только что он подошел
them down. But just as he reached the tavern, a window was flung open, and his brother Ivan called down to him from it.	к трактиру, как вдруг отворилось одно окно и сам брат Иван закричал ему из окна вниз:
“Alyosha, can’t you come up here to me? I shall be awfully grateful.”	— Алеша, можешь ты ко мне сейчас войти сюда или нет? Одолжишь ужасно.
“To be sure I can, only I don’t quite know whether in this dress—”	— Очень могу, только не знаю, как мне в моем платье.
“But I am in a room apart. Come up the steps; I’ll run down to meet you.”	— А я как раз в отдельной комнате, ступай на крыльцо, я сбегу навстречу...
A minute later Alyosha was sitting beside his brother. Ivan was alone dining. Chapter III. The Brothers Make Friends Ivan was not, however, in a separate room, but only in a place shut off by a screen, so that it was	Через минуту Алеша сидел рядом с братом. Иван был один и обедал. III БРАТЬЯ ЗНАКОМЯТСЯ Находился Иван, однако, не в отдельной комнате. Это было только место у окна, отгороженное ширмами, но сидевших за ширмами все-таки не могли видеть
unseen by other people in the room. It was the first room from the entrance with a buffet along the wall. Waiters were continually darting to and fro in it.	посторонние. Комната эта была входная, первая, с буфетом у боковой стены. По ней поминутно шмыгали
The only customer in the room was an old retired	половые. Из посетителей был один лишь старичок,
military man drinking tea in a corner. But there	отставной военный, и пил в уголку чай. Зато
was the usual bustle going on in the other rooms	в остальных комнатах трактира происходила вся обыкновенная
of the tavern; there were shouts for the waiters, the sound of popping corks, the click of billiard	трактирная возня, слышались призывные крики, откупоривание
balls, the drone of the organ. Alyosha knew that Ivan did not usually visit this tavern and disliked taverns in general. So he must have come here, he reflected, simply to meet Dmitri by arrangement. Yet Dmitri was not there.	пивных бутылок, стук бильярдных шаров, гудел орган. Алеша знал, что Иван в этот трактир почти никогда не ходил и до трактиров вообще не охотник; стало быть, именно потому только и очутился здесь, подумал он, чтобы сойтись по условию с братом Дмитрием. И, однако, брата Дмитрия не было. — Прикажу я тебе
“Shall I order you fish, soup or anything. You don’t live on tea alone, I suppose,” cried Ivan, apparently delighted at having got hold of Alyosha. He had finished dinner and was drinking tea.	ухи аль чего-нибудь, не чаем же ведь ты одним живешь, — крикнул Иван, по-видимому ужасно довольный, что залучил Алешу. Сам он уж кончил обед и пил чай.
“Let me have soup, and tea afterwards, I am hungry,” said Alyosha gayly. “And cherry jam? They have it here. You remember how you used to love cherry jam when you were little?”	— Ухи давай, давай потом и чаю, я проголодался, — весело проговорил Алеша. — А варенья вишневого? Здесь есть. Помнишь, как ты маленький у Поленова вишневое варенье любил?
“You remember that? Let me have jam too, I like it still.”	— А ты это помнишь? Давай и варенья, я и теперь люблю.
Ivan rang for the waiter and ordered soup, jam and tea.	Иван позвонил полового и приказал уху, чай и варенья.
“I remember everything, Alyosha, I remember you till	— Я всё помню, Алеша, я помню тебя до одиннадцати
you were eleven, I was nearly fifteen. There’s such a difference between fifteen and eleven that brothers are never companions at those ages. I	лет, мне был тогда пятнадцатый год. Пятнадцать и одиннадцать, это такая разница, что братья в эти годы никогда не бывают товарищами. Не знаю, любил
don’t know whether I was fond of you even. When	ли я тебя даже. Когда я уехал в Москву, то в
I went away to Moscow for the first few years I never thought of you at all. Then, when you came	первые годы я даже и не вспоминал об тебе вовсе. Потом,
to Moscow yourself, we only met once somewhere, I believe. And now I’ve been here more than three	когда ты сам попал в Москву, мы раз только, кажется, и встретились где-то. А вот здесь я уже
months, and so far we have scarcely said a word to each other. To‐morrow I am going away, and I was just thinking as I sat here how I could see you to say good‐by and just then you passed.”	четвертый месяц живу, и до сих пор мы с тобой не сказали слова. Завтра я уезжаю и думал сейчас, здесь сидя: как бы мне его увидать, чтобы проститься, а ты и идешь мимо.
“Were you very anxious to see me, then?”	— А ты очень желал меня увидать?
“Very. I want to get to know you once for all, and I want you to know me. And then to say good‐by.	— Очень, я хочу с тобой познакомиться раз
I believe it’s always best to get to know people just before leaving them. I’ve noticed how you’ve been looking at me these three months. There has been	навсегда и тебя с собой познакомить. Да с тем и проститься. По-моему, всего лучше знакомиться пред разлукой. Я видел, как ты на меня смотрел все эти три
a continual look of expectation in your eyes, and I can’t endure that. That’s how it is I’ve kept away from you. But in the end I have learned to respect	месяца, в глазах твоих было какое-то беспрерывное ожидание, а вот этого-то я и не терплю, оттого и не подошел к тебе. Но в конце я тебя научился уважать:
you. The little man stands firm, I thought. Though	твердо, дескать, стоит человечек. Заметь, я
I am laughing, I am serious. You do stand firm, don’t you? I like people who are firm like that whatever	хоть и смеюсь теперь, но говорю серьезно. Ведь ты твердо стоишь, да? Я таких твердых люблю, на чем
it is they stand by, even if they are such little fellows as you. Your expectant eyes ceased to annoy me, I grew fond of them in the end, those	бы там они ни стояли, и будь они такие маленькие мальчуганы, как ты. Ожидающий взгляд твой стал мне вовсе под конец не противен; напротив, полюбил я наконец
expectant eyes. You seem to love me for some reason, Alyosha?”	твой ожидающий взгляд... Ты, кажется, почему-то любишь меня, Алеша?
“I do love you, Ivan. Dmitri says of you—Ivan is	— Люблю, Иван. Брат Дмитрий говорит про тебя: Иван
a tomb! I say of you, Ivan is a riddle. You are a riddle to me even now. But I understand something in you, and I did not understand it till this morning.”	— могила. Я говорю про тебя: Иван — загадка. Ты и теперь для меня загадка, но нечто я уже осмыслил в тебе, и всего только с сегодняшнего утра!
“What’s that?” laughed Ivan. “You won’t be angry?” Alyosha laughed too. “Well?”	— Что ж это такое? — засмеялся Иван. — А не рассердишься? — засмеялся и Алеша. — Ну?
“That you are just as young as other young men of	— А то, что ты такой же точно молодой человек, как
three and twenty, that you are just a young and	и все остальные двадцатитрехлетние молодые люди, такой же молодой, молоденький, свежий и славный
fresh and nice boy, green in fact! Now, have I insulted you dreadfully?”	мальчик, ну желторотый, наконец, мальчик! Что, не очень тебя обидел?
“On the contrary, I am struck by a coincidence,” cried Ivan, warmly and good‐humoredly. “Would you believe it that ever since that scene with her, I have thought of nothing else but my youthful greenness,	— Напротив, поразил совпадением! — весело и с жаром вскричал Иван. — Веришь ли, что я, после давешнего нашего свидания у ней, только об этом про себя и думал, об этой двадцатитрехлетней моей
and just as though you guessed that, you begin about it. Do you know I’ve been sitting here thinking to myself: that if I didn’t believe in life, if I lost faith in the woman I love, lost faith in	желторотости, а ты вдруг теперь точно угадал и с этого самого начинаешь. Я сейчас здесь сидел и знаешь что говорил себе: не веруй я в жизнь, разуверься я в дорогой женщине, разуверься в порядке вещей,
the order of things, were convinced in fact that	убедись даже, что всё, напротив, беспорядочный,
everything is a disorderly, damnable, and perhaps devil‐ridden chaos, if I were struck by every horror of man’s disillusionment—still I should want to	проклятый и, может быть, бесовский хаос, порази меня хоть все ужасы человеческого разочарования —
live and, having once tasted of the cup, I would	а я все-таки захочу жить и уж как припал к этому
not turn away from it till I had drained it! At thirty, though, I shall be sure to leave the cup, even if I’ve not emptied it, and turn away—where I	кубку, то не оторвусь от него, пока его весь не осилю! Впрочем, к тридцати годам, наверно, брошу кубок, хоть и не допью всего и отойду... не знаю
don’t know. But till I am thirty, I know	куда. Но до тридцати моих лет, знаю это твердо,
that my youth will triumph over everything—every	всё победит моя молодость — всякое разочарование,
disillusionment, every disgust with life. I’ve	всякое отвращение к жизни. Я спрашивал себя
asked myself many times whether there is in the world any despair that would overcome this frantic and	много раз: есть ли в мире такое отчаяние, чтобы
perhaps unseemly thirst for life in me, and I’ve	победило во мне эту исступленную и неприличную, может
come to the conclusion that there isn’t, that is till I am thirty, and then I shall lose it of myself, I fancy. Some driveling consumptive	быть, жажду жизни, и решил, что, кажется, нет такого, то есть опять-таки до тридцати этих лет, а там уж сам не захочу, мне так кажется. Эту жажду жизни
moralists—and poets especially—often call that thirst for life base. It’s a feature of the Karamazovs, it’s true, that thirst for life regardless of everything; you have it no doubt too, but why is	иные чахоточные сопляки-моралисты называют часто подлою, особенно поэты. Черта-то она отчасти карамазовская, это правда, жажда-то эта жизни, несмотря ни на что, в тебе она тоже непременно сидит,
it base? The centripetal force on our planet is	но почему ж она подлая? Центростремительной силы
still fearfully strong, Alyosha. I have a longing for life, and I go on living in spite of logic.	еще страшно много на нашей планете, Алеша. Жить хочется, и я живу, хотя бы и вопреки логике. Пусть
Though I may not believe in the order of the universe, yet I love the sticky little leaves as they open in spring. I love the blue sky, I love some people, whom one loves you know sometimes without knowing why. I love some great deeds done by men, though I’ve long ceased perhaps to have faith in them, yet from old habit one’s heart prizes them. Here they have brought the soup for you, eat it, it will do you good. It’s first‐rate soup, they	я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз, поверишь ли, не знаешь за что и любишь, дорог иной подвиг человеческий, в который давно уже, может быть, перестал и верить, а все-таки по старой памяти чтишь его сердцем. Вот тебе уху принесли, кушай на здоровье. Уха славная,
know how to make it here. I want to travel in Europe,	хорошо готовят. Я хочу в Европу съездить, Алеша,
Alyosha, I shall set off from here. And yet I know that I am only going to a graveyard, but it’s	отсюда и поеду; и ведь я знаю, что поеду лишь на
a most precious graveyard, that’s what it is!	кладбище, но на самое, на самое дорогое кладбище,
Precious are the dead that lie there, every stone over them speaks of such burning life in the past,	вот что! Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни,
of such passionate faith in their work, their truth,	о такой страстной вере в свой подвиг, в свою
their struggle and their science, that I know I shall	истину, в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю
fall on the ground and kiss those stones and weep	заранее, паду на землю и буду целовать эти камни
over them; though I’m convinced in my heart that	и плакать над ними, — в то же время убежденный всем
it’s long been nothing but a graveyard. And I	сердцем моим, что всё это давно уже кладбище, и
shall not weep from despair, but simply because I shall be happy in my tears, I shall steep my soul in my emotion. I love the sticky leaves in	никак не более. И не от отчаяния буду плакать, а лишь просто потому, что буду счастлив пролитыми слезами моими. Собственным умилением упьюсь. Клейкие
spring, the blue sky—that’s all it is. It’s not a matter of intellect or logic, it’s loving with	весенние листочки, голубое небо люблю я, вот что! Тут не ум, не логика, тут нутром, тут
one’s inside, with one’s stomach. One loves the first strength of one’s youth. Do you understand anything of my tirade, Alyosha?” Ivan laughed suddenly.	чревом любишь, первые свои молодые силы любишь... Понимаешь ты что-нибудь в моей ахинее, Алешка, аль нет? — засмеялся вдруг Иван.
“I understand too well, Ivan. One longs to love with one’s inside, with one’s stomach. You said that so well and I am awfully glad that you have	— Слишком понимаю, Иван: нутром и чревом хочется любить — прекрасно ты это сказал, и рад я ужасно за то, что тебе так жить хочется, — воскликнул
such a longing for life,” cried Alyosha. “I think every one should love life above everything in the world.”	Алеша. — Я думаю, что все должны прежде всего на свете жизнь полюбить.
“Love life more than the meaning of it?” “Certainly, love it, regardless of logic as you say, it must be regardless of logic, and it’s only then	— Жизнь полюбить больше, чем смысл ее? — Непременно так, полюбить прежде логики, как ты говоришь, непременно чтобы прежде логики, и тогда
one will understand the meaning of it. I have thought	только я и смысл пойму. Вот что мне давно уже
so a long time. Half your work is done, Ivan, you love life, now you’ve only to try to do the second half and you are saved.” “You are trying to save me, but perhaps I am not lost! And what does your second half mean?”	мерещится. Половина твоего дела сделана, Иван, и приобретена: ты жить любишь. Теперь надо постараться тебе о второй твоей половине, и ты спасен. — Уж ты и спасаешь, да я и не погибал, может быть! А в чем она, вторая твоя половина?
“Why, one has to raise up your dead, who perhaps have not died after all. Come, let me have tea. I am so glad of our talk, Ivan.” “I see you are feeling inspired. I am awfully fond	— В том, что надо воскресить твоих мертвецов, которые, может быть, никогда и не умирали. Ну давай чаю. Я рад, что мы говорим, Иван. — Ты, я вижу, в каком-то вдохновении. Ужасно
of such _professions de foi_ from such—novices. You are a steadfast person, Alexey. Is it true that you mean to leave the monastery?”	я люблю такие professions de foi вот от таких... послушников. Твердый ты человек, Алексей. Правда, что ты из монастыря хочешь выйти?
“Yes, my elder sends me out into the world.”	— Правда. Мой старец меня в мир посылает.
“We shall see each other then in the world. We shall	— Увидимся еще, стало быть, в миру-то, встретимся
meet before I am thirty, when I shall begin to turn aside from the cup. Father doesn’t want to turn aside from his cup till he is seventy, he dreams of hanging	до тридцати-то лет, когда я от кубка-то начну отрываться. Отец вот не хочет отрываться от своего кубка до семидесяти лет, до восьмидесяти даже мечтает, сам
on to eighty in fact, so he says. He means it only too seriously, though he is a buffoon.	говорил, у него это слишком серьезно, хоть он и
He stands on a firm rock, too, he stands on his sensuality—though after we are thirty, indeed, there may be nothing else to stand on.... But to hang on to seventy is nasty, better only to thirty;	шут. Стал на сладострастии своем и тоже будто на камне... хотя после тридцати-то лет, правда, и не на чем, пожалуй, стать, кроме как на этом... Но до семидесяти подло, лучше до тридцати: можно сохранить
one might retain ‘a shadow of nobility’ by deceiving oneself. Have you seen Dmitri to‐day?” “No, but I saw Smerdyakov,” and Alyosha rapidly,	«оттенок благородства», себя надувая. Не видал сегодня Дмитрия? — Нет, не видал, но я Смердякова видел. — И Алеша рассказал брату наскоро и подробно о своей
though minutely, described his meeting with Smerdyakov. Ivan began listening anxiously and questioned him. “But he begged me not to tell Dmitri that he had told me about him,” added Alyosha. Ivan frowned and pondered. “Are you frowning on Smerdyakov’s account?” asked Alyosha.	встрече с Смердяковым. Иван стал вдруг очень озабоченно слушать, кое-что даже переспросил. — Только он просил меня брату Дмитрию не сказывать о том, что он о нем говорил, — прибавил Алеша. Иван нахмурился и задумался. — Ты это из-за Смердякова нахмурился? — спросил Алеша.
“Yes, on his account. Damn him, I certainly did want	— Да, из-за него. К черту его, Дмитрия я действительно
to see Dmitri, but now there’s no need,” said Ivan reluctantly.	хотел было видеть, но теперь не надо... — неохотно проговорил Иван.
“But are you really going so soon, brother?”	— А ты в самом деле так скоро уезжаешь, брат?
“Yes.” “What of Dmitri and father? how will it end?” asked Alyosha anxiously.	— Да. — Что же Дмитрий и отец? Чем это у них кончится? — тревожно промолвил Алеша.
“You are always harping upon it! What have I to do with it? Am I my brother Dmitri’s keeper?” Ivan	— А ты всё свою канитель! Да я-то тут что? Сторож я, что ли, моему брату Дмитрию? — раздражительно
snapped irritably, but then he suddenly smiled bitterly.	отрезал было Иван, но вдруг как-то горько улыбнулся.
“Cain’s answer about his murdered brother, wasn’t	— Каинов ответ богу об убитом брате, а? Может быть,

---

it? Perhaps that’s what you’re thinking at this moment?	ты это думаешь в эту минуту? Но, черт возьми,
Well, damn it all, I can’t stay here to be their keeper,	не могу же я в самом деле оставаться тут у них
can I? I’ve finished what I had to do, and I am going.	сторожем? Дела кончил и еду. Уж не думаешь ли ты,
Do you imagine I am jealous of Dmitri, that I’ve been trying to steal his beautiful Katerina	что я ревную к Дмитрию, что я отбивал у него все эти
Ivanovna for the last three months? Nonsense, I had business of my own. I finished it. I am going. I finished it just now, you were witness.” “At Katerina Ivanovna’s?”	три месяца его красавицу Катерину Ивановну. Э, черт, у меня свои дела были. Дела кончил и еду. Дела давеча кончил, ты был свидетелем. — Это давеча у Катерины Ивановны?
“Yes, and I’ve released myself once for all. And after all, what have I to do with Dmitri? Dmitri	— Да, у ней, и разом развязался. И что ж такое? Какое мне дело до Дмитрия? Дмитрий тут ни при чем.
doesn’t come in. I had my own business to settle with Katerina Ivanovna. You know, on the contrary,	У меня были только собственные дела с Катериною Ивановною.
that Dmitri behaved as though there was an understanding between us. I didn’t ask him to do it, but	Сам ты знаешь, напротив, что Дмитрий вел себя так, как будто был в заговоре со мной. Я ведь не просил
he solemnly handed her over to me and gave us his blessing. It’s all too funny. Ah, Alyosha, if you	его нисколько, а он сам мне торжественно ее передал и благословил. Это всё смеху подобно. Нет, Алеша,
only knew how light my heart is now! Would you	нет, если бы ты знал, как я себя теперь легко чувствую!
believe, it, I sat here eating my dinner and was	Я вот здесь сидел и обедал и, веришь ли, хотел было
nearly ordering champagne to celebrate my first	спросить шампанского, чтоб отпраздновать первый
hour of freedom. Tfoo! It’s been going on nearly six months, and all at once I’ve thrown it off. I could never have guessed even yesterday, how easy it would be to put an end to it if I wanted.”	мой час свободы. Тьфу, полгода почти — и вдруг разом, всё разом снял. Ну подозревал ли я даже вчера, что это, если захотеть, то ничего не стоит кончить!
“You are speaking of your love, Ivan?” “Of my love, if you like. I fell in love with	— Ты про любовь свою говоришь, Иван? — Любовь, если хочешь, да, я влюбился в барышню,
the young lady, I worried myself over her and she worried me. I sat watching over her ... and all at once it’s collapsed! I spoke this morning	в институтку. Мучился с ней, и она меня мучила. Сидел над ней... и вдруг всё слетело. Давеча я говорил
with inspiration, but I went away and roared with laughter. Would you believe it? Yes, it’s the literal truth.”	вдохновенно, а вышел и расхохотался — веришь этому. Нет, я буквально говорю.
“You seem very merry about it now,” observed Alyosha, looking into his face, which had suddenly grown brighter.	— Ты и теперь так это весело говоришь, — заметил Алеша, вглядываясь в его в самом деле повеселевшее вдруг лицо.
“But how could I tell that I didn’t care for her	— Да почем же я знал, что я ее вовсе не люблю! Хе-хе!
a bit! Ha ha! It appears after all I didn’t. And yet how she attracted me! How attractive she was	Вот и оказалось, что нет. А ведь как она мне нравилась!
just now when I made my speech! And do you know she attracts me awfully even now, yet how easy it is to leave her. Do you think I am boasting?”	Как она мне даже давеча нравилась когда я речь читал. И знаешь ли, и теперь нравится ужасно, а между тем как легко от нее уехать. Ты думаешь, я фанфароню?
“No, only perhaps it wasn’t love.” “Alyosha,” laughed Ivan, “don’t make reflections	— Нет. Только это, может, не любовь была. — Алешка, — засмеялся Иван, — не пускайся в
about love, it’s unseemly for you. How you rushed	рассуждения о любви! Тебе неприлично. Давеча-то,
into the discussion this morning! I’ve forgotten to kiss you for it.... But how she tormented me! It certainly was sitting by a ‘laceration.’ Ah,	давеча-то ты выскочил, ай! Я еще и забыл поцеловать тебя за это... А мучила-то она меня как! Воистину
she knew how I loved her! She loved me and not	у надрыва сидел. Ох, она знала, что я ее люблю! Любила
Dmitri,” Ivan insisted gayly. “Her feeling for Dmitri	меня, а не Дмитрия, — весело настаивал Иван. — Дмитрий
was simply a self‐ laceration. All I told her just	только надрыв. Всё, что я давеча ей говорил, истинная
now was perfectly true, but the worst of it is, it	правда. Но только в том дело, самое главное, что ей
may take her fifteen or twenty years to find out that she doesn’t care for Dmitri, and loves me whom she torments, and perhaps she may never find it	нужно, может быть, лет пятнадцать аль двадцать, чтобы догадаться, что Дмитрия она вовсе не любит, а любит только меня, которого мучает. Да, пожалуй,
out at all, in spite of her lesson to‐day. Well, it’s better so; I can simply go away for good. By the way, how is she now? What happened after I departed?” Alyosha told him she had been hysterical, and that she was now, he heard, unconscious and delirious.	и не догадается она никогда, несмотря даже на сегодняшний урок. Ну и лучше: встал да и ушел навеки. Кстати, что она теперь? Что там было, когда я ушел? Алеша рассказал ему об истерике и о том, что она, кажется, теперь в беспамятстве и в бреду.
“Isn’t Madame Hohlakov laying it on?” “I think not.” “I must find out. Nobody dies of hysterics, though. They don’t matter. God gave woman hysterics as a relief. I won’t go to her at all. Why push myself forward again?”	— А не врет Хохлакова? — Кажется, нет. - Надо справиться. От истерики, впрочем, никогда и никто не умирал. Да и пусть истерика, бог женщине послал истерику любя. Не пойду я туда вовсе. К чему лезть опять.
“But you told her that she had never cared for you.”	— Ты, однако же, давеча ей сказал, что она никогда тебя не любила.
“I did that on purpose. Alyosha, shall I call for	— Это я нарочно. Алешка, прикажу-ка я шампанского,
some champagne? Let us drink to my freedom. Ah, if only you knew how glad I am!”	выпьем за мою свободу. Нет, если бы ты знал, как я рад!
“No, brother, we had better not drink,” said Alyosha suddenly. “Besides I feel somehow depressed.”	— Нет, брат, не будем лучше пить, — сказал вдруг Алеша, — к тому же мне как-то грустно.
“Yes, you’ve been depressed a long time, I’ve noticed it.” “Have you settled to go to‐morrow morning, then?”	— Да, тебе давно грустно, я это давно вижу. — Так ты непременно завтра утром поедешь?
“Morning? I didn’t say I should go in the morning....	— Утром? Я не говорил, что утром... А впрочем,
But perhaps it may be the morning. Would you believe	может, и утром. Веришь ли, я ведь здесь обедал сегодня,
it, I dined here to‐day only to avoid dining with the old man, I loathe him so. I should have left	единственно чтобы не обедать со стариком, до того
long ago, so far as he is concerned. But why are	он мне стал противен. Я от него от одного давно бы
you so worried about my going away? We’ve plenty of time before I go, an eternity!”	уехал. А ты что так беспокоишься, что я уезжаю. У нас с тобой еще бог знает сколько времени до отъезда. Целая вечность времени, бессмертие!
“If you are going away to‐morrow, what do you mean by an eternity?”	— Если ты завтра уезжаешь, какая же вечность? — Да нас-то с тобой чем это касается? —
“But what does it matter to us?” laughed Ivan. “We’ve time enough for our talk, for what brought us here. Why do you look so surprised? Answer: why	засмеялся Иван, — ведь свое-то мы успеем все-таки переговорить, свое-то, для чего мы пришли сюда? Чего ты глядишь с удивлением? Отвечай: мы для чего
have we met here? To talk of my love for Katerina	здесь сошлись? Чтобы говорить о любви к Катерине
Ivanovna, of the old man and Dmitri? of foreign	Ивановне, о старике и Дмитрии? О загранице? О роковом
travel? of the fatal position of Russia? Of the Emperor Napoleon? Is that it?” “No.” “Then you know what for. It’s different for other people; but we in our green youth have to settle the	положении России? Об императоре Наполеоне? Так ли, для этого ли? — Нет, не для этого. — Сам понимаешь, значит, для чего. Другим одно, а нам, желторотым, другое, нам прежде всего надо предвечные
eternal questions first of all. That’s what we care about. Young Russia is talking about nothing but the eternal questions now. Just when the old	вопросы разрешить, вот наша забота. Вся молодая Россия только лишь о вековечных вопросах теперь и толкует. Именно теперь, как старики все полезли
folks are all taken up with practical questions. Why have you been looking at me in expectation for the last three months? To ask me, ‘What do you believe,	вдруг практическими вопросами заниматься. Ты из-за чего все три месяца глядел на меня в ожидании? Чтобы допросить меня: «Како веруеши али вовсе
or don’t you believe at all?’ That’s what your eyes have been meaning for these three months, haven’t they?” “Perhaps so,” smiled Alyosha. “You are not laughing at me, now, Ivan?”	не веруеши?» — вот ведь к чему сводились ваши трехмесячные взгляды, Алексей Федорович, ведь так? — Пожалуй что и так, — улыбнулся Алеша. — Ты ведь не смеешься теперь надо мною, брат?
“Me laughing! I don’t want to wound my little brother who has been watching me with	— Я-то смеюсь? Не захочу я огорчить моего братишку,
such expectation for three months. Alyosha, look straight at me! Of course I am just such a little boy as you are, only not a novice. And what have Russian boys been doing up till now, some of them, I mean? In this stinking tavern, for instance, here, they	который три месяца глядел на меня в таком ожидании. Алеша, взгляни прямо: я ведь и сам точь-в-точь такой же маленький мальчик, как и ты, разве только вот не послушник. Ведь русские мальчики как до сих пор орудуют? Иные то есть? Вот, например, здешний
meet and sit down in a corner. They’ve never met in	вонючий трактир, вот они и сходятся, засели в угол.
their lives before and, when they go out of the tavern,	Всю жизнь прежде не знали друг друга, а выйдут
they won’t meet again for forty years. And what	из трактира, сорок лет опять не будут знать друг друга, ну и что ж, о чем они будут рассуждать,
do they talk about in that momentary halt in the tavern?	пока поймали минутку в трактире-то? О мировых вопросах,
Of the eternal questions, of the existence of God and immortality. And those who do not believe in God talk of socialism or anarchism, of the transformation	не иначе: есть ли бог, есть ли бессмертие? А которые в бога не веруют, ну те о социализме и об анархизме заговорят, о переделке всего человечества
of all humanity on a new pattern, so that it all comes to the same, they’re the same questions	по новому штату, так ведь это один же черт выйдет, всё те же вопросы, только с другого конца.
turned inside out. And masses, masses of the most	И множество, множество самых оригинальных русских
original Russian boys do nothing but talk of the eternal questions! Isn’t it so?”	мальчиков только и делают, что о вековечных вопросах говорят у нас в наше время. Разве не так?
“Yes, for real Russians the questions of God’s	— Да, настоящим русским вопросы о том: есть ли бог
existence and of immortality, or, as you say, the same questions turned inside out, come first and foremost, of course, and so they should,” said	и есть ли бессмертие, или, как вот ты говоришь, вопросы с другого конца, — конечно, первые вопросы и прежде всего, да так и надо, — проговорил Алеша, всё
Alyosha, still watching his brother with the same gentle and inquiring smile.	с тою же тихою и испытующею улыбкой вглядываясь в брата.
“Well, Alyosha, it’s sometimes very unwise to be a Russian at all, but anything stupider than the	— Вот что, Алеша, быть русским человеком иногда вовсе не умно, но все-таки глупее того, чем теперь
way Russian boys spend their time one can hardly	занимаются русские мальчики, и представить нельзя
imagine. But there’s one Russian boy called Alyosha I am awfully fond of.”	себе. Но я одного русского мальчика, Алешку, ужасно люблю.
“How nicely you put that in!” Alyosha laughed suddenly.	— Как ты это славно подвел, — засмеялся вдруг Алеша.
“Well, tell me where to begin, give your orders. The existence of God, eh?” “Begin where you like. You declared yesterday at father’s that there was no God.” Alyosha looked searchingly at his brother.	— Ну говори же, с чего начинать, приказывай сам, — с бога? Существует ли бог, что ли? — С чего хочешь, с того и начинай, хоть с «другого конца». Ведь ты вчера у отца провозгласил, что нет бога, — пытливо поглядел на брата Алеша.
“I said that yesterday at dinner on purpose to tease	— Я вчера за обедом у старика тебя этим нарочно дразнил
you and I saw your eyes glow. But now I’ve no objection	и видел, как у тебя разгорелись глазки. Но теперь
to discussing with you, and I say so very seriously.	я вовсе не прочь с тобой переговорить и говорю это
I want to be friends with you, Alyosha, for I have no friends and want to try it. Well, only fancy, perhaps	очень серьезно. Я с тобой хочу сойтись, Алеша, потому что у меня нет друзей, попробовать хочу. Ну, представь
I too accept God,” laughed Ivan; “that’s a surprise for you, isn’t it?”	же себе, может быть, и я принимаю бога, — засмеялся Иван, — для тебя это неожиданно, а?
“Yes, of course, if you are not joking now.” “Joking? I was told at the elder’s yesterday that	— Да, конечно, если ты только и теперь не шутишь. — «Шутишь». Это вчера у старца сказали, что я
I was joking. You know, dear boy, there was an	шучу. Видишь, голубчик, был один старый грешник
old sinner in the eighteenth century who declared that, if there were no God, he would have to be	в восемнадцатом столетии, который изрек, что если бы не было бога, то следовало бы его выдумать,
invented. _S’il n’existait pas Dieu, il faudrait l’inventer._ And man has actually invented God. And	s’il n’existait pas Dieu il faudrait l’iventer.
what’s strange, what would be marvelous, is not	И действительно, человек выдумал бога. И не то странно,
that God should really exist; the marvel is that	не то было бы дивно, что бог в самом деле существует,
such an idea, the idea of the necessity of God,	но то дивно, что такая мысль — мысль о необходимости
could enter the head of such a savage, vicious beast as man. So holy it is, so touching, so wise	бога — могла залезть в голову такому дикому и злому животному, как человек, до того она свята, до того она трогательна, до того премудра и до того она
and so great a credit it does to man. As for me, I’ve long resolved not to think whether man created	делает честь человеку. Что же до меня, то я давно уже положил не думать о том: человек ли создал
God or God man. And I won’t go through all the axioms laid down by Russian boys on that subject, all derived from European hypotheses; for what’s	бога или бог человека? Не стану я, разумеется, перебирать на этот счет все современные аксиомы русских мальчиков, все сплошь выведенные из европейских
a hypothesis there, is an axiom with the Russian	гипотез; потому что что там гипотеза, то у русского
boy, and not only with the boys but with their teachers	мальчика тотчас же аксиома, и не только у мальчиков, но, пожалуй, и у ихних профессоров, потому что и профессора
too, for our Russian professors are often just	русские весьма часто у нас теперь те же русские мальчики.
the same boys themselves. And so I omit all the hypotheses. For what are we aiming at now? I am trying to explain as quickly as possible my essential nature, that is what manner of man I am, what I	А потому обхожу все гипотезы. Ведь у нас с тобой какая теперь задача? Задача в том, чтоб я как можно скорее мог объяснить тебе мою суть, то есть что
believe in, and for what I hope, that’s it, isn’t	я за человек, во что верую и на что надеюсь, ведь
it? And therefore I tell you that I accept God simply.	так, так? А потому и объявляю, что принимаю бога прямо
But you must note this: if God exists and if He really did create the world, then, as we all know, He created it according to the geometry of Euclid and	и просто. Но вот, однако, что надо отметить: если бог есть и если он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал он ее по эвклидовой
the human mind with the conception of only three dimensions	геометрии, а ум человеческий с понятием лишь о трех
in space. Yet there have been and still are geometricians and philosophers, and even some of the most distinguished,	измерениях пространства. Между тем находились и находятся даже и теперь геометры и философы, и даже из замечательнейших,
who doubt whether the whole universe, or to speak	которые сомневаются в том, чтобы вся вселенная или,
more widely the whole of being, was only created in	еще обширнее — всё бытие было создано лишь по эвклидовой
Euclid’s geometry; they even dare to dream that	геометрии, осмеливаются даже мечтать, что две параллельные
two parallel lines, which according to Euclid	линии, которые, по Эвклиду, ни за что не
can never meet on earth, may meet somewhere in infinity. I have come to the conclusion that, since I can’t understand even that, I can’t expect to	могут сойтись на земле, может быть, и сошлись бы где-нибудь в бесконечности. Я, голубчик, решил так, что если я даже этого не могу понять, то где
understand about God. I acknowledge humbly that	ж мне про бога понять. Я смиренно сознаюсь, что
I have no faculty for settling such questions,	у меня нет никаких способностей разрешать такие
I have a Euclidian earthly mind, and how could I	вопросы, у меня ум эвклидовский, земной, а потому
solve problems that are not of this world? And I advise	где нам решать о том, что не от мира сего. Да и тебе
you never to think about it either, my dear Alyosha,	советую об этом никогда не думать, друг Алеша,
especially about God, whether He exists or not. All such questions are utterly inappropriate for a mind	а пуще всего насчет бога: есть ли он или нет? Всё это вопросы совершенно несвойственные уму, созданному
created with an idea of only three dimensions. And so I accept God and am glad to, and what’s more, I	с понятием лишь о трех измерениях. Итак, принимаю бога, и не только с охотой, но, мало того, принимаю
accept His wisdom, His purpose—which are utterly	и премудрость его, и цель его, нам совершенно уж неизвестные,
beyond our ken; I believe in the underlying order and the meaning of life; I believe in the eternal harmony in which they say we shall one day be blended.	верую в порядок, в смысл жизни, верую в вечную гармонию,
I believe in the Word to Which the universe is striving, and Which Itself was ‘with God,’ and Which Itself is God and so on, and so on, to infinity. There are all sorts of phrases for it. I seem to be on the	в которой мы будто бы все сольемся, верую в Слово, к которому стремится вселенная и которое само «бе к богу» и которое есть само бог, ну и прочее и прочее, и так далее в бесконечность. Слов-то много на этот
right path, don’t I? Yet would you believe it,	счет наделано. Кажется, уж я на хорошей дороге — а? Ну так представь же себе, что в окончательном
in the final result I don’t accept this world of God’s, and, although I know it exists, I don’t accept it at all. It’s not that I don’t accept God, you must understand, it’s the world created by Him	результате я мира этого божьего — не принимаю и хоть и знаю, что он существует, да не допускаю его вовсе. Я не бога не принимаю, пойми ты это, я мира, им созданного, мира-то божьего не принимаю и не могу
I don’t and cannot accept. Let me make it plain. I believe like a child that suffering will be	согласиться принять. Оговорюсь: я убежден, как младенец, что страдания заживут и сгладятся,
healed and made up for, that all the humiliating absurdity of human contradictions will vanish like a pitiful	что весь обидный комизм человеческих противоречий исчезнет, как жалкий мираж, как гнусненькое
mirage, like the despicable fabrication of the impotent and infinitely small Euclidian mind of man, that	измышление малосильного и маленького, как атом, человеческого эвклидовского ума, что, наконец, в мировом
in the world’s finale, at the moment of eternal	финале, в момент вечной гармонии, случится и явится
harmony, something so precious will come to pass that it will suffice for all hearts, for the comforting of all resentments, for the atonement	нечто до того драгоценное, что хватит его на все сердца, на утоление всех негодований, на искупление
of all the crimes of humanity, of all the blood they’ve shed; that it will make it not only possible to forgive but to justify all that has	всех злодейств людей, всей пролитой ими их крови, хватит, чтобы не только было возможно простить, но и оправдать всё, что случилось с людьми, — пусть,
happened with men—but though all that may come to pass, I don’t accept it. I won’t accept it. Even	пусть это всё будет и явится, но я-то этого не принимаю
if parallel lines do meet and I see it myself, I shall see it and say that they’ve met, but still I won’t accept it. That’s what’s at the root of me,	и не хочу принять! Пусть даже параллельные линии сойдутся и я это сам увижу: увижу и скажу, что сошлись,
Alyosha; that’s my creed. I am in earnest in what I say. I began our talk as stupidly as I could on purpose, but I’ve led up to my confession,	а все-таки не приму. Вот моя суть, Алеша, вот мой тезис. Это уж я серьезно тебе высказал. Я нарочно начал этот наш с тобой разговор как глупее нельзя начать, но довел до моей исповеди, потому что ее
for that’s all you want. You didn’t want to hear	только тебе и надо. Не о боге тебе нужно было,
about God, but only to know what the brother you love lives by. And so I’ve told you.” Ivan concluded his long tirade with marked and unexpected feeling.	а лишь нужно было узнать, чем живет твой любимый тобою брат. Я и сказал. Иван заключил свою длинную тираду вдруг с каким-то особенным и неожиданным чувством.
“And why did you begin ‘as stupidly as you could’?” asked Alyosha, looking dreamily at him.	— А для чего ты начал так, как «глупее нельзя начать»? — спросил Алеша, задумчиво смотря на него.
“To begin with, for the sake of being Russian. Russian conversations on such subjects are always	— Да, во-первых, хоть для русизма: русские разговоры на эти темы все ведутся как глупее нельзя вести.
carried on inconceivably stupidly. And secondly, the stupider one is, the closer one is to reality. The stupider one is, the clearer one is. Stupidity	А во-вторых, опять-таки чем глупее, тем ближе к
is brief and artless, while intelligence wriggles	делу. Чем глупее, тем и яснее. Глупость коротка
and hides itself. Intelligence is a knave, but	и нехитра, а ум виляет и прячется. Ум подлец,
stupidity is honest and straightforward. I’ve led the conversation to my despair, and the more stupidly I have presented it, the better for me.”	а глупость пряма и честна. Я довел дело до моего отчаяния, и чем глупее я его выставил, тем для меня же выгоднее.
“You will explain why you don’t accept the world?” said Alyosha. “To be sure I will, it’s not a secret, that’s what I’ve been leading up to. Dear little brother, I don’t want to corrupt you or to turn you from your stronghold, perhaps I want to be healed by you.” Ivan smiled suddenly	— Ты мне объяснишь, для чего «мира не принимаешь»? — проговорил Алеша. - Уж конечно, объясню, не секрет, к тому и вел. Братишка ты мой, не тебя я хочу развратить и сдвинуть с твоего устоя, я, может быть, себя хотел бы исцелить тобою, — улыбнулся вдруг Иван,
quite like a little gentle child. Alyosha had never seen such a smile on his face before. Chapter IV. Rebellion	совсем как маленький кроткий мальчик. Никогда еще Алеша не видал у него такой улыбки. IV БУНТ
“I must make you one confession,” Ivan began. “I could never understand how one can love one’s	— Я тебе должен сделать одно признание, — начал Иван: — я никогда не мог понять, как можно любить
neighbors. It’s just one’s neighbors, to my mind,	своих ближних. Именно ближних-то, по-моему, и невозможно
that one can’t love, though one might love those at a distance. I once read somewhere of John	любить, а разве лишь дальних. Я читал вот как-то и где-то про «Иоанна Милостивого» (одного
the Merciful, a saint, that when a hungry, frozen	святого), что он, когда к нему пришел голодный и
beggar came to him, he took him into his bed, held him in his arms, and began breathing into his mouth,	обмерзший прохожий и попросил согреть его, лег с ним вместе в постель, обнял его и начал дышать ему в гноящийся
which was putrid and loathsome from some awful	и зловонный от какой- то ужасной болезни рот
disease. I am convinced that he did that from ‘self‐laceration,’ from the self‐laceration of falsity, for the sake of the charity imposed by duty,	его. Я убежден, что он это сделал с надрывом лжи, из-за заказанной долгом любви, из-за натащенной
as a penance laid on him. For any one to love a man,	на себя эпитимии. Чтобы полюбить человека, надо, чтобы
he must be hidden, for as soon as he shows his face, love is gone.” “Father Zossima has talked of that more than once,” observed Alyosha; “he, too, said that the face of	тот спрятался, а чуть лишь покажет лицо свое — пропала любовь. — Об этом не раз говорил старец Зосима, — заметил Алеша, — он тоже говорил, что лицо человека часто
a man often hinders many people not practiced in love, from loving him. But yet there’s a great	многим еще неопытным в любви людям мешает любить. Но ведь есть и много любви в человечестве,
deal of love in mankind, and almost Christ‐like love. I know that myself, Ivan.”	и почти подобной Христовой любви, это я сам знаю, Иван...
“Well, I know nothing of it so far, and can’t understand	— Ну я-то пока еще этого не знаю и понять не могу,
it, and the innumerable mass of mankind are with	и бесчисленное множество людей со мной тоже.
me there. The question is, whether that’s due to	Вопрос ведь в том, от дурных ли качеств людей это
men’s bad qualities or whether it’s inherent in their nature. To my thinking, Christ‐like love for men	происходит, или уж оттого, что такова их натура. По-моему, Христова любовь к людям есть в своем роде
is a miracle impossible on earth. He was God. But	невозможное на земле чудо. Правда, он был бог. Но
we are not gods. Suppose I, for instance, suffer	мы-то не боги. Положим, я, например, глубоко могу
intensely. Another can never know how much I suffer,	страдать, но другой никогда ведь не может узнать,
because he is another and not I. And what’s	до какой степени я страдаю, потому что он другой,
more, a man is rarely ready to admit another’s	а не я, и, сверх того, редко человек согласится
suffering (as though it were a distinction). Why won’t he admit it, do you think? Because I smell	признать другого за страдальца (точно будто это чин). Почему не согласится, как ты думаешь? Потому, например,
unpleasant, because I have a stupid face, because	что от меня дурно пахнет, что у меня глупое лицо,
I once trod on his foot. Besides, there is suffering and suffering; degrading, humiliating	потому что я раз когда-то отдавил ему ногу. К тому же страдание и страдание: унизительное
suffering such as humbles me—hunger, for instance—my benefactor will perhaps allow me; but when	страдание, унижающее меня, голод например, еще допустит во мне мой благодетель, но чуть повыше
you come to higher suffering—for an idea, for instance—he will very rarely admit that, perhaps because my face strikes him as not at all what	страдание, за идею например, нет, он это в редких разве случаях допустит, потому что он, например, посмотрит на меня и вдруг увидит, что у меня вовсе не то лицо, какое, по его фантазии, должно бы быть
he fancies a man should have who suffers for an idea. And so he deprives me instantly of his favor,	у человека, страдающего за такую-то, например, идею. Вот он и лишает меня сейчас же своих благодеяний
and not at all from badness of heart. Beggars, especially genteel beggars, ought never to show themselves, but to ask for charity through the newspapers. One can love one’s neighbors in the abstract, or even at a distance, but at close quarters it’s almost impossible. If it were as on	и даже вовсе не от злого сердца. Нищие, особенно благородные нищие, должны бы были наружу никогда не показываться, а просить милостыню чрез газеты. Отвлеченно еще можно любить ближнего и даже иногда издали, но вблизи почти никогда. Если бы всё
the stage, in the ballet, where if beggars come in,	было как на сцене, в балете, где нищие, когда
they wear silken rags and tattered lace and beg for alms dancing gracefully, then one might like looking at them. But even then we should not love them. But enough of that. I simply wanted to show	они появляются, приходят в шелковых лохмотьях и рваных кружевах и просят милостыню, грациозно танцуя, ну тогда еще можно любоваться ими. Любоваться, но все-таки не любить. Но довольно об этом. Мне надо
you my point of view. I meant to speak of the	было лишь поставить тебя на мою точку. Я хотел заговорить
suffering of mankind generally, but we had	о страдании человечества вообще, но лучше уж остановимся
better confine ourselves to the sufferings of the children. That reduces the scope of my argument to a tenth of what it would be. Still we’d better	на страданиях одних детей. Это уменьшит размеры моей аргументации раз в десять, но лучше уж про одних
keep to the children, though it does weaken my case.	детей. Тем не выгоднее для меня, разумеется. Но,
But, in the first place, children can be loved even at close quarters, even when they are	во-первых, деток можно любить даже и вблизи, даже
dirty, even when they are ugly (I fancy, though,	и грязных, даже дурных лицом (мне, однако же, кажется,
children never are ugly). The second reason why I won’t speak of grown‐up people is that, besides being disgusting and unworthy of love, they have	что детки никогда не бывают дурны лицом). Во-вторых, о больших я и потому еще говорить не буду, что, кроме того, что они отвратительны и любви
a compensation—they’ve eaten the apple and know	не заслуживают, у них есть и возмездие: они съели
good and evil, and they have become ‘like gods.’ They go on eating it still. But the children haven’t	яблоко и познали добро и зло и стали «яко бози». Продолжают и теперь есть его. Но деточки ничего не съели
eaten anything, and are so far innocent. Are you fond of children, Alyosha? I know you are, and you	и пока еще ни в чем не виновны. Любишь ты деток, Алеша? Знаю, что любишь, и тебе будет понятно, для чего
will understand why I prefer to speak of them.	я про них одних хочу теперь говорить. Если они
If they, too, suffer horribly on earth, they must suffer for their fathers’ sins, they must	на земле тоже ужасно страдают, то уж, конечно,
be punished for their fathers, who have eaten the	за отцов своих, наказаны за отцов своих, съевших яблоко,
apple; but that reasoning is of the other world and is incomprehensible for the heart of man here on earth. The innocent must not suffer for another’s	— но ведь это рассуждение из другого мира, сердцу же человеческому здесь на земле непонятное. Нельзя
sins, and especially such innocents! You may be surprised	страдать неповинному за другого, да еще такому неповинному!
at me, Alyosha, but I am awfully fond of children,	Подивись на меня, Алеша, я тоже ужасно люблю
too. And observe, cruel people, the violent, the	деточек. И заметь себе, жестокие люди, страстные,
rapacious, the Karamazovs are sometimes very fond of children. Children while they are quite little—up	плотоядные, карамазовцы, иногда очень любят детей.
to seven, for instance—are so remote from grown‐up people; they are different creatures, as it were,	Дети, пока дети, до семи лет например, страшно отстоят от людей: совсем будто другое существо и с другою
of a different species. I knew a criminal in prison who had, in the course of his career as a burglar, murdered whole families, including	природой. Я знал одного разбойника в остроге: ему случалось в свою карьеру, избивая целые семейства в домах, в которые забирался по ночам для грабежа,
several children. But when he was in prison, he had	зарезать заодно несколько и детей. Но, сидя в остроге,
a strange affection for them. He spent all his time at his window, watching the children playing in the	он их до странности любил. Из окна острога он только и делал, что смотрел на играющих на тюремном дворе
prison yard. He trained one little boy to come up	детей. Одного маленького мальчика он приучил приходить
to his window and made great friends with him....	к нему под окно, и тот очень сдружился с ним...
You don’t know why I am telling you all this, Alyosha? My head aches and I am sad.” “You speak with a strange air,” observed Alyosha uneasily, “as though you were not quite yourself.”	Ты не знаешь, для чего я это всё говорю, Алеша? У меня как-то голова болит, и мне грустно. — Ты говоришь с странным видом, — с беспокойством заметил Алеша, — точно ты в каком безумии.
“By the way, a Bulgarian I met lately in Moscow,”	— Кстати, мне недавно рассказывал один болгарин
Ivan went on, seeming not to hear his brother’s words, “told me about the crimes committed by Turks and Circassians in all parts of Bulgaria through fear of a general rising of the Slavs. They burn villages,	в Москве, — продолжал Иван Федорович, как бы и не слушая брата, — как турки и черкесы там у них, в Болгарии, повсеместно злодействуют, опасаясь поголовного восстания славян, — то есть жгут, режут, насилуют
murder, outrage women and children, they nail their prisoners by the ears to the fences, leave them	женщин и детей, прибивают арестантам уши к забору
so till morning, and in the morning they hang them—all sorts of things you can’t imagine. People talk	гвоздями и оставляют так до утра, а поутру вешают — и проч., всего и вообразить невозможно. В самом
sometimes of bestial cruelty, but that’s a great	деле, выражаются иногда про «зверскую» жестокость человека, но это страшно несправедливо и обидно для
injustice and insult to the beasts; a beast can never	зверей: зверь никогда не может быть так жесток,
be so cruel as a man, so artistically cruel. The	как человек, так артистически, так художественно
tiger only tears and gnaws, that’s all he can do. He would never think of nailing people by the ears, even if he were able to do it. These Turks took a pleasure in torturing children, too; cutting the unborn child from the mother’s womb, and tossing babies up in the air and catching	жесток. Тигр просто грызет, рвет и только это и умеет. Ему и в голову не вошло бы прибивать людей за уши на ночь гвоздями, если б он даже и мог это сделать. Эти турки, между прочим, с сладострастием мучили и детей, начиная с вырезания их кинжалом
them on the points of their bayonets before their	из чрева матери, до бросания вверх грудных младенцев
mothers’ eyes. Doing it before the mothers’ eyes was what gave zest to the amusement. Here is another scene that I thought very interesting.	и подхватывания их на штык в глазах матерей. На глазах-то матерей и составляло главную сладость. Но вот, однако, одна меня сильно заинтересовавшая картинка.
Imagine a trembling mother with her baby in	Представь: грудной младенчик на руках трепещущей
her arms, a circle of invading Turks around her.	матери, кругом вошедшие турки. У них затеялась веселая
They’ve planned a diversion: they pet the baby, laugh to make it laugh. They succeed, the baby laughs. At that moment a Turk points a pistol four inches	штучка: они ласкают младенца, смеются, чтоб его рассмешить, им удается, младенец рассмеялся. В эту минуту турок наводит на него пистолет в четырех вершках
from the baby’s face. The baby laughs with glee,	расстояния от его лица. Мальчик радостно хохочет,
holds out its little hands to the pistol, and he pulls the trigger in the baby’s face and blows out its brains. Artistic, wasn’t it? By the way, Turks are particularly fond of sweet things, they say.”	тянется ручонками, чтоб схватить пистолет, и вдруг артист спускает курок прямо ему в лицо и раздробляет ему головку... Художественно, не правда ли? Кстати, турки, говорят, очень любят сладкое.
“Brother, what are you driving at?” asked Alyosha.	— Брат, к чему это всё? — спросил Алеша.
“I think if the devil doesn’t exist, but man has	— Я думаю, что если дьявол не существует и, стало
created him, he has created him in his own image and likeness.” “Just as he did God, then?” observed Alyosha.	быть, создал его человек, то создал он его по своему образу и подобию. — В таком случае, равно как и бога.
“ ‘It’s wonderful how you can turn words,’ as Polonius says in _Hamlet_,” laughed Ivan. “You turn my words against me. Well, I am glad. Yours must be	- А ты удивительно как умеешь оборачивать словечки, как говорит Полоний в «Гамлете», — засмеялся Иван. — Ты поймал меня на слове, пусть, я рад. Хорош
a fine God, if man created Him in his image and likeness. You asked just now what I was driving at. You	же твой бог, коль его создал человек по образу своему и подобию. Ты спросил сейчас, для чего я это всё:
see, I am fond of collecting certain facts, and,	я, видишь ли, любитель и собиратель некоторых фактиков
would you believe, I even copy anecdotes of a certain sort from newspapers and books, and I’ve already got a fine collection. The Turks, of course, have gone into it, but they are foreigners. I have specimens from home that are	и, веришь ли, записываю и собираю из газет и рассказов, откуда попало, некоторого рода анекдотики, и у меня уже хорошая коллекция. Турки, конечно, вошли в коллекцию, но это всё иностранцы. У меня есть и
even better than the Turks. You know we prefer	родные штучки и даже получше турецких. Знаешь,
beating—rods and scourges—that’s our national institution.	у нас больше битье, больше розга и плеть, и это национально:
Nailing ears is unthinkable for us, for we are,	у нас прибитые гвоздями уши немыслимы, мы все-таки
after all, Europeans. But the rod and the scourge	европейцы, но розги, но плеть — это нечто уже наше
we have always with us and they cannot be taken from us. Abroad now they scarcely do any beating. Manners are more humane, or laws have been passed, so that they don’t dare to flog men now. But they	и не может быть у нас отнято. За границей теперь как будто и не бьют совсем, правы, что ли, очистились, али уж законы такие устроились, что человек человека как будто уж и не смеет посечь, но зато они вознаградили себя другим
make up for it in another way just as national	и тоже чисто национальным, как и у нас,
as ours. And so national that it would be practically	и до того национальным, что у нас оно как будто
impossible among us, though I believe we are being inoculated with it, since the religious movement began in our aristocracy. I have a charming pamphlet,	и невозможно, хотя, впрочем, кажется, и у нас прививается, особенно со времени религиозного движения в нашем высшем обществе. Есть у меня одна
translated from the French, describing how, quite recently, five years ago, a murderer, Richard, was executed—a young man, I believe, of three and twenty, who repented and was converted	прелестная брошюрка, перевод с французского, о том, как в Женеве, очень недавно, всего лет пять тому, казнили одного злодея и убийцу, Ришара, двадцатитрехлетнего, кажется, малого, раскаявшегося и обратившегося к
to the Christian faith at the very scaffold. This	христианской вере пред самым эшафотом. Этот
Richard was an illegitimate child who was given as	Ришар был чей-то незаконнорожденный, которого еще
a child of six by his parents to some shepherds on	младенцем лет шести подарили родители каким-то
the Swiss mountains. They brought him up to work	горным швейцарским пастухам, и те его взрастили,
for them. He grew up like a little wild beast among them. The shepherds taught him nothing, and scarcely fed or clothed him, but sent him out at seven to herd the flock in cold and wet, and no	чтоб употреблять в работу. Рос он у них как дикий зверенок, не научили его пастухи ничему, напротив, семи лет уже посылали пасти стадо, в мокреть и в холод, почти без одежды и почти не кормя
one hesitated or scrupled to treat him so. Quite	его. И уж конечно, так делая, никто из них не задумывался
the contrary, they thought they had every right,	и не раскаивался, напротив, считал себя в полном
for Richard had been given to them as a chattel, and they did not even see the necessity of feeding him. Richard himself describes how in those years, like	праве, ибо Ришар подарен им был как вещь, и они даже не находили необходимым кормить его. Сам Ришар свидетельствует,
the Prodigal Son in the Gospel, he longed to eat of the mash given to the pigs, which were fattened for	что в те годы он, как блудный сын в Евангелии, желал ужасно поесть хоть того месива, которое давали откармливаемым
sale. But they wouldn’t even give him that, and beat	на продажу свиньям, но ему не давали даже и этого
him when he stole from the pigs. And that was how	и били, когда он крал у свиней, и так провел
he spent all his childhood and his youth, till he grew up and was strong enough to go away and be a thief. The savage began to earn his living as	он всё детство свое и всю юность, до тех пор пока возрос и, укрепившись в силах, пошел сам воровать. Дикарь стал добывать деньги поденною работой
a day laborer in Geneva. He drank what he earned, he lived like a brute, and finished by killing	в Женеве, добытое пропивал, жил как изверг и кончил
and robbing an old man. He was caught, tried, and	тем, что убил какого-то старика и ограбил. Его схватили,
condemned to death. They are not sentimentalists there.	судили и присудили к смерти. Там ведь не сентиментальничают.
And in prison he was immediately surrounded	И вот в тюрьме его немедленно окружают пасторы и
by pastors, members of Christian brotherhoods, philanthropic	члены разных Христовых братств, благотворительные
ladies, and the like. They taught him to read and write in prison, and expounded the Gospel to him.	дамы и проч. Научили они его в тюрьме читать и писать, стали толковать ему Евангелие, усовещевали,
They exhorted him, worked upon him, drummed at him incessantly, till at last he solemnly confessed his	убеждали, напирали, пилили, давили, и вот он сам торжественно сознается наконец в своем
crime. He was converted. He wrote to the court himself	преступлении. Он обратился, он написал сам суду, что он изверг и что наконец-таки он удостоился
that he was a monster, but that in the end God had	того, что и его озарил господь и послал
vouchsafed him light and shown grace. All Geneva was in excitement about him—all philanthropic and religious Geneva. All the aristocratic and well‐bred	ему благодать. Всё взволновалось в Женеве, вся благотворительная и благочестивая Женева. Всё, что было высшего и благовоспитанного,
society of the town rushed to the prison, kissed Richard and embraced him; ‘You are our brother, you	ринулось к нему в тюрьму; Ришара целуют, обнимают:
have found grace.’ And Richard does nothing but	«Ты брат наш, на тебя сошла благодать!» А сам Ришар
weep with emotion, ‘Yes, I’ve found grace! All my	только плачет в умилении: «Да, на меня сошла благодать!
youth and childhood I was glad of pigs’ food, but now even I have found grace. I am dying in the Lord.’	Прежде я всё детство и юность мою рад был корму свиней, а теперь сошла и на меня благодать, умираю во
‘Yes, Richard, die in the Lord; you have shed blood	господе!» — «Да, да, Ришар, умри во господе, ты пролил
and must die. Though it’s not your fault that	кровь и должен умереть во господе. Пусть ты невиновен,
you knew not the Lord, when you coveted the pigs’	что не знал совсем господа, когда завидовал корму свиней и когда тебя били за то, что ты крал у них
food and were beaten for stealing it (which was very	корм (что ты делал очень нехорошо, ибо красть
wrong of you, for stealing is forbidden); but you’ve	не позволено), — но ты пролил кровь и
shed blood and you must die.’ And on the last day,	должен умереть». И вот наступает последний день.
Richard, perfectly limp, did nothing but cry and	Расслабленный Ришар плачет и только и делает, что
repeat every minute: ‘This is my happiest day. I	повторяет ежеминутно: «Это лучший из дней моих, я
am going to the Lord.’ ‘Yes,’ cry the pastors and the judges and philanthropic ladies. ‘This is the happiest day of your life, for you are going to the Lord!’ They all walk or drive to the scaffold	иду к господу!» — «Да, — кричат пасторы, судьи и благотворительные дамы, — это счастливейший день твой, ибо ты идешь к господу!» Всё это двигается к эшафоту вслед за позорною колесницей, в которой везут
in procession behind the prison van. At the scaffold	Ришара, в экипажах, пешком. Вот достигли эшафота:
they call to Richard: ‘Die, brother, die in the Lord, for even thou hast found grace!’ And	«Умри, брат наш, — кричат Ришару, — умри во господе, ибо и на тебя сошла благодать!» И вот
so, covered with his brothers’ kisses, Richard	покрытого поцелуями братьев брата Ришара втащили
is dragged on to the scaffold, and led to the guillotine. And they chopped off his head in brotherly fashion, because he had found grace.	на эшафот, положили на гильотину и оттяпали-таки ему по-братски голову за то, что и на него сошла
Yes, that’s characteristic. That pamphlet	благодать. Нет, это характерно. Брошюрка
is translated into Russian by some Russian philanthropists of aristocratic rank and evangelical aspirations, and has been distributed gratis for the enlightenment	эта переведена по-русски какими-то русскими лютеранствующими благотворителями высшего общества и разослана для просвещения народа русского при газетах и других
of the people. The case of Richard is interesting because it’s national. Though to us it’s absurd to cut off a man’s head, because he has become our	изданиях даром. Штука с Ришаром хороша тем, что национальна. У нас хоть нелепо рубить голову брату потому только, что он стал нам брат и что на него сошла
brother and has found grace, yet we have our own speciality,	благодать, но, повторяю, у нас есть свое, почти что
which is all but worse. Our historical pastime is the direct satisfaction of inflicting pain. There are lines in Nekrassov describing how a peasant lashes a horse on the eyes, ‘on its meek eyes,’ every one must have seen it. It’s peculiarly	не хуже. У нас историческое, непосредственное и ближайшее наслаждение истязанием битья. У Некрасова есть стихи о том, как мужик сечет лошадь кнутом по глазам, «по кротким глазам». Этого кто ж не видал, это русизм.
Russian. He describes how a feeble little nag has foundered under too heavy a load and cannot move. The peasant beats it, beats it savagely, beats it at last not knowing what he is doing in the intoxication of cruelty, thrashes it mercilessly over and over again. ‘However weak you are, you must pull, if you die for it.’ The nag strains, and then	Он описывает, как слабосильная лошаденка, на которую навалили слишком, завязла с возом и не может вытащить. Мужик бьет ее, бьет с остервенением, бьет, наконец, не понимая, что делает, в опьянении битья сечет больно, бесчисленно: «Хоть ты и не в силах, а вези, умри,
he begins lashing the poor defenseless creature	да вези!» Клячонка рвется, и вот он начинает
on its weeping, on its ‘meek eyes.’ The frantic beast tugs and draws the load, trembling all over, gasping	сечь ее, беззащитную, по плачущим, по «кротким глазам». Вне себя она рванула и вывезла и пошла, вся дрожа,
for breath, moving sideways, with a sort of unnatural spasmodic action—it’s awful in Nekrassov. But that’s	не дыша, как-то боком, с какою-то припрыжкой, как-то неестественно и позорно — у Некрасова это ужасно.
only a horse, and God has given horses to be beaten.	Но ведь это всего только лошадь, лошадей и сам бог
So the Tatars have taught us, and they left us the knout as a remembrance of it. But men, too, can be beaten. A well‐educated, cultured gentleman and his wife beat their own child with a birch‐rod, a	дал, чтоб их сечь. Так татары нам растолковали и кнут на память подарили. Но можно ведь сечь и людей. И вот интеллигентный образованный господин и его
girl of seven. I have an exact account of it.	дама секут собственную дочку, младенца семи
The papa was glad that the birch was covered with	лет, розгами — об этом у меня подробно записано. Папенька
twigs. ‘It stings more,’ said he, and so he began	рад, что прутья с сучками, «садче будет», говорит
stinging his daughter. I know for a fact there are people who at every blow are worked up to sensuality, to literal sensuality, which increases progressively	он, и вот начинает «сажать» родную дочь. Я знаю наверно, есть такие секущие, которые разгорячаются с каждым ударом до сладострастия, до буквального сладострастия, с каждым последующим ударом всё
at every blow they inflict. They beat for a minute, for five minutes, for ten minutes, more often and more savagely. The child screams. At last the	больше и больше всё прогрессивнее. Секут минуту, секут, наконец, пять минут, секут десять минут, дальше, больше, чаще, садче. Ребенок кричит, ребенок,
child cannot scream, it gasps, ‘Daddy! daddy!’ By some diabolical unseemly chance the case was brought into court. A counsel is engaged. The	наконец, не может кричать, задыхается: «Папа, папа, папочка, папочка!» Дело каким-то чертовым неприличным случаем доходит до суда. Нанимается
Russian people have long called a barrister ‘a	адвокат. Русский народ давно уже назвал у нас
conscience for hire.’ The counsel protests in his client’s defense. ‘It’s such a simple thing,’ he says, ‘an everyday domestic event. A father corrects his child. To our shame be it said, it is brought into court.’ The jury, convinced by him, give a	адвоката — «аблакат — нанятая совесть». Адвокат кричит в защиту своего клиента. «Дело, дескать, такое простое, семейное и обыкновенное, отец посек дочку, и вот, к стыду наших дней, дошло до суда!» Убежденные присяжные удаляются и выносят оправдательный
favorable verdict. The public roars with delight that the torturer is acquitted. Ah, pity I wasn’t there! I would have proposed to raise a subscription in his honor! Charming pictures.	приговор. Публика ревет от счастья, что оправдали мучителя. Э-эх, меня не было там, я бы рявкнул предложение учредить стипендию в честь имени истязателя!..
“But I’ve still better things about children.	Картинки прелестные. Но о детках есть у меня и
I’ve collected a great, great deal about Russian children, Alyosha. There was a little girl of five who was hated by her father and mother, ‘most worthy	еще получше, у меня очень, очень много собрано о русских детках, Алеша. Девчоночку маленькую, пятилетнюю, возненавидели отец и мать, «почтеннейшие и чиновные
and respectable people, of good education and breeding.’ You see, I must repeat again, it is a peculiar characteristic of many people, this love	люди, образованные и воспитанные». Видишь, я еще раз положительно утверждаю, что есть особенное свойство у многих в человечестве — это любовь
of torturing children, and children only. To all other types of humanity these torturers behave mildly	к истязанию детей, но одних детей. Ко всем другим субъектам человеческого рода эти же самые
and benevolently, like cultivated and humane Europeans; but they are very fond of tormenting children,	истязатели относятся даже благосклонно и кротко, как образованные и гуманные европейские люди, но очень
even fond of children themselves in that sense. It’s just their defenselessness that tempts the tormentor,	любят мучить детей, любят даже самих детей в этом смысле. Тут именно незащищенность-то
just the angelic confidence of the child who has no refuge and no appeal, that sets his vile blood on fire. In every man, of course, a demon lies hidden—the demon of rage, the demon of lustful heat at	этих созданий и соблазняет мучителей, ангельская доверчивость дитяти, которому некуда деться и не к кому идти, — вот это-то и распаляет гадкую кровь истязателя. Во всяком человеке, конечно, таится зверь, зверь гневливости, зверь сладострастной распаляемости от криков
the screams of the tortured victim, the demon of lawlessness let off the chain, the demon of diseases	истязуемой жертвы, зверь без удержу, спущенного с
that follow on vice, gout, kidney disease, and so on. “This poor child of five was subjected to every possible	цепи, зверь нажитых в разврате болезней, подагр, больных печенок и проч. Эту бедную пятилетнюю
torture by those cultivated parents. They beat her, thrashed her, kicked her for no reason till her body was one bruise. Then, they went to greater refinements of cruelty—shut her up all night in the cold and frost	девочку эти образованные родители подвергали всевозможным истязаниям. Они били, секли, пинали ее ногами, не зная сами за что, обратили всё тело ее в синяки; наконец дошли и до высшей утонченности: в холод, в мороз
in a privy, and because she didn’t ask to be taken	запирали ее на всю ночь в отхожее место, и за то,
up at night (as though a child of five sleeping	что она не просилась ночью (как будто пятилетний ребенок,
its angelic, sound sleep could be trained to wake	спящий своим ангельским крепким сном, еще может в эти лета научиться проситься), — за это
and ask), they smeared her face and filled her	обмазывали ей всё лицо ее калом и заставляли ее
mouth with excrement, and it was her mother, her mother did this. And that mother could sleep, hearing the poor child’s groans! Can you understand why a little creature, who can’t even understand what’s done to her, should beat her little aching heart with her tiny fist in the dark and the cold, and weep her meek unresentful tears to	есть этот кал, и это мать, мать заставляла! И эта мать могла спать, когда ночью слышались стоны бедного ребеночка, запертого в подлом месте! Понимаешь ли ты это, когда маленькое существо, еще не умеющее даже осмыслить, что с ней делается, бьет себя в подлом месте, в темноте и в холоде, крошечным своим кулачком в надорванную грудку и плачет своими кровавыми, незлобивыми, кроткими слезками к «боженьке»,
dear, kind God to protect her? Do you understand that, friend and brother, you pious and humble novice? Do you understand why this infamy must be and is permitted? Without it, I am told, man	чтобы тот защитил его, — понимаешь ли ты эту ахинею, друг мой и брат мой, послушник ты мой божий и смиренный, понимаешь ли ты, для чего эта ахинея так нужна и создана! Без нее, говорят, и пробыть бы не мог
could not have existed on earth, for he could not have known good and evil. Why should he know that	человек на земле, ибо не познал бы добра и зла.
diabolical good and evil when it costs so much? Why, the whole world of knowledge is not worth that child’s prayer to ‘dear, kind God’! I say nothing of the sufferings of grown‐up people, they have eaten the apple,	Для чего познавать это чертово добро и зло, когда это столького стоит? Да ведь весь мир познания не стоит тогда этих слезок ребеночка к «боженьке». Я не говорю про страдания больших, те яблоко съели,
damn them, and the devil take them all! But these	и черт с ними, и пусть бы их всех черт взял, но эти,
little ones! I am making you suffer, Alyosha, you are not yourself. I’ll leave off if you like.”	эти! Мучаю я тебя, Алешка, ты как будто бы не в себе. Я перестану, если хочешь.
“Never mind. I want to suffer too,” muttered Alyosha.	— Ничего, я тоже хочу мучиться, — пробормотал Алеша.
“One picture, only one more, because it’s so curious, so characteristic, and I have only just read it in some collection of Russian antiquities. I’ve forgotten the name. I must look it up. It was in the darkest days of serfdom at the beginning of	— Одну, только одну еще картинку, и то из любопытства, очень уж характерная, и главное, только что прочел в одном из сборников наших древностей, в «Архиве», в «Старине», что ли, надо справиться, забыл даже, где и прочел. Это было в самое мрачное
the century, and long live the Liberator of	время крепостного права, еще в начале столетия,
the People! There was in those days a general	и да здравствует освободитель народа! Был тогда в
of aristocratic connections, the owner of great estates, one of those men—somewhat exceptional, I	начале столетия один генерал, генерал со связями большими и богатейший помещик, но из таких (правда, и тогда уже, кажется, очень немногих), которые,
believe, even then—who, retiring from the service into a life of leisure, are convinced that they’ve earned absolute power over the lives of their subjects. There were such men then. So our general, settled on his property of two thousand souls, lives in pomp, and domineers over his poor neighbors as though they were dependents and buffoons. He has kennels	удаляясь на покой со службы, чуть-чуть не бывали уверены, что выслужили себе право на жизнь и смерть своих подданных. Такие тогда бывали. Ну вот живет генерал в своем поместье в две тысячи душ, чванится, третирует мелких соседей как приживальщиков и шутов своих. Псарня с сотнями собак и чуть не
of hundreds of hounds and nearly a hundred dog‐boys—all mounted, and in uniform. One day a serf‐boy, a little child of eight, threw a stone in play	сотня псарей, все в мундирах, все на конях. И вот дворовый мальчик, маленький мальчик, всего восьми лет, пустил как-то, играя, камнем и зашиб ногу
and hurt the paw of the general’s favorite hound. ‘Why is my favorite dog lame?’ He is told that the boy threw a stone that hurt the dog’s paw. ‘So you did it.’ The general looked the child up	любимой генеральской гончей. «Почему собака моя любимая охромела?» Докладывают ему, что вот, дескать, этот самый мальчик камнем в нее пустил и ногу ей зашиб. «А, это ты, — оглядел его генерал,
and down. ‘Take him.’ He was taken—taken from	— взять его!» Взяли его, взяли у матери, всю
his mother and kept shut up all night. Early that	ночь просидел в кутузке, наутро чем свет выезжает

---

morning the general comes out on horseback,	генерал во всем параде на охоту, сел на коня, кругом
with the hounds, his dependents, dog‐boys, and huntsmen, all mounted around him in full hunting	него приживальщики, собаки, псари, ловчие, все
parade. The servants are summoned for their edification,	на конях. Вокруг собрана дворня для назидания,
and in front of them all stands the mother of	а впереди всех мать виновного мальчика. Выводят
the child. The child is brought from the lock‐up. It’s a gloomy, cold, foggy autumn day, a capital	мальчика из кутузки. Мрачный, холодный, туманный
day for hunting. The general orders the child	осенний день, знатный для охоты. Мальчика генерал
to be undressed; the child is stripped naked. He	велит раздеть, ребеночка раздевают всего донага, он
shivers, numb with terror, not daring to cry....	дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть...
‘Make him run,’ commands the general. ‘Run! run!’ shout the dog‐boys. The boy runs.... ‘At him!’ yells the general, and he sets the whole pack	«Гони его!» — командует генерал. «Беги, беги!» — кричат ему псари, мальчик бежит... «Ату его!» — вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых
of hounds on the child. The hounds catch him, and tear him to pieces before his mother’s eyes!... I believe the general was afterwards declared incapable	собак. Затравил в глазах матери, и псы растерзали ребенка в клочки!.. Генерала, кажется,
of administering his estates. Well—what did he deserve? To be shot? To be shot for the satisfaction of our moral feelings? Speak, Alyosha!” “To be shot,” murmured Alyosha, lifting his eyes to Ivan with a pale, twisted smile.	в опеку взяли. Ну... что же его? Расстрелять? Для удовлетворения нравственного чувства расстрелять? Говори, Алешка! — Расстрелять! — тихо проговорил Алеша, с бледною, перекосившеюся какою-то улыбкой подняв взор на брата.
“Bravo!” cried Ivan, delighted. “If even you say so.... You’re a pretty monk! So there is a little devil sitting in your heart, Alyosha Karamazov!” “What I said was absurd, but—” “That’s just the point, that ‘but’!” cried Ivan. “Let me tell you, novice, that the absurd is only too necessary on earth. The world stands on	— Браво! — завопил Иван в каком-то восторге, — уж коли ты сказал, значит... Ай да схимник! Так вот какой у тебя бесенок в сердечке сидит, Алешка Карамазов! — Я сказал нелепость, но... — То-то и есть, что но... — кричал Иван. — Знай, послушник, что нелепости слишком нужны на земле.
absurdities, and perhaps nothing would have come to pass in it without them. We know what we know!”	На нелепостях мир стоит, и без них, может быть, в нем совсем ничего бы и не произошло. Мы знаем, что знаем!
“What do you know?”	— Что ты знаешь?
“I understand nothing,” Ivan went on, as though	— Я ничего не понимаю, — продолжал Иван как бы
in delirium. “I don’t want to understand anything	в бреду, — я и не хочу теперь ничего понимать.
now. I want to stick to the fact. I made up my mind long ago not to understand. If I try to understand anything, I shall be false to the fact, and I have determined to stick to the fact.”	Я хочу оставаться при факте. Я давно решил не понимать. Если я захочу что-нибудь понимать, тотчас же изменю факту, а я решил оставаться при факте...
“Why are you trying me?” Alyosha cried, with sudden distress. “Will you say what you mean at last?”	— Для чего ты меня испытуешь? — с надрывом горестно воскликнул Алеша, — скажешь ли мне наконец?
“Of course, I will; that’s what I’ve been leading	— Конечно, скажу, к тому и вел, чтобы сказать. Ты
up to. You are dear to me, I don’t want to let you go, and I won’t give you up to your Zossima.”	мне дорог, я тебя упустить не хочу и не уступлю твоему Зосиме.
Ivan for a minute was silent, his face became all at once very sad.	Иван помолчал с минуту, лицо его стало вдруг очень грустно.
“Listen! I took the case of children only to make my case clearer. Of the other tears of humanity	— Слушай меня: я взял одних деток для того, чтобы вышло очевиднее. Об остальных слезах человеческих,
with which the earth is soaked from its crust to its center, I will say nothing. I have narrowed my subject on purpose. I am a bug, and I recognize in all humility	которыми пропитана вся земля от коры до центра, я уж ни слова не говорю, я тему мою нарочно сузил. Я клоп и признаю со всем принижением, что ничего
that I cannot understand why the world is arranged as it is. Men are themselves to blame,	не могу понять, для чего всё так устроено.
I suppose; they were given paradise, they wanted	Люди сами, значит, виноваты: им дан был рай, они
freedom, and stole fire from heaven, though they	захотели свободы и похитили огонь с небеси, сами
knew they would become unhappy, so there is	зная, что станут несчастны, значит, нечего
no need to pity them. With my pitiful, earthly,	их жалеть. О, по моему, по жалкому, земному эвклидовскому
Euclidian understanding, all I know is that there	уму моему, я знаю лишь то, что страдание есть,
is suffering and that there are none guilty; that	что виновных нет, что всё одно из другого выходит
cause follows effect, simply and directly; that everything flows and finds its level—but that’s only Euclidian nonsense, I know that, and I can’t	прямо и просто, что всё течет и уравновешивается, — но ведь это лишь эвклидовская дичь,
consent to live by it! What comfort is it to me that there are none guilty and that cause follows	ведь я знаю же это, ведь жить по ней я не могу же согласиться! Что мне в том, что виновных нет и
effect simply and directly, and that I know it?—I	что я это знаю, — мне надо возмездие, иначе ведь
must have justice, or I will destroy myself. And not justice in some remote infinite time and	я истреблю себя. И возмездие не в бесконечности где-нибудь
space, but here on earth, and that I could see myself.	и когда-нибудь, а здесь, уже на земле, и чтоб я
I have believed in it. I want to see it, and if I am dead by then, let me rise again, for if it all happens without me, it will be too unfair. Surely I haven’t suffered, simply that I, my crimes and	его сам увидал. Я веровал, я хочу сам и видеть, а если к тому часу буду уже мертв, то пусть воскресят меня, ибо если всё без меня произойдет, то будет слишком обидно. Не для того же я страдал, чтобы
my sufferings, may manure the soil of the future	собой, злодействами и страданиями моими унавозить
harmony for somebody else. I want to see with my own eyes the hind lie down with the lion and the victim	кому-то будущую гармонию. Я хочу видеть своими глазами, как лань ляжет подле льва и как зарезанный встанет
rise up and embrace his murderer. I want to be	и обнимется с убившим его. Я хочу быть тут, когда
there when every one suddenly understands what it has all been for. All the religions of the world are built on this longing, and I am a believer.	все вдруг узнают, для чего всё так было. На этом желании зиждутся все религии на земле, а я верую.
But then there are the children, and what am I to	Но вот, однако же, детки, и что я с ними стану тогда
do about them? That’s a question I can’t answer. For the hundredth time I repeat, there are numbers	делать? Это вопрос, который я не могу решить. В сотый
of questions, but I’ve only taken the	раз повторяю — вопросов множество, но я взял одних
children, because in their case what I mean is so unanswerably clear. Listen! If all must suffer to	деток, потому что тут неотразимо ясно то, что мне надо сказать. Слушай: если все должны страдать, чтобы
pay for the eternal harmony, what have children	страданием купить вечную гармонию, то при чем тут
to do with it, tell me, please? It’s beyond all comprehension	дети, скажи мне, пожалуйста? Совсем непонятно,
why they should suffer, and why they should pay for the harmony. Why should they, too, furnish material	для чего должны были страдать и они, и зачем им покупать страданиями гармонию? Для чего они-то тоже попали
to enrich the soil for the harmony of the future?	в материал и унавозили собою для кого-то будущую
I understand solidarity in sin among men. I understand	гармонию? Солидарность в грехе между людьми я понимаю,
solidarity in retribution, too; but there can be no such solidarity with children. And if it is	понимаю солидарность и в возмездии, но не с детками же солидарность в грехе, и если правда в самом деле
really true that they must share responsibility for	в том, что и они солидарны с отцами их во всех злодействах
all their fathers’ crimes, such a truth is not of	отцов, то уж, конечно, правда эта не от мира сего
this world and is beyond my comprehension. Some jester	и мне непонятна. Иной шутник скажет, пожалуй, что
will say, perhaps, that the child would have grown up and have sinned, but you see he didn’t grow	всё равно дитя вырастет и успеет нагрешить, но
up, he was torn to pieces by the dogs, at eight years old. Oh, Alyosha, I am not blaspheming!	вот же он не вырос, его восьмилетнего затравили собаками. О Алеша, я не богохульствую! Понимаю же
I understand, of course, what an upheaval of the universe	я, каково должно быть сотрясение вселенной,
it will be, when everything in heaven and earth	когда всё на небе и под землею сольется в один
blends in one hymn of praise and everything that lives and has lived cries aloud: ‘Thou art just, O	хвалебный глас и всё живое и жившее воскликнет:
Lord, for Thy ways are revealed.’ When the mother embraces the fiend who threw her child to the dogs, and all three cry aloud with tears, ‘Thou	«Прав ты, господи, ибо открылись пути твои!» Уж когда мать обнимется с мучителем, растерзавшим псами сына ее, и все трое возгласят со слезами: «Прав
art just, O Lord!’ then, of course, the crown of knowledge will be reached and all will be made	ты, господи», то уж, конечно, настанет венец познания
clear. But what pulls me up here is that I can’t	и всё объяснится. Но вот тут-то и запятая, этого-то
accept that harmony. And while I am on earth, I make haste to take my own measures. You see, Alyosha,	я и не могу принять. И пока я на земле, я спешу взять свои меры. Видишь ли, Алеша, ведь, может быть,
perhaps it really may happen that if I live to that moment, or rise again to see it, I, too,	и действительно так случится, что когда я сам доживу до того момента али воскресну, чтоб увидать его, то
perhaps, may cry aloud with the rest, looking at the mother embracing the child’s torturer, ‘Thou	и сам я, пожалуй, воскликну со всеми, смотря на мать, обнявшуюся с мучителем ее дитяти: «Прав ты,
art just, O Lord!’ but I don’t want to cry aloud then. While there is still time, I hasten to protect myself, and so I renounce the higher harmony	господи!», но я не хочу тогда восклицать. Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она
altogether. It’s not worth the tears of that one	слезинки хотя бы одного только того замученного
tortured child who beat itself on the breast with its little fist and prayed in its stinking outhouse,	ребенка, который бил себя кулачонком в грудь
with its unexpiated tears to ‘dear, kind God’! It’s	и молился в зловонной конуре своей неискупленными
not worth it, because those tears are unatoned for. They must be atoned for, or there can be no harmony. But how? How are you going to atone for	слезками своими к «боженьке»! Не стоит потому, что слезки его остались неискупленными. Они должны быть искуплены, иначе не может быть и гармонии. Но чем,
them? Is it possible? By their being avenged? But	чем ты искупишь их? Разве это возможно? Неужто
what do I care for avenging them? What do I care for a hell for oppressors? What good can hell do,	тем, что они будут отомщены? Но зачем мне их отмщение,
since those children have already been tortured?	зачем мне ад для мучителей, что тут ад может поправить,
And what becomes of harmony, if there is hell? I	когда те уже замучены? И какая же гармония, если
want to forgive. I want to embrace. I don’t want	ад: я простить хочу и обнять хочу, я не хочу, чтобы
more suffering. And if the sufferings of children	страдали больше. И если страдания детей пошли на пополнение
go to swell the sum of sufferings which was necessary to pay for truth, then I protest that the truth is not worth such a price. I don’t want the mother to embrace the oppressor who threw her son to the	той суммы страданий, которая необходима была для покупки истины, то я утверждаю заранее, что вся истина не стоит такой цены. Не хочу я, наконец, чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим ее
dogs! She dare not forgive him! Let her forgive	сына псами! Не смеет она прощать ему! Если хочет,
him for herself, if she will, let her forgive the torturer for the immeasurable suffering of her mother’s	пусть простит за себя, пусть простит мучителю материнское
heart. But the sufferings of her tortured child	безмерное страдание свое; но страдания своего растерзанного
she has no right to forgive; she dare not forgive	ребенка она не имеет права простить, не смеет
the torturer, even if the child were to forgive	простить мучителя, хотя бы сам ребенок простил их
him! And if that is so, if they dare not forgive,	ему! А если так, если они не смеют простить,
what becomes of harmony? Is there in the whole world a being who would have the right to forgive	где же гармония? Есть ли во всем мире существо,
and could forgive? I don’t want harmony. From love	которое могло бы и имело право простить? Не хочу
for humanity I don’t want it. I would rather be	гармонии, из-за любви к человечеству не хочу. Я хочу
left with the unavenged suffering. I would	оставаться лучше со страданиями неотомщенными. Лучше
rather remain with my unavenged suffering and	уж я останусь при неотомщенном страдании моем
unsatisfied indignation, _even if I were wrong_.	и неутоленном негодовании моем, хотя бы я был и неправ.
Besides, too high a price is asked for harmony; it’s beyond our means to pay so much to enter on it. And so I hasten to give back my entrance	Да и слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой
ticket, and if I am an honest man I am bound to give it back as soon as possible. And that I am	билет на вход спешу возвратить обратно. И если только я честный человек, то обязан возвратить его как можно
doing. It’s not God that I don’t accept, Alyosha, only I most respectfully return Him the ticket.” “That’s rebellion,” murmured Alyosha, looking down.	заранее. Это и делаю. Не бога я не принимаю, Алеша, я только билет ему почтительнейше возвращаю. — Это бунт, — тихо и потупившись проговорил Алеша.
“Rebellion? I am sorry you call it that,” said Ivan earnestly. “One can hardly live in rebellion,	— Бунт? Я бы не хотел от тебя такого слова, — проникновенно сказал Иван. — Можно ли жить бунтом, а я хочу
and I want to live. Tell me yourself, I challenge you—answer. Imagine that you are creating a fabric	жить. Скажи мне сам прямо, я зову тебя — отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы
of human destiny with the object of making men happy in the end, giving them peace and rest at last, but that it was essential and inevitable to torture to death only one tiny creature—that baby beating its breast with its fist, for instance—and	человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачонком в грудь, и
to found that edifice on its unavenged tears, would you consent to be the architect on those conditions? Tell me, and tell the truth.”	на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!
“No, I wouldn’t consent,” said Alyosha softly.	— Нет, не согласился бы, — тихо проговорил Алеша.
“And can you admit the idea that men for whom you are building it would agree to accept their happiness	— И можешь ли ты допустить идею, что люди, для которых ты строишь, согласились бы сами принять свое счастие
on the foundation of the unexpiated blood of a little victim? And accepting it would remain happy for ever?”	на неоправданной крови маленького замученного, а приняв, остаться навеки счастливыми?
“No, I can’t admit it. Brother,” said Alyosha suddenly,	— Нет, не могу допустить. Брат, — проговорил
with flashing eyes, “you said just now, is there	вдруг с засверкавшими глазами Алеша, — ты сказал
a being in the whole world who would have the right	сейчас: есть ли во всем мире существо, которое
to forgive and could forgive? But there is a Being	могло бы и имело право простить? Но существо это
and He can forgive everything, all and for all,	есть, и оно может всё простить, всех и вся и за
because He gave His innocent blood for all and	всё, потому что само отдало неповинную кровь свою
everything. You have forgotten Him, and on Him is built the edifice, and it is to Him they cry aloud, ‘Thou art just, O Lord, for Thy ways are revealed!’ ”	за всех и за всё. Ты забыл о нем, а на нем-то и созиждается здание, и это ему воскликнут: «Прав ты, господи, ибо открылись пути твои».
“Ah! the One without sin and His blood! No, I have not forgotten Him; on the contrary I’ve been	— А, это «единый безгрешный» и его кровь! Нет, не забыл о нем и удивлялся, напротив, всё время,
wondering all the time how it was you did not bring Him in before, for usually all arguments on your side put Him in the foreground. Do you know,	как ты его долго не выводишь, ибо обыкновенно в спорах все ваши его выставляют прежде всего.
Alyosha—don’t laugh! I made a poem about a year ago. If you can waste another ten minutes on me, I’ll tell it to you.”	Знаешь, Алеша, ты не смейся, я когда-то сочинил поэму, с год назад. Если можешь потерять со мной еще минут десять, то я б ее тебе рассказал?
“You wrote a poem?”	— Ты написал поэму?
“Oh, no, I didn’t write it,” laughed Ivan, “and I’ve	— О нет, не написал,— засмеялся Иван,— и никогда
never written two lines of poetry in my life. But I made up this poem in prose and I remembered it. I was carried away when I made it up. You will be	в жизни я не сочинил даже двух стихов. Но я поэму эту выдумал и запомнил. С жаром выдумал.
my first reader—that is listener. Why should	Ты будешь первый мой читатель, то есть слушатель.
an author forego even one listener?” smiled Ivan. “Shall I tell it to you?” “I am all attention,” said Alyosha. “My poem is called ‘The Grand Inquisitor’; it’s a ridiculous thing, but I want to tell it to you.” Chapter V. The Grand Inquisitor	Зачем в самом деле автору терять хоть единого слушателя,— усмехнулся Иван.— Рассказывать или нет? — Я очень слушаю,— произнес Алеша. — Поэма моя называется «Великий инквизитор», вещь нелепая, но мне хочется ее тебе сообщить. V ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР — Ведь вот и тут без предисловия невозможно,
“Even this must have a preface—that is, a literary	то есть без литературного предисловия, тьфу! —
preface,” laughed Ivan, “and I am a poor hand at making one. You see, my action takes place in the sixteenth century, and at that time, as you	засмеялся Иван,— а какой уж я сочинитель! Видишь, действие у меня происходит в шестнадцатом столетии, а тогда,— тебе, впрочем, это должно быть
probably learnt at school, it was customary in poetry to bring down heavenly powers on earth. Not to	известно еще из классов,— тогда как раз было в обычае сводить в поэтических произведениях на землю
speak of Dante, in France, clerks, as well as the	горние силы. Я уж про Данта не говорю. Во Франции
monks in the monasteries, used to give regular performances	судейские клерки, а тоже и по монастырям монахи
in which the Madonna, the saints, the angels, Christ, and God himself were brought on the stage. In those days it was done in all simplicity. In Victor Hugo’s _Notre Dame de Paris_ an edifying and gratuitous	давали целые представления, в которых выводили на сцену Мадонну, ангелов, святых, Христа и самого бога. Тогда всё это было очень простодушно. В «Notre Dame de Paris» у Виктора Гюго в честь рождения
spectacle was provided for the people in the Hôtel de Ville of Paris in the reign of Louis XI. in honor of the birth of the dauphin. It was called _Le bon	французского дофина, в Париже, при Людовике XI, в зале ратуши дается назидательное и даровое представление народу; под названием: «Le bon jugement
jugement de la très sainte et gracieuse Vierge Marie_, and she appears herself on the stage and pronounces her _bon jugement_. Similar plays, chiefly from the Old Testament, were occasionally performed in Moscow too, up to the times of Peter the Great. But besides plays there were all sorts	de la très sainte et gracieuse Vierge Marie», где и является она сама лично и произносит свой bon jugement. У нас в Москве, в допетровскую старину, такие же почти драматические представления, из Ветхого завета особенно, тоже совершались по временам; но, кроме драматических представлений, по всему
of legends and ballads scattered about the world,	миру ходило тогда много повестей и «стихов», в которых
in which the saints and angels and all the powers of Heaven took part when required.	действовали по надобности святые, ангелы и вся сила
In our monasteries the monks busied themselves in translating, copying, and even composing such poems—and even under the Tatars. There is, for instance, one such poem (of course, from the Greek), _The Wanderings of Our Lady through Hell_, with	небесная. У нас по монастырям занимались тоже переводами, списыванием и даже сочинением таких поэм, да еще когда — в татарщину. Есть, например, одна монастырская поэмка (конечно, с греческого): «Хождение богородицы по мукам», с картинами и со
descriptions as bold as Dante’s. Our Lady visits	смелостью не ниже дантовских. Богоматерь посещает
hell, and the Archangel Michael leads her through the torments. She sees the sinners and their punishment.	ад, и руководит ее «по мукам» архангел Михаил. Она видит грешников и мучения их. Там есть, между
There she sees among others one noteworthy set of	прочим, один презанимательный разряд грешников
sinners in a burning lake; some of them sink to the	в горящем озере: которые из них погружаются в это
bottom of the lake so that they can’t swim	озеро так, что уж и выплыть более не могут, то
out, and ‘these God forgets’—an expression of	«тех уже забывает бог» — выражение чрезвычайной
extraordinary depth and force. And so Our Lady, shocked	глубины и силы. И вот, пораженная и плачущая богоматерь
and weeping, falls before the throne of God and begs for mercy for all in hell—for all she has seen there,	падает пред престолом божиим и просит всем во аде помилования, всем, которых она видела там, без различия.
indiscriminately. Her conversation with God is immensely interesting. She beseeches Him, she will not desist,	Разговор ее с богом колоссально интересен. Она умоляет,
and when God points to the hands and feet of her	она не отходит, и когда бог указывает ей на прогвожденные
Son, nailed to the Cross, and asks, ‘How can I	руки и ноги ее сына и спрашивает: как я прощу
forgive His tormentors?’ she bids all the saints, all the martyrs, all the angels and archangels	его мучителей,— то она велит всем святым, всем мученикам, всем ангелам и архангелам пасть вместе с нею и
to fall down with her and pray for mercy on all without distinction. It ends by her winning from God a respite of suffering every year from Good Friday till Trinity Day, and the sinners at once raise a cry of thankfulness from hell, chanting,	молить о помиловании всех без разбора. Кончается тем, что она вымаливает у бога остановку мук на всякий год от великой пятницы до троицына дня, а грешники из ада тут же благодарят господа и вопиют к нему:
‘Thou art just, O Lord, in this judgment.’ Well,	«Прав ты, господи, что так судил». Ну вот и моя
my poem would have been of that kind if it had appeared	поэмка была бы в том же роде, если б явилась в
at that time. He comes on the scene in my poem, but He says nothing, only appears and passes on. Fifteen	то время. У меня на сцене является он; правда, он ничего и не говорит в поэме, а только появляется
centuries have passed since He promised to come	и проходит. Пятнадцать веков уже минуло тому,
in His glory, fifteen centuries since His prophet	как он дал обетование прийти во царствии своем, пятнадцать
wrote, ‘Behold, I come quickly’; ‘Of that day and	веков, как пророк его написал: «Се гряду скоро».
that hour knoweth no man, neither the Son, but the	«О дне же сем и часе не знает даже и сын, токмо лишь
Father,’ as He Himself predicted on earth. But humanity awaits him with the same faith and with the same love. Oh, with greater faith, for it is fifteen	отец мой небесный», как изрек он и сам еще на земле. Но человечество ждет его с прежнею верой и с прежним умилением. О, с большею даже верой,
centuries since man has ceased to see signs from heaven. No signs from heaven come to‐day To add to what the heart doth say. There was nothing left but faith in what the heart doth say. It is true there were many miracles in those days. There were saints who performed	ибо пятнадцать веков уже минуло с тех пор, как прекратились залоги с небес человеку: Верь тому, что сердце скажет, Нет залогов от небес. И только одна лишь вера в сказанное сердцем! Правда, было тогда и много чудес. Были
miraculous cures; some holy people, according to	святые, производившие чудесные исцеления; к иным
their biographies, were visited by the Queen of Heaven	праведникам, по жизнеописаниям их, сходила
herself. But the devil did not slumber, and doubts were already arising among men of the truth of these	сама царица небесная. Но дьявол не дремлет, и в человечестве началось уже сомнение в правдивости
miracles. And just then there appeared in the north of Germany a terrible new heresy. “A huge star like	этих чудес. Как раз явилась тогда на севере, в Германии, страшная новая ересь. Огромная звезда,
to a torch” (that is, to a church) “fell on the sources of the waters and they became bitter.” These	«подобная светильнику» (то есть церкви) «пала на источники вод, и стали они горьки». Эти ереси стали
heretics began blasphemously denying miracles. But those who remained faithful were all the more	богохульно отрицать чудеса. Но тем пламеннее верят
ardent in their faith. The tears of humanity rose up to Him as before, awaited His coming, loved	оставшиеся верными. Слезы человечества восходят к нему по-прежнему, ждут его, любят его, надеются
Him, hoped for Him, yearned to suffer and die	на него, жаждут пострадать и умереть за
for Him as before. And so many ages mankind had	него, как и прежде... И вот столько веков молило человечество
prayed with faith and fervor, “O Lord our God, hasten Thy coming,” so many ages called upon Him, that in His infinite mercy He deigned to come down to His servants. Before that day He had come	с верой и пламенем: «Бо господи явися нам», столько веков взывало к нему, что он, в неизмеримом сострадании своем, возжелал снизойти к молящим. Снисходил,
down, He had visited some holy men, martyrs and hermits, as is written in their lives. Among us,	посещал он и до этого иных праведников, мучеников и святых отшельников еще на земле, как и записано
Tyutchev, with absolute faith in the truth of his words, bore witness that	в их «житиях». У нас Тютчев, глубоко веровавший в правду слов своих, возвестил, что
Bearing the Cross, in slavish dress, Weary and worn, the Heavenly King Our mother, Russia, came to bless, And through our land went wandering. And that certainly was so, I assure you.	Удрученный ношей крестной Всю тебя, земля родная, В рабском виде царь небесный Исходил благословляя. Что непременно и было так, это я тебе скажу.
“And behold, He deigned to appear for a moment	И вот он возжелал появиться хоть на
to the people, to the tortured, suffering people, sunk in iniquity, but loving Him like children. My story is laid in Spain, in Seville, in the most	мгновенье к народу, — к мучающемуся, страдающему, смрадно-грешному, но младенчески любящему его народу. Действие у меня в Испании, в Севилье, в самое
terrible time of the Inquisition, when fires were lighted every day to the glory of God, and ‘in the splendid _auto da fé_ the wicked heretics were	страшное время инквизиции, когда во славу божию в стране ежедневно горели костры и В великолепных автодафе Сжигали злых еретиков.
burnt.’ Oh, of course, this was not the coming in	О, это, конечно, было не то сошествие, в котором
which He will appear according to His promise at the end of time in all His heavenly glory, and which will be sudden ‘as lightning flashing from east to west.’ No, He visited His children only	явится он, по обещанию своему, в конце времен во всей славе небесной и которое будет внезапно, «как молния, блистающая от востока до запада». Нет, он возжелал хоть на мгновенье посетить детей
for a moment, and there where the flames were crackling	своих и именно там, где как раз затрещали костры
round the heretics. In His infinite mercy He came once more among men in that human shape in	еретиков. По безмерному милосердию своему он проходит еще раз между людей в том самом образе человеческом,
which He walked among men for three years	в котором ходил три года между людьми пятнадцать
fifteen centuries ago. He came down to the ‘hot pavements’ of the southern town in which on the day before almost a hundred heretics had, _ad majorem gloriam Dei_, been burnt by the cardinal, the Grand Inquisitor,	веков назад. Он снисходит на «стогны жаркие» южного города, как раз в котором всего лишь накануне
in a magnificent _auto da fé_, in the presence of	в «великолепном автодафе», в присутствии короля,
the king, the court, the knights, the cardinals,	двора, рыцарей, кардиналов и прелестнейших
the most charming ladies of the court, and the whole population of Seville. “He came softly, unobserved, and yet, strange to say, every one recognized Him. That might be one of	придворных дам, при многочисленном населении всей Севильи, была сожжена кардиналом великим инквизитором разом чуть не целая сотня еретиков ad majorem gloriam Dei. Он появился тихо, незаметно, и вот все — странно
the best passages in the poem. I mean, why they recognized Him. The people are irresistibly drawn to Him, they surround Him, they flock about Him, follow Him. He moves silently in their midst with a gentle smile of infinite compassion. The sun	это — узнают его. Это могло бы быть одним из лучших мест поэмы, то есть почему именно узнают его. Народ непобедимою силой стремится к нему, окружает его, нарастает кругом него, следует за ним. Он молча проходит среди их с тихою улыбкой бесконечного сострадания.
of love burns in His heart, light and power shine	Солнце любви горит в его сердце, лучи Света, Просвещения
from His eyes, and their radiance, shed on the people,	и Силы текут из очей его и, изливаясь на людей, сотрясают
stirs their hearts with responsive love. He holds out His hands to them, blesses them, and a healing virtue comes from contact with Him, even	их сердца ответною любовью. Он простирает к ним руки, благословляет их, и от прикосновения к нему, даже лишь к одеждам его, исходит целящая сила. Вот
with His garments. An old man in the crowd, blind from childhood, cries out, ‘O Lord, heal me and	из толпы восклицает старик, слепой с детских лет:
I shall see Thee!’ and, as it were, scales fall from	«Господи, исцели меня, да и я тебя узрю», и вот как
his eyes and the blind man sees Him. The crowd weeps	бы чешуя сходит с глаз его, и слепой его видит.
and kisses the earth under His feet. Children throw flowers before Him, sing, and cry hosannah. ‘It is He—it is He!’ all repeat. ‘It must be He, it can be no one but Him!’ He stops at the steps of the	Народ плачет и целует землю, по которой идет он. Дети бросают пред ним цветы, поют и вопиют ему: «Осанна!» «Это он, это сам он,— повторяют все,— это должен быть он, это никто как он». Он останавливается
Seville cathedral at the moment when the weeping	на паперти Севильского собора в ту самую минуту,
mourners are bringing in a little open white coffin.	когда во храм вносят с плачем детский открытый белый
In it lies a child of seven, the only daughter of	гробик: в нем семилетняя девочка, единственная
a prominent citizen. The dead child lies hidden	дочь одного знатного гражданина. Мертвый ребенок
in flowers. ‘He will raise your child,’ the crowd	лежит весь в цветах. «Он воскресит твое дитя»,— кричат
shouts to the weeping mother. The priest, coming	из толпы плачущей матери. Вышедший навстречу гроба
to meet the coffin, looks perplexed, and frowns, but	соборный патер смотрит в недоумении и хмурит брови.
the mother of the dead child throws herself at His feet with a wail. ‘If it is Thou, raise my	Но вот раздается вопль матери умершего ребенка. Она повергается к ногам его: «Если это ты, то
child!’ she cries, holding out her hands to Him.	воскреси дитя мое!» — восклицает она, простирая
The procession halts, the coffin is laid on the steps at His feet. He looks with compassion,	к нему руки. Процессия останавливается, гробик опускают на паперть к ногам его. Он глядит с состраданием,
and His lips once more softly pronounce, ‘Maiden,	и уста его тихо и еще раз произносят: «Талифа
arise!’ and the maiden arises. The little girl sits	куми» — «и восста девица». Девочка подымается
up in the coffin and looks round, smiling with wide‐	в гробе, садится и смотрит, улыбаясь, удивленными
open wondering eyes, holding a bunch of white roses they had put in her hand. “There are cries, sobs, confusion among the people,	раскрытыми глазками кругом. В руках ее букет белых роз, с которым она лежала в гробу. В народе смятение, крики, рыдания, и вот, в эту самую
and at that moment the cardinal himself, the Grand	минуту, вдруг проходит мимо собора по площади сам
Inquisitor, passes by the cathedral. He is	кардинал великий инквизитор. Это девяностолетний
an old man, almost ninety, tall and erect, with a	почти старик, высокий и прямой, с иссохшим лицом,
withered face and sunken eyes, in which there is still a gleam of light. He is not dressed in his gorgeous cardinal’s robes, as he was the day	со впалыми глазами, но из которых еще светится, как огненная искорка, блеск. О, он не в великолепных кардинальских одеждах своих, в каких
before, when he was burning the enemies of the Roman Church—at this moment he is wearing his	красовался вчера пред народом, когда сжигали врагов римской веры,— нет, в эту минуту он лишь
coarse, old, monk’s cassock. At a distance behind him come his gloomy assistants and slaves and the ‘holy guard.’ He stops at the sight of	в старой, грубой монашеской своей рясе. За ним в известном расстоянии следуют мрачные помощники и рабы его и «священная» стража. Он останавливается
the crowd and watches it from a distance. He sees everything; he sees them set the coffin down	пред толпой и наблюдает издали. Он всё видел, он видел, как поставили гроб у ног его, видел, как воскресла
at His feet, sees the child rise up, and his face	девица, и лицо его омрачилось. Он хмурит седые
darkens. He knits his thick gray brows and his eyes gleam with a sinister fire. He holds out his finger and bids the guards take Him. And such is his	густые брови свои, и взгляд его сверкает зловещим огнем. Он простирает перст свой и велит стражам
power, so completely are the people cowed into submission	взять его. И вот, такова его сила и до того уже приучен,
and trembling obedience to him, that the crowd	покорен и трепетно послушен ему народ, что толпа немедленно
immediately makes way for the guards, and in the	раздвигается пред стражами, и те, среди гробового
midst of deathlike silence they lay hands on Him and lead Him away. The crowd instantly bows	молчания, вдруг наступившего, налагают на него руки и уводят его. Толпа моментально, вся как один человек,
down to the earth, like one man, before the old Inquisitor. He blesses the people in silence and passes on. The guards lead their prisoner to the close,	склоняется головами до земли пред старцем инквизитором, тот молча благословляет народ и проходит мимо. Стража приводит пленника в тесную и
gloomy vaulted prison in the ancient palace of the Holy Inquisition and shut Him in it. The	мрачную сводчатую тюрьму в древнем здании святого
day passes and is followed by the dark, burning,	судилища и запирает в нее. Проходит день, настает
‘breathless’ night of Seville. The air is ‘fragrant	темная, горячая и «бездыханная» севильская ночь.
with laurel and lemon.’ In the pitch darkness the	Воздух «лавром и лимоном пахнет». Среди глубокого
iron door of the prison is suddenly opened and the	мрака вдруг отворяется железная дверь тюрьмы,
Grand Inquisitor himself comes in with a light in	и сам старик великий инквизитор со светильником в
his hand. He is alone; the door is closed at once behind him. He stands in the doorway and for a minute or two gazes into His face. At last he goes up slowly, sets the light on the table and speaks.	руке медленно входит в тюрьму. Он один, дверь за ним тотчас же запирается. Он останавливается при входе и долго, минуту или две, всматривается в лицо его. Наконец тихо подходит, ставит светильник на
“ ‘Is it Thou? Thou?’ but receiving no answer,	стол и говорит ему: «Это ты? ты? — Но, не получая
he adds at once, ‘Don’t answer, be silent. What	ответа, быстро прибавляет: — Не отвечай, молчи. Да
canst Thou say, indeed? I know too well what Thou wouldst say. And Thou hast no right to add anything to what Thou hadst said of old. Why, then, art Thou	и что бы ты мог сказать? Я слишком знаю, что ты скажешь. Да ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано тобой прежде. Зачем же ты пришел
come to hinder us? For Thou hast come to hinder us, and Thou knowest that. But dost Thou know what will	нам мешать? Ибо ты пришел нам мешать и сам это знаешь.
be to‐ morrow? I know not who Thou art and care not	Но знаешь ли, что будет завтра? Я не знаю, кто
to know whether it is Thou or only a semblance of	ты, и зyать не хочу: ты ли это или только подобие
Him, but to‐morrow I shall condemn Thee and burn Thee at the stake as the worst of heretics. And	его, но завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который
the very people who have to‐day kissed Thy feet, to‐morrow at the faintest sign from me will rush to heap up the embers of Thy fire. Knowest Thou	сегодня целовал твои ноги, завтра же по одному моему мановению бросится подгребать к твоему костру
that? Yes, maybe Thou knowest it,’ he added with	угли, знаешь ты это? Да, ты, может быть, это знаешь»,—
thoughtful penetration, never for a moment taking his eyes off the Prisoner.”	прибавил он в проникновенном раздумье, ни на мгновение не отрываясь взглядом от своего пленника.
“I don’t quite understand, Ivan. What does it mean?”	— Я не совсем понимаю, Иван, что это такое? — улыбнулся
Alyosha, who had been listening in silence, said	всё время молча слушавший Алеша,— прямо ли безбрежная
with a smile. “Is it simply a wild fantasy, or a mistake on the part of the old man—some impossible _quiproquo_?”	фантазия или какая-нибудь ошибка старика, какое-нибудь невозможное qui pro quo?
“Take it as the last,” said Ivan, laughing, “if	— Прими хоть последнее,— рассмеялся Иван,— если уж
you are so corrupted by modern realism and can’t stand anything fantastic. If you like it to be a case of mistaken identity, let it be so. It	тебя так разбаловал современный реализм и ты не можешь вынести ничего фантастического — хочешь qui pro quo,
is true,” he went on, laughing, “the old man was ninety, and he might well be crazy over his set idea. He might have been struck by the appearance of the Prisoner. It might, in fact, be simply his	то пусть так и будет. Оно правда,— рассмеялся он опять,— старику девяносто лет, и он давно мог сойти с ума на своей идее. Пленник же мог поразить его своею наружностью. Это мог быть, наконец, просто
ravings, the delusion of an old man of ninety,	бред, видение девяностолетнего старика пред смертью,
over‐excited by the _auto da fé_ of a hundred heretics the day before. But does it matter to us after all whether it was a mistake of identity or a wild fantasy? All that matters is that the old	да еще разгоряченного вчерашним автодафе во сто сожженных еретиков. Но не всё ли равно нам с тобою, что qui pro quo, что безбрежная фантазия? Тут дело в том только, что старику надо высказаться, что наконец
man should speak out, should speak openly of what he has thought in silence for ninety years.”	за все девяносто лет он высказывается и говорит вслух то, о чем все девяносто лет молчал.
“And the Prisoner too is silent? Does He look at him and not say a word?”	— А пленник тоже молчит? Глядит на него и не говорит ни слова?
“That’s inevitable in any case,” Ivan laughed again.	— Да так и должно быть во всех даже случаях,— опять
“The old man has told Him He hasn’t the right to add anything to what He has said of old. One may	засмеялся Иван.— Сам старик замечает ему, что он и права не имеет ничего прибавлять к тому, что уже прежде сказано. Если хочешь, так в этом и есть самая
say it is the most fundamental feature of Roman Catholicism,	основная черта римского католичества, по моему
in my opinion at least. ‘All has been given by Thee to the Pope,’ they say, ‘and all, therefore, is still	мнению по крайней мере: «всё, дескать, передано
in the Pope’s hands, and there is no need for Thee	тобою папе и всё, стало быть, теперь у папы,
to come now at all. Thou must not meddle for the	а ты хоть и не приходи теперь вовсе, не мешай
time, at least.’ That’s how they speak and write too—the Jesuits, at any rate. I have read it myself	до времени по крайней мере». В этом смысле они не только говорят, но и пишут, иезуиты по крайней
in the works of their theologians. ‘Hast Thou the right to reveal to us one of the mysteries of	мере. Это я сам читал у их богословов. «Имеешь ли ты право возвестить нам хоть одну из тайн того
that world from which Thou hast come?’ my old man asks Him, and answers the question for Him. ‘No,	мира, из которого ты пришел? — спрашивает его
Thou hast not; that Thou mayest not add to what has been said of old, and mayest not take from men the freedom which Thou didst exalt when Thou wast on earth. Whatsoever Thou revealest anew will encroach	мой старик и сам отвечает ему за него,— нет, не имеешь, чтобы не прибавлять к тому, что уже было прежде сказано, и чтобы не отнять у людей свободы, за которую ты так стоял, когда был на земле. Всё, что ты вновь
on men’s freedom of faith; for it will be manifest as a miracle, and the freedom of their faith was dearer	возвестишь, посягнет на свободу веры людей, ибо явится как чудо, а свобода их веры тебе была дороже всего
to Thee than anything in those days fifteen hundred years ago. Didst Thou not often say then, “I will make you free”? But now Thou hast seen these	еще тогда, полторы тысячи лет назад. Не ты ли так часто тогда говорил: "Хочу сделать вас свободными". Но вот ты теперь увидел этих
“free” men,’ the old man adds suddenly, with a pensive smile. ‘Yes, we’ve paid dearly for it,’ he goes	"свободных" людей,— прибавляет вдруг старик со вдумчивою усмешкой.— Да, это дело нам дорого стоило,—
on, looking sternly at Him, ‘but at last we have completed that work in Thy name. For	продолжает он, строго смотря на него,— но мы докончили
fifteen centuries we have been wrestling with Thy	наконец это дело во имя твое. Пятнадцать веков мучились
freedom, but now it is ended and over for good. Dost	мы с этою свободой, но теперь это кончено, и кончено
Thou not believe that it’s over for good? Thou lookest meekly at me and deignest not even to be wroth with me. But let me tell Thee that now, to‐day, people are more persuaded than ever that they have perfect freedom, yet they have brought	крепко. Ты не веришь, что кончено крепко? Ты смотришь на меня кротко и не удостоиваешь меня даже негодования? Но знай, что теперь и именно ныне эти люди уверены более чем когда-нибудь, что свободны вполне, а между тем сами же они принесли нам свободу свою и
their freedom to us and laid it humbly at our feet. But that has been our doing. Was this what Thou didst? Was this Thy freedom?’ ”	покорно положили ее к ногам нашим. Но это сделали мы, а того ль ты желал, такой ли свободы?» — Я опять
“I don’t understand again,” Alyosha broke in. “Is he ironical, is he jesting?” “Not a bit of it! He claims it as a merit for himself and his Church that at last they have	не понимаю,— прервал Алеша,— он иронизирует, смеется? — Нимало. Он именно ставит в заслугу себе и своим, что наконец-то они побороли свободу и сделали так
vanquished freedom and have done so to make men happy. ‘For now’ (he is speaking of the Inquisition, of course) ‘for the first time it has become possible to think of the happiness of men. Man was created a rebel; and how can rebels be happy? Thou wast warned,’	для того, чтобы сделать людей счастливыми. «Ибо теперь только (то есть он, конечно, говорит про инквизицию) стало возможным помыслить в первый раз о счастии людей. Человек был устроен бунтовщиком; разве бунтовщики могут быть счастливыми? Тебя
he says to Him. ‘Thou hast had no lack of admonitions	предупреждали, — говорит он ему, — ты не имел недостатка
and warnings, but Thou didst not listen to those	в предупреждениях и указаниях, но ты не послушал
warnings; Thou didst reject the only way by	предупреждений, ты отверг единственный путь, которым
which men might be made happy. But, fortunately,	можно было устроить людей счастливыми, но, к счастью,
departing Thou didst hand on the work to us. Thou hast promised, Thou hast established by Thy word,	уходя, ты передал дело нам. Ты обещал, ты утвердил
Thou hast given to us the right to bind and to unbind,	своим словом, ты дал нам право связывать и развязывать
and now, of course, Thou canst not think of taking it away. Why, then, hast Thou come to hinder us?’ ”	и уж, конечно, не можешь и думать отнять у нас это право теперь. Зачем же ты пришел нам мешать?»
“And what’s the meaning of ‘no lack of admonitions and warnings’?” asked Alyosha. “Why, that’s the chief part of what the old man must say.	— А что значит: не имел недостатка в предупреждении и указании? — спросил Алеша. — А в этом-то и состоит главное, что старику
“ ‘The wise and dread spirit, the spirit of self‐destruction	надо высказать. «Страшный и умный дух, дух
and non‐ existence,’ the old man goes on, ‘the great spirit talked with Thee in the wilderness, and we	самоуничтожения и небытия, — продолжает старик, — великий дух говорил с тобой в пустыне, и нам передано
are told in the books that he “tempted” Thee.	в книгах, что он будто бы "искушал" тебя. Так
Is that so? And could anything truer be said than	ли это? И можно ли было сказать хоть что-нибудь
what he revealed to Thee in three questions and	истиннее того, что он возвестил тебе в трех
what Thou didst reject, and what in the books is called	вопросах, и что ты отверг, и что в книгах названо
“the temptation”? And yet if there has ever been	"искушениями"? А между тем если было когда-нибудь
on earth a real stupendous miracle, it took place on that day, on the day of the three temptations.	на земле совершено настоящее громовое чудо, то это в тот день, в день этих трех искушений. Именно в
The statement of those three questions was itself the miracle. If it were possible to imagine simply for the sake of argument that those three questions	появлении этих трех вопросов и заключалось чудо. Если бы возможно было помыслить, лишь для пробы и для примера, что три эти вопроса страшного
of the dread spirit had perished utterly from the books, and that we had to restore them and	духа бесследно утрачены в книгах и что их надо восстановить, вновь придумать и сочинить, чтоб
to invent them anew, and to do so had gathered together	внести опять в книги, и для этого собрать всех
all the wise men of the earth—rulers, chief priests,	мудрецов земных — правителей, первосвященников,
learned men, philosophers, poets—and had set them	ученых, философов, поэтов — и задать им задачу: придумайте,
the task to invent three questions, such as would	сочините три вопроса, но такие, которые мало того, что соответствовали бы размеру события, но и выражали
not only fit the occasion, but express in three words, three human phrases, the whole future history	бы сверх того, в трех словах, в трех только фразах человеческих, всю будущую историю
of the world and of humanity—dost Thou believe that all the wisdom of the earth united could have	мира и человечества, — то думаешь ли ты, что вся премудрость земли, вместе соединившаяся, могла бы
invented anything in depth and force equal to the	придумать хоть что-нибудь подобное по силе и по
three questions which were actually put	глубине тем трем вопросам, которые действительно были
to Thee then by the wise and mighty spirit in the wilderness? From those questions alone, from the miracle of their statement, we can see that	предложены тебе тогда могучим и умным духом в пустыне? Уж по одним вопросам этим, лишь по чуду их появления, можно понимать, что имеешь дело
we have here to do not with the fleeting human intelligence, but with the absolute and eternal. For in those	не с человеческим текущим умом, а с вековечным и абсолютным. Ибо в этих трех вопросах как бы совокуплена
three questions the whole subsequent history of mankind is, as it were, brought together into one	в одно целое и предсказана вся дальнейшая история
whole, and foretold, and in them are united all the unsolved historical contradictions of human nature. At the time it could not be so clear, since the	человеческая и явлены три образа, в которых сойдутся все неразрешимые исторические противоречия человеческой природы на всей земле. Тогда это не могло быть еще
future was unknown; but now that fifteen hundred years	так видно, ибо будущее было неведомо, но теперь, когда
have passed, we see that everything in those three questions was so justly divined and foretold, and	прошло пятнадцать веков, мы видим, что всё в этих трех вопросах до того угадано и предсказано и до
has been so truly fulfilled, that nothing can be added to them or taken from them. “ ‘Judge Thyself who was right—Thou or he who questioned	того оправдалось, что прибавить к ним или убавить от них ничего нельзя более. Реши же сам, кто был прав: ты или тот, который тогда
Thee then? Remember the first question; its meaning, in other words, was this: “Thou wouldst go into	вопрошал тебя? Вспомни первый вопрос; хоть и не буквально, но смысл его тот: "Ты хочешь идти в мир и
the world, and art going with empty hands, with some promise of freedom which men in their simplicity	идешь с голыми руками, с каким-то обетом свободы, которого они, в простоте своей и в прирожденном
and their natural unruliness cannot even understand,	бесчинстве своем, не могут и осмыслить, которого
which they fear and dread—for nothing has ever	боятся они и страшатся, — ибо ничего и никогда
been more insupportable for a man and a human society	не было для человека и для человеческого общества
than freedom. But seest Thou these stones in this	невыносимее свободы! А видишь ли сии камни в этой
parched and barren wilderness? Turn them into bread,	нагой раскаленной пустыне? Обрати их в
and mankind will run after Thee like a flock	хлебы, и за тобой побежит человечество как стадо,
of sheep, grateful and obedient, though for ever trembling, lest Thou withdraw Thy hand and deny them Thy bread.” But Thou wouldst not deprive man	благодарное и послушное, хотя и вечно трепещущее, что ты отымешь руку свою и прекратятся им хлебы твои." Но ты не захотел лишить человека свободы
of freedom and didst reject the offer, thinking, what is that freedom worth, if obedience is bought with	и отверг предложение, ибо какая же свобода,
bread? Thou didst reply that man lives not by bread alone. But dost Thou know that for the sake of that	рассудил ты, если послушание куплено хлебами? Ты возразил, что человек жив не единым хлебом, но
earthly bread the spirit of the earth will rise up against Thee and will strive with Thee and overcome	знаешь ли, что во имя этого самого хлеба земного и восстанет на тебя дух земли, и сразится с тобою,
Thee, and all will follow him, crying, “Who can compare	и победит тебя, и все пойдут за ним, восклицая:

---

with this beast? He has given us fire from heaven!”	"Кто подобен зверю сему, он дал нам огонь с небеси!"
Dost Thou know that the ages will pass, and humanity will proclaim by the lips of their sages that	Знаешь ли ты, что пройдут века и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления
there is no crime, and therefore no sin; there	нет, а стало быть, нет и греха, а есть лишь только
is only hunger? “Feed men, and then ask of them virtue!” that’s what they’ll write on the banner, which they will raise against Thee, and with which they will destroy Thy temple. Where Thy temple stood	голодные. «Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!» — вот что напишут на знамени, которое воздвигнут против тебя и которым разрушится храм твой. На месте храма твоего воздвигнется новое здание,
will rise a new building; the terrible tower of Babel will be built again, and though, like the one of	воздвигнется вновь страшная Вавилонская башня, и хотя
old, it will not be finished, yet Thou mightest	и эта не достроится, как и прежняя, но всё же ты
have prevented that new tower and have cut short	бы мог избежать этой новой башни и на тысячу
the sufferings of men for a thousand years; for they	лет сократить страдания людей, ибо к нам же
will come back to us after a thousand years of agony with their tower. They will seek us again,	ведь придут они, промучившись тысячу лет со своей башней! Они отыщут нас тогда опять под землей,
hidden underground in the catacombs, for we shall be again persecuted and tortured. They will find us and cry to us, “Feed us, for those who have promised	в катакомбах, скрывающихся (ибо мы будем вновь гонимы и мучимы), найдут нас и возопиют к нам: "Накормите
us fire from heaven haven’t given it!” And	нас, ибо те, которые обещали нам огонь с небеси,
then we shall finish building their tower, for he finishes the building who feeds them. And	его не дали." И тогда уже мы и достроим их башню, ибо достроит тот, кто накормит, а накормим лишь
we alone shall feed them in Thy name, declaring falsely that it is in Thy name. Oh, never, never	мы, во имя твое, и солжем, что во имя твое.
can they feed themselves without us! No science will give them bread so long as they remain free.	О, никогда, никогда без нас они не накормят себя! Никакая наука не даст им хлеба, пока они будут
In the end they will lay their freedom at our feet,	оставаться свободными, но кончится тем, что они принесут свою свободу к ногам нашим и скажут нам:
and say to us, “Make us your slaves, but feed us.”	"Лучше поработите нас, но накормите нас". Поймут
They will understand themselves, at last, that freedom and bread enough for all are inconceivable together,	наконец сами, что свобода и хлеб земной вдоволь для
for never, never will they be able to share between them! They will be convinced, too, that they can never be free, for they are weak, vicious, worthless and rebellious. Thou didst promise them	всякого вместе немыслимы, ибо никогда, никогда не сумеют они разделиться между собою! Убедятся тоже, что не могут быть никогда и свободными, потому что малосильны, порочны, ничтожны и бунтовщики.
the bread of Heaven, but, I repeat again, can it compare with earthly bread in the eyes of the weak, ever sinful and ignoble race of man? And	Ты обещал им хлеб небесный, но, повторяю опять, может ли он сравниться в глазах слабого, вечно порочного и вечно неблагородного людского племени с земным?
if for the sake of the bread of Heaven thousands shall follow Thee, what is to become of the millions and tens of thousands of millions of creatures who	И если за тобою во имя хлеба небесного пойдут тысячи и десятки тысяч, то что станется с миллионами и с десятками тысяч миллионов существ, которые
will not have the strength to forego the earthly bread for the sake of the heavenly? Or dost Thou	не в силах будут пренебречь хлебом земным для небесного?
care only for the tens of thousands of the great and strong, while the millions, numerous as the sands	Иль тебе дороги лишь десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы, многочисленные, как песок
of the sea, who are weak but love Thee, must exist	морской, слабых, но любящих тебя, должны лишь послужить
only for the sake of the great and strong? No, we care for the weak too. They are sinful and rebellious, but in the end they too will become obedient.	материалом для великих и сильных? Нет, нам до́роги и слабые. Они порочны и бунтовщики, но под конец они-то станут и послушными. Они будут дивиться на
They will marvel at us and look on us as gods, because we are ready to endure the freedom which they have found so dreadful and to rule over them—so	нас и будут считать нас за богов за то, что мы, став во главе их, согласились выносить свободу и над
awful it will seem to them to be free. But we shall tell them that we are Thy servants and rule	ними господствовать — так ужасно им станет под конец быть свободными! Но мы скажем, что послушны
them in Thy name. We shall deceive them again,	тебе и господствуем во имя твое. Мы их обманем
for we will not let Thee come to us again. That	опять, ибо тебя мы уж не пустим к себе. В обмане
deception will be our suffering, for we shall be forced to lie. “ ‘This is the significance of the first question	этом и будет заключаться наше страдание, ибо мы должны будем лгать. Вот что значил этот первый
in the wilderness, and this is what Thou hast rejected for the sake of that freedom which Thou hast exalted above everything. Yet in this question lies hid	вопрос в пустыне, и вот что ты отверг во имя свободы, которую поставил выше всего. А между тем в вопросе
the great secret of this world. Choosing “bread,” Thou wouldst have satisfied the universal and everlasting craving of humanity—to find some one to worship. So long as man remains free he strives for nothing so incessantly and so painfully as to find some one to worship. But man seeks to worship what is	этом заключалась великая тайна мира сего. Приняв "хлебы", ты бы ответил на всеобщую и вековечную тоску человеческую как единоличного существа, так и целого человечества вместе — это: "пред кем преклониться?" Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться. Но ищет человек преклониться пред тем, что уже бесспорно,
established beyond dispute, so that all men would agree at once to worship it. For these pitiful creatures are concerned not only to find what one or the other can worship, but to find something that all would believe in and worship; what is essential is that all may be _together_ in it. This craving	столь бесспорно, чтобы все люди разом согласились на всеобщее пред ним преклонение. Ибо забота этих жалких созданий не в том только состоит, чтобы сыскать то, пред чем мне или другому преклониться, но чтобы сыскать такое, чтоб и все уверовали в него и преклонились пред ним, и чтобы непременно все вместе. Вот эта потребность
for _community_ of worship is the chief misery of	общности преклонения и есть главнейшее
every man individually and of all humanity from	мучение каждого человека единолично и как целого
the beginning of time. For the sake of common worship	человечества с начала веков. Из-за всеобщего
they’ve slain each other with the sword. They have set up gods and challenged one another, “Put	преклонения очи истребляли друг друга мечом. Они созидали богов и взывали друг к другу: "Бросьте
away your gods and come and worship ours, or we will	ваших богов и придите поклониться нашим, не то смерть
kill you and your gods!” And so it will be to the end of the world, even when gods disappear from the earth; they will fall down before idols just	вам и богам вашим!" И так будет до скончания мира, даже и тогда, когда исчезнут в мире и боги: всё
the same. Thou didst know, Thou couldst not	равно падут пред идолами. Ты знал, ты не мог не
but have known, this fundamental secret of human	знать эту основную тайну природы человеческой, но
nature, but Thou didst reject the one infallible	ты отверг единственное абсолютное знамя,
banner which was offered Thee to make all men bow	которое предлагалось тебе, чтобы заставить всех
down to Thee alone—the banner of earthly bread; and Thou hast rejected it for the sake of freedom and the bread of Heaven. Behold what Thou didst	преклониться пред тобою бесспорно, — знамя хлеба земного, и отверг во имя свободы и хлеба небесного. Взгляни же, что сделал ты далее.
further. And all again in the name of freedom! I tell Thee that man is tormented by no greater anxiety than to find some one quickly to whom he	И всё опять во имя свободы!Говорю тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому
can hand over that gift of freedom with which the	бы передать поскорее тот дар свободы, с которым
ill‐fated creature is born. But only one who	это несчастное существо рождается. Но овладевает
can appease their conscience can take over their freedom. In bread there was offered Thee	свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть.
an invincible banner; give bread, and man will worship thee, for nothing is more certain than bread.	С хлебом тебе давалось бесспорное знамя: дашь хлеб, и человек преклонится, ибо ничего нет бесспорнее
But if some one else gains possession of his conscience—oh!	хлеба, но если в то же время кто-нибудь овладеет его
then he will cast away Thy bread and follow after him who has ensnared his conscience. In that Thou wast right. For the secret of man’s being is not	совестью помимо тебя — о, тогда он даже бросит хлеб твой и пойдет за тем, который обольстит его совесть. В этом ты был прав. Ибо тайна бытия
only to live but to have something to live for. Without a stable conception of the object of life, man would	человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить. Без твердого представления себе,
not consent to go on living, and would rather destroy	для чего ему жить, человек не согласится жить и скорей
himself than remain on earth, though he had bread in abundance. That is true. But what happened? Instead of taking men’s freedom from them, Thou didst make it greater than ever! Didst Thou forget that	истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его всё были хлебы. Это так, но что же вышло: вместо того чтоб овладеть свободой людей, ты увеличил им ее еще больше! Или ты забыл, что спокойствие
man prefers peace, and even death, to freedom of choice in the knowledge of good and evil? Nothing	и даже смерть человеку дороже свободного выбора в познании добра и зла? Нет ничего обольстительнее
is more seductive for man than his freedom of conscience, but nothing is a greater cause of	для человека, как свобода его совести, но нет ничего
suffering. And behold, instead of giving a firm foundation for setting the conscience of man	и мучительнее. И вот вместо твердых основ для
at rest for ever, Thou didst choose all that is exceptional, vague and enigmatic; Thou didst choose what	успокоения совести человеческой раз навсегда — ты взял всё, что есть необычайного, гадательного
was utterly beyond the strength of men, acting as though Thou didst not love them at all—Thou who didst come to give Thy life for them! Instead of taking possession of men’s freedom, Thou didst	и неопределенного, взял всё, что было не по силам людей, а потому поступил как бы и не любя их вовсе, — и это кто же: тот, который пришел отдать за них жизнь свою! Вместо того чтоб овладеть людскою
increase it, and burdened the spiritual kingdom of	свободой, ты умножил ее и обременил ее мучениями
mankind with its sufferings for ever. Thou didst desire	душевное царство человека вовеки. Ты возжелал свободной
man’s free love, that he should follow Thee freely,	любви человека, чтобы свободно пошел он за тобою,
enticed and taken captive by Thee. In place of the rigid ancient law, man must hereafter with free	прельщенный и плененный тобою. Вместо твердого древнего закона — свободным сердцем должен был человек
heart decide for himself what is good and what is evil, having only Thy image before him as his guide. But didst Thou not know that he would at last	решать впредь сам, что добро и что зло, имея лишь в руководстве твой образ пред собою, — но неужели ты не подумал, что он отвергнет же наконец и
reject even Thy image and Thy truth, if he is weighed	оспорит даже и твой образ и твою правду, если
down with the fearful burden of free choice? They will cry aloud at last that the truth is not in Thee, for they could not have been left in greater confusion and suffering than Thou hast caused, laying upon them so many cares and unanswerable problems. “ ‘So that, in truth, Thou didst Thyself lay the foundation	его угнетут таким страшным бременем, как свобода выбора? Они воскликнут наконец, что правда не в тебе, ибо невозможно было оставить их в смятении и мучении более, чем сделал ты, оставив им столько забот и неразрешимых задач. Таким образом, сам ты и положил
for the destruction of Thy kingdom, and no one is more to blame for it. Yet what was offered Thee? There are three powers, three powers alone,	основание к разрушению своего же царства и не вини никого в этом более. А между тем то ли предлагалось тебе? Есть три силы, единственные три силы на земле,
able to conquer and to hold captive for ever	могущие навеки победить и пленить совесть этих
the conscience of these impotent rebels for their happiness—those forces are miracle, mystery and	слабосильных бунтовщиков, для их счастия, — эти
authority. Thou hast rejected all three and hast set the example for doing so. When the wise and dread	силы: чудо, тайна и авторитет. Ты отверг и то, и другое, и третье и сам подал пример тому. Когда
spirit set Thee on the pinnacle of the temple and	страшный и премудрый дух поставил тебя на вершине
said to Thee, “If Thou wouldst know whether Thou	храма и сказал тебе: "Если хочешь узнать, сын ли ты божий, то верзись вниз, ибо сказано про того,
art the Son of God then cast Thyself down, for it is written: the angels shall hold him up lest he fall and bruise himself, and Thou shalt know then	что ангелы подхватят и понесут его, и не упадет и
whether Thou art the Son of God and shalt prove	не расшибется, и узнаешь тогда, сын ли ты божий, и
then how great is Thy faith in Thy Father.” But Thou didst refuse and wouldst not cast Thyself	докажешь тогда, какова вера твоя в отца твоего", но ты, выслушав, отверг предложение и не поддался
down. Oh, of course, Thou didst proudly and well, like God; but the weak, unruly race of men, are they	и не бросился вниз. О, конечно, ты поступил тут гордо и великолепно, как бог, но люди-то, но слабое
gods? Oh, Thou didst know then that in taking one step, in making one movement to cast Thyself	бунтующее племя это — они-то боги ли? О, ты понял тогда, что, сделав лишь шаг, лишь движение
down, Thou wouldst be tempting God and have lost all Thy faith in Him, and wouldst have been dashed to pieces against that earth which Thou didst come to save. And the wise spirit that tempted Thee would	броситься вниз, ты тотчас бы и искусил господа, и веру в него всю потерял, и разбился бы о землю, которую спасать пришел, и возрадовался бы умный дух,
have rejoiced. But I ask again, are there many like Thee? And couldst Thou believe for one moment that	искушавший тебя. Но, повторяю, много ли таких, как ты? И неужели ты в самом деле мог допустить хоть минуту, что и людям будет под силу подобное
men, too, could face such a temptation? Is the	искушение? Так ли создана природа человеческая,
nature of men such, that they can reject miracle,	чтоб отвергнуть чудо и в такие страшные
and at the great moments of their life, the moments of their deepest, most agonizing spiritual difficulties,	моменты жизни, моменты самых страшных основных
cling only to the free verdict of the heart? Oh, Thou didst know that Thy deed would be recorded in books, would be handed down to remote times and the utmost	и мучительных душевных вопросов своих оставаться лишь со свободным решением сердца? О, ты знал, что подвиг твой сохранится в книгах, достигнет глубины времен
ends of the earth, and Thou didst hope that man, following Thee, would cling to God and not ask for a miracle. But Thou didst not know that when man rejects miracle he rejects God too; for man seeks not so much God	и последних пределов земли, и понадеялся, что, следуя тебе, и человек останется с богом, не нуждаясь в чуде. Но ты не знал, что чуть лишь человек отвергнет чудо, то тотчас отвергнет и бога, ибо человек ищет не столько бога, сколько
as the miraculous. And as man cannot bear to be without	чудес. И так как человек оставаться без чуда
the miraculous, he will create new miracles of his own for himself, and will worship deeds	не в силах, то насоздаст себе новых чудес, уже собственных, и поклонится уже знахарскому
of sorcery and witchcraft, though he might be a hundred times over a rebel, heretic and infidel.	чуду, бабьему колдовству, хотя бы он сто раз был
Thou didst not come down from the Cross when they	бунтовщиком, еретиком и безбожником. Ты не сошел
shouted to Thee, mocking and reviling Thee, “Come down from the cross and we will believe that Thou	со креста, когда кричали тебе, издеваясь и дразня тебя: "Сойди со креста и уверуем, что это ты".
art He.” Thou didst not come down, for again Thou	Ты не сошел потому, что опять-таки не захотел поработить
wouldst not enslave man by a miracle, and didst crave faith given freely, not based on miracle. Thou didst crave for free love and not the base raptures of the slave before the might that has	человека чудом и жаждал свободной веры, а не чудесной. Жаждал свободной любви, а не рабских восторгов невольника пред могуществом, раз навсегда
overawed him for ever. But Thou didst think too highly of men therein, for they are slaves, of course,	его ужаснувшим. Но и тут ты судил о людях слишком высоко, ибо, конечно, они невольники, хотя
though rebellious by nature. Look round and judge;	и созданы бунтовщиками. Озрись и суди, вот прошло
fifteen centuries have passed, look upon them. Whom	пятнадцать веков, поди посмотри на них: кого
hast Thou raised up to Thyself? I swear, man is weaker and baser by nature than Thou hast believed him! Can he, can he do what Thou didst? By showing him so much respect, Thou didst, as it were, cease	ты вознес до себя? Клянусь, человек слабее и ниже создан, чем ты о нем думал! Может ли, может ли он исполнить то, что и ты? Столь уважая его, ты поступил, как бы перестав ему сострадать, потому
to feel for him, for Thou didst ask far too much from him—Thou who hast loved him more than	что слишком много от него и потребовал, — и это кто же, тот, который возлюбил его более
Thyself! Respecting him less, Thou wouldst have	самого себя! Уважая его менее, менее бы от него
asked less of him. That would have been more like love, for his burden would have been lighter. He is	и потребовал, а это было бы ближе к любви, ибо легче
weak and vile. What though he is everywhere	была бы ноша его. Он слаб и подл. Что в том, что
now rebelling against our power, and proud of	он теперь повсеместно бунтует против нашей власти
his rebellion? It is the pride of a child and	и гордится, что он бунтует? Это гордость ребенка и
a schoolboy. They are little children rioting and barring out the teacher at school. But their childish	школьника. Это маленькие дети, взбунтовавшиеся в классе и выгнавшие учителя. Но придет конец и восторгу
delight will end; it will cost them dear. They will cast down temples and drench the earth with	ребятишек, он будет дорого стоить им. Они ниспровергнут
blood. But they will see at last, the foolish	храмы и зальют кровью землю. Но догадаются наконец
children, that, though they are rebels, they	глупые дети, что хоть они и бунтовщики, но бунтовщики
are impotent rebels, unable to keep up their own	слабосильные, собственного бунта своего не выдерживающие.
rebellion. Bathed in their foolish tears, they	Обливаясь глупыми слезами своими, они сознаются
will recognize at last that He who created them	наконец, что создавший их бунтовщиками, без сомнения,
rebels must have meant to mock at them. They will say this in despair, and their utterance will be a blasphemy which will make them more unhappy still, for man’s nature cannot bear blasphemy, and in the	хотел посмеяться над ними. Скажут это они в отчаянии, и сказанное ими будет богохульством, от которого они станут еще несчастнее, ибо природа человеческая не выносит богохульства и в конце
end always avenges it on itself. And so unrest, confusion and unhappiness—that is the present lot	концов сама же всегда и отмстит за него. Итак, неспокойство, смятение и несчастие — вот теперешний удел людей
of man after Thou didst bear so much for their	после того, как ты столь претерпел за свободу
freedom! The great prophet tells in vision and in	их! Великий пророк твой в видении и в иносказании
image, that he saw all those who took part in the first resurrection and that there were of each tribe	говорит, что видел всех участников первого воскресения и что было их из каждого колена по двенадцати
twelve thousand. But if there were so many of them,	тысяч. Но если было их столько, то были и они как
they must have been not men but gods. They had borne	бы не люди, а боги. Они вытерпели крест твой, они
Thy cross, they had endured scores of years in the barren, hungry wilderness, living upon locusts and roots—and Thou mayest indeed point with pride at	вытерпели десятки лет голодной и нагой пустыни, питаясь акридами и кореньями, — и уж, конечно, ты можешь с гордостью указать на этих детей свободы,
those children of freedom, of free love, of free and splendid sacrifice for Thy name. But remember that they were only some thousands; and what of the	свободной любви, свободной и великолепной жертвы их во имя твое. Но вспомни, что их было всего только несколько тысяч, да и то богов, а остальные? И
rest? And how are the other weak ones to blame, because	чем виноваты остальные слабые люди, что не могли
they could not endure what the strong have endured?	вытерпеть того, что могучие? Чем виновата слабая
How is the weak soul to blame that it is unable	душа, что не в силах вместить столь страшных
to receive such terrible gifts? Canst Thou have simply	даров? Да неужто же и впрямь приходил ты лишь
come to the elect and for the elect? But if so, it	к избранным и для избранных? Но если так, то тут
is a mystery and we cannot understand it. And if it is a mystery, we too have a right to preach a	тайна и нам не понять ее. А если тайна, то и мы вправе
mystery, and to teach them that it’s not the free	были проповедовать тайну и учить их, что не свободное
judgment of their hearts, not love that matters, but a mystery which they must follow blindly, even against	решение сердец их важно и не любовь, а тайна, которой
their conscience. So we have done. We have corrected	они повиноваться должны слепо, даже мимо их совести.
Thy work and have founded it upon _miracle_, _mystery_ and _authority_. And men rejoiced that they were	Так мы и сделали. Мы исправили подвиг твой и основали его на чуде, тайне и авторитете. И люди
again led like sheep, and that the terrible gift that	обрадовались, что их вновь повели как стадо и
had brought them such suffering was, at last, lifted from their hearts. Were we right teaching them	что с сердец их снят наконец столь страшный дар, принесший им столько муки. Правы мы были,
this? Speak! Did we not love mankind, so meekly acknowledging their feebleness, lovingly lightening their burden,	уча и делая так, скажи? Неужели мы не любили человечества, столь смиренно сознав его бессилие, с любовию облегчив
and permitting their weak nature even sin with our sanction? Why hast Thou come now to hinder us? And why dost Thou look silently and searchingly at me with Thy mild eyes? Be angry. I don’t want Thy love, for I love Thee not. And what use is it for	его ношу и разрешив слабосильной природе его хотя бы и грех, но с нашего позволения? К чему же теперь пришел нам мешать? И что ты молча и проникновенно глядишь на меня кроткими глазами своими? Рассердись, я не хочу любви твоей, потому
me to hide anything from Thee? Don’t I know to Whom I am speaking? All that I can say is known to Thee already. And is it for me to conceal from Thee our mystery? Perhaps it is Thy will to hear it from my lips. Listen, then. We are not working with	что сам не люблю тебя. И что мне скрывать от тебя? Или я не знаю, с кем говорю? То, что имею сказать тебе, всё тебе уже известно, я читаю это в глазах твоих. И я ли скрою от тебя тайну нашу? Может быть, ты именно хочешь услышать ее из уст моих, слушай
Thee, but with _him_—that is our mystery. It’s	же: мы не с тобой, а с ним, вот наша тайна! Мы
long—eight centuries—since we have been on _his_ side and not on Thine. Just eight centuries ago, we took from him what Thou didst reject with	давно уже не с тобою, а с ним, уже восемь веков. Ровно восемь веков назад как мы взяли от него то, что ты с негодованием отверг, тот последний
scorn, that last gift he offered Thee, showing Thee all the kingdoms of the earth. We took from	дар, который он предлагал тебе, показав тебе все
him Rome and the sword of Cæsar, and proclaimed ourselves	царства земные: мы взяли от него Рим и меч кесаря
sole rulers of the earth, though hitherto we have	и объявили лишь себя царями земными, царями едиными, хотя и доныне не успели еще привести наше дело к
not been able to complete our work. But whose fault	полному окончанию. Но кто виноват? О, дело это до
is that? Oh, the work is only beginning, but it has begun. It has long to await completion and the earth	сих пор лишь в начале, но оно началось. Долго
has yet much to suffer, but we shall triumph	еще ждать завершения его, и еще много выстрадает
and shall be Cæsars, and then we shall plan the universal happiness of man. But Thou mightest have taken even	земля, но мы достигнем и будем кесарями и тогда уже помыслим о всемирном счастии людей. А между тем
then the sword of Cæsar. Why didst Thou reject	ты бы мог еще и тогда взять меч кесаря. Зачем
that last gift? Hadst Thou accepted that last	ты отверг этот последний дар? Приняв этот третий
counsel of the mighty spirit, Thou wouldst have	совет могучего духа, ты восполнил бы всё,
accomplished all that man seeks on earth—that is, some one to worship, some one to keep his conscience, and some means of uniting all in one unanimous	чего ищет человек на земле, то есть: пред кем преклониться, кому вручить совесть и каким образом соединиться наконец всем в бесспорный общий и согласный муравейник,
and harmonious ant‐heap, for the craving for universal unity is the third and last anguish of men. Mankind	ибо потребность всемирного соединения есть третье и последнее мучение людей. Всегда человечество
as a whole has always striven to organize a universal	в целом своем стремилось устроиться непременно
state. There have been many great nations with	всемирно. Много было великих народов с великою
great histories, but the more highly they were developed	историей, но чем выше были эти народы, тем
the more unhappy they were, for they felt more acutely	были и несчастнее, ибо сильнее других сознавали
than other people the craving for world‐wide union. The great conquerors, Timours and Ghenghis‐Khans, whirled like hurricanes over the face of the earth striving to subdue its people, and they too were but the unconscious expression of the same craving for	потребность всемирности соединения людей. Великие завоеватели, Тимуры и Чингис-ханы, пролетели как вихрь по земле, стремясь завоевать вселенную, но и те, хотя и бессознательно, выразили ту же самую великую потребность человечества ко всемирному и
universal unity. Hadst Thou taken the world and Cæsar’s purple, Thou wouldst have founded the universal state and have given universal peace.	всеобщему единению. Приняв мир и порфиру кесаря, основал бы всемирное царство и дал всемирный покой.
For who can rule men if not he who holds their	Ибо кому же владеть людьми как не тем, которые
conscience and their bread in his hands? We have	владеют их совестью и в чьих руках хлебы их. Мы
taken the sword of Cæsar, and in taking it, of course, have rejected Thee and followed _him_. Oh, ages are yet to come of the confusion of free thought, of their science and cannibalism. For having begun	и взяли меч кесаря, а взяв его, конечно, отвергли тебя и пошли за ним. О, пройдут еще века бесчинства свободного ума, их науки и антропофагии, потому что, начав возводить
to build their tower of Babel without us, they will	свою Вавилонскую башню без нас, они кончат антропофагией.
end, of course, with cannibalism. But then the beast will crawl to us and lick our feet and spatter them	Но тогда-то и приползет к нам зверь, и будет лизать
with tears of blood. And we shall sit upon the beast	ноги наши, и обрызжет их кровавыми слезами из глаз
and raise the cup, and on it will be written,	своих. И мы сядем на зверя и воздвигнем чашу,
“Mystery.” But then, and only then, the reign of peace and happiness will come for men. Thou art proud of Thine elect, but Thou hast only the elect, while	и на ней будет написано: "Тайна!" Но тогда лишь и тогда настанет для людей царство покоя и счастия. Ты гордишься своими избранниками, но у тебя лишь
we give rest to all. And besides, how many of	избранники, а мы успокоим всех. Да и так ли еще:
those elect, those mighty ones who could become elect, have grown weary waiting for Thee, and have	сколь многие из этих избранников, из могучих, которые могли бы стать избранниками, устали наконец, ожидая
transferred and will transfer the powers of their spirit and the warmth of their heart to the other	тебя, и понесли и еще понесут силы духа своего и жар сердца своего на иную ниву и кончат тем, что
camp, and end by raising their _free_ banner against	на тебя же и воздвигнут свободное знамя свое.
Thee. Thou didst Thyself lift up that banner. But	Но ты сам воздвиг это знамя. У нас же все
with us all will be happy and will no more rebel	будут счастливы и не будут более ни бунтовать,
nor destroy one another as under Thy freedom. Oh,	ни истреблять друг друга, как в свободе твоей, повсеместно.
we shall persuade them that they will only become	О, мы убедим их, что они тогда только и станут свободными,
free when they renounce their freedom to us and submit to us. And shall we be right or shall we be lying?	когда откажутся от свободы своей для нас и нам покорятся.
They will be convinced that we are right,	И что же, правы мы будем или солжем? Они сами убедятся,
for they will remember the horrors of slavery	что правы, ибо вспомнят, до каких ужасов рабства
and confusion to which Thy freedom brought them. Freedom, free thought and science, will lead them	и смятения доводила их свобода твоя. Свобода, свободный ум и наука заведут их в такие дебри
into such straits and will bring them face to face with such marvels and insoluble mysteries, that some of them, the fierce and rebellious, will destroy	и поставят пред такими чудами и неразрешимыми тайнами, что одни из них, непокорные и свирепые,
themselves, others, rebellious but weak, will	истребят себя самих, другие, непокорные, но малосильные,
destroy one another, while the rest, weak and unhappy,	истребят друг друга, а третьи, оставшиеся, слабосильные
will crawl fawning to our feet and whine to us: “Yes, you were right, you alone possess His mystery, and we come back to you, save us from ourselves!”	и несчастные, приползут к ногам нашим и возопиют к нам: "Да, вы были правы, вы одни владели тайной его, и мы возвращаемся к вам, спасите нас от себя
“ ‘Receiving bread from us, they will see clearly	самих". Получая от нас хлебы, конечно, они ясно
that we take the bread made by their hands from them,	будут видеть, что мы их же хлебы, их же руками
to give it to them, without any miracle. They will	добытые, берем у них, чтобы им же раздать, безо
see that we do not change the stones to bread, but	всякого чуда, увидят, что не обратили мы камней в
in truth they will be more thankful for taking it from our hands than for the bread itself! For they	хлебы, но воистину более, чем самому хлебу, рады они будут тому, что получают его из рук наших! Ибо
will remember only too well that in old days, without	слишком будут помнить, что прежде, без нас, самые
our help, even the bread they made turned to stones	хлебы, добытые ими, обращались в руках их лишь
in their hands, while since they have come back	в камни, а когда они воротились к нам, то самые
to us, the very stones have turned to bread in their	камни обратились в руках их в хлебы. Слишком,
hands. Too, too well will they know the value of complete	слишком оценят они, что значит раз навсегда подчиниться!
submission! And until men know that, they will be unhappy. Who is most to blame for their not knowing it?—speak! Who scattered the flock and sent it	И пока люди не поймут сего, они будут несчастны. Кто более всего способствовал этому непониманию, скажи?
astray on unknown paths? But the flock will come together again and will submit once more, and then it	Кто раздробил стадо и рассыпал его по путям неведомым? Но стадо вновь соберется и вновь покорится, и уже
will be once for all. Then we shall give them the	раз навсегда. Тогда мы дадим им тихое, смиренное
quiet humble happiness of weak creatures such as they are by nature. Oh, we shall persuade them at	счастье, счастье слабосильных существ, какими они
last not to be proud, for Thou didst lift them	и созданы. О, мы убедим их наконец не гордиться,
up and thereby taught them to be proud. We shall	ибо ты вознес их и тем научил гордиться; докажем
show them that they are weak, that they are only	им, что они слабосильны, что они только жалкие
pitiful children, but that childlike happiness is the sweetest of all. They will become timid and will	дети, но что детское счастье слаще всякого. Они станут
look to us and huddle close to us in fear, as chicks to the hen. They will marvel at us and will be	робки и станут смотреть на нас и прижиматься к нам в страхе, как птенцы к наседке. Они будут дивиться
awe‐stricken before us, and will be proud at our being so powerful and clever, that we have been able to subdue such a turbulent flock of thousands of	и ужасаться на нас и гордиться тем, что мы так могучи и так умны, что могли усмирить такое буйное
millions. They will tremble impotently before our wrath, their minds will grow fearful, they will be	тысячемиллионное стадо. Они будут расслабленно трепетать гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут
quick to shed tears like women and children, but	слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же
they will be just as ready at a sign from us to pass	легко будут переходить они по нашему мановению
to laughter and rejoicing, to happy mirth and childish song. Yes, we shall set them to work, but in their	к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой детской песенке. Да, мы заставим их работать, но
leisure hours we shall make their life like a	в свободные от труда часы мы устроим им жизнь
child’s game, with children’s songs and innocent	как детскую игру, с детскими песнями, хором, с
dance. Oh, we shall allow them even sin, they	невинными плясками. О, мы разрешим им и грех,
are weak and helpless, and they will love us like	они слабы и бессильны, и они будут любить нас как
children because we allow them to sin. We shall tell them that every sin will be expiated, if it is done	дети за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет
with our permission, that we allow them to sin because	с нашего позволения; позволяем же им грешить потому,
we love them, and the punishment for these sins	что их любим, наказание же за эти грехи, так и быть,
we take upon ourselves. And we shall take it upon ourselves, and they will adore us as their	возьмем на себя. И возьмем на себя, а нас они будут
saviors who have taken on themselves their sins before	обожать как благодетелей, понесших на себе их
God. And they will have no secrets from us. We shall	грехи пред богом. И не будет у них никаких от нас
allow or forbid them to live with their wives and mistresses, to have or not to have children—according	тайн. Мы будем позволять или запрещать им жить с их женами и любовницами, иметь или не иметь детей
to whether they have been obedient or disobedient—and they will submit to us gladly and cheerfully. The	— всё судя по их послушанию — и они будут нам покоряться
most painful secrets of their conscience, all,	с весельем и радостью. Самые мучительные тайны
all they will bring to us, and we shall have an answer for all. And they will be glad to believe	их совести — всё, всё понесут они нам, и мы всё разрешим,
our answer, for it will save them from the great	и они поверят решению нашему с радостию, потому
anxiety and terrible agony they endure at present	что оно избавит их от великой заботы и страшных теперешних
in making a free decision for themselves. And all will be happy, all the millions of creatures	мук решения личного и свободного. И все будут счастливы,
except the hundred thousand who rule over them.	все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих
For only we, we who guard the mystery, shall be	ими. Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем
unhappy. There will be thousands of millions of happy babes, and a hundred thousand sufferers who have taken upon themselves the curse of the	несчастны. Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие
knowledge of good and evil. Peacefully they will die, peacefully they will expire in Thy name,	познания добра и зла. Тихо умрут они, тихо угаснут
and beyond the grave they will find nothing but death.	во имя твое и за гробом обрящут лишь смерть. Но мы
But we shall keep the secret, and for their happiness we shall allure them with the reward of heaven and eternity. Though if there were anything	сохраним секрет и для их же счастия будем манить их наградой небесною и вечною. Ибо если б и было
in the other world, it certainly would not be	что на том свете, то уж, конечно, не для таких, как
for such as they. It is prophesied that Thou wilt	они. Говорят и пророчествуют, что ты придешь и вновь
come again in victory, Thou wilt come with Thy chosen,	победишь, придешь со своими избранниками, со
the proud and strong, but we will say that they have only saved themselves, but we have saved all. We are told that the harlot who sits upon the beast,	своими гордыми и могучими, но мы скажем, что они спасли лишь самих себя, а мы спасли всех. Говорят, что опозорена будет блудница, сидящая на звере
and holds in her hands the _mystery_, shall be put to shame, that the weak will rise up again, and will	и держащая в руках своих тайну, что взбунтуются
rend her royal purple and will strip naked her loathsome	вновь малосильные, что разорвут порфиру ее и обнажат
body. But then I will stand up and point out to	ее "гадкое" тело. Но я тогда встану и укажу
Thee the thousand millions of happy children who have known no sin. And we who have taken their	тебе на тысячи миллионов счастливых младенцев, не
sins upon us for their happiness will stand up before Thee and say: “Judge us if Thou canst and darest.” Know that I fear Thee not. Know that I too have been in the wilderness, I too have lived	знавших греха. И мы, взявшие грехи их для счастья их на себя, мы станем пред тобой и скажем: "Суди нас, если можешь и смеешь". Знай, что я не боюсь тебя. Знай, что и я был в пустыне, что и я питался акридами
on roots and locusts, I too prized the freedom with which Thou hast blessed men, and I too was striving to stand among Thy elect, among the strong and powerful,	и кореньями, что и я благословлял свободу, которою ты благословил людей, и я готовился стать в число избранников твоих, в число могучих и сильных с жаждой
thirsting “to make up the number.” But I awakened and would not serve madness. I turned back and joined the ranks of those _who have corrected Thy work_. I left the proud and went back to the humble, for the happiness of the humble. What	"восполнить число". Но я очнулся и не захотел служить безумию. Я воротился и примкнул к сонму тех, которые исправили подвиг твой. Я ушел от гордых и воротился к смиренным для счастья этих смиренных.
I say to Thee will come to pass, and our dominion will be built up. I repeat, to‐morrow Thou shalt see that obedient flock who at a sign from me will hasten	То, что я говорю тебе, сбудется, и царство наше созиждется. Повторяю тебе, завтра же ты увидишь это послушное стадо, которое по первому мановению моему бросится
to heap up the hot cinders about the pile on which	подгребать горячие угли к костру твоему, на котором
I shall burn Thee for coming to hinder us. For if any one has ever deserved our fires, it is Thou. To‐morrow I shall burn Thee. _Dixi._’ ”	сожгу тебя за то, что пришел нам мешать. Ибо если был кто всех более заслужил наш костер, то это ты. Завтра сожгу тебя. Dixi».
Ivan stopped. He was carried away as he talked, and	Иван остановился. Он разгорячился, говоря,
spoke with excitement; when he had finished, he suddenly smiled.	и говорил с увлечением; когда же кончил, то вдруг улыбнулся.
Alyosha had listened in silence; towards the end he was greatly moved and seemed several times on the point of interrupting, but restrained himself. Now his words came with a rush.	Алеша, всё слушавший его молча, под конец же, в чрезвычайном волнении, много раз пытавшийся перебить речь брата, но видимо себя сдерживавший, вдруг заговорил, точно сорвался с места.
“But ... that’s absurd!” he cried, flushing.	— Но... это нелепость! — вскричал он, краснея. —
“Your poem is in praise of Jesus, not in blame of	Поэма твоя есть хвала Иисусу, а не хула... как ты
Him—as you meant it to be. And who will believe you about freedom? Is that the way to understand it? That’s not the idea of it in the Orthodox	хотел того. И кто тебе поверит о свободе? Так ли, так ли надо ее понимать! То ли понятие
Church.... That’s Rome, and not even the whole of Rome, it’s false—those are the worst of the	в православии... Это Рим, да и Рим не весь, это неправда
Catholics, the Inquisitors, the Jesuits!... And	— это худшие из католичества, инквизиторы,
there could not be such a fantastic creature as	иезуиты!.. Да и совсем не может быть такого фантастического
your Inquisitor. What are these sins of mankind	лица, как твой инквизитор. Какие это грехи людей,
they take on themselves? Who are these keepers of the mystery who have taken some curse upon themselves	взятые на себя? Какие это носители тайны, взявшие
for the happiness of mankind? When have they been	на себя какое-то проклятие для счастия людей? Когда
seen? We know the Jesuits, they are spoken ill of, but surely they are not what you describe? They are	они виданы? Мы знаем иезуитов, про них говорят дурно, но то ли они, что у тебя? Совсем они не то, вовсе
not that at all, not at all.... They are simply the Romish army for the earthly sovereignty of the	не то... Они просто римская армия для будущего всемирного
world in the future, with the Pontiff of Rome for Emperor ... that’s their ideal, but there’s no sort of mystery or lofty melancholy about it.... It’s simple lust of power, of filthy earthly gain, of domination—something	земного царства, с императором — римским первосвященником во главе... вот их идеал, но безо всяких тайн и возвышенной грусти... Самое простое желание власти, земных грязных благ, порабощения... вроде будущего крепостного
like a universal serfdom with them as masters—that’s	права, с тем что они станут помещиками... вот и всё
all they stand for. They don’t even believe in God perhaps. Your suffering Inquisitor is a mere fantasy.” “Stay, stay,” laughed Ivan, “how hot you are!	у них. Они и в бога не веруют, может быть. Твой страдающий инквизитор одна фантазия... — Да стой, стой, — смеялся Иван, — как ты разгорячился.
A fantasy you say, let it be so! Of course it’s a	Фантазия, говоришь ты, пусть! Конечно, фантазия.
fantasy. But allow me to say: do you really think that the Roman Catholic movement of the last centuries	Но позволь, однако: неужели ты в самом деле думаешь, что всё это католическое движение последних веков
is actually nothing but the lust of power,	есть и в самом деле одно лишь желание власти для
of filthy earthly gain? Is that Father Païssy’s teaching?”	одних только грязных благ? Уж не отец ли Паисий так тебя учит?
“No, no, on the contrary, Father Païssy did once say something rather the same as you ... but of course it’s not the same, not a bit the same,” Alyosha hastily corrected himself.	— Нет, нет, напротив, отец Паисий говорил однажды что-то вроде даже твоего... но, конечно, не то, совсем не то, — спохватился вдруг Алеша. — Драгоценное, однако же, сведение, несмотря
“A precious admission, in spite of your ‘not	на твое: «совсем не то». Я именно спрашиваю тебя,
a bit the same.’ I ask you why your Jesuits and	почему твои иезуиты и инквизиторы совокупились для
Inquisitors have united simply for vile material	одних только материальных скверных благ? Почему среди
gain? Why can there not be among them one martyr oppressed	них не может случиться ни одного страдальца,
by great sorrow and loving humanity? You see, only suppose that there was one such man among all those who desire nothing but filthy material gain—if	мучимого великою скорбью и любящего человечество? Видишь: предположи, что нашелся хотя один из всех этих желающих одних только материальных и грязных
there’s only one like my old Inquisitor, who	благ — хоть один только такой, как мой старик
had himself eaten roots in the desert and made frenzied	инквизитор, который сам ел коренья в пустыне и бесновался,
efforts to subdue his flesh to make himself free and perfect. But yet all his life he loved humanity, and suddenly his eyes were opened, and he saw that it is no great moral blessedness to attain	побеждая плоть свою, чтобы сделать себя свободным и совершенным, но однако же, всю жизнь свою любивший человечество и вдруг прозревший и увидавший, что невелико нравственное блаженство достигнуть
perfection and freedom, if at the same time one gains the conviction that millions of God’s creatures have been created as a mockery, that they will never be capable of using their freedom, that these poor	совершенства воли с тем, чтобы в то же время убедиться, что миллионы остальных существ божиих остались устроенными лишь в насмешку, что никогда не в силах они будут справиться со своею
rebels can never turn into giants to complete the	свободой, что из жалких бунтовщиков никогда не
tower, that it was not for such geese that the great idealist dreamt his dream of harmony. Seeing all that he turned back and joined—the clever people. Surely that could have happened?” “Joined whom, what clever people?” cried Alyosha, completely carried away. “They have no such	выйдет великанов для завершения башни, что не для таких гусей великий идеалист мечтал о своей гармонии. Поняв всё это, он воротился и примкнул... к умным людям. Неужели этого не могло случиться? — К кому примкнул, к каким умным людям? — почти в азарте воскликнул Алеша. — Никакого у них нет такого
great cleverness and no mysteries and secrets.... Perhaps nothing but Atheism, that’s all their secret. Your Inquisitor does not believe in God, that’s his secret!”	ума и никаких таких тайн и секретов... Одно только разве безбожие, вот и весь их секрет. Инквизитор твой не верует в бога, вот и весь его секрет!
“What if it is so! At last you have guessed it.	— Хотя бы и так! Наконец-то ты догадался. И действительно
It’s perfectly true, it’s true that that’s the whole	так, действительно только в этом и весь секрет, но
secret, but isn’t that suffering, at least for a man like that, who has wasted his whole life in the desert and yet could not shake off his incurable love of humanity? In his old age he reached the clear	разве это не страдание, хотя бы для такого, как он, человека, который всю жизнь свою убил на подвиг в пустыне и не излечился от любви к человечеству? На закате дней своих он убеждается ясно, что
conviction that nothing but the advice of the great dread spirit could build up any tolerable sort of life for the feeble, unruly, ‘incomplete,	лишь советы великого страшного духа могли бы хоть сколько-нибудь устроить в сносном порядке малосильных бунтовщиков, «недоделанные пробные
empirical creatures created in jest.’ And so, convinced	существа, созданные в насмешку». И вот, убедясь в
of this, he sees that he must follow the counsel	этом, он видит, что надо идти по указанию умного
of the wise spirit, the dread spirit of death	духа, страшного духа смерти и разрушения,
and destruction, and therefore accept lying and	а для того принять ложь и обман и вести людей
deception, and lead men consciously to death and	уже сознательно к смерти и разрушению, и притом
destruction, and yet deceive them all the way so that	обманывать их всю дорогу, чтоб они как-нибудь
they may not notice where they are being led, that	не заметили, куда их ведут, для того чтобы
the poor blind creatures may at least on the way think	хоть в дороге-то жалкие эти слепцы считали себя
themselves happy. And note, the deception is in	счастливыми. И заметь себе, обман во имя того,
the name of Him in Whose ideal the old man had so	в идеал которого столь страстно веровал старик во
fervently believed all his life long. Is not that	всю свою жизнь! Разве это не несчастье? И если
tragic? And if only one such stood at the head	бы хоть один такой очутился во главе всей этой
of the whole army ‘filled with the lust of power	армии, «жаждущей власти для одних только грязных
only for the sake of filthy gain’—would not one	благ», то неужели же не довольно хоть одного такого,
such be enough to make a tragedy? More than that, one such standing at the head is enough to create	чтобы вышла трагедия? Мало того: довольно и одного такого, стоящего во главе, чтобы нашлась наконец
the actual leading idea of the Roman Church with all its armies and Jesuits, its highest idea. I tell you frankly that I firmly believe that there	настоящая руководящая идея всего римского дела со всеми его армиями и иезуитами, высшая идея этого дела. Я тебе прямо говорю, что я твердо верую, что
has always been such a man among those who stood	этот единый человек и не оскудевал никогда между стоящими
at the head of the movement. Who knows, there may	во главе движения. Кто знает, может быть, случались
have been some such even among the Roman Popes. Who	и между римскими первосвященниками эти единые. Кто
knows, perhaps the spirit of that accursed old man	знает, может быть, этот проклятый старик, столь
who loves mankind so obstinately in his own way, is to be found even now in a whole multitude	упорно и столь по-своему любящий человечество, существует и теперь в виде целого сонма многих
of such old men, existing not by chance but by	таковых единых стариков и не случайно вовсе, а существует
agreement, as a secret league formed long ago for the guarding of the mystery, to guard it from the	как согласие, как тайный союз, давно уже устроенный для хранения тайны, для хранения ее от несчастных и малосильных людей, с тем чтобы
weak and the unhappy, so as to make them happy.	сделать их счастливыми. Это непременно есть,
No doubt it is so, and so it must be indeed. I fancy that even among the Masons there’s something of the	да и должно так быть. Мне мерещится, что даже
same mystery at the bottom, and that that’s why the	у масонов есть что-нибудь вроде этой же тайны

---

Catholics so detest the Masons as their rivals breaking up the unity of the idea, while it is so essential that there should be one flock and one shepherd.... But from the way I defend my idea	в основе их и что потому католики так и ненавидят масонов, что видят в них конкурентов, раздробление единства идеи, тогда как должно быть едино стадо и един пастырь... Впрочем, защищая
I might be an author impatient of your criticism. Enough of it.”	мою мысль, я имею вид сочинителя, не выдержавшего твоей критики. Довольно об этом.
“You are perhaps a Mason yourself!” broke suddenly	— Ты, может быть, сам масон! — вырвалось вдруг
from Alyosha. “You don’t believe in God,” he added, speaking this time very sorrowfully. He fancied	у Алеши. — Ты не веришь в бога, — прибавил он, но уже с чрезвычайною скорбью. Ему показалось к тому
besides that his brother was looking at him ironically. “How does your poem end?” he asked, suddenly looking down. “Or was it the end?”	же, что брат смотрит на него с насмешкой. — Чем же кончается твоя поэма? — спросил он вдруг, смотря в землю, — или уж она кончена?
“I meant to end it like this. When the Inquisitor	— Я хотел ее кончить так: когда инквизитор умолк,
ceased speaking he waited some time for his Prisoner to answer him. His silence weighed down upon him. He saw that the Prisoner had listened intently	то некоторое время ждет, что пленник его ему ответит. Ему тяжело его молчание. Он видел, как узник всё время слушал его проникновенно и тихо, смотря
all the time, looking gently in his face and evidently	ему прямо в глаза и, видимо, не желая ничего возражать.
not wishing to reply. The old man longed for Him to	Старику хотелось бы, чтобы тот сказал ему что-нибудь,
say something, however bitter and terrible. But He suddenly approached the old man in silence	хотя бы и горькое, страшное. Но он вдруг молча
and softly kissed him on his bloodless aged lips.	приближается к старику и тихо целует его в его бескровные
That was all His answer. The old man shuddered. His	девяностолетние уста. Вот и весь ответ. Старик вздрагивает.
lips moved. He went to the door, opened it, and said	Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит ему: «Ступай и
to Him: ‘Go, and come no more ... come not at all,	не приходи более... не приходи вовсе... никогда,
never, never!’ And he let Him out into the dark alleys of the town. The Prisoner went away.”	никогда!» И выпускает его на «темные стогна града». Пленник уходит.
“And the old man?” “The kiss glows in his heart, but the old man adheres to his idea.”	— А старик? — Поцелуй горит на его сердце, но старик остается в прежней идее.
“And you with him, you too?” cried Alyosha, mournfully. Ivan laughed.	— И ты вместе с ним, и ты? — горестно воскликнул Алеша. Иван засмеялся.
“Why, it’s all nonsense, Alyosha. It’s only a senseless poem of a senseless student, who could never	— Да ведь это же вздор, Алеша, ведь это только бестолковая поэма бестолкового студента, который
write two lines of verse. Why do you take it so seriously? Surely you don’t suppose I am going straight off to the Jesuits, to join the men who are correcting His work? Good Lord, it’s no business of mine. I told you, all I want is to live on to thirty, and then ... dash the cup to the ground!”	никогда двух стихов не написал. К чему ты в такой серьез берешь? Уж не думаешь ли ты, что я прямо поеду теперь туда, к иезуитам, чтобы стать в сонме людей, поправляющих его подвиг? О господи, какое мне дело! Я ведь тебе сказал: мне бы только до тридцати лет дотянуть, а там — кубок об пол!
“But the little sticky leaves, and the precious	— А клейкие листочки, а дорогие могилы, а голубое
tombs, and the blue sky, and the woman you love! How will you live, how will you love them?” Alyosha cried sorrowfully. “With such a hell in your heart and your head, how can you? No, that’s just what you are going away for, to join them ...	небо, а любимая женщина! Как же жить-то будешь, чем ты любить-то их будешь? — горестно восклицал Алеша. — С таким адом в груди и в голове разве это возможно? Нет, именно ты едешь, чтобы к ним
if not, you will kill yourself, you can’t endure it!”	примкнуть... а если нет, то убьешь себя сам, а не выдержишь!
“There is a strength to endure everything,” Ivan said with a cold smile.	— Есть такая сила, что всё выдержит! — с холодною уже усмешкою проговорил Иван.
“What strength?” “The strength of the Karamazovs—the strength of the Karamazov baseness.”	— Какая сила? — Карамазовская... сила низости карамазовской.
“To sink into debauchery, to stifle your soul with corruption, yes?” “Possibly even that ... only perhaps till I am thirty I shall escape it, and then—”	— Это потонуть в разврате, задавить душу в растлении, да, да? — Пожалуй, и это... только до тридцати лет, может быть, и избегну, а там...
“How will you escape it? By what will you escape it? That’s impossible with your ideas.” “In the Karamazov way, again.”	— Как же избегнешь? Чем избегнешь? Это невозможно с твоими мыслями.
“ ‘Everything is lawful,’ you mean? Everything is lawful, is that it?”	— Опять-таки по-карамазовски. — Это чтобы «всё позволено»? Всё позволено, так ли, так ли?
Ivan scowled, and all at once turned strangely pale.	Иван нахмурился и вдруг странно как-то побледнел.
“Ah, you’ve caught up yesterday’s phrase, which so	— А, это ты подхватил вчерашнее словцо, которым так
offended Miüsov—and which Dmitri pounced upon so naïvely, and paraphrased!” he smiled queerly. “Yes, if you like, ‘everything is lawful’ since the word has been said. I won’t deny it. And Mitya’s version isn’t bad.”	обиделся Миусов... и что так наивно выскочил и переговорил брат Дмитрий? — криво усмехнулся он. — Да, пожалуй: «всё позволено», если уж слово произнесено. Не отрекаюсь. Да и редакция Митенькина недурна.
Alyosha looked at him in silence. “I thought that going away from here I have you	Алеша молча глядел на него. — Я, брат, уезжая, думал, что имею на всем свете
at least,” Ivan said suddenly, with unexpected feeling;	хоть тебя, — с неожиданным чувством проговорил
“but now I see that there is no place for me even in your heart, my dear hermit. The formula, ‘all	вдруг Иван, — а теперь вижу, что и в твоем сердце мне нет места, мой милый отшельник. От формулы «всё
is lawful,’ I won’t renounce—will you renounce me for that, yes?”	позволено» я не отрекусь, ну и что же, за это ты от меня отречешься, да, да?
Alyosha got up, went to him and softly kissed him on the lips.	Алеша встал, подошел к нему и молча тихо поцеловал его в губы.
“That’s plagiarism,” cried Ivan, highly delighted.	— Литературное воровство! — вскричал Иван, переходя
“You stole that from my poem. Thank you though. Get up, Alyosha, it’s time we were going, both of us.”	вдруг в какой-то восторг, — это ты украл из моей поэмы! Спасибо, однако. Вставай, Алеша, идем, пора и мне и тебе.
They went out, but stopped when they reached the entrance of the restaurant.	Они вышли, но остановились у крыльца трактира.
“Listen, Alyosha,” Ivan began in a resolute voice,	— Вот что, Алеша, — проговорил Иван твердым голосом,
“if I am really able to care for the sticky little	— если в самом деле хватит меня на клейкие
leaves I shall only love them, remembering you. It’s	листочки, то любить их буду, лишь тебя вспоминая.
enough for me that you are somewhere here, and I shan’t	Довольно мне того, что ты тут где-то есть, и жить
lose my desire for life yet. Is that enough for you?	еще не расхочу. Довольно этого тебе? Если хочешь,
Take it as a declaration of love if you like. And now you go to the right and I to the left. And it’s	прими хоть за объяснение в любви. А теперь ты направо,
enough, do you hear, enough. I mean even if I don’t go away to‐morrow (I think I certainly shall go)	я налево — и довольно, слышишь, довольно. То есть, если я бы завтра и не уехал (кажется, уеду наверно)
and we meet again, don’t say a word more on these	и мы бы еще опять как-нибудь встретились, то уже на все эти темы ты больше со мной ни слова.
subjects. I beg that particularly. And about Dmitri	Настоятельно прошу. И насчет брата Дмитрия тоже, особенно
too, I ask you specially, never speak to me again,”	прошу тебя, даже и не заговаривай со мной никогда
he added, with sudden irritation; “it’s all exhausted,	больше, — прибавил он вдруг раздражительно, — всё
it has all been said over and over again, hasn’t	исчерпано, всё переговорено, так ли? А я тебе,
it? And I’ll make you one promise in return for it. When at thirty, I want to ‘dash the cup to the	с своей стороны, за это тоже одно обещание дам: когда к тридцати годам я захочу «бросить кубок об
ground,’ wherever I may be I’ll come to have one more talk with you, even though it were from	пол», то, где б ты ни был, я таки приду еще раз
America, you may be sure of that. I’ll come on purpose.	переговорить с тобою... хотя бы даже из Америки, это
It will be very interesting to have a look at you,	ты знай. Нарочно приеду. Очень интересно будет и на тебя поглядеть к тому времени: каков-то
to see what you’ll be by that time. It’s rather	ты тогда будешь? Видишь, довольно торжественное
a solemn promise, you see. And we really may be	обещание. А в самом деле мы, может быть, лет на
parting for seven years or ten. Come, go now	семь, на десять прощаемся. Ну иди теперь к твоему
to your Pater Seraphicus, he is dying. If he dies	Pater Seraphicus, ведь он умирает; умрет без тебя,
without you, you will be angry with me for having kept you. Good‐by, kiss me once more; that’s right, now go.”	так еще, пожалуй, на меня рассердишься, что я тебя задержал. До свидания, целуй меня еще раз, вот так, и ступай...
Ivan turned suddenly and went his way without looking	Иван вдруг повернулся и пошел своею дорогой, уже не
back. It was just as Dmitri had left Alyosha the day before, though the parting had been very different.	оборачиваясь. Похоже было на то, как вчера ушел от Алеши брат Дмитрий, хотя вчера было совсем в другом
The strange resemblance flashed like an arrow through Alyosha’s mind in the distress and dejection of that	роде. Странное это замечаньице промелькнуло, как стрелка, в печальном уме Алеши, печальном и
moment. He waited a little, looking after his brother.	скорбном в эту минуту. Он немного подождал, глядя вслед брату. Почему-то заприметил вдруг, что брат
He suddenly noticed that Ivan swayed as he walked	Иван идет как-то раскачиваясь и что у него правое
and that his right shoulder looked lower than his	плечо, если сзади глядеть, кажется ниже левого.
left. He had never noticed it before. But	Никогда он этого не замечал прежде. Но вдруг он
all at once he turned too, and almost ran to the monastery. It was nearly dark, and he felt almost	тоже повернулся и почти побежал к монастырю.
frightened; something new was growing up in him for which he could not account. The wind had risen again as on the previous evening, and the ancient	Уже сильно смеркалось, и ему было почти страшно; что-то нарастало в нем новое, на что он не мог бы дать ответа. Поднялся опять, как вчера, ветер, и
pines murmured gloomily about him when he entered	вековые сосны мрачно зашумели кругом него, когда он
the hermitage copse. He almost ran. “Pater Seraphicus—he	вошел в скитский лесок. Он почти бежал. «"Pater Seraphicus"
got that name from somewhere—where from?” Alyosha	— это имя он откуда-то взял — откуда? — промелькнуло
wondered. “Ivan, poor Ivan, and when shall I see you again?... Here is the hermitage. Yes, yes, that	у Алеши. — Иван, бедный Иван, и когда же я теперь тебя увижу... Вот и скит, господи! Да, да, это он,
he is, Pater Seraphicus, he will save me—from him and for ever!”	это Pater Seraphicus, он спасет меня... от него и навеки!» Потом он с великим недоумением припоминал несколько
Several times afterwards he wondered how he could	раз в своей жизни, как мог он вдруг, после того
on leaving Ivan so completely forget his brother	как расстался с Иваном, так совсем забыть о брате
Dmitri, though he had that morning, only a few hours before, so firmly resolved to find him and not	Дмитрии, которого утром, всего только несколько часов назад, положил непременно разыскать
to give up doing so, even should he be unable to return to the monastery that night.	и не уходить без того, хотя бы пришлось даже не воротиться на эту ночь в монастырь.
Chapter VI. For Awhile A Very Obscure One	VI ПОКА ЕЩЕ ОЧЕНЬ НЕЯСНАЯ
And Ivan, on parting from Alyosha, went home to Fyodor	А Иван Федорович, расставшись с Алешей, пошел домой,
Pavlovitch’s house. But, strange to say, he was overcome by insufferable depression, which grew	в дом Федора Павловича. Но странное дело, на
greater at every step he took towards the house. There was nothing strange in his being depressed; what was strange was that Ivan could not have said what was the cause of it. He had often been depressed before, and there was nothing surprising at his feeling so at such a moment, when he had broken off with	него напала вдруг тоска нестерпимая и, главное, с каждым шагом, по мере приближения к дому, всё более и более нараставшая. Не в тоске была странность, а в том, что Иван Федорович никак не мог определить, в чем тоска состояла. Тосковать ему случалось часто и прежде, и не диво бы, что пришла она в такую минуту, когда он завтра же, порвав вдруг со всем,
everything that had brought him here, and was preparing that day to make a new start and enter upon a new, unknown future. He would again be as solitary as ever, and though he had great hopes, and great—too great—expectations from life, he could not have given any definite account of his hopes, his expectations, or even his desires.	что его сюда привлекло, готовился вновь повернуть круто в сторону и вступить на новый, совершенно неведомый путь, и опять совсем одиноким, как прежде, много надеясь, но не зная на что, многого, слишком многого ожидая от жизни, но ничего не умея сам определить ни в ожиданиях, ни даже в желаниях своих. И все-таки
Yet at that moment, though the apprehension of the new and unknown certainly found place in his	в эту минуту, хотя тоска нового и неведомого действительно
heart, what was worrying him was something quite different. “Is it loathing for my father’s house?” he wondered. “Quite likely; I am so sick of it; and though	была в душе его, мучило его вовсе не то. «Уж не отвращение ли к родительскому дому? — подумал он про себя. — Похоже на то, до того опротивел,
it’s the last time I shall cross its hateful threshold,	и хоть сегодня я в последний раз войду за этот
still I loathe it.... No, it’s not that either. Is	скверный порог, а все-таки противно...» Но нет, и
it the parting with Alyosha and the conversation I had with him? For so many years I’ve been silent with the whole world and not deigned to speak, and all of a sudden I reel off a rigmarole like that.” It	это не то. Уж не прощание ли с Алешей и бывший с ним разговор: «Столько лет молчал со всем светом и не удостоивал говорить, и вдруг нагородил столько
certainly might have been the youthful vexation	ахинеи». В самом деле, это могла быть молодая
of youthful inexperience and vanity—vexation at having failed to express himself, especially with	досада молодой неопытности и молодого тщеславия, досада на то, что не сумел высказаться, да еще с
such a being as Alyosha, on whom his heart had	таким существом, как Алеша, на которого в сердце его несомненно существовали большие расчеты.
certainly been reckoning. No doubt that came in,	Конечно, и это было, то есть эта досада, даже непременно
that vexation, it must have done indeed; but yet that was not it, that was not it either. “I feel	должна была быть, но и это было не то, всё не то.
sick with depression and yet I can’t tell what I want. Better not think, perhaps.”	«Тоска до тошноты, а определить не в силах, чего хочу. Не думать разве...»
Ivan tried “not to think,” but that, too, was no use. What made his depression so vexatious	Иван Федорович попробовал было «не думать», но и тем не мог пособить. Главное, тем она была досадна, эта тоска, и тем раздражала, что имела
and irritating was that it had a kind of casual, external character—he felt that. Some person or thing seemed to be standing out somewhere, just as something	какой-то случайный, совершенно внешний вид; это чувствовалось. Стояло и торчало где-то какое-то существо или предмет, вроде как торчит что-нибудь
will sometimes obtrude itself upon the eye, and though one may be so busy with work or conversation that for a long time one does not notice it, yet it irritates	иногда пред глазом, и долго, за делом или в горячем разговоре, не замечаешь его, а между тем видимо
and almost torments one till at last one realizes, and removes the offending object, often quite a trifling	раздражаешься, почти мучаешься, и наконец-то догадаешься отстранить негодный предмет, часто очень пустой
and ridiculous one—some article left about in the	и смешной, какую-нибудь вещь, забытую не на своем
wrong place, a handkerchief on the floor, a book not replaced on the shelf, and so on. At last, feeling very cross and ill‐humored, Ivan arrived home, and suddenly, about fifteen paces from the garden gate, he guessed what was fretting and worrying him.	месте, платок, упавший на пол, книгу, не убранную в шкаф, и проч., и проч. Наконец Иван Федорович в самом скверном и раздраженном состоянии духа достиг родительского дома и вдруг, примерно шагов за пятнадцать от калитки, взглянув на ворота, разом догадался о том, что его так мучило и тревожило.
On a bench in the gateway the valet Smerdyakov was sitting enjoying the coolness of the evening,	На скамейке у ворот сидел и прохлаждался вечерним
and at the first glance at him Ivan knew that the valet Smerdyakov was on his mind, and that it	воздухом лакей Смердяков, и Иван Федорович с первого взгляда на него понял, что и в душе его сидел лакей
was this man that his soul loathed. It all dawned upon him suddenly and became clear. Just before, when Alyosha had been telling him of his meeting with Smerdyakov, he had felt a sudden twinge of gloom and loathing, which had immediately stirred	Смердяков и что именно этого-то человека и не может вынести его душа. Всё вдруг озарилось и стало ясно. Давеча, еще с рассказа Алеши о его встрече со Смердяковым, что-то мрачное и противное вдруг
responsive anger in his heart. Afterwards, as he talked, Smerdyakov had been forgotten for the	вонзилось в сердце его и вызвало в нем тотчас же ответную злобу. Потом, за разговором, Смердяков на время
time; but still he had been in his mind, and as	позабылся, но, однако же, остался в его душе,
soon as Ivan parted with Alyosha and was walking	и только что Иван Федорович расстался с Алешей и
home, the forgotten sensation began to obtrude itself again. “Is it possible that a miserable, contemptible creature like that can worry me so much?” he wondered, with insufferable irritation.	пошел один к дому, как тотчас же забытое ощущение вдруг быстро стало опять выходить наружу. «Да неужели же этот дрянной негодяй до такой степени может меня беспокоить!» — подумалось ему с нестерпимою злобой.
It was true that Ivan had come of late to feel an intense dislike for the man, especially during	Дело в том, что Иван Федорович действительно очень невзлюбил этого человека в последнее время и
the last few days. He had even begun to notice in himself a growing feeling that was almost of hatred for the creature. Perhaps this hatred was accentuated by the fact that when Ivan first came to the neighborhood he had felt quite differently. Then he had taken a marked interest in Smerdyakov, and had even thought him very	особенно в самые последние дни. Он даже начал сам замечать эту нараставшую почти ненависть к этому существу. Может быть, процесс ненависти так обострился именно потому, что вначале, когда только что приехал к нам Иван Федорович, происходило совсем другое. Тогда Иван Федорович принял было в Смердякове какое-то особенное вдруг
original. He had encouraged him to talk to him, although he had always wondered at a certain incoherence, or rather restlessness, in his mind, and could not understand what it was that so continually and insistently worked upon the brain of	участие, нашел его даже очень оригинальным. Сам приучил его говорить с собою, всегда, однако, дивясь некоторой бестолковости или, лучше сказать, некоторому беспокойству его ума и не понимая, что такое «этого созерцателя» могло бы так постоянно
“the contemplative.” They discussed philosophical	и неотвязно беспокоить. Они говорили и о философских
questions and even how there could have been light	вопросах и даже о том, почему светил свет в первый
on the first day when the sun, moon, and stars	день, когда солнце, луна и звезды устроены были лишь
were only created on the fourth day, and how that was to be understood. But Ivan soon saw	на четвертый день, и как это понимать следует; но Иван Федорович скоро убедился, что дело вовсе
that, though the sun, moon, and stars might	не в солнце, луне и звездах, что солнце, луна и звезды
be an interesting subject, yet that it was quite secondary to Smerdyakov, and that he was looking for something altogether different. In one way and another, he began to betray a boundless vanity, and a wounded vanity, too, and that Ivan disliked. It had first	предмет хотя и любопытный, но для Смердякова совершенно третьестепенный, и что ему надо чего-то совсем другого. Так или этак, но во всяком случае начало выказываться и обличаться самолюбие необъятное, и притом самолюбие оскорбленное. Ивану Федоровичу это очень не понравилось. С этого и началось
given rise to his aversion. Later on, there had been trouble in the house. Grushenka had come on the scene, and there had been the scandals with his brother Dmitri—they discussed that, too. But though	его отвращение. Впоследствии начались в доме неурядицы, явилась Грушенька, начались истории с братом Дмитрием, пошли хлопоты — говорили они и об этом,
Smerdyakov always talked of that with great excitement, it was impossible to discover what	но хотя Смердяков вел всегда об этом разговор с большим волнением, а опять-таки никак нельзя было
he desired to come of it. There was, in fact, something surprising in the illogicality and incoherence of some of his desires, accidentally betrayed and always vaguely expressed. Smerdyakov was always inquiring, putting certain indirect but	добиться, чего самому-то ему тут желается. Даже подивиться можно было нелогичности и беспорядку иных желаний его, поневоле выходивших наружу и всегда одинаково неясных. Смердяков всё выспрашивал,
obviously premeditated questions, but what his object was he did not explain, and usually at the most important moment he would break off and relapse into silence or pass to another subject. But	задавал какие-то косвенные, очевидно надуманные вопросы, но для чего — не объяснял того, и обыкновенно в самую горячую минуту своих же расспросов вдруг умолкал или переходил совсем на иное. Но
what finally irritated Ivan most and confirmed his dislike for him was the peculiar, revolting familiarity which Smerdyakov began to show more and more markedly. Not that he forgot himself and was rude; on the contrary,	главное, что раздражило наконец Ивана Федоровича окончательно и вселило в него такое отвращение, — была какая-то отвратительная и особая фамильярность, которую сильно стал выказывать к нему Смердяков, и чем дальше, тем больше. Не то чтоб он позволял
he always spoke very respectfully, yet he had obviously begun to consider—goodness knows why!—that there was some sort of understanding between him and Ivan Fyodorovitch. He always spoke in a tone	себе быть невежливым, напротив, говорил он всегда чрезвычайно почтительно, но так поставилось, однако ж, дело, что Смердяков видимо стал считать себя бог знает почему в чем-то наконец с Иваном Федоровичем как бы солидарным, говорил всегда в таком
that suggested that those two had some kind of compact, some secret between them, that had at some time been expressed on both sides, only known to them and beyond the comprehension of those around them. But for a long while Ivan did not recognize the	тоне, будто между ними вдвоем было уже что-то условленное и как бы секретное, что-то когда-то произнесенное с обеих сторон, лишь им обоим только известное, а другим около них копошившимся смертным так даже и непонятное. Иван Федорович, однако, и тут
real cause of his growing dislike and he had only lately realized what was at the root of it.	долго не понимал этой настоящей причины своего нараставшего отвращения и наконец только лишь в самое последнее время успел догадаться, в чем дело. С
With a feeling of disgust and irritation he tried to pass in at the gate without speaking or	брезгливым и раздражительным ощущением хотел было он пройти теперь молча и не глядя на Смердякова в
looking at Smerdyakov. But Smerdyakov rose from	калитку, но Смердяков встал со скамейки, и уже по
the bench, and from that action alone, Ivan knew	одному этому жесту Иван Федорович вмиг догадался,
instantly that he wanted particularly to talk to him. Ivan looked at him and stopped, and the fact	что тот желает иметь с ним особенный разговор. Иван Федорович поглядел на него и остановился, и то, что
that he did stop, instead of passing by, as he meant	он так вдруг остановился и не прошел мимо,
to the minute before, drove him to fury. With	как желал того еще минуту назад, озлило его до
anger and repulsion he looked at Smerdyakov’s emasculate, sickly face, with the little curls combed forward on his forehead. His left eye winked and he grinned as if to say, “Where are you going? You won’t	сотрясения. С гневом и отвращением глядел он на скопческую испитую физиономию Смердякова с зачесанными гребешком височками и со взбитым маленьким хохолком. Левый чуть прищуренный глазок его мигал и усмехался, точно выговаривая: «Чего
pass by; you see that we two clever people have something to say to each other.” Ivan shook. “Get away, miserable idiot. What have I to do with you?” was on the tip of his tongue, but to his profound astonishment he heard himself	идешь, не пройдешь, видишь, что обоим нам, умным людям, переговорить есть чего». Иван Федорович затрясся: «Прочь, негодяй, какая я тебе компания, дурак!» — полетело было с языка его, но, к величайшему его удивлению, слетело с языка совсем другое:
say, “Is my father still asleep, or has he waked?” He asked the question softly and meekly, to his own surprise, and at once, again to his own surprise,	— Что батюшка, спит или проснулся? — тихо и смиренно проговорил он, себе самому неожиданно, и вдруг, тоже совсем неожиданно, сел на скамейку.
sat down on the bench. For an instant he felt almost frightened; he remembered it afterwards.	На мгновение ему стало чуть не страшно, он вспомнил
Smerdyakov stood facing him, his hands behind his	это потом. Смердяков стоял против него, закинув
back, looking at him with assurance and almost severity.	руки за спину, и глядел с уверенностью, почти строго.
“His honor is still asleep,” he articulated deliberately	— Еще почивают-с, — выговорил он неторопливо.
(“You were the first to speak, not I,” he seemed to say). “I am surprised at you, sir,” he added, after a pause, dropping his eyes affectedly, setting his right foot forward, and playing with the tip of his polished boot.	(«Сам, дескать, первый заговорил, а не я».) — Удивляюсь я на вас, сударь, — прибавил он, помолчав, как-то жеманно опустив глаза, выставив правую ножку вперед и поигрывая носочком лакированной ботинки.
“Why are you surprised at me?” Ivan asked abruptly and sullenly, doing his utmost to restrain himself,	— С чего ты на меня удивляешься? — отрывисто и сурово произнес Иван Федорович, изо всех сил
and suddenly realizing, with disgust, that he was	себя сдерживая, и вдруг с отвращением понял, что
feeling intense curiosity and would not, on any account, have gone away without satisfying it.	чувствует сильнейшее любопытство и что ни за что не уйдет отсюда, не удовлетворив его.
“Why don’t you go to Tchermashnya, sir?” Smerdyakov	— Зачем вы, сударь, в Чермашню не едете-с?
suddenly raised his eyes and smiled familiarly.	— вдруг вскинул глазками Смердяков и фамильярно
“Why I smile you must understand of yourself,	улыбнулся. «А чему я улыбнулся, сам, дескать, должен
if you are a clever man,” his screwed‐up left eye seemed to say. “Why should I go to Tchermashnya?” Ivan asked in surprise. Smerdyakov was silent again.	понять, если умный человек», — как бы говорил его прищуренный левый глазок. — Зачем я в Чермашню поеду? — удивился Иван Федорович. Смердяков опять помолчал.
“Fyodor Pavlovitch himself has so begged you to,”	— Сами даже Федор Павлович так вас об том умоляли-с,
he said at last, slowly and apparently attaching no significance to his answer. “I put you off with a secondary reason,” he seemed to suggest, “simply to say something.” “Damn you! Speak out what you want!” Ivan cried angrily at last, passing from meekness to violence.	— проговорил он наконец, не спеша и как бы сам не ценя своего ответа: третьестепенною, дескать, причиной отделываюсь, только чтобы что-нибудь сказать. — Э, черт, говори ясней, чего тебе надобно? — вскричал наконец гневливо Иван Федорович, со смирения переходя на грубость.
Smerdyakov drew his right foot up to his left, pulled	Смердяков приставил правую ножку к левой,
himself up, but still looked at him with the same serenity and the same little smile.	вытянулся прямей, но продолжал глядеть с тем же спокойствием и с тою же улыбочкой.
“Substantially nothing—but just by way of conversation.”	— Существенного ничего нет-с... а так-с, к разговору...
Another silence followed. They did not speak for nearly	Наступило опять молчание. Промолчали чуть не
a minute. Ivan knew that he ought to get up and show anger, and Smerdyakov stood before him and seemed to be waiting as though to see whether he would be angry or not. So at least it seemed to Ivan. At last he moved to get up. Smerdyakov seemed to seize the moment.	с минуту. Иван Федорович знал, что он должен был сейчас встать и рассердиться, а Смердяков стоял пред ним и как бы ждал: «А вот посмотрю я, рассердишься ты или нет?» Так по крайней мере представлялось Ивану Федоровичу. Наконец он качнулся, чтобы встать. Смердяков точно поймал мгновенье.
“I’m in an awful position, Ivan Fyodorovitch. I don’t	— Ужасное мое положение-с, Иван Федорович, не знаю
know how to help myself,” he said resolutely and	даже, как и помочь себе, — проговорил он вдруг
distinctly, and at his last word he sighed. Ivan Fyodorovitch sat down again.	твердо и раздельно и с последним словом своим вздохнул. Иван Федорович тотчас же опять уселся.
“They are both utterly crazy, they are no better	— Оба совсем блажные-с, оба дошли до самого малого
than little children,” Smerdyakov went on. “I am	ребячества-с, — продолжал Смердяков. — Я
speaking of your parent and your brother Dmitri	про вашего родителя и про вашего братца-с
Fyodorovitch. Here Fyodor Pavlovitch will get up directly and begin worrying me every minute, ‘Has she come? Why hasn’t she come?’ and so on up till	Дмитрия Федоровича. Вот они встанут теперь, Федор Павлович, и начнут сейчас приставать ко мне каждую минуту: «Что не пришла? Зачем не пришла?»
midnight and even after midnight. And if Agrafena Alexandrovna doesn’t come (for very likely she does	— и так вплоть до полуночи, даже и за полночь. А коль Аграфена Александровна не прийдет (потому что оне, пожалуй, совсем и не намерены вовсе никогда
not mean to come at all) then he will be at me again to‐morrow morning, ‘Why hasn’t she come? When will she come?’—as though I were to blame for it. On the other side it’s no better. As soon as it gets	прийти-с), то накинутся на меня опять завтра поутру: «Зачем не пришла? Отчего не пришла, когда придет?» — точно я в этом в чем пред ними выхожу виноват. С другой стороны, такая статья-с, как только
dark, or even before, your brother will appear with his gun in his hands: ‘Look out, you rogue, you soup‐maker. If you miss her and don’t let me know she’s been—I’ll kill you before any one.’ When	сейчас смеркнется, да и раньше того, братец ваш с оружьем в руках явится по соседству: «Смотри, дескать, шельма, бульонщик: проглядишь ее у меня и не дашь мне знать, что пришла, — убью тебя прежде
the night’s over, in the morning, he, too, like	всякого». Пройдет ночь, наутро и они тоже, как
Fyodor Pavlovitch, begins worrying me to death. ‘Why hasn’t she come? Will she come soon?’ And he, too, thinks me to blame because his lady hasn’t come. And every day and every hour they get angrier and angrier, so that I sometimes think I shall kill myself in a fright. I can’t depend upon them, sir.”	и Федор Павлович, мучительски мучить меня начнут: «Зачем не пришла, скоро ль покажется», — и точно я опять-таки и пред ними виноват выхожу-с в том, что ихняя госпожа не явилась. И до того с каждым днем и с каждым часом всё дальше серчают оба-с, что думаю иной час от страху сам жизни себя лишить-с. Я, сударь, на них не надеюсь-с.
“And why have you meddled? Why did you begin to spy for Dmitri Fyodorovitch?” said Ivan irritably. “How could I help meddling? Though, indeed, I haven’t	— А зачем ввязался? Зачем Дмитрию Федоровичу стал переносить? — раздражительно проговорил Иван Федорович. — А как бы я не ввязался-с? Да я и не ввязывался
meddled at all, if you want to know the truth of the matter. I kept quiet from the very beginning, not daring to answer; but he pitched on me to be his servant. He has had only one thing to say since: ‘I’ll kill you, you scoundrel, if you miss	вовсе, если хотите знать в полной точности-с. Я с самого начала всё молчал, возражать не смея, а они сами определили мне своим слугой Личардой при них состоять. Только и знают с тех пор одно слово: «Убью тебя, шельму, если пропустишь!»
her,’ I feel certain, sir, that I shall have a long fit to‐ morrow.” “What do you mean by ‘a long fit’?”	Наверно полагаю, сударь, что со мной завтра длинная падучая приключится. — Какая такая длинная падучая?
“A long fit, lasting a long time—several hours, or	— Длинный припадок такой-с, чрезвычайно длинный-с.
perhaps a day or two. Once it went on for	Несколько часов-с али, пожалуй, день и другой продолжается-с.
three days. I fell from the garret that time. The struggling ceased and then began again, and	Раз со мной продолжалось это дня три, упал я с чердака тогда. Перестанет бить, а потом зачнет
for three days I couldn’t come back to my senses.	опять; и я все три дня не мог в разум войти.
Fyodor Pavlovitch sent for Herzenstube, the doctor here, and he put ice on my head and tried another remedy, too.... I might have died.” “But they say one can’t tell with epilepsy when a fit is coming. What makes you say you will have	За Герценштубе, за здешним доктором, тогда Федор Павлович посылали-с, так тот льду к темени прикладывал да еще одно средство употребил... Помереть бы мог-с. — Да ведь, говорят, падучую нельзя заранее предузнать, что вот в такой-то час будет. Как же
one to‐morrow?” Ivan inquired, with a peculiar, irritable curiosity.	ты говоришь, что завтра придет? — с особенным и раздражительным любопытством осведомился Иван Федорович.
“That’s just so. You can’t tell beforehand.” “Besides, you fell from the garret then.”	— Это точно, что нельзя предузнать-с. — К тому же ты тогда упал с чердака.
“I climb up to the garret every day. I might fall from the garret again to‐morrow. And, if not, I might	— На чердак каждый день лазею-с, могу и завтра упасть с чердака. А не с чердака, так в погреб упаду-с,
fall down the cellar steps. I have to go into the cellar every day, too.” Ivan took a long look at him. “You are talking nonsense, I see, and I don’t quite understand you,” he said softly, but with a	в погреб тоже каждый день хожу-с, по своей надобности-с. Иван Федорович длинно посмотрел на него. — Плетешь ты, я вижу, и я тебя что-то не понимаю, — тихо, но как-то грозно проговорил он, — притвориться,
sort of menace. “Do you mean to pretend to be ill to‐morrow for three days, eh?”	что ли, ты хочешь завтра на три дня в падучей? а?
Smerdyakov, who was looking at the ground again,	Смердяков, смотревший в землю и игравший опять носочком
and playing with the toe of his right foot, set the foot down, moved the left one forward, and, grinning, articulated: “If I were able to play such a trick, that is, pretend to have a fit—and it would not be difficult for a man accustomed to them—I should have a perfect	правой ноги, поставил правую ногу на место, вместо нее выставил вперед левую, поднял голову и, усмехнувшись, произнес: — Если бы я даже эту самую штуку и мог-с, то есть чтобы притвориться-с, и так как ее сделать совсем нетрудно опытному человеку, то и тут я в полном
right to use such a means to save myself from death.	праве моем это средство употребить для спасения жизни моей от смерти; ибо когда я в болезни лежу,
For even if Agrafena Alexandrovna comes to see his father while I am ill, his honor can’t blame a sick man for not telling him. He’d be ashamed to.” “Hang it all!” Ivan cried, his face working with anger, “why are you always in such a funk for your life?	то хотя бы Аграфена Александровна пришла к ихнему родителю, не могут они тогда с больного человека спросить: «Зачем не донес?» Сами постыдятся. — Э, черт! — вскинулся вдруг Иван Федорович с перекосившимся от злобы лицом. — Что ты всё об своей жизни трусишь!
All my brother Dmitri’s threats are only hasty words	Все эти угрозы брата Дмитрия только азартные слова
and mean nothing. He won’t kill you; it’s not you he’ll kill!” “He’d kill me first of all, like a fly. But even more than that, I am afraid I shall be taken for an accomplice of his when he does something crazy to his father.”	и больше ничего. Не убьет он тебя; убьет, да не тебя! — Убьет как муху-с, и прежде всего меня-с. А пуще того я другого боюсь: чтобы меня в их сообществе не сочли, когда что нелепое над родителем своим учинят.
“Why should you be taken for an accomplice?”	— Почему тебя сочтут сообщником?
“They’ll think I am an accomplice, because I let him know the signals as a great secret.”	— Потому сочтут сообщником, что я им эти самые знаки в секрете большом сообщил-с.
“What signals? Whom did you tell? Confound you, speak more plainly.” “I’m bound to admit the fact,” Smerdyakov drawled with pedantic composure, “that I have a secret with Fyodor Pavlovitch in this business. As you	— Какие знаки? Кому сообщил? Черт тебя побери, говори яснее! — Должен совершенно признаться, — с педантским спокойствием тянул Смердяков, — что тут есть один секрет у меня с Федором Павловичем. Они, как сами
know yourself (if only you do know it) he has for	изволите знать (если только изволите это знать),
several days past locked himself in as soon as night or even evening comes on. Of late you’ve been going	уже несколько дней, как то есть ночь али даже вечер, так тотчас сызнутри и запрутся. Вы каждый раз стали
upstairs to your room early every evening, and yesterday you did not come down at all, and so perhaps	под конец возвращаться рано к себе наверх, а вчера так и совсем никуда не выходили-с, а потому, может,
you don’t know how carefully he has begun to lock himself in at night, and even if Grigory Vassilyevitch comes to the door he won’t	и не знаете, как они старательно начали теперь запираться на ночь. И приди хоть сам Григорий Васильевич,
open to him till he hears his voice. But Grigory Vassilyevitch does not come, because I wait upon him alone in his room now. That’s the arrangement	так они, разве что по голосу убедясь, ему отопрут-с. Но Григорий Васильевич не приходит-с, потому служу им теперь в комнатах один я-с — так они сами определили
he made himself ever since this to‐do with	с той самой минуты, как начали эту затею с Аграфеной
Agrafena Alexandrovna began. But at night, by his	Александровной, а на ночь так и я теперь, по ихнему
orders, I go away to the lodge so that I don’t	распоряжению, удаляюсь и ночую во флигеле,
get to sleep till midnight, but am on the watch, getting	с тем чтобы до полночи мне не спать, а дежурить,
up and walking about the yard, waiting for Agrafena	вставать и двор обходить, и ждать, когда Аграфена
Alexandrovna to come. For the last few days he’s been perfectly frantic expecting her. What he argues	Александровна придут-с, так как они вот уже несколько дней ее ждут, словно как помешанные. Рассуждают
is, she is afraid of him, Dmitri Fyodorovitch (Mitya, as he calls him), ‘and so,’ says he, ‘she’ll come	же они так-с: она, говорят, его боится, Дмитрия-то Федоровича (они его Митькой зовут-с), а потому ночью
the back‐way, late at night, to me. You look out	попозже задами ко мне пройдет; ты же, говорит,
for her,’ says he, ‘till midnight and later; and if she does come, you run up and knock at my door	ее сторожи до самой полночи и больше. И если она придет, то ты к дверям подбеги и постучи мне
or at the window from the garden. Knock at first	в дверь аль в окно из саду рукой два первые раза
twice, rather gently, and then three times more	потише, этак: раз-два, а потом сейчас три раза
quickly, then,’ says he, ‘I shall understand at	поскорее: тук-тук-тук. Вот, говорят, я и пойму
once that she has come, and will open the door to you quietly.’ Another signal he gave me in case anything unexpected happens. At first, two knocks, and then, after an interval, another much louder. Then	сейчас, что это она пришла, и отопру тебе дверь потихоньку. Другой знак сообщили мне на тот случай, если что экстренное произойдет: сначала два раза скоро: тук-тук, а потом, обождав еще один раз, гораздо
he will understand that something has happened suddenly and that I must see him, and he will open to me	крепче. Вот они и поймут, что нечто случилось внезапное и что оченно надо мне их видеть, и тоже мне отопрут,
so that I can go and speak to him. That’s all in case	а я войду и доложу. Всё на тот случай, что Аграфена
Agrafena Alexandrovna can’t come herself, but sends a message. Besides, Dmitri Fyodorovitch might	Александровна может сама не прийти, а пришлет о чем-нибудь известить; окромя того, Дмитрий Федорович
come, too, so I must let him know he is near. His honor is awfully afraid of Dmitri Fyodorovitch, so	тоже могут прийти, так и о нем известить, что он близко. Оченно боятся они Дмитрия Федоровича,
that even if Agrafena Alexandrovna had come and	так что если бы даже Аграфена Александровна
were locked in with him, and Dmitri Fyodorovitch were to turn up anywhere near at the time, I should be bound to let him know at once, knocking three times. So that the first signal of five knocks	уже пришла, и они бы с ней заперлись, а Дмитрий Федорович тем временем где появится близко, так и тут беспременно обязан я им тотчас о том доложить, постучамши три раза, так что
means Agrafena Alexandrovna has come, while the second signal of three knocks means ‘something important	первый-то знак в пять стуков означает: «Аграфена Александровна пришли», а второй знак в три стука — «оченно,
to tell you.’ His honor has shown me them several	дескать, надоть»; так сами по нескольку раз на примере
times and explained them. And as in the whole universe	меня учили и разъясняли. А так как во всей вселенной
no one knows of these signals but myself and his honor, so he’d open the door without the slightest hesitation and without calling out (he is awfully	о знаках этих знают всего лишь я да они-с, так они безо всякого уже сумления и нисколько не окликая
afraid of calling out aloud). Well, those signals are known to Dmitri Fyodorovitch too, now.” “How are they known? Did you tell him? How dared you tell him?”	(вслух окликать они очень боятся) и отопрут. Вот эти самые знаки Дмитрию Федоровичу теперь и стали известны. — Почему известны? Передал ты? Как же ты смел передать?
“It was through fright I did it. How could I dare	— От этого самого страху-с. И как же бы я посмел
to keep it back from him? Dmitri Fyodorovitch kept persisting every day, ‘You are deceiving me, you are	умолчать пред ними-с? Дмитрий Федорович каждый день напирали: «Ты меня обманываешь, ты от меня что
hiding something from me! I’ll break both your legs for you.’ So I told him those secret signals that he might see my slavish devotion, and might be satisfied that I was not deceiving him, but was telling him all I could.”	скрываешь? Я тебе обе ноги сломаю!» Тут я им эти самые секретные знаки и сообщил, чтобы видели по крайности мое раболепие и тем самым удостоверились, что их не обманываю, а всячески им доношу.
“If you think that he’ll make use of those signals and try to get in, don’t let him in.”	— Если думаешь, что он этими знаками воспользуется и захочет войти, то ты его не пускай.
“But if I should be laid up with a fit, how can I prevent him coming in then, even if I dared prevent him, knowing how desperate he is?”	— А когда я сам в припадке буду лежать-с, как же я тогда не пущу-с, если б я даже и мог осмелиться их не пустить-с, зная их столь отчаянными-с.
“Hang it! How can you be so sure you are going	— Э, черт возьми! Почему ты так уверен, что придет
to have a fit, confound you? Are you laughing at me?”	падучая, черт тебя побери? Смеешься ты надо мной или нет?
“How could I dare laugh at you? I am in no laughing humor with this fear on me. I feel I am going to have a fit. I have a presentiment. Fright alone will bring it on.”	— Как же бы я посмел над вами смеяться, и до смеху ли, когда такой страх? Предчувствую, что будет падучая, предчувствие такое имею, от страху от одного и придет-с.
“Confound it! If you are laid up, Grigory will	— Э, черт! Коли ты будешь лежать, то сторожить
be on the watch. Let Grigory know beforehand; he will be sure not to let him in.”	будет Григорий. Предупреди заранее Григория, уж он-то его не пустит.
“I should never dare to tell Grigory Vassilyevitch about the signals without orders from my master. And as for Grigory Vassilyevitch hearing him	— Про знаки я Григорию Васильевичу без приказания барина не смею никоим образом сообщить-с. А касательно того, что Григорий Васильевич их услышит и
and not admitting him, he has been ill ever since	не пустит, так они как раз сегодня со вчерашнего
yesterday, and Marfa Ignatyevna intends to give him medicine to‐morrow. They’ve just arranged it. It’s a very strange remedy of hers. Marfa Ignatyevna knows of a preparation and always keeps it. It’s	расхворались, а Марфа Игнатьевна их завтра лечить намереваются. Так давеча и условились. А лечение это у них весьма любопытное-с: настойку такую Марфа Игнатьевна знают-с и постоянно держат, крепкую,
a strong thing made from some herb. She has the	на какой-то траве — секретом таким обладают-с.
secret of it, and she always gives it to	А лечат они этим секретным лекарством Григория
Grigory Vassilyevitch three times a year when his lumbago’s so bad he is almost paralyzed by it. Then she takes a towel, wets it with the stuff, and rubs his whole back for half an hour till it’s quite red and swollen, and what’s left in the bottle she	Васильевича раза по три в год-с, когда у того поясница отнимается вся-с, вроде как бы с ним паралич-с, раза по три в год-с. Тогда они берут полотенце-с, мочат в этот настой и всю-то ему спину Марфа Игнатьевна трет полчаса-с, досуха-с, совсем даже покраснеет и вспухнет-с, а затем остальное,
gives him to drink with a special prayer; but not quite all, for on such occasions she leaves some	что в стклянке, дают ему выпить-с с некоторою молитвою-с, не всё, однако ж, потому что часть малую
for herself, and drinks it herself. And as they never take strong drink, I assure you they both	при сем редком случае и себе оставляют-с и тоже выпивают-с. И оба, я вам скажу, как не пьющие, так тут и свалятся-с
drop asleep at once and sleep sound a very long time.	и спят очень долгое время крепко-с; и как проснется
And when Grigory Vassilyevitch wakes up he is perfectly	Григорий Васильевич, то всегда почти после того
well after it, but Marfa Ignatyevna always has a	здоров-с, а Марфа Игнатьевна проснется, и у нее
headache from it. So, if Marfa Ignatyevna carries out her intention to‐ morrow, they won’t hear anything	всегда после того голова болит-с. Так вот, если завтра Марфа Игнатьевна свое это намерение исполнят-с,
and hinder Dmitri Fyodorovitch. They’ll be asleep.” “What a rigmarole! And it all seems to happen at once,	так вряд ли им что услыхать-с и Дмитрия Федоровича не допустить-с. Спать будут-с. — Что за ахинея! И всё это как нарочно так сразу и
as though it were planned. You’ll have a fit and they’ll both be unconscious,” cried Ivan. “But aren’t you trying to arrange it so?” broke from him suddenly, and he frowned threateningly.	сойдется: и у тебя падучая, и те оба без памяти! — прокричал Иван Федорович, — да ты сам уж не хочешь ли так подвести, чтобы сошлось? — вырвалось у него вдруг, и он грозно нахмурил брови.
“How could I?... And why should I, when it all depends on Dmitri Fyodorovitch and his plans?... If he means to do anything, he’ll do it; but if not, I shan’t be thrusting him upon his father.”	— Как же бы я так подвел-с... и для чего подводить, когда всё тут от Дмитрия Федоровича одного и зависит-с, и от одних его мыслей-с... Захотят они что учинить — учинят-с, а нет, так не я же нарочно их приведу, чтобы к родителю их втолкнуть.
“And why should he go to father, especially	— А зачем ему к отцу проходить, да еще
on the sly, if, as you say yourself, Agrafena Alexandrovna won’t come at all?” Ivan went on, turning white with anger. “You say that yourself,	потихоньку, если, как ты сам говоришь, Аграфена Александровна и совсем не придет, — продолжал Иван Федорович, бледнея
and all the while I’ve been here, I’ve felt sure it was all the old man’s fancy, and the creature	от злобы, — сам же ты это говоришь, да и я всё время, тут живя, был уверен, что старик только фантазирует
won’t come to him. Why should Dmitri break in on him if she doesn’t come? Speak, I want to know what you are thinking!”	и что не придет к нему эта тварь. Зачем же Дмитрию врываться к старику, если та не придет? Говори! Я хочу твои мысли знать.
“You know yourself why he’ll come. What’s the use of what I think? His honor will come simply because he is in a rage or suspicious on account of my illness perhaps, and he’ll dash in, as he did	— Сами изволите знать, зачем придут, к чему же тут мои мысли? Придут по единой ихней злобе али по своей мнительности в случае примерно моей болезни, усомнятся
yesterday through impatience to search the rooms, to see whether she hasn’t escaped him on the	и пойдут с нетерпения искать в комнаты, как вчерашний раз: не прошла ли, дескать, она как-нибудь от них
sly. He is perfectly well aware, too, that Fyodor	потихоньку. Им совершенно тоже известно, что у
Pavlovitch has a big envelope with three thousand	Федора Павловича конверт большой приготовлен, а в
roubles in it, tied up with ribbon and sealed with three seals. On it is written in his own hand, ‘To	нем три тысячи запечатаны, под тремя печатями-с, обвязано ленточкою и надписано собственною их рукой:
my angel Grushenka, if she will come,’ to which he added three days later, ‘for my little chicken.’ There’s no knowing what that might do.” “Nonsense!” cried Ivan, almost beside himself. “Dmitri won’t come to steal money and kill my father	«Ангелу моему Грушеньке, если захочет прийти», а потом, дня три спустя подписали еще: «и цыпленочку». Так вот это-то и сомнительно-с. — Вздор! — крикнул Иван Федорович почти в исступлении. — Дмитрий не пойдет грабить деньги, да еще
to do it. He might have killed him yesterday on account	убивать при этом отца. Он мог вчера убить его
of Grushenka, like the frantic, savage fool he is, but he won’t steal.” “He is in very great need of money now—the greatest	за Грушеньку, как исступленный злобный дурак, но грабить не пойдет! — Им оченно теперь нужны деньги-с, до последней крайности
need, Ivan Fyodorovitch. You don’t know in what need he is,” Smerdyakov explained, with perfect composure	нужны, Иван Федорович. Вы даже не знаете, сколь нужны, — чрезвычайно спокойно и с замечательною отчетливостью изъяснил Смердяков. — Эти самые
and remarkable distinctness. “He looks on that	три тысячи-с они к тому же считают как бы за
three thousand as his own, too. He said so to me himself. ‘My father still owes me just three thousand,’ he said. And besides that, consider, Ivan Fyodorovitch, there is something else perfectly	свои собственные и так сами мне объяснили: «Мне, говорят, родитель остается еще три тысячи ровно должен». А ко всему тому рассудите, Иван Федорович, и некоторую чистую правду-с: ведь это почти что наверно так,
true. It’s as good as certain, so to say, that Agrafena Alexandrovna will force him, if only she cares to, to marry her—the master himself, I mean, Fyodor Pavlovitch—if only she cares to, and	надо сказать-с, что Аграфена Александровна, если только захотят они того сами, то непременно заставят их на себе жениться, самого барина то есть, Федора Павловича-с, если только захотят-с, — ну, а ведь они, может быть, и захотят-с. Ведь я только
of course she may care to. All I’ve said is that she won’t come, but maybe she’s looking for more than that—I mean to be mistress here. I know	так говорю, что она не придет, а она, может быть, и более того захочет-с, то есть прямо барыней сделаться.
myself that Samsonov, her merchant, was laughing with her about it, telling her quite openly that it would not be at all a stupid thing to do. And she’s got plenty of sense. She wouldn’t marry a beggar like Dmitri Fyodorovitch. So, taking that	Я сам знаю, что их купец Самсонов говорили ей самой со всею откровенностью, что это дело будет весьма не глупое, и притом смеялись. А они сами умом очень не глупые-с. Им за голыша, каков есть Дмитрий Федорович, выходить не стать-с. Так вот теперь
into consideration, Ivan Fyodorovitch, reflect that	это взямши, рассудите сами, Иван Федорович,
then neither Dmitri Fyodorovitch nor yourself	что тогда ни Дмитрию Федоровичу, ни даже вам-с
and your brother, Alexey Fyodorovitch, would have anything after the master’s death, not a rouble, for Agrafena Alexandrovna would marry him simply to get hold of the whole, all the money there is. But if your father were to die now, there’d	с братцем вашим Алексеем Федоровичем уж ничего-то ровно после смерти родителя не останется, ни рубля-с, потому что Аграфена Александровна для того и выйдут за них, чтобы всё на себя отписать и какие ни на есть капиталы на себя перевести-с. А помри ваш родитель теперь, пока еще этого нет ничего-с,
be some forty thousand for sure, even for Dmitri Fyodorovitch whom he hates so, for he’s made no	то всякому из вас по сорока тысяч верных придется тотчас-с, даже и Дмитрию Федоровичу, которого они так ненавидят-с, так как завещания у них ведь не
will.... Dmitri Fyodorovitch knows all that very well.”	сделано-с... Это всё отменно Дмитрию Федоровичу известно...
A sort of shudder passed over Ivan’s face. He suddenly flushed.	Что-то как бы перекосилось и дрогнуло в лице Ивана Федоровича. Он вдруг покраснел.
“Then why on earth,” he suddenly interrupted Smerdyakov, “do you advise me to go to Tchermashnya? What did you mean by that? If I go away, you see	— Так зачем же ты, — перебил он вдруг Смердякова, — после всего этого в Чермашню мне советуешь ехать? Что ты этим хотел сказать? Я уеду, и у вас вот что
what will happen here.” Ivan drew his breath with difficulty. “Precisely so,” said Smerdyakov, softly and reasonably, watching Ivan intently, however. “What do you mean by ‘precisely so’?” Ivan questioned him, with a menacing light in his eyes, restraining himself with difficulty.	произойдет. — Иван Федорович с трудом переводил дух. — Совершенно верно-с, — тихо и рассудительно проговорил Смердяков, пристально, однако же, следя за Иваном Федоровичем. — Как совершенно верно? — переспросил Иван Федорович, с усилием сдерживая себя и грозно сверкая глазами.
“I spoke because I felt sorry for you. If I were in your place I should simply throw it all up ... rather than stay on in such a position,” answered	— Я говорил, вас жалеючи. На вашем месте, если бы только тут я, так всё бы это тут же бросил... чем у такого дела сидеть-с... — ответил Смердяков,
Smerdyakov, with the most candid air looking at Ivan’s flashing eyes. They were both silent.	с самым открытым видом смотря на сверкающие глаза Ивана Федоровича. Оба помолчали.
“You seem to be a perfect idiot, and what’s more ... an awful scoundrel, too.” Ivan rose suddenly from the bench. He was about to pass straight through	— Ты, кажется, большой идиот и уж конечно... страшный мерзавец! — встал вдруг со скамейки Иван Федорович. Затем тотчас же хотел было пройти
the gate, but he stopped short and turned to Smerdyakov. Something strange followed. Ivan, in a sudden paroxysm, bit his lip, clenched his fists, and, in another	в калитку, но вдруг остановился и повернулся к Смердякову. Произошло что-то странное: Иван Федорович внезапно, как бы в судороге, закусил губу, сжал
minute, would have flung himself on Smerdyakov. The latter, anyway, noticed it at the same moment, started, and shrank back. But the moment passed without mischief to Smerdyakov, and Ivan turned in silence, as it seemed in perplexity, to the gate.	кулаки и — еще мгновение, конечно, бросился бы на Смердякова. Тот по крайней мере это заметил в тот же миг, вздрогнул и отдернулся всем телом назад. Но мгновение прошло для Смердякова благополучно, и Иван Федорович молча, но как бы в каком-то недоумении, повернул в калитку.
“I am going away to Moscow to‐morrow, if you care	— Я завтра в Москву уезжаю, если хочешь это знать,
to know—early to‐morrow morning. That’s all!” he	— завтра рано утром — вот и всё! — с злобою, раздельно
suddenly said aloud angrily, and wondered himself afterwards what need there was to say this then to Smerdyakov. “That’s the best thing you can do,” he responded, as though he had expected to hear it; “except that you can always be telegraphed for from Moscow, if anything should happen here.” Ivan stopped again, and again turned quickly to Smerdyakov. But a change had passed over him, too. All his familiarity and carelessness had completely	и громко вдруг проговорил он, сам себе потом удивляясь, каким образом понадобилось ему тогда это сказать Смердякову. — Самое это лучшее-с, — подхватил тот, точно и ждал того, — только разве то, что из Москвы вас могут по телеграфу отсюда обеспокоить-с, в каком-либо таком случае-с. Иван Федорович опять остановился и опять быстро повернулся к Смердякову. Но и с тем точно что случилось. Вся фамильярность и небрежность
disappeared. His face expressed attention and expectation, intent but timid and cringing.	его соскочили мгновенно; всё лицо его выразило чрезвычайное внимание и ожидание, но уже робкое
“Haven’t you something more to say—something to add?” could be read in the intent gaze he fixed on Ivan.	и подобострастное: «Не скажешь ли, дескать, еще чего, не прибавишь ли», — так и читалось в его пристальном, так и впившемся в Ивана Федоровича взгляде.
“And couldn’t I be sent for from Tchermashnya, too—in case anything happened?” Ivan shouted suddenly, for some unknown reason raising his voice.	— А из Чермашни разве не вызвали бы тоже... в каком-нибудь таком случае? — завопил вдруг Иван Федорович, не известно для чего вдруг ужасно возвысив голос.
“From Tchermashnya, too ... you could be sent for,” Smerdyakov muttered, almost in a whisper, looking disconcerted, but gazing intently into Ivan’s eyes.	— Тоже-с и из Чермашни-с... обеспокоят-с... — пробормотал Смердяков почти шепотом, точно как бы потерявшись, но пристально, пристально продолжая смотреть Ивану Федоровичу прямо в глаза.
“Only Moscow is farther and Tchermashnya is nearer. Is it to save my spending money on the fare, or to save my going so far out of my way, that you insist on Tchermashnya?” “Precisely so ...” muttered Smerdyakov, with a breaking	— Только Москва дальше, а Чермашня ближе, так ты о прогонных деньгах жалеешь, что ли, настаивая в Чермашню, аль меня жалеешь, что я крюк большой сделаю? — Совершенно верно-с... — пробормотал уже пресекшимся
voice. He looked at Ivan with a revolting smile, and again made ready to draw back. But to his astonishment Ivan broke into a laugh, and went	голосом Смердяков, гнусно улыбаясь и опять судорожно приготовившись вовремя отпрыгнуть назад. Но Иван Федорович вдруг, к удивлению Смердякова, засмеялся и
through the gate still laughing. Any one who had seen his face at that moment would have known that he	быстро прошел в калитку, продолжая смеяться. Кто взглянул бы на его лицо, тот наверно заключил бы,
was not laughing from lightness of heart, and he could not have explained himself what he was feeling at that instant. He moved and walked as though in a nervous frenzy. Chapter VII. “It’s Always Worth While Speaking To A Clever Man”	что засмеялся он вовсе не оттого, что было так весело. Да и сам он ни за что не объяснил бы, что было тогда с ним в ту минуту. Двигался и шел он точно судорогой. VII «С УМНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ И ПОГОВОРИТЬ ЛЮБОПЫТНО»
And in the same nervous frenzy, too, he spoke. Meeting Fyodor Pavlovitch in the drawing‐room directly	Да и говорил тоже. Встретив Федора Павловича в зале,
he went in, he shouted to him, waving his hands, “I am going upstairs to my room, not in to you. Good‐by!”	только что войдя, он вдруг закричал ему, махая руками: «Я к себе наверх, а не к вам, до свидания», и
and passed by, trying not even to look at his father.	прошел мимо, даже стараясь не взглянуть на отца. Очень
Very possibly the old man was too hateful to him at that moment; but such an unceremonious display	может быть, что старик слишком был ему в эту минуту ненавистен, но такое бесцеремонное проявление враждебного
of hostility was a surprise even to Fyodor Pavlovitch.	чувства даже и для Федора Павловича было неожиданным.
And the old man evidently wanted to tell him something at once and had come to meet him in the drawing‐room on purpose. Receiving this amiable	А старик и впрямь, видно, хотел ему что-то поскорей сообщить, для чего нарочно и вышел встретить его
greeting, he stood still in silence and with an	в залу; услышав же такую любезность, остановился
ironical air watched his son going upstairs, till he passed out of sight.	молча и с насмешливым видом проследил сынка глазами на лестницу в мезонин до тех пор, пока тот скрылся из виду.
“What’s the matter with him?” he promptly asked Smerdyakov, who had followed Ivan.	— Чего это он? — быстро спросил он вошедшего вслед за Иваном Федоровичем Смердякова.
“Angry about something. Who can tell?” the valet muttered evasively. “Confound him! Let him be angry then. Bring in the samovar, and get along with you. Look sharp! No news?” Then followed a series of questions such as Smerdyakov had just complained of to Ivan, all relating to	— Сердятся на что-то-с, кто их разберет, — пробормотал тот уклончиво. — А и черт! Пусть сердится! Подавай самовар и скорей сам убирайся, живо. Нет ли чего нового? Тут начались расспросы именно из таких, на которые Смердяков сейчас жаловался Ивану Федоровичу, то есть
his expected visitor, and these questions we will	всё насчет ожидаемой посетительницы, и мы эти расспросы
omit. Half an hour later the house was locked, and the crazy old man was wandering along through the rooms in excited expectation of hearing every minute the five knocks agreed upon. Now and then he peered out into the darkness, seeing nothing.	здесь опустим. Чрез полчаса дом был заперт, и помешанный старикашка похаживал один по комнатам, в трепетном ожидании, что вот-вот раздадутся пять условных стуков, изредка заглядывая в темные окна и ничего в них не видя, кроме ночи.
It was very late, but Ivan was still awake and reflecting. He sat up late that night, till two	Было уже очень поздно, а Иван Федорович всё не спал и соображал. Поздно он лег в эту ночь, часа
o’clock. But we will not give an account of his	в два. Но мы не станем передавать всё течение
thoughts, and this is not the place to look into	его мыслей, да и не время нам входить в эту душу:
that soul—its turn will come. And even if one tried, it would be very hard to give an account of them, for there were no thoughts in his brain, but something very vague, and, above all, intense excitement. He felt himself that he had lost his	этой душе свой черед. И даже если б и попробовали что передать, то было бы очень мудрено это сделать, потому что были не мысли, а было что-то очень неопределенное, а главное — слишком взволнованное. Сам он чувствовал, что потерял все свои концы. Мучили его тоже разные
bearings. He was fretted, too, by all sorts of strange and almost surprising desires; for instance, after	странные и почти неожиданные совсем желания, например:
midnight he suddenly had an intense irresistible	уж после полночи ему вдруг настоятельно и нестерпимо
inclination to go down, open the door, go to	захотелось сойти вниз, отпереть дверь, пройти во

---

the lodge and beat Smerdyakov. But if he had been asked why, he could not have given any exact	флигель и избить Смердякова, но спросили бы вы за что, и сам он решительно не сумел бы изложить
reason, except perhaps that he loathed the valet as one who had insulted him more gravely than any one in the world. On the other hand, he was	ни одной причины в точности, кроме той разве, что стал ему этот лакей ненавистен как самый тяжкий обидчик, какого только можно приискать на свете. С другой
more than once that night overcome by a sort of inexplicable humiliating terror, which he felt positively paralyzed his physical powers. His head ached and he was giddy. A feeling of hatred was rankling in his heart, as though he meant to avenge himself	стороны, не раз охватывала в эту ночь его душу какая-то необъяснимая и унизительная робость, от которой он — он это чувствовал — даже как бы терял вдруг физические силы. Голова его болела и кружилась. Что-то ненавистное щемило его душу, точно он
on some one. He even hated Alyosha, recalling the	собирался мстить кому. Ненавидел он даже Алешу, вспоминая
conversation he had just had with him. At moments he hated himself intensely. Of Katerina Ivanovna he	давешний с ним разговор, ненавидел очень минутами и себя. О Катерине Ивановне он почти что и думать
almost forgot to think, and wondered greatly at this afterwards, especially as he remembered perfectly that when he had protested so valiantly	забыл и много этому потом удивлялся, тем более что сам твердо помнил, как еще вчера утром, когда он так
to Katerina Ivanovna that he would go away next day to Moscow, something had whispered in his heart, “That’s nonsense, you are not going, and it won’t be so easy to tear yourself away as you are boasting now.”	размашисто похвалился у Катерины Ивановны, что завтра уедет в Москву, в душе своей тогда же шепнул про себя: «А ведь вздор, не поедешь, и не так тебе будет легко оторваться, как ты теперь фанфаронишь».
Remembering that night long afterwards, Ivan recalled	Припоминая потом долго спустя эту ночь, Иван Федорович
with peculiar repulsion how he had suddenly got	с особенным отвращением вспоминал, как он вдруг,
up from the sofa and had stealthily, as though	бывало, вставал с дивана и тихонько, как бы страшно
he were afraid of being watched, opened the door, gone out on the staircase and listened to Fyodor	боясь, чтобы не подглядели за ним, отворял двери, выходил на лестницу и слушал вниз, в нижние комнаты,
Pavlovitch stirring down below, had listened a long	как шевелился и похаживал там внизу Федор Павлович,
while—some five minutes—with a sort of strange curiosity, holding his breath while his heart throbbed.	— слушал подолгу, минут по пяти, со странным каким-то любопытством, затаив дух, и с биением сердца, а
And why he had done all this, why he was listening, he could not have said. That “action” all his	для чего он всё это проделывал, для чего слушал — конечно, и сам не знал. Этот «поступок» он всю
life afterwards he called “infamous,” and at	жизнь свою потом называл «мерзким» и всю жизнь свою считал, глубоко про себя, в тайниках души своей,
the bottom of his heart, he thought of it as the	самым подлым поступком изо всей своей жизни. К
basest action of his life. For Fyodor Pavlovitch himself he felt no hatred at that moment, but was simply intensely curious to know how he was walking	самому же Федору Павловичу он не чувствовал в те минуты никакой даже ненависти, а лишь любопытствовал почему-то изо всех сил: как он там внизу ходит,
down there below and what he must be doing now. He wondered and imagined how he must be peeping out	что он примерно там у себя теперь должен делать, предугадывал и соображал, как он должен
of the dark windows and stopping in the middle	был там внизу заглядывать в темные окна и вдруг останавливаться среди комнаты и ждать, ждать — не
of the room, listening, listening—for some one to knock. Ivan went out on to the stairs twice to listen like this. About two o’clock when everything was quiet, and even Fyodor Pavlovitch had gone to bed, Ivan had got into bed, firmly resolved to fall asleep at	стучит ли кто. Выходил Иван Федорович для этого занятия на лестницу раза два. Когда всё затихло и уже улегся и Федор Павлович, часов около двух, улегся и Иван Федорович с твердым желанием
once, as he felt fearfully exhausted. And he did fall asleep at once, and slept soundly without dreams,	поскорее заснуть, так как чувствовал себя страшно измученным. И впрямь: заснул он вдруг крепко
but waked early, at seven o’clock, when it was broad	и спал без снов, но проснулся рано, часов в семь,
daylight. Opening his eyes, he was surprised to feel himself extraordinarily vigorous. He jumped up	когда уже рассвело. Раскрыв глаза, к изумлению своему, он вдруг почувствовал в себе прилив какой-то необычайной
at once and dressed quickly; then dragged out his trunk and began packing immediately. His linen	энергии, быстро вскочил и быстро оделся, затем вытащил свой чемодан и, не медля, поспешно начал его укладывать.
had come back from the laundress the previous morning. Ivan positively smiled at the thought that everything	Белье как раз еще вчера утром получилось всё от прачки. Иван Федорович даже усмехнулся при мысли, что так всё оно сошлось, что нет никакой
was helping his sudden departure. And his departure	задержки внезапному отъезду. А отъезд выходил
certainly was sudden. Though Ivan had said the day before (to Katerina Ivanovna, Alyosha, and	действительно внезапный. Хотя Иван Федорович и говорил вчера (Катерине Ивановне, Алеше и потом
Smerdyakov) that he was leaving next day, yet	Смердякову), что завтра уедет, но, ложась вчера спать,
he remembered that he had no thought of departure when he went to bed, or, at least, had not dreamed that his first act in the morning would be to pack	он очень хорошо помнил, что в ту минуту и не думал об отъезде, по крайней мере совсем не мыслил, что, поутру проснувшись, первым движением бросится
his trunk. At last his trunk and bag were ready.	укладывать чемодан. Наконец чемодан и сак были
It was about nine o’clock when Marfa Ignatyevna	готовы: было уже около девяти часов, когда Марфа
came in with her usual inquiry, “Where will your honor take your tea, in your own room or downstairs?”	Игнатьевна взошла к нему с обычным ежедневным вопросом: «Где изволите чай кушать, у себя аль сойдете вниз?» Иван Федорович сошел вниз, вид имел почти
He looked almost cheerful, but there was about him, about his words and gestures, something hurried	что веселый, хотя было в нем, в словах и в жестах его, нечто как бы раскидывающееся и торопливое.
and scattered. Greeting his father affably, and even inquiring specially after his health, though he did not wait to hear his answer to the end, he	Приветливо поздоровавшись с отцом и даже особенно наведавшись о здоровье, он, не дождавшись, впрочем,
announced that he was starting off in an hour to	окончания ответа родителя, разом объявил, что чрез
return to Moscow for good, and begged him to send for the horses. His father heard this announcement with no sign of surprise, and forgot in an unmannerly way to show regret at losing him. Instead of doing so, he flew into a great	час уезжает в Москву, совсем, и просит послать за лошадьми. Старик выслушал сообщение без малейшего удивления, пренеприлично позабыв поскорбеть об отъезде сынка; вместо того вдруг чрезвычайно
flutter at the recollection of some important business of his own.	захлопотал, вспомнив как раз кстати одно насущное собственное дело.
“What a fellow you are! Not to tell me yesterday! Never mind; we’ll manage it all the same. Do me a	— Ах ты! Экой! Не сказал вчера... ну да всё равно и сейчас уладим. Сделай ты мне милость великую, отец
great service, my dear boy. Go to Tchermashnya on the way. It’s only to turn to the left from the station at Volovya, only another twelve versts and you come to Tchermashnya.”	ты мой родной, заезжай в Чермашню. Ведь тебе с Воловьей станции всего только влево свернуть, всего двенадцать каких-нибудь версточек, и вот она, Чермашня.
“I’m sorry, I can’t. It’s eighty versts to the	— Помилуйте, не могу: до железной дороги восемьдесят
railway and the train starts for Moscow at seven o’clock to‐night. I can only just catch it.”	верст, а машина уходит со станции в Москву в семь часов вечера — ровно только, чтоб поспеть.
“You’ll catch it to‐morrow or the day after, but to‐day turn off to Tchermashnya. It won’t put you out much to humor your father! If I hadn’t had	— Поспеешь завтра, не то послезавтра, а сегодня сверни в Чермашню. Чего тебе стоит родителя успокоить!
something to keep me here, I would have run over myself long ago, for I’ve some business there in a hurry.	Если бы здесь не дело, я сам давно слетал бы, потому что штука-то там спешная и чрезвычайная, а
But here I ... it’s not the time for me to go now.... You see, I’ve two pieces of copse land there. The	здесь у меня время теперь не такое... Видишь, там эта роща моя, в двух участках, в Бегичеве да в Дячкине,
Maslovs, an old merchant and his son, will give eight thousand for the timber. But last year I just	в пустошах. Масловы, старик с сыном, купцы, всего восемь тысяч дают на сруб, а всего только
missed a purchaser who would have given twelve. There’s no getting any one about here to buy it. The Maslovs have it all their own way. One has to take what they’ll give, for no one here dare bid against them. The priest at Ilyinskoe wrote to me	прошлого года покупщик нарывался, так двенадцать давал, да не здешний, вот где черта. Потому у здешних теперь сбыту нет: кулачат Масловы — отец с сыном, стотысячники: что положат, то и бери, а из здешних никто и не смеет против них тягаться. А Ильинский батюшка вдруг отписал сюда в прошлый четверг,
last Thursday that a merchant called Gorstkin, a man I know, had turned up. What makes him valuable	что приехал Горсткин, тоже купчишка, знаю я его,
is that he is not from these parts, so he is not	только драгоценность-то в том, что не здешний, из
afraid of the Maslovs. He says he will give me	Погребова, значит, не боится он Масловых, потому
eleven thousand for the copse. Do you hear? But	не здешний. Одиннадцать тысяч, говорит, за рощу
he’ll only be here, the priest writes, for a week altogether, so you must go at once and make a bargain with him.”	дам, слышишь? А пробудет он здесь, пишет батюшка, еще-то всего лишь неделю. Так вот бы ты поехал, да с ним и сговорился...
“Well, you write to the priest; he’ll make the bargain.”	— Так вы напишите батюшке, тот и сговорится. — Не умеет он, тут штука. Этот батюшка смотреть
“He can’t do it. He has no eye for business. He is a perfect treasure, I’d give him twenty thousand to take care of for me without a receipt; but he has no eye for business, he is a perfect child,	не умеет. Золото человек, я ему сейчас двадцать тысяч вручу без расписки на сохранение, а смотреть ничего
a crow could deceive him. And yet he is a learned man, would you believe it? This Gorstkin looks like a peasant, he wears a blue kaftan, but he is a regular	не умеет, как бы и не человек вовсе, ворона обманет. А ведь ученый человек, представь себе это. Этот Горсткин на вид мужик, в синей поддевке, только характером
rogue. That’s the common complaint. He is a liar.	он совершенный подлец, в этом-то и беда наша общая:
Sometimes he tells such lies that you wonder why	он лжет, вот черта. Иной раз так налжет, что только
he is doing it. He told me the year before last	дивишься, зачем это он. Налгал третьего года, что
that his wife was dead and that he had married another,	жена у него умерла и что он уже женат на другой,
and would you believe it, there was not a word of truth in it? His wife has never died at all, she is	и ничего этого не было, представь себе: никогда
alive to this day and gives him a beating twice a week. So what you have to find out is whether he	жена его не умирала, живет и теперь и его бьет каждые три дня по разу. Так вот и теперь надо узнать:
is lying or speaking the truth, when he says he wants to buy it and would give eleven thousand.” “I shall be no use in such a business. I have no eye either.” “Stay, wait a bit! You will be of use, for I will	лжет аль правду говорит, что хочет купить и одиннадцать тысяч дать? — Так ведь и я тут ничего не сделаю, у меня тоже глазу нет. — Стой, подожди, годишься и ты, потому я тебе все
tell you the signs by which you can judge about Gorstkin. I’ve done business with him a long time. You see,	приметы его сообщу, Горсткина-то, я с ним дела уже
you must watch his beard; he has a nasty, thin, red beard. If his beard shakes when he talks and he gets cross, it’s all right, he is saying what he	давно имею. Видишь: ему на бороду надо глядеть; бороденка у него рыженькая, гаденькая, тоненькая. Коли бороденка трясется, а сам он говорит да сердится
means, he wants to do business. But if he strokes his beard with his left hand and grins—he is trying	— значит ладно, правду говорит, хочет дело делать; а коли бороду гладит левою рукой, а сам посмеивается
to cheat you. Don’t watch his eyes, you won’t find out anything from his eyes, he is a deep one, a rogue—but	— ну, значит надуть хочет, плутует. В глаза ему никогда не гляди, по глазам ничего не разберешь, темна
watch his beard! I’ll give you a note and you show it to him. He’s called Gorstkin, though his real name is Lyagavy;[4] but don’t call him so, he will be offended. If you come to an understanding with him, and see it’s all right, write here at once.	вода, плут, — гляди на бороду. Я тебе к нему записку дам, а ты покажи. Он Горсткин, только он не Горсткин, а Лягавый, так ты ему не говори, что он Лягавый, обидится. Коли сговоришься с ним и увидишь, что ладно, тотчас и отпиши сюда. Только это и напиши:
You need only write: ‘He’s not lying.’ Stand out for eleven thousand; one thousand you can knock off,	«Не лжет, дескать». Стой на одиннадцати, одну тысячку
but not more. Just think! there’s a difference between eight thousand and eleven thousand. It’s as good	можешь спустить, больше не спускай. Подумай: восемь
as picking up three thousand; it’s not so easy	и одиннадцать — три тысячи разницы. Эти я три тысячи
to find a purchaser, and I’m in desperate need	ровно как нашел, скоро ли покупщика достанешь, а
of money. Only let me know it’s serious, and I’ll run over and fix it up. I’ll snatch the time somehow. But what’s the good of my galloping over, if it’s all a notion of the priest’s? Come, will you go?” “Oh, I can’t spare the time. You must excuse me.” “Come, you might oblige your father. I shan’t forget	деньги до зарезу нужны. Дашь знать, что серьезно, тогда я сам уж отсюда слетаю и кончу, как-нибудь урву время. А теперь чего я туда поскачу, если всё это батька выдумал? Ну, едешь или нет? — Э, некогда, избавьте.
it. You’ve no heart, any of you—that’s what it is?	— Эх, одолжи отца, припомню! Без сердца вы все, вот
What’s a day or two to you? Where are you going	что! Чего тебе день али два? Куда ты теперь, в Венецию?
now—to Venice? Your Venice will keep another two days. I would have sent Alyosha, but what use	Не развалится твоя Венеция в два-то дня. Я Алешку
is Alyosha in a thing like that? I send you just	послал бы, да ведь что Алешка в этих делах? Я ведь
because you are a clever fellow. Do you suppose	единственно потому, что ты умный человек, разве
I don’t see that? You know nothing about timber, but you’ve got an eye. All that is wanted is to see whether the man is in earnest. I tell you, watch his beard—if his beard shakes you know he is in earnest.”	я не вижу. Лесом не торгуешь, а глаз имеешь. Тут только чтобы видеть: всерьез или нет человек говорит. Говорю, гляди на бороду: трясется бороденка — значит всерьез.
“You force me to go to that damned Tchermashnya yourself, then?” cried Ivan, with a malignant smile.	— Сами ж вы меня в Чермашню эту проклятую толкаете, а? — вскричал Иван Федорович, злобно усмехнувшись.
Fyodor Pavlovitch did not catch, or would not catch, the malignancy, but he caught the smile. “Then you’ll go, you’ll go? I’ll scribble the note for you at once.” “I don’t know whether I shall go. I don’t know. I’ll decide on the way.” “Nonsense! Decide at once. My dear fellow, decide!	Федор Павлович злобы не разглядел или не хотел разглядеть, а усмешку подхватил: — Значит, едешь, едешь? Сейчас тебе записку настрочу. — Не знаю, поеду ли, не знаю, дорогой решу. — Что дорогой, реши сейчас. Голубчик, реши! Сговоришься,
If you settle the matter, write me a line; give it to the priest and he’ll send it on to me at once.	напиши мне две строчки, вручи батюшке, и он мне
And I won’t delay you more than that. You can go to	мигом твою цидулку пришлет. А затем и не держу
Venice. The priest will give you horses back to Volovya station.” The old man was quite delighted. He wrote the	тебя, ступай в Венецию. Тебя обратно на Воловью станцию батюшка на своих доставит...
note, and sent for the horses. A light lunch was brought in, with brandy. When Fyodor Pavlovitch	Старик был просто в восторге, записку настрочил, послали за лошадьми, подали закуску, коньяк. Когда старик
was pleased, he usually became expansive, but to‐day	бывал рад, то всегда начинал экспансивничать, но на этот раз он как бы сдерживался. Про Дмитрия
he seemed to restrain himself. Of Dmitri, for instance, he did not say a word. He was quite unmoved by the parting, and seemed, in fact, at a loss for something to say. Ivan noticed this particularly.	Федоровича, например, не произнес ни единого словечка. Разлукой же совсем не был тронут. Даже как бы и не находил, о чем говорить; и Иван Федорович это очень заметил: «Надоел же я ему, однако»,
“He must be bored with me,” he thought. Only when accompanying his son out on to the steps, the old man began to fuss about. He would have kissed him, but Ivan made haste to hold out his hand, obviously avoiding the kiss. His father saw it at once, and instantly pulled himself up. “Well, good luck to you, good luck to you!” he repeated from the steps. “You’ll come again some time or other? Mind you do come. I shall always be glad to see you. Well, Christ be with you!” Ivan got into the carriage.	— подумал он про себя. Только провожая сына уже с крыльца, старик немного как бы заметался, полез было лобызаться. Но Иван Федорович поскорее протянул ему для пожатия руку, видимо отстраняя лобзания. Старик тотчас понял и вмиг осадил себя. — Ну, с богом, с богом! — повторял он с крыльца. — Ведь приедешь еще когда в жизни-то? Ну и приезжай, всегда буду рад. Ну, Христос с тобою! Иван Федорович влез в тарантас.
“Good‐by, Ivan! Don’t be too hard on me!” the father called for the last time.	— Прощай, Иван, очень-то не брани! — крикнул в последний раз отец.
The whole household came out to take leave—Smerdyakov,	Провожать вышли все домашние: Смердяков, Марфа
Marfa and Grigory. Ivan gave them ten roubles each. When he had seated himself in the carriage, Smerdyakov jumped up to arrange the rug. “You see ... I am going to Tchermashnya,” broke suddenly from Ivan. Again, as the day before, the words seemed to drop of themselves, and	и Григорий. Иван Федорович подарил всем по десяти рублей. Когда уже он уселся в тарантас, Смердяков подскочил поправить ковер. — Видишь... в Чермашню еду... — как-то вдруг вырвалось у Ивана Федоровича, опять как вчера, так само
he laughed, too, a peculiar, nervous laugh. He remembered it long after.	собою слетело, да еще с каким-то нервным смешком. Долго он это вспоминал потом.
“It’s a true saying then, that ‘it’s always worth while speaking to a clever man,’ ” answered Smerdyakov firmly, looking significantly at Ivan.	— Значит, правду говорят люди, что с умным человеком и поговорить любопытно, — твердо ответил Смердяков, проникновенно глянув на Ивана Федоровича.
The carriage rolled away. Nothing was clear in Ivan’s	Тарантас тронулся и помчался. В душе путешественника
soul, but he looked eagerly around him at the	было смутно, но он жадно глядел кругом на поля,
fields, at the hills, at the trees, at a flock of geese flying high overhead in the bright sky. And	на холмы, на деревья, на стаю гусей, пролетавшую над ним высоко по ясному небу. И вдруг ему стало так
all of a sudden he felt very happy. He tried to talk to the driver, and he felt intensely interested in an answer the peasant made him; but a minute later he realized that he was not catching anything, and that he had not really even taken in	хорошо. Он попробовал заговорить с извозчиком, и его ужасно что-то заинтересовало из того, что ответил ему мужик, но чрез минуту сообразил, что всё мимо ушей пролетело и что он, по правде,
the peasant’s answer. He was silent, and it was pleasant even so. The air was fresh, pure and cool, the	и не понял того, что мужик ответил. Он замолчал, хорошо было и так: воздух чистый, свежий, холодноватый,
sky bright. The images of Alyosha and Katerina	небо ясное. Мелькнули было в уме его образы Алеши
Ivanovna floated into his mind. But he softly smiled, blew softly on the friendly phantoms,	и Катерины Ивановны; но он тихо усмехнулся и тихо
and they flew away. “There’s plenty of time	дунул на милые призраки, и они отлетели: «Будет
for them,” he thought. They reached the station	еще их время», — подумал он. Станцию отмахали быстро,
quickly, changed horses, and galloped to Volovya.	переменили лошадей и помчались на Воловью. «Почему
“Why is it worth while speaking to a clever man? What did he mean by that?” The thought seemed suddenly to clutch at his breathing. “And why did I tell him I was going to Tchermashnya?” They reached Volovya	с умным человеком поговорить любопытно, что он этим хотел сказать? — вдруг так и захватило ему дух. — А я зачем доложил ему, что в Чермашню еду?» Доскакали
station. Ivan got out of the carriage, and the drivers stood round him bargaining over the journey of twelve versts to Tchermashnya. He told them	до Воловьей станции. Иван Федорович вышел из тарантаса, и ямщики его обступили. Рядились в Чермашню, двенадцать верст проселком, на вольных.
to harness the horses. He went into the station	Он велел впрягать. Вошел было в станционный дом,
house, looked round, glanced at the overseer’s wife, and suddenly went back to the entrance.	огляделся кругом, взглянул было на смотрительшу и вдруг вышел обратно на крыльцо.
“I won’t go to Tchermashnya. Am I too late to reach the railway by seven, brothers?” “We shall just do it. Shall we get the carriage out?” “At once. Will any one of you be going to the town to‐morrow?” “To be sure. Mitri here will.”	— Не надо в Чермашню. Не опоздаю, братцы, к семи часам на железную дорогу? — Как раз потрафим. Запрягать, что ли? — Впрягай мигом. Не будет ли кто завтра из вас в городе? — Как не быть, вот Митрий будет.
“Can you do me a service, Mitri? Go to my father’s,	— Не можешь ли, Митрий, услугу оказать? Зайди ты к
to Fyodor Pavlovitch Karamazov, and tell him I haven’t gone to Tchermashnya. Can you?”	отцу моему, Федору Павловичу Карамазову, и скажи ты ему, что я в Чермашню не поехал. Можешь али нет?
“Of course I can. I’ve known Fyodor Pavlovitch a long time.” “And here’s something for you, for I dare say he won’t give you anything,” said Ivan, laughing gayly.	— Почему не зайти, зайдем; Федора Павловича очень давно знаем. — А вот тебе и на чай, потому он тебе, пожалуй, не даст... — весело засмеялся Иван Федорович.
“You may depend on it he won’t.” Mitya laughed too. “Thank you, sir. I’ll be sure to do it.”	— А и впрямь не дадут, — засмеялся и Митрий. — Спасибо, сударь, непременно выполним...
At seven o’clock Ivan got into the train and set	В семь часов вечера Иван Федорович вошел в вагон
off to Moscow “Away with the past. I’ve done with	и полетел в Москву. «Прочь всё прежнее, кончено с
the old world for ever, and may I have no news, no	прежним миром навеки, и чтобы не было из него ни
echo, from it. To a new life, new places and no looking	вести, ни отзыва; в новый мир, в новые места, и без
back!” But instead of delight his soul was filled	оглядки!» Но вместо восторга на душу его сошел
with such gloom, and his heart ached with such anguish, as he had never known in his life before. He was	вдруг такой мрак, а в сердце заныла такая скорбь, какой никогда он не ощущал прежде во всю свою жизнь.
thinking all the night. The train flew on, and only	Он продумал всю ночь; вагон летел, и только на
at daybreak, when he was approaching Moscow, he suddenly roused himself from his meditation.	рассвете, уже въезжая в Москву, он вдруг как бы очнулся.
“I am a scoundrel,” he whispered to himself.	— Я подлец! — прошептал он про себя.
Fyodor Pavlovitch remained well satisfied at having seen his son off. For two hours afterwards he	А Федор Павлович, проводив сынка, остался очень
felt almost happy, and sat drinking brandy. But suddenly something happened which was very annoying	доволен. Целые два часа чувствовал он себя почти счастливым и попивал коньячок; но вдруг в доме произошло
and unpleasant for every one in the house, and completely	одно предосадное и пренеприятное для всех обстоятельство,
upset Fyodor Pavlovitch’s equanimity at once. Smerdyakov went to the cellar for something and fell down	мигом повергшее Федора Павловича в большое смятение: Смердяков пошел зачем-то в погреб и упал вниз
from the top of the steps. Fortunately, Marfa Ignatyevna was in the yard and heard him in time. She did not see the fall, but heard his scream—the strange, peculiar	с верхней ступеньки. Хорошо еще, что на дворе случилась в то время Марфа Игнатьевна и вовремя услышала. Падения она не видела, но зато услышала
scream, long familiar to her—the scream of the	крик, крик особенный, странный, но ей уже давно известный,
epileptic falling in a fit. They could not tell	— крик эпилептика, падающего в припадке. Приключился
whether the fit had come on him at the moment he was descending the steps, so that he must have	ли с ним припадок в ту минуту, когда он сходил по ступенькам вниз, так что он, конечно, тотчас же и должен был слететь вниз в бесчувствии, или, напротив,
fallen unconscious, or whether it was the fall and the shock that had caused the fit in Smerdyakov, who was known to be liable to them. They found him	уже от падения и от сотрясения произошел у Смердякова, известного эпилептика, его припадок — разобрать нельзя было, но нашли его уже на дне
at the bottom of the cellar steps, writhing in convulsions	погреба, в корчах и судорогах, бьющимся и с пеной
and foaming at the mouth. It was thought at first that he must have broken something—an arm or a leg—and hurt himself, but “God had preserved him,” as Marfa Ignatyevna expressed it—nothing of the kind had	у рта. Думали сначала, что он наверно сломал себе что-нибудь, руку или ногу, и расшибся, но, однако, «сберег господь», как выразилась Марфа Игнатьевна: ничего такого не случилось, а только
happened. But it was difficult to get him out of the cellar. They asked the neighbors to help and	трудно было достать его и вынести из погреба на свет божий. Но попросили у соседей помощи и кое-как это
managed it somehow. Fyodor Pavlovitch himself was present at the whole ceremony. He helped, evidently alarmed and upset. The sick man did not regain consciousness; the convulsions ceased for a time, but then began again, and every one concluded	совершили. Находился при всей этой церемонии и сам Федор Павлович, сам помогал, видимо перепуганный и как бы потерявшийся. Больной, однако, в чувство не входил: припадки хоть и прекращались на время, но зато возобновлялись опять, и все заключили,
that the same thing would happen, as had happened	что произойдет то же самое, что и в прошлом году,
a year before, when he accidentally fell from the garret. They remembered that ice had been put on	когда он тоже упал нечаянно с чердака. Вспомнили,
his head then. There was still ice in the cellar,	что тогда прикладывали ему к темени льду.
and Marfa Ignatyevna had some brought up.	Ледок в погребе еще нашелся, и Марфа Игнатьевна распорядилась,
In the evening, Fyodor Pavlovitch sent for Doctor Herzenstube, who arrived at once. He was a	а Федор Павлович под вечер послал за доктором Герценштубе, который и прибыл немедленно. Осмотрев больного тщательно
most estimable old man, and the most careful and conscientious doctor in the province. After careful	(это был самый тщательный и внимательный доктор во всей губернии, пожилой и почтеннейший старичок),
examination, he concluded that the fit was a very violent one and might have serious consequences;	он заключил, что припадок чрезвычайный и «может грозить
that meanwhile he, Herzenstube, did not fully understand	опасностью», что покамест он, Герценштубе, еще
it, but that by to‐morrow morning, if the present remedies were unavailing, he would venture to try something else. The invalid was taken to the lodge, to a room next to Grigory’s and Marfa Ignatyevna’s. Then Fyodor Pavlovitch had one misfortune after	не понимает всего, но что завтра утром, если не помогут теперешние средства, он решится принять другие. Больного уложили во флигеле, в комнатке рядом с помещением Григория и Марфы Игнатьевны. Затем Федор Павлович уже весь день претерпевал лишь
another to put up with that day. Marfa Ignatyevna	несчастие за несчастием: обед сготовила Марфа
cooked the dinner, and the soup, compared with Smerdyakov’s,	Игнатьевна, и суп сравнительно с приготовлением Смердякова
was “no better than dish‐water,” and the fowl was so dried up that it was impossible to masticate it. To her master’s bitter, though deserved, reproaches, Marfa Ignatyevna replied that the fowl was a very	вышел «словно помои», а курица оказалась до того пересушенною, что и прожевать ее не было никакой возможности. Марфа Игнатьевна на горькие, хотя и справедливые, упреки барина возражала, что курица
old one to begin with, and that she had never	и без того была уже очень старая, а что сама
been trained as a cook. In the evening there was another trouble in store for Fyodor Pavlovitch; he was informed	она в поварах не училась. К вечеру вышла другая
that Grigory, who had not been well for the last three days, was completely laid up by his lumbago.	забота: доложили Федору Павловичу, что Григорий, который с третьего дня расхворался, как раз совсем почти
Fyodor Pavlovitch finished his tea as early as possible and locked himself up alone in the house. He was	слег, отнялась поясница. Федор Павлович окончил свой чай как можно пораньше и заперся один в доме. Был
in terrible excitement and suspense. That evening	он в страшном и тревожном ожидании. Дело в том, что как раз в этот вечер ждал он прибытия Грушеньки
he reckoned on Grushenka’s coming almost as a certainty. He had received from Smerdyakov that	уже почти наверно; по крайней мере получил он от Смердякова, еще рано поутру, почти заверение,
morning an assurance “that she had promised to come without fail.” The incorrigible old man’s heart throbbed	что «они уж несомненно обещали прибыть-с». Сердце
with excitement; he paced up and down his empty rooms listening. He had to be on the alert. Dmitri might be on the watch for her somewhere, and when she knocked on the window (Smerdyakov had informed him two	неугомонного старичка билось тревожно, он ходил по пустым своим комнатам и прислушивался. Надо было держать ухо востро: мог где-нибудь сторожить ее Дмитрий Федорович, а как она постучится в окно (Смердяков еще третьего дня уверил Федора Павловича,
days before that he had told her where and how to	что передал ей где и куда постучаться), то надо
knock) the door must be opened at once. She must not	было отпереть двери как можно скорее и отнюдь не
be a second in the passage, for fear—which God forbid!—that she should be frightened and run away. Fyodor Pavlovitch	задерживать ее ни секунды напрасно в сенях, чтобы чего, боже сохрани, не испугалась и не убежала.
had much to think of, but never had his heart been	Хлопотливо было Федору Павловичу, но никогда еще сердце его не купалось в более сладкой надежде:
steeped in such voluptuous hopes. This time he could say almost certainly that she would come!	почти ведь наверно можно было сказать, что в этот раз она уже непременно придет!..
Book VI. The Russian Monk Chapter I. Father Zossima And His Visitors	Книга шестая РУССКИЙ ИНОК I СТАРЕЦ ЗОСИМА И ЕГО ГОСТИ
When with an anxious and aching heart Alyosha went into his elder’s cell, he stood still almost	Когда Алеша с тревогой и с болью в сердце вошел в келью старца, то остановился почти в изумлении:
astonished. Instead of a sick man at his last gasp,	вместо отходящего больного, может быть уже без памяти,
perhaps unconscious, as he had feared to find him, he saw him sitting up in his chair and, though	каким боялся найти его, он вдруг его увидал сидящим в кресле, хотя с изможженным от слабости, но
weak and exhausted, his face was bright and cheerful, he was surrounded by visitors and engaged in a quiet	с бодрым и веселым лицом, окруженного гостями и
and joyful conversation. But he had only got up from	ведущего с ними тихую и светлую беседу. Впрочем,
his bed a quarter of an hour before Alyosha’s arrival;	встал он с постели не более как за четверть часа
his visitors had gathered together in his cell earlier,	до прихода Алеши; гости уже собрались в его келью
waiting for him to wake, having received a most	раньше и ждали, пока он проснется, по твердому
confident assurance from Father Païssy that “the teacher would get up, and as he had himself promised in the morning, converse once more with	заверению отца Паисия, что «учитель встанет несомненно, чтоб еще раз побеседовать с милыми сердцу его, как сам изрек и как сам пообещал еще утром».
those dear to his heart.” This promise and indeed every word of the dying elder Father Païssy put implicit	Обещанию же этому, да и всякому слову отходящего старца, отец Паисий веровал твердо, до того, что если
trust in. If he had seen him unconscious, if he had seen him breathe his last, and yet had his promise that he would rise up and say good‐by to	бы видел его и совсем уже без сознания и даже без дыхания, но имел бы его обещание, что еще раз
him, he would not have believed perhaps even in death, but would still have expected the dead man to recover and fulfill his promise. In the morning	восстанет и простится с ним, то не поверил бы, может быть, и самой смерти, всё ожидая, что умирающий очнется и исполнит обетованное. Поутру же старец
as he lay down to sleep, Father Zossima had told him positively: “I shall not die without the delight of another conversation with you, beloved	Зосима положительно изрек ему, отходя ко сну: «Не умру прежде, чем еще раз не упьюсь беседой
of my heart. I shall look once more on your dear face	с вами, возлюбленные сердца моего, на милые
and pour out my heart to you once again.” The monks, who had gathered for this probably last conversation with Father Zossima, had all been his devoted	лики ваши погляжу, душу мою вам еще раз изолью». Собравшиеся на эту последнюю, вероятно, беседу старца
friends for many years. There were four of them: Father Iosif and Father Païssy, Father Mihaïl, the warden of the hermitage, a man not very old and far from being learned. He was of humble origin, of strong	были самые преданные ему друзья с давних лет. Их было четверо: иеромонахи отец Иосиф и отец Паисий, иеромонах отец Михаил, настоятель скита, человек не весьма еще старый, далеко не столь ученый, из звания
will and steadfast faith, of austere appearance,	простого, но духом твердый, нерушимо и просто верующий, с виду суровый, но проникновенный глубоким умилением
but of deep tenderness, though he obviously concealed	в сердце своем, хотя видимо скрывал свое умиление
it as though he were almost ashamed of it. The	до какого-то даже стыда. Четвертый гость был
fourth, Father Anfim, was a very old and humble	совсем уже старенький, простенький монашек, из беднейшего
little monk of the poorest peasant class. He was almost illiterate, and very quiet, scarcely speaking to any one. He was the humblest of the humble, and looked as though he had been frightened by something great and awful beyond the scope of his intelligence. Father Zossima had a great affection for this timorous man, and always treated him with marked respect, though perhaps there was no one he	крестьянского звания, брат Анфим, чуть ли даже не малограмотный, молчаливый и тихий, редко даже с кем говоривший, между самыми смиренными смиреннейший и имевший вид человека, как бы навеки испуганного чем-то великим и страшным, не в подъем уму его. Этого как бы трепещущего человека старец Зосима весьма любил и во всю жизнь свою относился к нему с необыкновенным уважением, хотя, может быть, ни с кем во всю жизнь
had known to whom he had said less, in spite of the fact that he had spent years wandering about	свою не сказал менее слов, как с ним, несмотря на то, что когда-то многие годы провел в
holy Russia with him. That was very long ago, forty years before, when Father Zossima first began his	странствованиях с ним вдвоем по всей святой Руси. Было это уже очень давно, лет пред тем уже сорок, когда старец Зосима впервые начал иноческий подвиг
life as a monk in a poor and little monastery at Kostroma, and when, shortly after, he had accompanied	свой в одном бедном, малоизвестном костромском монастыре и когда вскоре после того пошел сопутствовать
Father Anfim on his pilgrimage to collect alms for their poor monastery.	отцу Анфиму в странствиях его для сбора пожертвований на их бедный костромской монастырек. Все, и хозяин и гости, расположились во второй комнате старца,
The whole party were in the bedroom which, as we	в которой стояла постель его, комнате, как
mentioned before, was very small, so that there was	и было указано прежде, весьма тесной, так что все
scarcely room for the four of them (in addition to Porfiry, the novice, who stood) to sit round Father Zossima on chairs brought from the sitting‐room.	четверо (кроме Порфирия-послушника, пребывавшего стоя) едва разместились вокруг кресел старца на
It was already beginning to get dark, the room was lighted up by the lamps and the candles before the ikons. Seeing Alyosha standing embarrassed in the doorway, Father Zossima smiled at him joyfully and held out his hand.	принесенных из первой комнаты стульях. Начало уже смеркаться, комната освещалась от лампад и восковых свеч пред иконами. Увидав Алешу, смутившегося при входе и ставшего в дверях, старец радостно улыбнулся ему и протянул руку:
“Welcome, my quiet one, welcome, my dear, here you are too. I knew you would come.”	— Здравствуй, тихий, здравствуй, милый, вот и ты. И знал, что прибудешь.
Alyosha went up to him, bowed down before him to	Алеша подошел к нему, склонился пред ним до земли
the ground and wept. Something surged up from his heart, his soul was quivering, he wanted to sob. “Come, don’t weep over me yet,” Father Zossima smiled,	и заплакал. Что-то рвалось из его сердца, душа его трепетала, ему хотелось рыдать. — Что ты, подожди оплакивать, — улыбнулся старец,
laying his right hand on his head. “You see I	положив правую руку свою на его голову, —
am sitting up talking; maybe I shall live another twenty years yet, as that dear good woman from	видишь, сижу и беседую, может, и двадцать лет еще
Vishegorye, with her little Lizaveta in her arms, wished me yesterday. God bless the mother and	проживу, как пожелала мне вчера та добрая, милая, из Вышегорья, с девочкой Лизаветой на руках.
the little girl Lizaveta,” he crossed himself.	Помяни, господи, и мать, и девочку Лизавету! (Он
“Porfiry, did you take her offering where I told you?” He meant the sixty copecks brought him the day	перекрестился.) Порфирий, дар-то ее снес, куда я сказал? Это он припомнил о вчерашних шести гривнах, пожертвованных
before by the good‐humored woman to be given “to some one poorer than me.” Such offerings, always	веселою поклонницей, чтоб отдать «той, которая меня бедней». Такие жертвы происходят как епитимии,
of money gained by personal toil, are made by way	добровольно на себя почему-либо наложенные, и
of penance voluntarily undertaken. The elder had	непременно из денег, собственным трудом добытых.
sent Porfiry the evening before to a widow, whose house had been burnt down lately, and who after the fire had gone with her children begging alms. Porfiry hastened to reply that he had given the money,	Старец послал Порфирия еще с вечера к одной недавно еще погоревшей нашей мещанке, вдове с детьми, пошедшей после пожара нищенствовать. Порфирий поспешил донести, что дело уже сделано и что
as he had been instructed, “from an unknown benefactress.” “Get up, my dear boy,” the elder went on to Alyosha. “Let me look at you. Have you been home and seen	подал, как приказано ему было, «от неизвестной благотворительницы». — Встань, милый, — продолжал старец Алеше, — дай посмотрю на тебя. Был ли у своих и видел ли брата?
your brother?” It seemed strange to Alyosha that he asked so confidently and precisely, about one	Алеше странно показалось, что он спрашивает так твердо и точно об одном только из братьев, — но
of his brothers only—but which one? Then perhaps he had sent him out both yesterday and to‐day for the sake of that brother.	о котором же: значит, для этого-то брата, может быть, и отсылал его от себя и вчера, и сегодня.
“I have seen one of my brothers,” answered Alyosha. “I mean the elder one, to whom I bowed down.”	— Одного из братьев видел, — ответил Алеша. — Я про того, вчерашнего, старшего, которому я до земли поклонился.
“I only saw him yesterday and could not find him to‐day,” said Alyosha.	— Того я вчера лишь видел, а сегодня никак не мог найти, — сказал Алеша.
“Make haste to find him, go again to‐morrow and make haste, leave everything and make	— Поспеши найти, завтра опять ступай и поспеши,
haste. Perhaps you may still have time to prevent	всё оставь и поспеши. Может, еще успеешь что-либо
something terrible. I bowed down yesterday to the great suffering in store for him.”	ужасное предупредить. Я вчера великому будущему страданию его поклонился.
He was suddenly silent and seemed to be pondering. The words were strange. Father Iosif, who had witnessed	Он вдруг умолк и как бы задумался. Слова были странные. Отец Иосиф, свидетель вчерашнего земного поклона
the scene yesterday, exchanged glances with Father Païssy. Alyosha could not resist asking:	старца, переглянулся с отцом Паисием. Алеша не вытерпел.
“Father and teacher,” he began with extreme emotion, “your words are too obscure.... What is this suffering in store for him?”	— Отец и учитель, — проговорил он в чрезвычайном волнении, — слишком неясны слова ваши... Какое это страдание ожидает его?
“Don’t inquire. I seemed to see something terrible yesterday ... as though his whole future were expressed in his eyes. A look came into his eyes—so that I was instantly horror‐stricken at what that man is preparing for himself. Once or twice in	— Не любопытствуй. Показалось мне вчера нечто страшное...
my life I’ve seen such a look in a man’s face ... reflecting as it were his future fate, and that fate, alas, came to pass. I sent you to him,	словно всю судьбу его выразил вчера его взгляд. Был такой у него один взгляд... так что ужаснулся я в сердце моем мгновенно тому, что уготовляет этот человек для себя. Раз или два в жизни видел я у некоторых такое же выражение лица... как бы изображавшее всю судьбу тех людей, и судьба их,
Alexey, for I thought your brotherly face would help him. But everything and all our fates are from the Lord. ‘Except a corn of wheat fall into the ground	увы, сбылась. Послал я тебя к нему, Алексей, ибо думал, что братский лик твой поможет ему. Но всё от господа и все судьбы наши. «Если пшеничное
and die, it abideth alone; but if it die, it bringeth forth much fruit.’ Remember that. You, Alexey, I’ve many times silently blessed for your	зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода». Запомни сие. А тебя, Алексей, много раз благословлял
face, know that,” added the elder with a gentle	я мысленно в жизни моей за лик твой, узнай сие, —
smile. “This is what I think of you, you will go forth from these walls, but will live like a monk	проговорил старец с тихою улыбкой. — Мыслю о тебе так: изыдешь из стен сих, а в миру пребудешь как
in the world. You will have many enemies, but	инок. Много будешь иметь противников, но и самые
even your foes will love you. Life will bring you many misfortunes, but you will find your happiness	враги твои будут любить тебя. Много несчастий принесет
in them, and will bless life and will make others bless it—which is what matters most. Well,	тебе жизнь, но ими-то ты и счастлив будешь, и жизнь благословишь, и других благословить заставишь —
that is your character. Fathers and teachers,”	что важнее всего. Ну вот ты каков. Отцы и учители
he addressed his friends with a tender smile, “I	мои, — умиленно улыбаясь, обратился он к гостям
have never till to‐day told even him why the face of this youth is so dear to me. Now I will tell you.	своим, — никогда до сего дня не говорил я, даже и ему, за что был столь милым душе моей лик сего
His face has been as it were a remembrance and a prophecy for me. At the dawn of my life when I was a child	юноши. Теперь лишь скажу: был мне лик его как бы напоминанием и пророчеством. На заре дней моих, еще
I had an elder brother who died before my eyes at seventeen. And later on in the course of my life I gradually became convinced that that brother had been for a guidance and a sign from on high for	малым ребенком, имел я старшего брата, умершего юношей, на глазах моих, всего только семнадцати лет. И потом, проходя жизнь мою, убедился я постепенно, что был этот брат мой в судьбе моей как бы указанием
me. For had he not come into my life, I should	и предназначением свыше, ибо не явись он в жизни моей,
never perhaps, so I fancy at least, have become a monk and entered on this precious path. He appeared first to me in my childhood, and here, at the	не будь его вовсе, и никогда-то, может быть, я так мыслю, не принял бы я иноческого сана и не вступил на драгоценный путь сей. То первое явление было еще
end of my pilgrimage, he seems to have come to me over again. It is marvelous, fathers and	в детстве моем, и вот уже на склоне пути моего явилось мне воочию как бы повторение его. Чудно это, отцы
teachers, that Alexey, who has some, though not a great, resemblance in face, seems to me so like	и учители, что, не быв столь похож на него лицом, а лишь несколько, Алексей казался мне до того схожим
him spiritually, that many times I have taken him	с тем духовно, что много раз считал я его как бы
for that young man, my brother, mysteriously	прямо за того юношу, брата моего, пришедшего ко
come back to me at the end of my pilgrimage, as a	мне на конце пути моего таинственно, для некоего
reminder and an inspiration. So that I positively wondered at so strange a dream in myself. Do you hear this, Porfiry?” he turned to the novice who waited on him. “Many times I’ve seen in your face	воспоминания и проникновения, так что даже удивлялся себе самому и таковой странной мечте моей. Слышишь ли сие, Порфирий, — обратился он к прислуживавшему его послушнику. — Много раз видел
as it were a look of mortification that I love Alexey	я на лице твоем как бы огорчение, что я Алексея
more than you. Now you know why that was so,	больше люблю, чем тебя. Теперь знаешь, почему
but I love you too, know that, and many times	так было, но и тебя люблю, знай это, и много раз
I grieved at your mortification. I should like to tell you, dear friends, of that youth,	горевал, что ты огорчаешься. Вам же, милые гости,
my brother, for there has been no presence in my life more precious, more significant and touching.	хочу я поведать о сем юноше, брате моем, ибо не было в жизни моей явления драгоценнее сего, более
My heart is full of tenderness, and I look at my whole life at this moment as though living through it again.” Here I must observe that this last conversation of Father Zossima with the friends who visited	пророческого и трогательного. Умилилось сердце мое, и созерцаю всю жизнь мою в сию минуту, како бы вновь ее всю изживая... Здесь я должен заметить, что эта последняя беседа старца с посетившими его в последний день жизни его
him on the last day of his life has been partly preserved in writing. Alexey Fyodorovitch Karamazov wrote it down from memory, some time after his elder’s	гостями сохранилась отчасти записанною. Записал Алексей Федорович Карамазов некоторое время спустя
death. But whether this was only the conversation	по смерти старца на память. Но была ли это вполне
that took place then, or whether he added to it his	тогдашняя беседа, или он присовокупил к ней в записке
notes of parts of former conversations with his teacher, I cannot determine. In his account, Father Zossima’s	своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу решить, к тому же вся речь старца в записке этой ведется как бы беспрерывно, словно
talk goes on without interruption, as though he told his life to his friends in the form	как бы он излагал жизнь свою в виде повести, обращаясь к друзьям своим, тогда как, без сомнения, по последовавшим
of a story, though there is no doubt, from other accounts	рассказам, на деле происходило несколько иначе,
of it, that the conversation that evening was general. Though the guests did not interrupt Father Zossima much, yet they too talked, perhaps even told something themselves. Besides, Father Zossima could not have carried on an uninterrupted narrative, for he was	ибо велась беседа в тот вечер общая, и хотя гости хозяина своего мало перебивали, но всё же говорили и от себя, вмешиваясь в разговор, может быть, даже и от себя поведали и рассказали что-либо, к тому же и беспрерывности такой в повествовании
sometimes gasping for breath, his voice failed him, and he even lay down to rest on his bed, though	сем быть не могло, ибо старец иногда задыхался, терял голос и даже ложился отдохнуть на постель
he did not fall asleep and his visitors did not	свою, хотя и не засыпал, а гости не покидали мест
leave their seats. Once or twice the conversation was interrupted by Father Païssy’s reading the	своих. Раз или два беседа прерывалась чтением Евангелия,
Gospel. It is worthy of note, too, that no one of	читал отец Паисий. Замечательно тоже, что никто из
them supposed that he would die that night, for on that evening of his life after his deep sleep in the day he seemed suddenly to have found	них, однако же, не полагал, что умрет он в самую эту же ночь, тем более что в этот последний вечер жизни своей он, после глубокого дневного сна, вдруг
new strength, which kept him up through this long conversation. It was like a last effort of love which gave him marvelous energy; only for a	как бы обрел в себе новую силу, поддерживавшую его во всю длинную эту беседу с друзьями. Это было как бы последним умилением, поддержавшим в нем
little time, however, for his life was cut short immediately.... But of that later. I will only add now that I have preferred to confine myself to the account given	неимоверное оживление, но на малый лишь срок, ибо жизнь его пресеклась вдруг... Но об этом после. Теперь же хочу уведомить, что предпочел, не излагая всех подробностей беседы, ограничиться лишь рассказом
by Alexey Fyodorovitch Karamazov. It will be shorter	старца по рукописи Алексея Федоровича Карамазова.
and not so fatiguing, though of course, as I must	Будет оно короче, да и не столь утомительно, хотя,
repeat, Alyosha took a great deal from previous conversations and added them to it. Notes of the Life of the deceased Priest and Monk, the Elder Zossima, taken from his own words by Alexey Fyodorovitch Karamazov. BIOGRAPHICAL NOTES _(a)_ _Father Zossima’s Brother_	конечно, повторяю это, многое Алеша взял и из прежних бесед и совокупил вместе. II ИЗ ЖИТИЯ В БОЗЕ ПРЕСТАВИВШЕГОСЯ ИЕРОСХИМОНАХА СТАРЦА ЗОСИМЫ, СОСТАВЛЕНО С СОБСТВЕННЫХ СЛОВ ЕГО АЛЕКСЕЕМ ФЕДОРОВИЧЕМ КАРАМАЗОВЫМ Сведения биографические а) О юноше брате старца Зосимы
Beloved fathers and teachers, I was born in a distant	Возлюбленные отцы и учители, родился я в далекой
province in the north, in the town of V. My father was a gentleman by birth, but of no great	губернии северной, в городе В., от родителя дворянина, но не знатного и не весьма чиновного.
consequence or position. He died when I was only two	Скончался он, когда было мне всего лишь два
years old, and I don’t remember him at all. He	года от роду, и не помню я его вовсе. Оставил он
left my mother a small house built of wood, and	матушке моей деревянный дом небольшой и некоторый
a fortune, not large, but sufficient to keep her and her children in comfort. There were two of us, my elder brother Markel and I. He was eight years	капитал, не великий, но достаточный, чтобы прожить с детьми не нуждаясь. А было нас всего у матушки двое: я, Зиновий, и старший брат мой, Маркел.
older than I was, of hasty irritable temperament,	Был он старше меня годов на восемь, характера
but kind‐hearted and never ironical. He was remarkably	вспыльчивого и раздражительного, но добрый, не насмешливый и странно как молчаливый, особенно
silent, especially at home with me, his mother, and the servants. He did well at school, but did not get on with his schoolfellows, though he never quarreled, at least so my mother has told me. Six	в своем доме, со мной, с матерью и с прислугой. Учился в гимназии хорошо, но с товарищами своими не сходился, хотя и не ссорился, так по крайней мере запомнила о нем матушка. За полгода до кончины
months before his death, when he was seventeen, he	своей, когда уже минуло ему семнадцать лет, повадился он ходить к одному уединенному в нашем городе человеку,
made friends with a political exile who had been banished	как бы политическому ссыльному, высланному из
from Moscow to our town for freethinking, and led a solitary existence there. He was a good scholar who had gained distinction in philosophy in the	Москвы в наш город за вольнодумство. Был же этот ссыльный немалый ученый и знатный философ в
university. Something made him take a fancy to Markel, and he used to ask him to see him. The young man would spend whole evenings with him during that	университете. Почему-то он полюбил Маркела и стал принимать его. Просиживал у него юноша целые вечера, и так во всю зиму, доколе не потребовали
winter, till the exile was summoned to Petersburg to take up his post again at his own request, as he had powerful friends. It was the beginning of Lent, and Markel would not	обратно ссыльного на государственную службу в Петербург, по собственной просьбе его, ибо имел покровителей. Начался великий пост, а Маркел не хочет
fast, he was rude and laughed at it. “That’s	поститься, бранится и над этим смеется: «Всё это бредни,
all silly twaddle, and there is no God,” he said,	говорит, и нет никакого и бога», — так что в ужас
horrifying my mother, the servants, and me too.	привел и мать и прислугу, да и меня малого, ибо
For though I was only nine, I too was aghast at hearing such words. We had four servants, all	хотя был я и девяти лет всего, но, услышав слова сии, испугался очень и я. Прислуга же была у нас вся крепостная, четверо человек, все купленные на
serfs. I remember my mother selling one of the four, the cook Afimya, who was lame and elderly, for	имя знакомого нам помещика. Еще помню, как из сих четверых продала матушка одну, кухарку Афимью, хромую
sixty paper roubles, and hiring a free servant to take her place.	и пожилую, за шестьдесят рублей ассигнациями, а на
In the sixth week in Lent, my brother, who was never strong and had a tendency to consumption, was taken ill. He was tall but thin and delicate‐ looking, and of very pleasing countenance. I suppose	место ее наняла вольную. И вот на шестой неделе поста стало вдруг брату хуже, а был он и всегда нездоровый, грудной, сложения слабого и наклонный к чахотке; роста же немалого, но тонкий и хилый, лицом же
he caught cold, anyway the doctor, who came,	весьма благообразен. Простудился он, что ли, но доктор
soon whispered to my mother that it was galloping consumption, that he would not live through the	прибыл и вскоре шепнул матушке, что чахотка
spring. My mother began weeping, and, careful not to alarm my brother, she entreated him to go to church, to confess and take the sacrament, as he was still able to move about. This made him angry, and he said something profane about the church. He grew thoughtful, however; he guessed at once that he was seriously ill, and that that was why his mother was begging him to confess and take the sacrament. He had been aware, indeed, for a long time past, that he was far from well, and had a year before coolly observed at dinner to our mother and me,	скоротечная и что весны не переживет. Стала мать плакать, стала просить брата с осторожностию (более для того, чтобы не испугать его), чтобы поговел и причастился святых божиих тайн, ибо был он тогда еще на ногах. Услышав, рассердился и выбранил храм божий, однако задумался: догадался сразу, что болен опасно и что потому-то родительница и посылает его, пока силы есть, поговеть и причаститься. Впрочем, и сам уже знал, что давно нездоров, и еще за год пред тем проговорил раз за столом мне и матери хладнокровно:
“My life won’t be long among you, I may not live another year,” which seemed now like a prophecy.	«Не жилец я на свете меж вами, может, и года не проживу», и вот словно и напророчил. Прошло дня
Three days passed and Holy Week had come. And on	три, и настала страстная неделя. И вот брат
Tuesday morning my brother began going to church.	со вторника утра пошел говеть. «Я это, матушка,
“I am doing this simply for your sake, mother, to	собственно для вас делаю, чтоб обрадовать вас
please and comfort you,” he said. My mother wept	и успокоить», — сказал он ей. Заплакала мать от
with joy and grief. “His end must be near,” she thought, “if there’s such a change in him.” But he was not	радости, да и с горя: «Знать, близка кончина его, коли такая в нем вдруг перемена». Но недолго
able to go to church long, he took to his bed, so he had to confess and take the sacrament at home. It was a late Easter, and the days were bright, fine,	походил он в церковь, слег, так что исповедовали и причастили его уже дома. Дни наступили светлые,
and full of fragrance. I remember he used to cough	ясные, благоуханные, пасха была поздняя. Всю-то
all night and sleep badly, but in the morning	ночь он, я помню, кашляет, худо спит, а наутро всегда
he dressed and tried to sit up in an arm‐chair.	оденется и попробует сесть в мягкие кресла. Так и
That’s how I remember him sitting, sweet and gentle, smiling, his face bright and joyous, in spite of his illness. A marvelous change passed over him, his	запомню его: сидит тихий, кроткий, улыбается, сам больной, а лик веселый, радостный. Изменился он весь душевно — такая дивная началась в нем вдруг
spirit seemed transformed. The old nurse would come	перемена! Войдет к нему в комнату старая нянька: «Позволь,
in and say, “Let me light the lamp before the holy image, my dear.” And once he would not have allowed it and would have blown it out.	голубчик, я и у тебя лампадку зажгу пред образом». А он прежде не допускал, задувал даже. «Зажигай,
“Light it, light it, dear, I was a wretch to have prevented you doing it. You are praying when you	милая, зажигай, изверг я был, что претил вам прежде.
light the lamp, and I am praying when I rejoice seeing you. So we are praying to the same God.”	Ты богу, лампадку зажигая, молишься, а я, на тебя радуясь, молюсь. Значит, одному богу и молимся».
Those words seemed strange to us, and mother would go to her room and weep, but when she went in to him she wiped her eyes and looked cheerful. “Mother, don’t weep, darling,” he would say, “I’ve	Странными казались нам эти слова, а мать уйдет к себе и всё плачет, только к нему входя обтирала глаза и принимала веселый вид. «Матушка, не плачь, голубушка, — говорит, бывало, — много еще жить мне,
long to live yet, long to rejoice with you, and life is glad and joyful.”	много веселиться с вами, а жизнь-то, жизнь-то
“Ah, dear boy, how can you talk of joy when you lie feverish at night, coughing as though you would tear yourself to pieces.”	веселая, радостная!» — «Ах, милый, ну какое тебе веселье, когда ночь горишь в жару да кашляешь, так что грудь
“Don’t cry, mother,” he would answer, “life is paradise, and we are all in paradise, but we won’t see it, if we would, we should have heaven on earth the next day.” Every one wondered at his words, he spoke so strangely and positively; we were all touched and wept. Friends came to see us. “Dear ones,”	тебе чуть не разорвет». — «Мама, — отвечает ей, — не плачь, жизнь есть рай, и все мы в раю, да не хотим знать того, а если бы захотели узнать, завтра же и стал бы на всем свете рай». И дивились все словам его, так он это странно и так решительно говорил; умилялись и плакали. Приходили к нам знакомые:
he would say to them, “what have I done that you should love me so, how can you love any one	«Милые, говорит, дорогие, и чем я заслужил, что вы
like me, and how was it I did not know, I did not appreciate it before?” When the servants came in to him he would say continually, “Dear, kind people, why are you doing so much for me, do I deserve to be waited on? If it were God’s will for me to live, I would wait on you, for all men should wait on one another.”	меня любите, за что вы меня такого любите, и как я того прежде не знал, не ценил». Входящим слугам говорил поминутно: «Милые мои, дорогие, за что вы мне служите, да и стою ли я того, чтобы служить-то мне? Если бы помиловал бог и оставил в живых, стал бы сам служить вам, ибо все должны один другому служить». Матушка, слушая, качала

---

Mother shook her head as she listened. “My darling, it’s your illness makes you talk like that.”	головой: «Дорогой ты мой, от болезни ты так говоришь».
“Mother, darling,” he would say, “there must	— «Мама, радость моя, говорит, нельзя, чтобы не
be servants and masters, but if so I will be the	было господ и слуг, но пусть же и я буду слугой моих
servant of my servants, the same as they are to me.	слуг, таким же, каким и они мне. Да еще скажу тебе,
And another thing, mother, every one of us has sinned against all men, and I more than any.” Mother positively smiled at that, smiled through her tears. “Why, how could you have sinned against all	матушка, что всякий из нас пред всеми во всем виноват, а я более всех». Матушка так даже тут усмехнулась, плачет и усмехается: «Ну и чем это ты, говорит,
men, more than all? Robbers and murderers have done that, but what sin have you committed yet, that you hold yourself more guilty than all?” “Mother, little heart of mine,” he said (he had	пред всеми больше всех виноват? Там убийцы, разбойники, а ты чего такого успел нагрешить, что себя больше всех обвиняешь?» — «Матушка, кровинушка ты
begun using such strange caressing words at that time), “little heart of mine, my joy, believe me,	моя, говорит (стал он такие любезные слова тогда говорить, неожиданные), кровинушка ты моя милая, радостная,
every one is really responsible to all men for all men and for everything. I don’t know how to explain it to you, but I feel it is so, painfully even. And how is it we went on then living, getting angry and not knowing?” So he would get up every day, more and more sweet	знай, что воистину всякий пред всеми за всех и за всё виноват. Не знаю я, как истолковать тебе это, но чувствую, что это так до мучения. И как это мы жили, сердились и ничего не знали тогда?» Так он вставал со сна, каждый день всё больше и больше умиляясь
and joyous and full of love. When the doctor, an old German called Eisenschmidt, came: “Well, doctor, have I another day in this world?” he would ask, joking.	и радуясь и весь трепеща любовью. Приедет, бывало, доктор — старик немец Эйзеншмидт ездил: «Ну что, доктор, проживу я еще денек-то на свете?» — шутит, бывало,
“You’ll live many days yet,” the doctor would answer, “and months and years too.” “Months and years!” he would exclaim. “Why reckon	с ним. «Не то что день, и много дней проживете, — ответит, бывало, доктор, — и месяцы, и годы еще проживете». — «Да чего годы, чего месяцы! — воскликнет, бывало, — что тут дни-то считать,
the days? One day is enough for a man to know all happiness. My dear ones, why do we quarrel, try	и одного дня довольно человеку, чтобы всё счастие узнать. Милые мои, чего мы ссоримся, друг пред другом
to outshine each other and keep grudges against each	хвалимся, один на другом обиды помним: прямо в сад
other? Let’s go straight into the garden, walk and play there, love, appreciate, and kiss each other, and glorify life.”	пойдем и станем гулять и резвиться, друг друга любить и восхвалять, и целовать, и жизнь нашу благословлять».
“Your son cannot last long,” the doctor told my	— «Не жилец он на свете, ваш сын, — промолвил доктор
mother, as she accompanied him to the door. “The disease is affecting his brain.”	матушке, когда провожала она его до крыльца, — он от болезни впадает в помешательство». Выходили
The windows of his room looked out into the garden, and our garden was a shady one, with old trees in	окна его комнаты в сад, а сад у нас был тенистый,
it which were coming into bud. The first birds of spring were flitting in the branches, chirruping	с деревьями старыми, на деревьях завязались весенние
and singing at the windows. And looking at them and admiring them, he began suddenly begging their	почки, прилетели ранние птички, гогочут, поют ему в окна. И стал он вдруг, глядя на них и любуясь,
forgiveness too: “Birds of heaven, happy birds, forgive me, for I have sinned against you too.”	просить и у них прощения: «Птички божии, птички радостные, простите и вы меня, потому что и пред
None of us could understand that at the time, but	вами я согрешил». Этого уж никто тогда у нас не
he shed tears of joy. “Yes,” he said, “there was	мог понять, а он от радости плачет: «Да, говорит,
such a glory of God all about me: birds, trees, meadows,	была такая божия слава кругом меня: птички, деревья,
sky; only I lived in shame and dishonored it all and did not notice the beauty and glory.” “You take too many sins on yourself,” mother used to say, weeping.	луга, небеса, один я жил в позоре, один всё обесчестил, а красы и славы не приметил вовсе». — «Уж много ты на себя грехов берешь», — плачет, бывало, матушка.
“Mother, darling, it’s for joy, not for grief I am crying. Though I can’t explain it to you, I like to humble myself before them, for I don’t know how to	«Матушка, радость моя, я ведь от веселья, а не от горя это плачу; мне ведь самому хочется пред ними виноватым быть, растолковать только тебе не могу,
love them enough. If I have sinned against every one, yet all forgive me, too, and that’s heaven. Am I not in heaven now?” And there was a great deal more I don’t remember.	ибо не знаю, как их и любить. Пусть я грешен пред всеми, зато и меня все простят, вот и рай. Разве я теперь не в раю?» И много еще было, чего и не припомнить и не вписать.
I remember I went once into his room when there was no one else there. It was a bright evening, the sun was setting, and the whole room was lighted up.	Помню, однажды вошел я к нему один, когда никого у него не было. Час был вечерний, ясный, солнце закатывалось и всю комнату осветило косым лучом. Поманил
He beckoned me, and I went up to him. He put	он меня, увидав, подошел я к нему, взял он меня обеими
his hands on my shoulders and looked into my face tenderly, lovingly; he said nothing for a minute, only looked at me like that. “Well,” he said, “run and play now, enjoy life for me too.”	руками за плечи, глядит мне в лицо умиленно, любовно; ничего не сказал, только поглядел так с минуту: «Ну, говорит, ступай теперь, играй, живи
I went out then and ran to play. And many times in	за меня!» Вышел я тогда и пошел играть. А в жизни
my life afterwards I remembered even with tears	потом много раз припоминал уже со слезами, как
how he told me to enjoy life for him too. There were many other marvelous and beautiful sayings of his,	он велел жить за себя. Много еще говорил он таких
though we did not understand them at the time.	дивных и прекрасных, хотя и непонятных нам тогда
He died the third week after Easter. He was fully conscious though he could not talk; up to his	слов. Скончался же на третьей неделе после пасхи, в памяти, и хотя и говорить уже перестал, но не изменился
last hour he did not change. He looked happy,	до самого последнего своего часа: смотрит радостно,
his eyes beamed and sought us, he smiled at us, beckoned us. There was a great deal of talk even in the town about his death. I was impressed by all this at	в очах веселье, взглядами нас ищет, улыбается нам, нас зовет. Даже в городе много говорили о его кончине.
the time, but not too much so, though I cried a good deal at his funeral. I was young then, a	Потрясло меня всё это тогда, но не слишком, хоть и плакал я очень, когда его хоронили. Юн был,
child, but a lasting impression, a hidden feeling of it all, remained in my heart, ready to rise up and respond when the time came. So indeed it happened.	ребенок, но на сердце осталось всё неизгладимо, затаилось чувство. В свое время должно было всё восстать и откликнуться. Так оно и случилось.
_(b) Of the Holy Scriptures in the Life of Father Zossima_ I was left alone with my mother. Her friends began advising her to send me to Petersburg as other parents	б) О священном писании в жизни отца Зосимы Остались мы тогда одни с матушкой. Посоветовали ей
did. “You have only one son now,” they said, “and have a fair income, and you will be depriving him perhaps of a brilliant career if you keep	скоро добрые знакомые, что вот, дескать, остался всего один у вас сынок, и не бедные вы, капитал имеете, так по примеру прочих почему бы сына вашего не отправить вам в Петербург, а оставшись
him here.” They suggested I should be sent to Petersburg to the Cadet Corps, that I might afterwards enter the Imperial Guard. My mother hesitated for a long time, it was awful to part with her only child, but she made up her mind to it at last,	здесь, знатной, может быть, участи его лишите. И надоумили матушку меня в Петербург в кадетский корпус свезти, чтобы в императорскую гвардию потом поступить. Матушка долго колебалась: как это с последним сыном расстаться, но, однако, решилась,
though not without many tears, believing she was acting for my happiness. She brought me to	хотя и не без многих слез, думая счастию моему
Petersburg and put me into the Cadet Corps, and I	способствовать. Свезла она меня в Петербург да и определила,
never saw her again. For she too died three years	а с тех пор я ее и не видал вовсе; ибо через три
afterwards. She spent those three years mourning and grieving for both of us.	года сама скончалась, все три года по нас обоих грустила
From the house of my childhood I have brought	и трепетала. Из дома родительского вынес я лишь
nothing but precious memories, for there are no memories more precious than those of early	драгоценные воспоминания, ибо нет драгоценнее воспоминаний
childhood in one’s first home. And that is almost	у человека, как от первого детства его в доме
always so if there is any love and harmony in the family at all. Indeed, precious memories may remain even of a bad home, if only the heart knows how to	родительском, и это почти всегда так, если даже в семействе хоть только чуть-чуть любовь да союз. Да и от самого дурного семейства могут сохраниться воспоминания драгоценные, если только
find what is precious. With my memories of home	сама душа твоя способна искать драгоценное. К воспоминаниям
I count, too, my memories of the Bible, which, child	же домашним причитаю и воспоминания о священной истории, которую в доме родительском, хотя и ребенком,
as I was, I was very eager to read at home. I had	я очень любопытствовал знать. Была у меня тогда книга,
a book of Scripture history then with excellent	священная история, с прекрасными картинками, под
pictures, called _A Hundred and Four Stories from the Old and New Testament_, and I learned to read	названием «Сто четыре священные истории Ветхого и Нового завета», и по ней я и читать учился.
from it. I have it lying on my shelf now, I	И теперь она у меня здесь на полке лежит, как
keep it as a precious relic of the past. But even	драгоценную память сохраняю. Но и до того еще как
before I learned to read, I remember first being moved	читать научился, помню, как в первый раз посетило
to devotional feeling at eight years old. My mother took me alone to mass (I don’t remember where	меня некоторое проникновение духовное, еще восьми лет от роду. Повела матушка меня одного (не
my brother was at the time) on the Monday before Easter. It was a fine day, and I remember to‐day,	помню, где был тогда брат) во храм господень, в страстную неделю в понедельник к обедне. День был
as though I saw it now, how the incense rose	ясный, и я, вспоминая теперь, точно вижу вновь,
from the censer and softly floated upwards and, overhead in the cupola, mingled in rising waves with the sunlight that streamed in at the little window. I was stirred by the sight, and for the	как возносился из кадила фимиам и тихо восходил вверх, а сверху в куполе, в узенькое окошечко, так и льются на нас в церковь божьи лучи, и, восходя к ним волнами, как бы таял в них фимиам. Смотрел я умиленно и
first time in my life I consciously received the	в первый раз от роду принял я тогда в душу первое
seed of God’s word in my heart. A youth came out into the middle of the church carrying a big book, so large that at the time I fancied he could scarcely carry	семя слова божия осмысленно. Вышел на средину храма отрок с большою книгой, такою большою, что, показалось мне тогда, с трудом даже и нес ее, и возложил
it. He laid it on the reading desk, opened it, and	на налой, отверз и начал читать, и вдруг я тогда
began reading, and suddenly for the first time I understood	в первый раз нечто понял, в первый раз в жизни понял,
something read in the church of God. In the land of Uz, there lived a man, righteous	что во храме божием читают. Был муж в земле Уц, правдивый
and God‐fearing, and he had great wealth, so many	и благочестивый, и было у него столько-то богатства,
camels, so many sheep and asses, and his children	столько-то верблюдов, столько овец и ослов, и дети
feasted, and he loved them very much and prayed for them. “It may be that my sons have sinned in their feasting.” Now the devil came before the	его веселились, и любил он их очень, и молил за них бога: может, согрешили они, веселясь. И вот
Lord together with the sons of God, and said to the	восходит к богу диавол вместе с сынами божьими
Lord that he had gone up and down the earth	и говорит господу, что прошел по всей земле
and under the earth. “And hast thou considered my servant Job?” God asked of him. And God boasted	и под землею. «А видел ли раба моего Иова?» — спрашивает
to the devil, pointing to his great and holy servant.	его бог. И похвалился бог диаволу, указав на великого
And the devil laughed at God’s words. “Give him over	святого раба своего. И усмехнулся диавол на слова
to me and Thou wilt see that Thy servant will murmur	божии: «Предай его мне и увидишь, что возропщет раб
against Thee and curse Thy name.” And God gave up	твой и проклянет твое имя». И предал бог своего
the just man He loved so, to the devil. And	праведника, столь им любимого, диаволу, и
the devil smote his children and his cattle	поразил диавол детей его, и скот его, и разметал
and scattered his wealth, all of a sudden like a thunderbolt from heaven. And Job rent his mantle	богатство его, всё вдруг, как божиим громом, и
and fell down upon the ground and cried aloud, “Naked came I out of my mother’s womb, and naked	разодрал Иов одежды свои, и бросился на землю, и возопил: «Наг вышел из чрева матери, наг и
shall I return into the earth; the Lord gave and the Lord has taken away. Blessed be the name of the Lord for ever and ever.”	возвращусь в землю, бог дал, бог и взял. Буди имя господне благословенно отныне и до века!» Отцы и
Fathers and teachers, forgive my tears now, for	учители, пощадите теперешние слезы мои — ибо всё младенчество
all my childhood rises up again before me, and I breathe now as I breathed then, with the breast of a little child of eight, and I feel as I did then, awe	мое как бы вновь восстает предо мною, и дышу теперь, как дышал тогда детскою восьмилетнею грудкой моею, и чувствую, как тогда, удивление, и смятение, и
and wonder and gladness. The camels at that time caught my imagination, and Satan, who talked like	радость. И верблюды-то так тогда мое воображение заняли, и сатана, который так с богом говорит, и
that with God, and God who gave His servant up to	бог, отдавший раба своего на погибель, и раб
destruction, and His servant crying out: “Blessed be Thy name although Thou dost punish me,” and then	его, восклицающий: «Буди имя твое благословенно, несмотря на то, что казнишь меня», — а затем тихое и сладостное
the soft and sweet singing in the church: “Let my prayer rise up before Thee,” and again incense	пение во храме: «Да исправится молитва
from the priest’s censer and the kneeling and the	моя», и снова фимиам от кадила священника и коленопреклоненная
prayer. Ever since then—only yesterday I took it up—I’ve never been able to read that sacred	молитва! С тех пор — даже вчера еще взял ее — и не
tale without tears. And how much that is great,	могу читать эту пресвятую повесть без слез. А
mysterious and unfathomable there is in it! Afterwards	и сколько тут великого, тайного, невообразимого!
I heard the words of mockery and blame, proud words,	Слышал я потом слова насмешников и хулителей, слова
“How could God give up the most loved of His saints	гордые: как это мог господь отдать любимого
for the diversion of the devil, take from him his	из святых своих на потеху диаволу, отнять от него
children, smite him with sore boils so that he cleansed the corruption from his sores with a pot‐sherd—and	детей, поразить его самого болезнью и язвами так, что черепком счищал с себя гной своих ран, и для
for no object except to boast to the devil! ‘See	чего: чтобы только похвалиться пред сатаной: «Вот
what My saint can suffer for My sake.’ ” But the greatness	что, дескать, может вытерпеть святой мой ради
of it lies just in the fact that it is a mystery—that the passing earthly show and the eternal verity are brought together in it. In the face of the	меня!» Но в том и великое, что тут тайна, — что мимоидущий лик земной и вечная истина соприкоснулись тут вместе. Пред правдой земною совершается
earthly truth, the eternal truth is accomplished. The Creator, just as on the first days of creation	действие вечной правды. Тут творец, как и в первые
He ended each day with praise: “That is good that I have created,” looks upon Job and again praises	дни творения, завершая каждый день похвалою: «Хорошо то, что я сотворил», — смотрит на Иова и вновь
His creation. And Job, praising the Lord, serves not only Him but all His creation for generations	хвалится созданием своим. А Иов, хваля господа, служит не только ему, но послужит и всему созданию
and generations, and for ever and ever, since for	его в роды и роды и во веки веков, ибо к тому и предназначен
that he was ordained. Good heavens, what a book it is, and what lessons there are in it! What a book	был. Господи, что это за книга и какие уроки!
the Bible is, what a miracle, what strength is given with it to man! It is like a mold cast of the world and man and human nature, everything is there, and a law for everything for all the ages. And what	Что за книга это священное писание, какое чудо и какая сила, данные с нею человеку! Точно изваяние мира и человека и характеров человеческих, и названо всё и указано на веки веков. И сколько тайн разрешенных
mysteries are solved and revealed! God raises Job	и откровенных: восстановляет бог снова Иова, дает
again, gives him wealth again. Many years pass by, and he has other children and loves them. But how could he love those new ones when those first children are no more, when he has lost them? Remembering	ему вновь богатство, проходят опять многие годы, и вот у него уже новые дети, другие, и любит он их — господи: «Да как мог бы он, казалось, возлюбить этих новых, когда тех прежних нет, когда тех лишился?
them, how could he be fully happy with those new	Вспоминая тех, разве можно быть счастливым в полноте,
ones, however dear the new ones might be? But he could, he could. It’s the great mystery of human life that old grief passes gradually into quiet,	как прежде, с новыми, как бы новые ни были ему милы?» Но можно, можно: старое горе великою тайной жизни человеческой переходит постепенно в тихую
tender joy. The mild serenity of age takes the place of the riotous blood of youth. I bless the	умиленную радость; вместо юной кипучей крови наступает кроткая ясная старость: благословляю восход солнца
rising sun each day, and, as before, my hearts sings to meet it, but now I love even more	ежедневный, и сердце мое по-прежнему поет ему, но уже более люблю закат его, длинные косые
its setting, its long slanting rays and the soft, tender, gentle memories that come with them,	лучи его, а с ними тихие, кроткие, умиленные
the dear images from the whole of my long, happy	воспоминания, милые образы изо всей долгой и благословенной
life—and over all the Divine Truth, softening,	жизни — а надо всем-то правда божия, умиляющая,
reconciling, forgiving! My life is ending, I know	примиряющая, всепрощающая! Кончается жизнь моя, знаю
that well, but every day that is left me	и слышу это, но чувствую на каждый оставшийся день
I feel how my earthly life is in touch with a	мой, как жизнь моя земная соприкасается уже с
new infinite, unknown, that approaching life, the nearness of which sets my soul quivering with rapture, my mind glowing and my heart weeping with joy. Friends and teachers, I have heard more than once,	новою, бесконечною, неведомою, но близко грядущею жизнью, от предчувствия которой трепещет восторгом душа моя, сияет ум и радостно плачет сердце... Други и учители, слышал я не раз, а теперь в последнее
and of late one may hear it more often, that the	время еще слышнее стало о том, как у нас иереи
priests, and above all the village priests, are complaining on all sides of their miserable income and their humiliating lot. They plainly state, even in print—I’ve read it myself—that they are unable to	божии, а пуще всего сельские, жалуются слезно и повсеместно на малое свое содержание и на унижение свое и прямо заверяют, даже печатно, — читал сие сам, — что не могут они уже теперь будто бы толковать
teach the Scriptures to the people because of the	народу писание, ибо мало у них содержания,
smallness of their means, and if Lutherans and heretics come and lead the flock astray, they let them lead them astray because they have so little to live upon. May the Lord increase the	и если приходят уже лютеране и еретики и начинают отбивать стадо, то и пусть отбивают, ибо мало-де у нас содержания. Господи! думаю, дай бог им более
sustenance that is so precious to them, for their	сего столь драгоценного для них содержания (ибо справедлива
complaint is just, too. But of a truth I say, if any one is to blame in the matter, half the fault is ours. For he may be short of time, he may say truly that he is overwhelmed all the while with work	и их жалоба), но воистину говорю: если кто виноват сему, то наполовину мы сами! Ибо пусть нет времени, пусть он справедливо говорит, что угнетен всё время работой и требами, но не всё же ведь время,
and services, but still it’s not all the time, even	ведь есть же и у него хоть час один во всю-то неделю,
he has an hour a week to remember God. And he does not work the whole year round. Let him gather round	чтоб и о боге вспомнить. Да и не круглый же год
him once a week, some hour in the evening, if only	работа. Собери он у себя раз в неделю, в вечерний
the children at first—the fathers will hear of it	час, сначала лишь только хоть деток, — прослышат
and they too will begin to come. There’s no need to build halls for this, let him take them into his own cottage. They won’t spoil his cottage, they would only be there one hour. Let him open that	отцы, и отцы приходить начнут. Да и не хоромы же строить для сего дела, а просто к себе в избу прими; не страшись, не изгадят они твою избу, ведь всего-то на час один собираешь. Разверни-ка он им
book and begin reading it without grand words or superciliousness, without condescension to them, but gently and kindly, being glad that he is	эту книгу и начни читать без премудрых слов и без чванства, без возношения над ними, а умиленно и кротко, сам радуясь тому, что читаешь им и что они тебя
reading to them and that they are listening with attention, loving the words himself, only stopping from time	слушают и понимают тебя, сам любя словеса сии, изредка
to time to explain words that are not understood by the peasants. Don’t be anxious, they will	лишь остановись и растолкуй иное непонятное простолюдину
understand everything, the orthodox heart will understand all! Let him read them about Abraham and Sarah, about Isaac and Rebecca, of how Jacob went to Laban	слово, не беспокойся, поймут всё, всё поймет православное сердце! Прочти им об Аврааме и Сарре, об Исааке и Ревекке, о том, как Иаков пошел к Лавану и боролся
and wrestled with the Lord in his dream and said, “This place is holy”—and he will impress the devout mind of the peasant. Let him read, especially to	во сне с господом и сказал: «Страшно место сие», — и поразишь благочестивый ум простолюдина. Прочти им,
the children, how the brothers sold Joseph, the tender	а деткам особенно, о том, как братья продали в рабство
boy, the dreamer and prophet, into bondage, and	родного брата своего, отрока милого, Иосифа, сновидца
told their father that a wild beast had devoured him, and showed him his blood‐ stained clothes. Let him read them how the brothers afterwards journeyed	и пророка великого, а отцу сказали, что зверь растерзал его сына, показав окровавленную одежду его. Прочти,
into Egypt for corn, and Joseph, already a great	как потом братья приезжали за хлебом в Египет,
ruler, unrecognized by them, tormented them,	и Иосиф, уже царедворец великий, ими не узнанный,
accused them, kept his brother Benjamin, and	мучил их, обвинил, задержал брата Вениамина, и всё
all through love: “I love you, and loving you I	любя: «Люблю вас и, любя, мучаю». Ибо ведь всю
torment you.” For he remembered all his life how	жизнь свою вспоминал неустанно, как продали его где-нибудь
they had sold him to the merchants in the burning desert by the well, and how, wringing his hands,	там в горячей степи, у колодца, купцам, и как он,
he had wept and besought his brothers not to sell	ломая руки, плакал и молил братьев не продавать
him as a slave in a strange land. And how, seeing	его рабом в чужую землю, и вот, увидя их после стольких
them again after many years, he loved them beyond measure, but he harassed and tormented them in	лет, возлюбил их вновь безмерно, но томил их
love. He left them at last not able to bear the suffering of his heart, flung himself on his bed and	и мучил их, всё любя. Уходит наконец от них, не выдержав сам муки сердца своего, бросается на одр
wept. Then, wiping his tears away, he went out to	свой и плачет; утирает потом лицо свое и выходит
them joyful and told them, “Brothers, I am your brother Joseph!” Let him read them further how happy	сияющ и светел и возвещает им: «Братья, я Иосиф, брат ваш!» Пусть прочтет он далее о том, как обрадовался
old Jacob was on learning that his darling boy	старец Иаков, узнав, что жив еще его милый мальчик,
was still alive, and how he went to Egypt leaving	и потянулся в Египет, бросив даже отчизну, и умер
his own country, and died in a foreign land, bequeathing his great prophecy that had lain mysteriously	в чужой земле, изрекши на веки веков в завещании своем величайшее слово, вмещавшееся таинственно в
hidden in his meek and timid heart all his life, that from his offspring, from Judah, will come the great hope of the world, the Messiah and Saviour. Fathers and teachers, forgive me and don’t be angry,	кротком и боязливом сердце его во всю его жизнь, о том, что от рода его, от Иуды, выйдет великое чаяние мира, примиритель и спаситель его! Отцы и учители, простите и не сердитесь, что как малый
that like a little child I’ve been babbling of what you know long ago, and can teach me a hundred times	младенец толкую о том, что давно уже знаете и о чем меня же научите, стократ искуснее и благолепнее.
more skillfully. I only speak from rapture, and forgive my tears, for I love the Bible. Let him too weep, the priest of God, and be sure that the hearts	От восторга лишь говорю сие, и простите слезы мои, ибо люблю книгу сию! Пусть заплачет и он, иерей божий,
of his listeners will throb in response. Only a	и увидит, что сотрясутся в ответ ему сердца его слушающих.
little tiny seed is needed—drop it into the heart	Нужно лишь малое семя, крохотное: брось он его
of the peasant and it won’t die, it will live in	в душу простолюдина, и не умрет оно, будет жить в
his soul all his life, it will be hidden in the midst	душе его во всю жизнь, таиться в нем среди мрака,
of his darkness and sin, like a bright spot, like	среди смрада грехов его, как светлая точка,
a great reminder. And there’s no need of much teaching or explanation, he will understand it all	как великое напоминание. И не надо, не надо много толковать и учить, всё поймет он просто. Думаете
simply. Do you suppose that the peasants don’t understand? Try reading them the touching story of the fair	ли вы, что не поймет простолюдин? Попробуйте прочтите ему далее повесть, трогательную и умилительную,
Esther and the haughty Vashti; or the miraculous	о прекрасной Эсфири и надменной Вастии; или чудное
story of Jonah in the whale. Don’t forget either the parables of Our Lord, choose especially from	сказание о пророке Ионе во чреве китове. Не забудьте тоже притчи господни, преимущественно
the Gospel of St. Luke (that is what I did), and then from the Acts of the Apostles the conversion of St. Paul (that you mustn’t leave out on any account), and from the _Lives of the Saints_, for	по Евангелию от Луки (так я делал), а потом из Деяний апостольских обращение Савла (это непременно, непременно!), а наконец, и из Четьи-Миней хотя бы
instance, the life of Alexey, the man of God and,	житие Алексея человека божия и великой из великих
greatest of all, the happy martyr and the seer of God, Mary of Egypt—and you will penetrate their hearts with these simple tales. Give one hour	радостной страдалицы, боговидицы и христоносицы матери Марии Египтяныни — и пронзишь ему сердце его сими простыми сказаниями, и всего-то лишь час
a week to it in spite of your poverty, only one little hour. And you will see for yourselves that	в неделю, невзирая на малое свое содержание, один
our people is gracious and grateful, and will repay you a hundred‐fold. Mindful of the kindness of	часок. И увидит сам, что милостив народ наш и благодарен, отблагодарит во сто крат; помня радение иерея
their priest and the moving words they have heard from him, they will of their own accord help him in	и умиленные слова его, поможет ему на ниве его
his fields and in his house, and will treat him with more respect than before—so that it will even increase	добровольно, поможет и в дому его, да и уважением воздаст ему большим прежнего — вот уже и увеличится
his worldly well‐being too. The thing is so simple that sometimes one is even afraid to put it into	содержание его. Дело столь простодушное, что иной
words, for fear of being laughed at, and yet how	раз боимся даже и высказать, ибо над тобою же засмеются,
true it is! One who does not believe in God will	а между тем сколь оно верное! Кто не верит в бога,
not believe in God’s people. He who believes in God’s	тот и в народ божий не поверит. Кто же уверовал
people will see His Holiness too, even though he	в народ божий, тот узрит и святыню его, хотя бы
had not believed in it till then. Only the people	и сам не верил в нее до того вовсе. Лишь народ и
and their future spiritual power will convert our atheists, who have torn themselves away from their native soil.	духовная сила его грядущая обратит отторгнувшихся
And what is the use of Christ’s words, unless	от родной земли атеистов наших. И что за слово Христово
we set an example? The people is lost without the Word of God, for its soul is athirst for the Word and for all that is good.	без примера? Гибель народу без слова божия, ибо жаждет душа его слова и всякого прекрасного восприятия.
In my youth, long ago, nearly forty years ago,	В юности моей, давно уже, чуть не сорок лет тому,
I traveled all over Russia with Father Anfim, collecting	ходили мы с отцом Анфимом по всей Руси, собирая на
funds for our monastery, and we stayed one night on the bank of a great navigable river with some fishermen. A good‐ looking peasant lad, about eighteen, joined us; he had to hurry back next morning	монастырь подаяние, и заночевали раз на большой реке судоходной, на берегу, с рыбаками, а вместе с нами присел один благообразный юноша, крестьянин, лет уже восемнадцати на вид, поспешал он к своему
to pull a merchant’s barge along the bank. I noticed him looking straight before him with clear and	месту назавтра купеческую барку бечевою тянуть. И вижу я, смотрит он пред собой умиленно и
tender eyes. It was a bright, warm, still, July	ясно. Ночь светлая, тихая, теплая, июльская,
night, a cool mist rose from the broad river, we could hear the plash of a fish, the birds were still, all was hushed and beautiful, everything praying	река широкая, пар от нее поднимается, свежит нас, слегка всплеснет рыбка, птички замолкли, всё
to God. Only we two were not sleeping, the lad and	тихо, благолепно, всё богу молится. И не спим мы
I, and we talked of the beauty of this world of God’s and of the great mystery of it. Every blade	только оба, я да юноша этот, и разговорились мы о красе мира сего божьего и о великой тайне его.
of grass, every insect, ant, and golden bee, all	Всякая-то травка, всякая-то букашка, муравей, пчелка
so marvelously know their path, though they have not	золотая, все-то до изумления знают путь свой, не имея
intelligence, they bear witness to the mystery of	ума, тайну божию свидетельствуют, беспрерывно
God and continually accomplish it themselves. I saw	совершают ее сами, и, вижу я, разгорелось сердце
the dear lad’s heart was moved. He told me that he	милого юноши. Поведал он мне, что лес любит,
loved the forest and the forest birds. He was a bird‐catcher,	птичек лесных; был он птицелов, каждый их свист
knew the note of each of them, could call each	понимал, каждую птичку приманить умел; лучше того
bird. “I know nothing better than to be in the forest,” said he, “though all things are good.”	как в лесу ничего я, говорит, не знаю, да и всё
“Truly,” I answered him, “all things are good and	хорошо. «Истинно, — отвечаю ему, — всё хорошо
fair, because all is truth. Look,” said I, “at the	и великолепно, потому что всё истина. Посмотри,
horse, that great beast that is so near to man; or	— говорю ему, — на коня, животное великое, близ
the lowly, pensive ox, which feeds him and works	человека стоящее, али на вола, его питающего и работающего
for him; look at their faces, what meekness, what devotion to man, who often beats them mercilessly.	ему, понурого и задумчивого, посмотри на лики их: какая кротость, какая привязанность к человеку, часто бьющему его безжалостно, какая незлобивость, какая доверчивость и какая красота в его лике.
What gentleness, what confidence and what beauty! It’s touching to know that there’s no sin in them,	Трогательно даже это и знать, что на нем нет никакого греха, ибо всё совершенно, всё, кроме
for all, all except man, is sinless, and Christ has been with them before us.”	человека, безгрешно, и с ними Христос еще раньше
“Why,” asked the boy, “is Christ with them too?” “It cannot but be so,” said I, “since the Word	нашего». — «Да неужто, — спрашивает юноша, — и у них Христос?» — «Как же может быть иначе, — говорю ему,
is for all. All creation and all creatures, every	— ибо для всех слово, всё создание и вся тварь,
leaf is striving to the Word, singing glory to God, weeping to Christ, unconsciously accomplishing this by the mystery of their sinless life. Yonder,” said I, “in the forest wanders the dreadful bear,	каждый листик устремляется к слову, богу славу поет, Христу плачет, себе неведомо, тайной жития своего безгрешного совершает сие. Вон, — говорю ему, — в лесу скитается страшный медведь, грозный и свирепый,
fierce and menacing, and yet innocent in it.” And	и ничем-то в том не повинный». И рассказал я
I told him how once a bear came to a great saint	ему, как приходил раз медведь к великому святому,
who had taken refuge in a tiny cell in the wood.	спасавшемуся в лесу, в малой келейке, и умилился
And the great saint pitied him, went up to him without fear and gave him a piece of bread. “Go	над ним великий святой, бесстрашно вышел к нему и
along,” said he, “Christ be with you,” and the	подал ему хлеба кусок: «Ступай, дескать, Христос
savage beast walked away meekly and obediently, doing no harm. And the lad was delighted that the bear had walked away without hurting the saint,	с тобой», и отошел свирепый зверь послушно и кротко, вреда не сделав. И умилился юноша на то, что отошел,
and that Christ was with him too. “Ah,” said he,	вреда не сделав, и что и с ним Христос. «Ах,
“how good that is, how good and beautiful is all	как, говорит, это хорошо, как всё божие хорошо и
God’s work!” He sat musing softly and sweetly. I	чудесно!» Сидит, задумался, тихо и сладко. Вижу,
saw he understood. And he slept beside me a light	что понял. И заснул он подле меня сном легким, безгрешным.
and sinless sleep. May God bless youth! And I prayed	Благослови господь юность! И помолился я тут за него
for him as I went to sleep. Lord, send peace and light to Thy people! Chapter II. The Duel _(c) Recollections of Father Zossima’s Youth before he became a Monk. The Duel_	сам, отходя ко сну. Господи, пошли мир и свет твоим людям! в) Воспоминание о юности и молодости старца Зосимы еще в миру. Поединок
I spent a long time, almost eight years, in the military cadet school at Petersburg, and in the novelty of my surroundings there, many of my	В Петербурге, в кадетском корпусе, пробыл я долго, почти восемь лет, и с новым воспитанием многое
childish impressions grew dimmer, though I forgot	заглушил из впечатлений детских, хотя и не забыл
nothing. I picked up so many new habits and opinions that I was transformed into a cruel, absurd, almost savage creature. A surface polish of courtesy and	ничего. Взамен того принял столько новых привычек и даже мнений, что преобразился в существо почти дикое, жестокое и нелепое. Лоск учтивости
society manners I did acquire together with the French language.	и светского обращения вместе с французским
But we all, myself included, looked upon the soldiers in our service as cattle. I was perhaps worse than the rest in that respect, for I was so much more impressionable than my companions. By the time we left the school as officers, we were ready to lay down our lives for the honor of the regiment,	языком приобрел, а служивших нам в корпусе солдат считали мы все как за совершенных скотов, и я тоже. Я-то, может быть, больше всех, ибо изо всех товарищей был на всё восприимчивее. Когда вышли мы офицерами, то готовы были проливать свою кровь
but no one of us had any knowledge of the real meaning of honor, and if any one had known	за оскорбленную полковую честь нашу, о настоящей же чести почти никто из нас и не знал, что она такое
it, he would have been the first to ridicule it.	есть, а узнал бы, так осмеял бы ее тотчас же сам
Drunkenness, debauchery and devilry were what we	первый. Пьянством, дебоширством и ухарством чуть
almost prided ourselves on. I don’t say that we were bad by nature, all these young men were good fellows, but they behaved badly, and I worst of all. What made it worse for me was that I had come into	не гордились. Не скажу, чтобы были скверные; все эти молодые люди были хорошие, да вели-то себя скверно, а пуще всех я. Главное то, что у меня объявился
my own money, and so I flung myself into a life of pleasure, and plunged headlong into all the recklessness of youth. I was fond of reading, yet strange to say, the Bible was the one book I never opened at that time, though	свой капитал, а потому и пустился я жить в свое удовольствие, со всем юным стремлением, без удержу, поплыл на всех парусах. Но вот что дивно: читал я тогда и книги, и даже с большим удовольствием; Библию же
I always carried it about with me, and I was never separated from it; in very truth I was keeping that	одну никогда почти в то время не развертывал, но никогда и не расставался с нею, а возил ее повсюду с собой:
book “for the day and the hour, for the month and the year,” though I knew it not. After four years of this life, I chanced to be in	воистину берег эту книгу, сам того не ведая, «на день и час, на месяц и год». Прослужив этак года
the town of K. where our regiment was stationed	четыре, очутился я наконец в городе К.,
at the time. We found the people of the town hospitable,	где стоял тогда наш полк. Общество городское было разнообразное, многолюдное и веселое, гостеприимное
rich and fond of entertainments. I met with a cordial reception everywhere, as I was of a lively temperament and was known to be well off, which always goes a long way in the world. And then a circumstance happened which was the beginning of it all.	и богатое, принимали же меня везде хорошо, ибо был я отроду нрава веселого, да к тому же и слыл не за бедного, что в свете значит немало. Вот и случилось одно обстоятельство, послужившее началом всему.
I formed an attachment to a beautiful and intelligent young girl of noble and lofty character,	Привязался я к одной молодой и прекрасной девице, умной и достойной, характера светлого, благородного,
the daughter of people much respected. They were well‐to‐do people of influence and position. They always gave me a cordial and friendly reception.	дочери почтенных родителей. Люди были немалые, имели богатство, влияние и силу, меня принимали
I fancied that the young lady looked on me with favor and my heart was aflame at such an idea. Later on I saw and fully realized that I perhaps was not so passionately in love with her at all,	ласково и радушно. И вот покажись мне, что девица расположена ко мне сердечно, — разгорелось мое сердце при таковой мечте. Потом уж сам постиг и вполне догадался, что, может быть, вовсе я ее и не любил
but only recognized the elevation of her mind and	с такою силой, а только чтил ее ум и характер возвышенный,
character, which I could not indeed have helped doing. I was prevented, however, from making her an offer at the time by my selfishness, I was loath to part with the allurements of my free and licentious bachelor	чего не могло не быть. Себялюбие, однако же, помешало мне сделать предложение руки в то время: тяжело и страшно показалось расстаться с
life in the heyday of my youth, and with my pockets full of money. I did drop some hint as to my feelings	соблазнами развратной, холостой и вольной жизни в таких юных летах, имея вдобавок и деньги. Намеки,
however, though I put off taking any decisive	однако ж, я сделал. Во всяком случае, отложил на
step for a time. Then, all of a sudden, we were ordered off for two months to another district.	малое время всякий решительный шаг. А тут вдруг случись командировка в другой уезд на два месяца.
On my return two months later, I found the	Возвращаюсь я через два месяца и вдруг узнаю,
young lady already married to a rich neighboring	что девица уже замужем, за богатым пригородным помещиком,
landowner, a very amiable man, still young though older than I was, connected with the best Petersburg society, which I was not, and of	человеком хоть и старее меня годами, но еще молодым, имевшим связи в столице и в лучшем обществе, чего я не имел, человеком весьма любезным и сверх
excellent education, which I also was not. I was so overwhelmed at this unexpected circumstance that my mind was positively clouded. The worst	того образованным, а уж образования-то я не имел вовсе. Так я был поражен этим неожиданным случаем, что даже ум во мне помутился. Главное же в том
of it all was that, as I learned then, the young	заключалось, что, как узнал я тогда же, был этот
landowner had been a long while betrothed to her,	молодой помещик женихом ее уже давно и что сам же
and I had met him indeed many times in her house, but blinded by my conceit I had noticed nothing. And this particularly mortified me; almost everybody	я встречал его множество раз в ихнем доме, но не примечал ничего, ослепленный своими достоинствами. Но вот это-то по преимуществу меня и обидело: как же
had known all about it, while I knew nothing.	это, все почти знали, а я один ничего не знал? И
I was filled with sudden irrepressible fury. With	почувствовал я вдруг злобу нестерпимую. С краской
flushed face I began recalling how often I had been	в лице начал вспоминать, как много раз почти
on the point of declaring my love to her, and as she had not attempted to stop me or to warn me, she	высказывал ей любовь мою, а так как она меня не
must, I concluded, have been laughing at me all	останавливала и не предупредила, то, стало быть,
the time. Later on, of course, I reflected and remembered that she had been very far from laughing at me; on the contrary, she used to turn off any love‐making on my part with a jest and begin talking of other subjects; but at that moment I	вывел я, надо мною смеялась. Потом, конечно, сообразил и припомнил, что нисколько она не смеялась, сама же, напротив, разговоры такие шутливо прерывала и зачинала на место их другие, — но тогда
was incapable of reflecting and was all eagerness for revenge. I am surprised to remember that my wrath and revengeful feelings were extremely	сообразить этого я не смог и запылал отомщением. Вспоминаю с удивлением, что отомщение сие
repugnant to my own nature, for being of an easy temper, I found it difficult to be angry with any one for long, and so I had to work myself up artificially and became at last revolting and absurd. I waited for an opportunity and succeeded in	и гнев мой были мне самому до крайности тяжелы и противны, потому что, имея характер легкий, не мог подолгу ни на кого сердиться, а потому как бы сам искусственно разжигал себя и стал наконец безобразен
insulting my “rival” in the presence of a large company. I insulted him on a perfectly extraneous pretext, jeering at his opinion upon an important public event—it was in the year 1826[5]—and my jeer	и нелеп. Выждал я время и раз в большом обществе удалось мне вдруг «соперника» моего оскорбить будто бы из-за самой посторонней причины, подсмеяться над одним мнением его об одном важном тогда событии — в двадцать шестом году дело было — и подсмеяться,
was, so people said, clever and effective. Then I	говорили люди, удалось остроумно и ловко. Затем
forced him to ask for an explanation, and behaved so rudely that he accepted my challenge in	вынудил у него объяснение и уже до того обошелся при объяснении грубо, что вызов мой он принял, несмотря
spite of the vast inequality between us, as I was younger, a person of no consequence, and of inferior rank. I learned afterwards for a fact	на огромную разницу между нами, ибо был я и моложе его, незначителен и чина малого. Потом уж я твердо
that it was from a jealous feeling on his side also that my challenge was accepted; he had been	узнал, что принял он вызов мой как бы тоже из ревнивого
rather jealous of me on his wife’s account	ко мне чувства: ревновал он меня и прежде, немножко,
before their marriage; he fancied now that if	к жене своей, еще тогда невесте; теперь же подумал,
he submitted to be insulted by me and refused to accept my challenge, and if she heard of it, she might begin to despise him and waver in her love for him. I soon found a second in a comrade, an ensign	что если та узнает, что он оскорбление от меня перенес, а вызвать на поединок не решился, то чтобы не стала она невольно презирать его и не поколебалась любовь ее. Секунданта я достал скоро, товарища, нашего
of our regiment. In those days though duels were severely punished, yet dueling was a kind of fashion among the officers—so strong and deeply rooted will a brutal prejudice sometimes be.	же полка поручика. Тогда хоть и преследовались поединки жестоко, но была на них как бы даже мода между военными — до того дикие нарастают и укрепляются
It was the end of June, and our meeting was to	иногда предрассудки. Был в исходе июнь, и вот встреча
take place at seven o’clock the next day on the outskirts of the town—and then something happened	наша назавтра, за городом, в семь часов утра
that in very truth was the turning‐point of my life.	— и воистину случилось тут со мной нечто как бы
In the evening, returning home in a savage and	роковое. С вечера возвратившись домой, свирепый
brutal humor, I flew into a rage with my orderly	и безобразный, рассердился я на моего денщика Афанасия
Afanasy, and gave him two blows in the face with all my might, so that it was covered with blood. He had not long been in my service and I had struck him before, but never with such ferocious cruelty. And, believe me, though it’s forty years	и ударил его изо всей силы два раза по лицу, так что окровавил ему лицо. Служил он у меня еще недавно, и случалось и прежде, что ударял его, но никогда с такою зверскою жестокостью. И верите ли, милые, сорок лет тому минуло времени, а припоминаю
ago, I recall it now with shame and pain. I went	и теперь о том со стыдом и мукой. Лег я спать, заснул
to bed and slept for about three hours; when I waked up the day was breaking. I got	часа три, встаю, уже начинается день. Я вдруг
up—I did not want to sleep any more—I went to the	поднялся, спать более не захотел, подошел к
window—opened it, it looked out upon the garden;	окну, отворил — отпиралось у меня в сад, — вижу,
I saw the sun rising; it was warm and beautiful, the birds were singing. “What’s the meaning of it?” I thought. “I feel in my heart as it were something vile and shameful.	восходит солнышко, тепло, прекрасно, зазвенели птички.
Is it because I am going to shed blood? No,” I thought, “I feel it’s not that. Can it be that I am afraid	Что же это, думаю, ощущаю я в душе моей как бы нечто позорное и низкое? Не оттого ли, что кровь иду проливать? Нет, думаю, как будто и не оттого. Не
of death, afraid of being killed? No, that’s not it, that’s not it at all.”... And all at once I knew what it was: it was because I had beaten Afanasy the evening before! It all rose before my	оттого ли, что смерти боюсь, боюсь быть убитым? Нет, совсем не то, совсем даже не то... И вдруг сейчас же и догадался, в чем было дело: в том, что я с вечера избил Афанасия! Всё мне вдруг снова
mind, it all was as it were repeated over again;	представилось, точно вновь повторилось: стоит он
he stood before me and I was beating him straight on the face and he was holding his arms stiffly down, his head erect, his eyes fixed upon me as though on parade. He staggered at every blow and did not even dare to raise his hands to protect	предо мною, а я бью его с размаху прямо в лицо, а он держит руки по швам, голову прямо, глаза выпучил как во фронте, вздрагивает с каждым ударом и даже руки поднять, чтобы заслониться, не смеет —
himself. That is what a man has been brought to, and that was a man beating a fellow creature! What a crime! It was as though a sharp dagger had pierced me right through. I stood as if I were struck	и это человек до того доведен, и это человек бьет человека! Экое преступление! Словно игла острая прошла мне всю душу насквозь. Стою я как ошалелый, а солнышко-то
dumb, while the sun was shining, the leaves were	светит, листочки-то радуются, сверкают, а птички-то,
rejoicing and the birds were trilling the praise of God.... I hid my face in my hands, fell on my	птички-то бога хвалят... Закрыл я обеими ладонями
bed and broke into a storm of tears. And then I	лицо, повалился на постель и заплакал навзрыд.
remembered my brother Markel and what he said on	И вспомнил я тут моего брата Маркела и слова его
his death‐bed to his servants: “My dear ones, why do you wait on me, why do you love me, am I worth your waiting on me?”	пред смертью слугам: «Милые мои, дорогие, за что вы мне служите, за что меня любите, да и стою
“Yes, am I worth it?” flashed through my mind. “After all what am I worth, that another man, a fellow creature, made in the likeness and image of God,	ли я, чтобы служить-то мне?» — «Да, стою ли», — вскочило мне вдруг в голову. В самом деле, чем я так стою, чтобы другой человек, такой же, как я,
should serve me?” For the first time in my life this question forced itself upon me. He had said,	образ и подобие божие, мне служил? Так и вонзился мне в ум в первый раз в жизни тогда этот вопрос.
“Mother, my little heart, in truth we are each responsible	«Матушка, кровинушка ты моя, воистину всякий
to all for all, it’s only that men don’t know this. If they knew it, the world would be a paradise at once.”	пред всеми за всех виноват, не знают только этого люди, а если б узнали — сейчас был бы рай!»
“God, can that too be false?” I thought as I wept.	«Господи, да неужто же и это неправда, — плачу
“In truth, perhaps, I am more than all others responsible	я и думаю, — воистину я за всех, может быть,
for all, a greater sinner than all men in the world.”	всех виновнее, да и хуже всех на свете людей!»
And all at once the whole truth in its full light	И представилась мне вдруг вся правда, во всем
appeared to me; what was I going to do? I was going to kill a good, clever, noble man, who had done me no wrong, and by depriving his wife of happiness for the rest of her life, I should be torturing and killing her too. I lay thus in my bed with my face in the pillow, heedless how the time was	просвещении своем: что я иду делать? Иду убивать человека доброго, умного, благородного, ни в чем предо мной не повинного, а супругу его тем навеки счастья лишу, измучаю и убью. Лежал я так на постели ничком, лицом в подушку и не заметил вовсе как и время прошло. Вдруг входит мой товарищ, поручик,
passing. Suddenly my second, the ensign, came in with the pistols to fetch me. “Ah,” said he, “it’s a good thing you are up already, it’s time we were off, come along!” I did not know what to do and hurried to and fro undecided; we went out to the carriage, however. “Wait here a minute,” I said to him. “I’ll be back directly, I have forgotten my purse.” And I ran back alone, to Afanasy’s little room.	за мной, с пистолетами: «А, говорит, вот это хорошо, что ты уже встал, пора, идем». Заметался я тут, совсем потерялся, вышли мы, однако же, садиться в коляску: «Погоди здесь время, — говорю ему, — я в один миг сбегаю, кошелек забыл». И вбежал один в квартиру обратно, прямо в каморку к Афанасию: «Афанасий,
“Afanasy,” I said, “I gave you two blows on the face yesterday, forgive me,” I said.	говорю, я вчера тебя ударил два раза по лицу, прости
He started as though he were frightened, and looked at me; and I saw that it was not enough, and on the spot, in my full officer’s uniform, I dropped at his feet and bowed my head to the ground. “Forgive me,” I said. Then he was completely aghast. “Your honor ... sir, what are you doing? Am I worth it?”	ты меня», — говорю. Он так и вздрогнул, точно испугался, глядит — и вижу я, что этого мало, мало, да вдруг, так, как был, в эполетах-то, бух ему в ноги лбом до земли: «Прости меня!» — говорю. Тут уж он и совсем обомлел: «Ваше благородие, батюшка барин, да как вы... да стою ли я...» — и заплакал вдруг сам,
And he burst out crying as I had done before, hid this face in his hands, turned to the window and shook all over with his sobs. I flew out to my comrade and jumped into the carriage. “Ready,” I cried. “Have you ever seen a conqueror?” I asked him. “Here is one before you.”	точно как давеча я, ладонями обеими закрыл лицо, повернулся к окну и весь от слез так и затрясся, я же выбежал к товарищу, влетел в коляску, «вези» кричу. «Видал, — кричу ему, — победителя — вот он пред тобою!»
I was in ecstasy, laughing and talking all the way, I don’t remember what about.	Восторг во мне такой, смеюсь, всю дорогу говорю, говорю, не помню уж, что и говорил. Смотрит
He looked at me. “Well, brother, you are a plucky fellow, you’ll keep up the honor of the uniform, I can see.”	он на меня: «Ну, брат, молодец же ты, вижу, что поддержишь
So we reached the place and found them there, waiting us. We were placed twelve paces apart; he had the	мундир». Так приехали мы на место, а они уже там, нас ожидают. Расставили нас, в двенадцати шагах друг

---

first shot. I stood gayly, looking him full in	от друга, ему первый выстрел — стою я пред ним веселый,
the face; I did not twitch an eyelash, I looked	прямо лицом к лицу, глазом не смигну, любя на него
lovingly at him, for I knew what I would do. His shot just grazed my cheek and ear.	гляжу, знаю, что сделаю. Выстрелил он, капельку лишь оцарапало мне щеку да за ухо задело. «Слава
“Thank God,” I cried, “no man has been killed,”	богу, кричу, не убили человека!» — да свой-то
and I seized my pistol, turned back and flung it far away into the wood. “That’s the place for you,” I cried. I turned to my adversary. “Forgive me, young fool that I am, sir,” I said,	пистолет схватил, оборотился назад, да швырком, вверх, в лес и пустил: «Туда, кричу, тебе и дорога!» Оборотился к противнику: «Милостивый государь, говорю, простите меня, глупого молодого человека,
“for my unprovoked insult to you and for forcing you to fire at me. I am ten times worse than you	что по вине моей вас разобидел, а теперь стрелять в себя заставил. Сам я хуже вас в десять крат,
and more, maybe. Tell that to the person whom you hold dearest in the world.” I had no sooner said this than they all three shouted at me.	а пожалуй, еще и того больше. Передайте это той особе, которую чтите больше всех на свете». Только что я это проговорил, так все трое они и закричали:
“Upon my word,” cried my adversary, annoyed, “if you did not want to fight, why did not you let me alone?”	«Помилуйте, — говорит мой противник, рассердился даже, — если вы не хотели драться, к чему же беспокоили?»
“Yesterday I was a fool, to‐day I know better,” I answered him gayly. “As to yesterday, I believe you, but as for to‐day, it is difficult to agree with your opinion,” said he.	— «Вчера, — говорю ему, — еще глуп был, а сегодня поумнел», — весело так ему отвечаю. «Верю про вчерашнее, говорит, но про сегодняшнее трудно заключить по вашему мнению». — «Браво, —
“Bravo,” I cried, clapping my hands. “I agree with you there too. I have deserved it!” “Will you shoot, sir, or not?” “No, I won’t,” I said; “if you like, fire at me again, but it would be better for you not to fire.” The seconds, especially mine, were shouting too: “Can you disgrace the regiment like this, facing your antagonist and begging his forgiveness! If I’d only known this!”	кричу ему, в ладоши захлопал, — я с вами и в этом согласен, заслужил!» — «Будете ли, милостивый государь, стрелять, или нет?» — «Не буду, говорю, а вы, если хотите, стреляйте еще раз, только лучше бы вам не стрелять». Кричат и секунданты, особенно мой: «Как это срамить полк, на барьере стоя, прощения просить; если бы только я это знал!» Стал я тут пред
I stood facing them all, not laughing now. “Gentlemen,” I said, “is it really so wonderful in these days to find a man who can repent of his stupidity and publicly confess his wrongdoing?” “But not in a duel,” cried my second again. “That’s what’s so strange,” I said. “For I ought to have owned my fault as soon as I got here, before he had fired a shot, before leading him into a great	ними пред всеми и уже не смеюсь: «Господа мои, говорю, неужели так теперь для нашего времени удивительно встретить человека, который бы сам покаялся в своей глупости и повинился, в чем сам виноват, публично?» — «Да не на барьере же», — кричит мой секундант опять. «То-то вот и есть, — отвечаю им, — это-то вот и удивительно, потому следовало бы мне повиниться, только что прибыли сюда, еще прежде ихнего выстрела, и не вводить их
and deadly sin; but we have made our life so grotesque, that to act in that way would have been almost impossible, for only after I have faced his shot at the distance of twelve paces could my words have any significance for him, and if I had spoken before, he would have said, ‘He is a coward, the sight of	в великий и смертный грех, но до того безобразно, говорю, мы сами себя в свете устроили, что поступить так было почти и невозможно, ибо только после того, как я выдержал их выстрел в двенадцати шагах, слова мои могут что-нибудь теперь для них значить, а если бы до выстрела, как прибыли сюда, то сказали
the pistols has frightened him, no use to listen to him.’ Gentlemen,” I cried suddenly, speaking	бы просто: трус, пистолета испугался и нечего его слушать. Господа, — воскликнул я вдруг от всего
straight from my heart, “look around you at the	сердца, — посмотрите кругом на дары божии:
gifts of God, the clear sky, the pure air, the tender grass, the birds; nature is beautiful and sinless, and we, only we, are sinful and foolish,	небо ясное, воздух чистый, травка нежная, птички, природа прекрасная и безгрешная, а мы, только мы
and we don’t understand that life is heaven, for	одни безбожные и глупые и не понимаем, что жизнь
we have only to understand that and it will	есть рай, ибо стоит только нам захотеть понять,
at once be fulfilled in all its beauty, we shall embrace each other and weep.” I would have said more but I could not; my voice broke with the sweetness and youthful gladness of it, and there was such bliss in my heart as I had never known before in my life. “All this as rational and edifying,” said my antagonist, “and in any case you are an original person.” “You may laugh,” I said to him, laughing too, “but afterwards you will approve of me.”	и тотчас же он настанет во всей красоте своей, обнимемся мы и заплачем...» Хотел я и еще продолжать, да не смог, дух даже у меня захватило, сладостно, юно так, а в сердце такое счастье, какого и не ощущал никогда во всю жизнь. «Благоразумно всё это и благочестиво, — говорит мне противник, — и во всяком случае человек вы оригинальный». — «Смейтесь, — смеюсь и я ему, —
“Oh, I am ready to approve of you now,” said	а потом сами похвалите». — «Да я готов и теперь,
he; “will you shake hands? for I believe you are genuinely sincere.”	говорит, похвалить, извольте, я протяну вам руку, потому, кажется, вы действительно искренний
“No,” I said, “not now, later on when I have grown worthier and deserve your esteem, then shake hands and you will do well.”	человек». — «Нет, говорю, сейчас не надо, а потом, когда я лучше сделаюсь и уважение ваше заслужу, тогда протяните — хорошо сделаете». Воротились
We went home, my second upbraiding me all the way, while I kissed him. All my comrades heard of	мы домой, секундант мой всю-то дорогу бранится, а я-то его целую. Тотчас все товарищи прослышали,
the affair at once and gathered together to pass judgment on me the same day.	собрались меня судить в тот же день: «мундир, дескать,
“He has disgraced the uniform,” they said; “let him resign his commission.” Some stood up for me: “He faced the shot,” they said. “Yes, but he was afraid of his other shot and begged for forgiveness.”	замарал, пусть в отставку подает». Явились и защитники: «Выстрел всё же, говорят, он выдержал». — «Да, но побоялся других выстрелов и попросил на барьере прощения». — «А кабы побоялся выстрелов, —
“If he had been afraid of being shot, he would	возражают защитники, — так из своего бы пистолета
have shot his own pistol first before asking forgiveness,	сначала выстрелил, прежде чем прощения просить,
while he flung it loaded into the forest. No, there’s something else in this, something original.”	а он в лес его еще заряженный бросил, нет, тут что-то другое вышло, оригинальное». Слушаю я, весело
I enjoyed listening and looking at them. “My dear	мне на них глядя. «Любезнейшие мои, — говорю
friends and comrades,” said I, “don’t worry about	я, — друзья и товарищи, не беспокойтесь, чтоб я в
my resigning my commission, for I have done so already. I have sent in my papers this morning and	отставку подал, потому что это я уже и сделал, я уже подал; сегодня же в канцелярии, утром, и когда получу
as soon as I get my discharge I shall go into a monastery—it’s with that object I am leaving the regiment.” When I had said this every one of them burst out laughing. “You should have told us of that first, that explains everything, we can’t judge a monk.” They laughed and could not stop themselves, and not scornfully, but kindly and merrily. They all felt friendly to me at once, even those who had been sternest in their censure, and all the	отставку, тогда тотчас же в монастырь пойду, для того и в отставку подаю». Как только я это сказал, расхохотались все до единого: «Да ты б с самого начала уведомил, ну теперь всё и объясняется, монаха судить нельзя», — смеются, не унимаются, да и не насмешливо вовсе, а ласково так смеются, весело, полюбили меня вдруг все, даже самые
following month, before my discharge came, they could not make enough of me. “Ah, you monk,” they	ярые обвинители, и потом весь-то этот месяц, пока отставка не вышла, точно на руках меня носят: «Ах
would say. And every one said something kind to me,	ты, монах», — говорят. И всякий-то мне ласковое
they began trying to dissuade me, even to pity me: “What are you doing to yourself?”	слово скажет, отговаривать начали, жалеть даже:
“No,” they would say, “he is a brave fellow, he faced	«Что ты над собой делаешь?» — «Нет, говорят,
fire and could have fired his own pistol too, but	он у нас храбрый, он выстрел выдержал и из своего
he had a dream the night before that he should become a monk, that’s why he did it.”	пистолета выстрелить мог, а это ему сон накануне приснился, чтоб он в монахи пошел, вот он отчего». Точно то
It was the same thing with the society of the town. Till then I had been kindly received, but had not been the object of special attention, and now	же почти произошло и в городском обществе. Прежде особенно-то и не примечали меня, а только принимали с радушием, а теперь вдруг все наперерыв узнали
all came to know me at once and invited me; they	и стали звать к себе: сами смеются надо мной,
laughed at me, but they loved me. I may mention that	а меня же любят. Замечу тут, что хотя о поединке
although everybody talked openly of our duel, the authorities took no notice of it, because my antagonist was a near relation of our general, and as there had	нашем все вслух тогда говорили, но начальство это дело закрыло, ибо противник мой был генералу нашему близким родственником, а так как дело обошлось
been no bloodshed and no serious consequences, and as I resigned my commission, they took it as a joke. And I began then to speak aloud and	без крови, а как бы в шутку, да и я, наконец, в отставку подал, то и повернули действительно в шутку. И стал я тогда вслух и безбоязненно говорить,
fearlessly, regardless of their laughter, for it was	несмотря на их смех, потому что всё же был
always kindly and not spiteful laughter. These conversations mostly took place in the evenings, in the company	смех не злобный, а добрый. Происходили же все эти разговоры больше по вечерам в дамском обществе, женщины
of ladies; women particularly liked listening to me then and they made the men listen.	больше тогда полюбили меня слушать и мужчин
“But how can I possibly be responsible for all?”	заставляли. «Да как же это можно, чтоб я за всех
every one would laugh in my face. “Can I, for instance, be responsible for you?”	виноват был, — смеется мне всякий в глаза, — ну разве я могу быть за вас, например, виноват?» — «Да где,
“You may well not know it,” I would answer, “since the whole world has long been going on a different	— отвечаю им, — вам это и познать, когда весь мир давно уже на другую дорогу вышел и когда сущую ложь
line, since we consider the veriest lies as truth and demand the same lies from others. Here I have for once in my life acted sincerely and, well, you all look upon me as a madman. Though you are friendly to me, yet, you see, you all laugh at me.” “But how can we help being friendly to you?” said my hostess, laughing. The room was full of people. All of a sudden the young lady rose, on whose account the duel had been fought and whom only	за правду считаем да и от других такой же лжи требуем. Вот я раз в жизни взял да и поступил искренно, и что же, стал для всех вас точно юродивый: хоть и полюбили меня, а всё же надо мной, говорю, смеетесь». — «Да как вас такого не любить?» — смеется мне вслух хозяйка, а собрание у ней было многолюдное, Вдруг, смотрю, подымается из среды дам та самая молодая особа, из-за которой я тогда на поединок вызвал и которую столь недавно еще
lately I had intended to be my future wife. I had not noticed her coming into the room. She got up, came to me and held out her hand.	в невесты себе прочил, а я и не заметил, как она теперь на вечер приехала. Поднялась, подошла
“Let me tell you,” she said, “that I am the first	ко мне, протянула руку: «Позвольте мне, говорит, изъяснить
not to laugh at you, but on the contrary I thank	вам, что я первая не смеюсь над вами, а, напротив,
you with tears and express my respect for you for your action then.”	со слезами благодарю вас и уважение мое к вам заявляю
Her husband, too, came up and then they all approached	за тогдашний поступок ваш». Подошел тут и муж ее, а затем вдруг и все ко мне потянулись, чуть меня
me and almost kissed me. My heart was filled with joy, but my attention was especially caught by a middle‐aged man who came up to me with the others. I	не целуют. Радостно мне так стало, но пуще всех заметил я вдруг тогда одного господина, человека уже пожилого, тоже ко мне подходившего, которого я хотя
knew him by name already, but had never made his	прежде и знал по имени, но никогда с ним знаком
acquaintance nor exchanged a word with him till that evening. _(d) The Mysterious Visitor_	не был и до сего вечера даже и слова с ним не сказал. г) Таинственный посетитель
He had long been an official in the town; he was	Был он в городе нашем на службе уже давно, место
in a prominent position, respected by all, rich and	занимал видное, человек был уважаемый всеми, богатый,
had a reputation for benevolence. He subscribed	славился благотворительностью, пожертвовал значительный
considerable sums to the almshouse and the orphan asylum; he was very charitable, too, in secret, a fact which only became known after his death. He was a man of about fifty, almost stern in appearance and not much given to conversation. He had been married	капитал на богадельню и на сиротский дом и много, кроме того, делал благодеяний тайно, без огласки, что всё потом по смерти его и обнаружилось. Лет был около пятидесяти, и вид имел почти строгий,
about ten years and his wife, who was still	был малоречив; женат же был не более десяти
young, had borne him three children. Well, I was	лет с супругой еще молодою, от которой имел трех малолетних
sitting alone in my room the following evening,	еще детей. Вот я на другой вечер сижу у себя дома,
when my door suddenly opened and this gentleman walked in. I must mention, by the way, that I was no longer living in my former quarters. As soon as I	как вдруг отворяется моя дверь и входит ко мне этот самый господин. А надо заметить, что жил я тогда уже не на прежней
resigned my commission, I took rooms with an old lady, the widow of a government clerk. My landlady’s servant waited upon me, for I had moved into her	квартире, а как только подал в отставку, съехал на другую и нанял у одной старой женщины, вдовы чиновницы, и с ее прислугой, ибо и переезд-то мой
rooms simply because on my return from the duel I had sent Afanasy back to the regiment, as I felt	на сию квартиру произошел лишь потому только, что я Афанасия в тот же день, как с поединка воротился, обратно в роту препроводил, ибо стыдно было в глаза ему глядеть после давешнего
ashamed to look him in the face after my last interview with him. So prone is the man of the world to be ashamed of any righteous action.	моего с ним поступка — до того наклонен стыдиться неприготовленный мирской человек даже иного справедливейшего своего дела.
“I have,” said my visitor, “with great interest	«Я, — говорит мне вошедший ко мне господин,
listened to you speaking in different houses the	— слушаю вас уже несколько дней в разных
last few days and I wanted at last to make your	домах с большим любопытством и пожелал наконец
personal acquaintance, so as to talk to you more intimately. Can you, dear sir, grant me this favor?” “I can, with the greatest pleasure, and I shall look upon it as an honor.” I said this, though I felt almost dismayed, so greatly was I impressed	познакомиться лично, чтобы поговорить с вами еще подробнее. Можете вы оказать мне, милостивый государь, таковую великую услугу?» — «Могу, говорю, с превеликим моим удовольствием и почту за особую честь», — говорю это ему, а сам почти испугался,
from the first moment by the appearance of this man. For though other people had listened to me with interest and attention, no one had come to me before with such a serious, stern and concentrated expression. And now he had come to see me in my own rooms. He sat down. “You are, I see, a man of great strength of character,”	до того он меня с первого разу тогда поразил. Ибо хоть и слушали меня и любопытствовали, но никто еще с таким серьезным и строгим внутренним видом ко мне не подходил. А этот еще сам в квартиру ко мне пришел. Сел он. «Великую, — продолжает он, — вижу
he said; “as you have dared to serve the truth, even when by doing so you risked incurring the contempt of all.” “Your praise is, perhaps, excessive,” I replied.	в вас силу характера, ибо не побоялись истине послужить в таком деле, в каком рисковали, за свою правду, общее презрение от всех понести». — «Вы, может быть, очень меня преувеличенно хвалите», — говорю
“No, it’s not excessive,” he answered; “believe	ему. «Нет, не преувеличенно, — отвечает мне, —
me, such a course of action is far more difficult than you think. It is that which has impressed me,	поверьте, что совершить таковой поступок гораздо труднее, чем вы думаете. Я, собственно,— продолжает
and it is only on that account that I have come to you,” he continued. “Tell me, please, that	он, — этим только и поразился и за этим к вам и пришел. Опишите мне, если не побрезгаете столь
is if you are not annoyed by my perhaps unseemly curiosity, what were your exact sensations, if you can recall them, at the moment when you made up your mind	непристойным, может быть, моим любопытством, что именно ощущали вы в ту минуту, когда на поединке
to ask forgiveness at the duel. Do not think	решились просить прощения, если только запомните?
my question frivolous; on the contrary, I have	Не сочтите вопрос мой за легкомыслие; напротив,
in asking the question a secret motive of my own,	имею, задавая таковой вопрос, свою тайную цель, которую,
which I will perhaps explain to you later on, if it is God’s will that we should become more intimately acquainted.”	вероятно, и объясню вам впоследствии, если угодно будет богу сблизить нас еще короче».
All the while he was speaking, I was looking at him straight into the face and I felt all at once	Всё время, как он говорил это, глядел я ему прямо в лицо и вдруг ощутил к нему сильнейшую
a complete trust in him and great curiosity on my	доверенность, а кроме того, и необычайное и с моей
side also, for I felt that there was some strange secret in his soul.	стороны любопытство, ибо почувствовал, что есть у него в душе какая-то своя особая тайна.
“You ask what were my exact sensations at the moment when I asked my opponent’s forgiveness,” I answered; “but I had better tell you from the beginning what I have not yet told any one else.”	«Вы спрашиваете, что я именно ощущал в ту минуту, когда у противника прощения просил, — отвечаю я ему, — но я вам лучше с самого начала расскажу, чего другим еще не рассказывал», — и рассказал
And I described all that had passed between Afanasy and me, and how I had bowed down to the ground at	ему всё, что произошло у меня с Афанасием и
his feet. “From that you can see for yourself,”	как поклонился ему до земли. «Из сего сами можете
I concluded, “that at the time of the duel it was	видеть, — заключил я ему, — что уже во время поединка
easier for me, for I had made a beginning already at home, and when once I had started on that	мне легче было, ибо начал я еще дома, и раз только
road, to go farther along it was far from being difficult, but became a source of joy and happiness.”	на эту дорогу вступил, то всё дальнейшее пошло не только не трудно, а даже радостно и весело».
I liked the way he looked at me as he listened. “All	Выслушал он, смотрит так хорошо на меня: «Всё это,
that,” he said, “is exceedingly interesting. I will come to see you again and again.”	говорит, чрезвычайно как любопытно, я к вам еще
And from that time forth he came to see me nearly	и еще приду». И стал с тех пор ко мне ходить чуть
every evening. And we should have become greater friends, if only he had ever talked of himself. But	не каждый вечер. И сдружились бы мы очень, если б
about himself he scarcely ever said a word, yet continually	он мне и о себе говорил. Но о себе он
asked me about myself. In spite of that I became very fond of him and spoke with perfect frankness	не говорил почти ни слова, а всё меня обо мне же расспрашивал. Несмотря на то, я очень его полюбил
to him about all my feelings; “for,” thought I, “what need have I to know his secrets, since I can see without that that he is a good man? Moreover, though he is such a serious man and my senior, he comes to see a youngster like me and treats me as his equal.” And I learned a great deal that was profitable from him, for he was a man of lofty mind.	и совершенно ему доверился во всех моих чувствах, ибо мыслю: на что мне тайны его, вижу и без сего, что праведен человек. К тому же еще человек столь серьезный и неравный мне летами, а ходит ко мне, юноше, и мною не брезгает. И многому я от него научился полезному, ибо высокого ума был человек.
“That life is heaven,” he said to me suddenly, “that I have long been thinking about”; and all at once he added, “I think of nothing else indeed.” He looked	«Что жизнь есть рай, — говорит вдруг мне, — об этом я давно уже думаю, — и вдруг прибавил: — Только
at me and smiled. “I am more convinced of it than you are, I will tell you later why.” I listened to him and thought that he evidently wanted to tell me something. “Heaven,” he went on, “lies hidden within all of	об этом и думаю». Смотрит на меня и улыбается. «Я больше вашего в этом, говорит, убежден, потом узнаете почему». Слушаю я это и думаю про себя: «Это он, наверно, хочет мне нечто открыть». — «Рай, говорит,
us—here it lies hidden in me now, and if I will it, it will be revealed to me to‐morrow and for all time.” I looked at him; he was speaking with great emotion and gazing mysteriously at me, as if he were questioning me.	в каждом из нас затаен, вот он теперь и во мне кроется, и, захочу, завтра же настанет он для меня в самом деле и уже на всю мою жизнь». Гляжу: с умилением говорит и таинственно на меня смотрит, точно вопрошает меня. «А о том, продолжает, что всякий
“And that we are all responsible to all for all,	человек за всех и за вся виноват, помимо своих грехов,
apart from our own sins, you were quite right in thinking that, and it is wonderful how you could comprehend it in all its significance at once. And in very truth,	о том вы совершенно правильно рассудили, и удивительно, как вы вдруг в такой полноте могли сию мысль обнять.
so soon as men understand that, the Kingdom of Heaven will be for them not a dream, but a living reality.” “And when,” I cried out to him bitterly, “when	И воистину верно, что когда люди эту мысль поймут, то настанет для них царствие небесное уже не в мечте, а в самом деле». — «А когда, — воскликнул я ему
will that come to pass? and will it ever come to pass? Is not it simply a dream of ours?”	тут с горестию, — сие сбудется, и сбудется ли еще когда-нибудь? Не мечта ли сие лишь только?» —
“What then, you don’t believe it,” he said. “You	«А вот уж вы, говорит, не веруете, проповедуете
preach it and don’t believe it yourself. Believe me, this dream, as you call it, will come to pass without doubt; it will come, but not now,	и сами не веруете. Знайте же, что несомненно сия мечта, как вы говорите, сбудется, тому верьте, но не теперь, ибо на всякое действие свой
for every process has its law. It’s a spiritual,	закон. Дело это душевное, психологическое. Чтобы
psychological process. To transform the world, to recreate it afresh, men must turn into another	переделать мир по-новому, надо, чтобы люди сами
path psychologically. Until you have become	психически повернулись на другую дорогу. Раньше,
really, in actual fact, a brother to every one,	чем не сделаешься в самом деле всякому братом, не
brotherhood will not come to pass. No sort of scientific	наступит братства. Никогда люди никакою наукой и
teaching, no kind of common interest, will ever	никакою выгодой не сумеют безобидно разделиться
teach men to share property and privileges with	в собственности своей и в правах своих. Всё будет
equal consideration for all. Every one will think his share too small and they will be always envying, complaining and attacking one another. You ask when it will come to pass; it will come to pass,	для каждого мало, и всё будут роптать, завидовать и истреблять друг друга. Вы спрашиваете,
but first we have to go through the period of isolation.”	когда сие сбудется. Сбудется, но сначала должен
“What do you mean by isolation?” I asked him.	заключиться период человеческого уединения». — «Какого это уединения?» — спрашиваю его. «А такого, какое теперь везде царствует, и особенно в нашем веке, но не заключился еще весь и не пришел еще срок ему. Ибо всякий-то теперь стремится отделить свое лицо наиболее, хочет испытать в себе самом полноту жизни, а между тем выходит изо всех его усилий вместо полноты жизни лишь полное самоубийство, ибо вместо полноты определения существа
“Why, the isolation that prevails everywhere, above all in our age—it has not fully developed, it has not reached its limit yet. For every one strives to keep his individuality as apart as possible, wishes to secure the greatest possible fullness of life for himself; but meantime all his efforts result not in attaining fullness of life but self‐destruction, for instead of self‐realization he ends by arriving at complete solitude. All mankind in our age have split up into units, they all keep apart, each	своего впадают в совершенное уединение. Ибо все-то в наш век разделились на единицы,
in his own groove; each one holds aloof, hides himself	всякий уединяется в свою нору, всякий от другого
and hides what he has, from the rest, and he ends	отдаляется, прячется и, что имеет, прячет и кончает
by being repelled by others and repelling them.	тем, что сам от людей отталкивается и сам людей
He heaps up riches by himself and thinks, ‘How strong I am now and how secure,’ and in his madness he does not understand that the more he heaps up, the more he sinks into self‐destructive impotence. For he is accustomed to rely upon himself alone and to cut himself off from the whole; he has trained	от себя отталкивает. Копит уединенно богатство и думает: сколь силен я теперь и сколь обеспечен, а и не знает безумный, что чем более копит, тем более погружается в самоубийственное бессилие. Ибо привык надеяться на себя одного и от целого отделился
himself not to believe in the help of others, in men	единицей, приучил свою душу не верить в людскую
and in humanity, and only trembles for fear he should	помощь, в людей и в человечество, и только и трепещет
lose his money and the privileges that he has won for himself. Everywhere in these days men have, in their mockery, ceased to understand that the	того, что пропадут его деньги и приобретенные им права его. Повсеместно ныне ум человеческий начинает насмешливо не понимать, что истинное обеспечение
true security is to be found in social solidarity rather than in isolated individual effort. But this terrible individualism must inevitably	лица состоит не в личном уединенном его усилии, а в людской общей целостности. Но непременно будет так,
have an end, and all will suddenly understand how	что придет срок и сему страшному уединению, и поймут
unnaturally they are separated from one another. It will be the spirit of the time, and people will	все разом, как неестественно отделились один от другого. Таково уже будет веяние времени, и удивятся
marvel that they have sat so long in darkness without seeing the light. And then the sign of the Son	тому, что так долго сидели во тьме, а света не видели.
of Man will be seen in the heavens.... But, until	Тогда и явится знамение сына человеческого на небеси...
then, we must keep the banner flying. Sometimes	Но до тех пор надо все-таки знамя беречь и нет-нет,
even if he has to do it alone, and his conduct seems to be crazy, a man must set an example, and so draw men’s souls out of their solitude, and spur them to some act of brotherly love, that the great idea may not die.”	а хоть единично должен человек вдруг пример показать и вывести душу из уединения на подвиг братолюбивого общения, хотя бы даже и в чине юродивого. Это чтобы не умирала великая мысль...» Вот в таких-то пламенных и восторгающих беседах
Our evenings, one after another, were spent in such stirring and fervent talk. I gave up society and visited my neighbors much less frequently. Besides, my vogue was somewhat over. I say this, not	проходили вечера наши один за другим. Я даже и общество бросил и гораздо реже стал появляться в гостях, кроме того что и мода на меня начала проходить.
as blame, for they still loved me and treated me good‐humoredly, but there’s no denying that fashion is a great power in society. I began to regard my mysterious visitor with admiration,	Говорю сие не в осуждение, ибо продолжали меня любить и весело ко мне относиться; но в том, что мода действительно в свете царица немалая, в этом всё же надо сознаться. На таинственного же посетителя моего стал я наконец смотреть в восхищении,
for besides enjoying his intelligence, I began to perceive that he was brooding over some plan in his heart, and was preparing himself perhaps for a great deed. Perhaps he liked my not showing	ибо, кроме наслаждения умом его, начал предчувствовать, что питает он в себе некий замысел и готовится к великому, может быть, подвигу. Может, и то
curiosity about his secret, not seeking to discover	ему нравилось, что я наружно не любопытствовал о секрете
it by direct question nor by insinuation. But I noticed at last, that he seemed to show signs	его, ни прямо, ни намеком не расспрашивал. Но заметил я наконец, что и сам он как бы начал уже
of wanting to tell me something. This had become quite evident, indeed, about a month after he first began to visit me.	томиться желанием открыть мне нечто. По крайней мере это уже очень стало видно примерно месяц спустя,
“Do you know,” he said to me once, “that people are very inquisitive about us in the town and wonder	как он стал посещать меня. «Знаете ли вы, — спросил он меня однажды, — что в городе очень о нас обоих
why I come to see you so often. But let them wonder, for _soon all will be explained_.”	любопытствуют и дивятся тому, что я к вам столь часто хожу; но пусть их, ибо скоро всё объяснится». Иногда
Sometimes an extraordinary agitation would come	вдруг нападало на него чрезвычайное волнение, и
over him, and almost always on such occasions he would get up and go away. Sometimes he would fix a long	почти всегда в таких случаях он вставал и уходил. Иногда же долго и как бы пронзительно смотрит на
piercing look upon me, and I thought, “He will say something directly now.” But he would suddenly begin	меня — думаю: «Что-нибудь сейчас да и скажет», а он вдруг перебьет и заговорит о чем-нибудь известном
talking of something ordinary and familiar. He often complained of headache too.	и обыкновенном. Стал тоже часто жаловаться на головную
One day, quite unexpectedly indeed, after he had	боль. И вот однажды, совсем даже неожиданно, после
been talking with great fervor a long time,	того как он долго и пламенно говорил, вижу, что
I saw him suddenly turn pale, and his face worked convulsively, while he stared persistently at me.	он вдруг побледнел, лицо совсем перекосилось, сам же на меня глядит как в упор.
“What’s the matter?” I said; “do you feel ill?”—he had just been complaining of headache. “I ... do you know ... I murdered some one.”	— Что с вами, — говорю, — уж не дурно ли вам? А он именно на головную боль жаловался. — Я... знаете ли вы... я... человека убил.
He said this and smiled with a face as white as chalk. “Why is it he is smiling?” The thought flashed through my mind before I realized anything else. I too turned pale. “What are you saying?” I cried. “You see,” he said, with a pale smile, “how much	Проговорил да улыбается, а сам белый как мел. «Зачем это он улыбается», — пронзила мне мысль эта вдруг сердце, прежде чем я еще что-либо сообразил. Сам я побледнел. — Что вы это? — кричу ему. — Видите ли, — отвечает мне всё с бледною усмешкой,
it has cost me to say the first word. Now I have said it, I feel I’ve taken the first step and shall go on.” For a long while I could not believe him, and I did	— как дорого мне стоило сказать первое слово. Теперь сказал и, кажется, стал на дорогу. Поеду.
not believe him at that time, but only after he had been to see me three days running and told me all about it. I thought he was mad, but ended by being convinced, to my great grief and amazement. His crime was a great and terrible one.	Долго я ему не верил, да и не в один раз поверил, а лишь после того, как он три дня ходил ко мне и всё мне в подробности рассказал. Считал его за помешанного, но кончил тем, что убедился наконец явно с превеликою горестью и удивлением. Было им совершено великое и страшное преступление,
Fourteen years before, he had murdered the widow of a landowner, a wealthy and handsome young woman	четырнадцать лет пред тем, над одною богатою госпожой, молодою и прекрасною собой, вдовой
who had a house in our town. He fell passionately	помещицей, имевшею в городе нашем для приезда собственный дом. Почувствовав к ней любовь великую, сделал он
in love with her, declared his feeling and tried	ей изъяснение в любви и начал склонять ее выйти
to persuade her to marry him. But she had already given her heart to another man, an officer of noble birth and high rank in the service, who was	за него замуж. Но она отдала уже свое сердце другому, одному знатному не малого чина военному,
at that time away at the front, though she was expecting	бывшему в то время в походе и которого ожидала
him soon to return. She refused his offer and begged him not to come and see her. After he had ceased to visit her, he took advantage of his	она, однако, скоро к себе. Предложение его она отвергла, а его попросила к себе не ходить. Перестав ходить,
knowledge of the house to enter at night	он, зная расположение ее дома, пробрался к ней
through the garden by the roof, at great	ночью из сада чрез крышу, с превеликою дерзостью,
risk of discovery. But, as often happens, a crime	рискуя быть обнаруженным. Но, как весьма часто бывает,
committed with extraordinary audacity is more successful than others. Entering the garret through the skylight, he went	все с необыкновенною дерзостью совершаемые преступления чаще других и удаются. Чрез слуховое окно войдя
down the ladder, knowing that the door at the bottom of it was sometimes, through the negligence of the servants, left unlocked. He hoped to find it so, and so it was. He made his way in the dark to her	на чердак дома, он спустился к ней вниз в жилые комнаты по лесенке с чердака, зная, что дверь, бывшая в конце лесенки, не всегда по небрежности слуг запиралась на замок. Понадеялся на оплошность сию и в сей раз и как раз застал. Пробравшись в жилые
bedroom, where a light was burning. As though	покои, он, в темноте, прошел в ее спальню, в которой горела лампада. И, как нарочно, обе горничные ее
on purpose, both her maids had gone off to a birthday‐party in the same street, without asking leave. The other servants slept in the servants’	девушки ушли потихоньку без спросу, по соседству, на именинную пирушку, случившуюся в той же улице. Остальные же слуги и служанки спали в людских
quarters or in the kitchen on the ground‐floor. His passion flamed up at the sight of her asleep, and then vindictive, jealous anger took	и в кухне, в нижнем этаже. При виде спящей разгорелась в нем страсть, а затем схватила его сердце
possession of his heart, and like a drunken man,	мстительная ревнивая злоба, и, не помня себя, как
beside himself, he thrust a knife into her heart,	пьяный, подошел и вонзил ей нож прямо в сердце,
so that she did not even cry out. Then with devilish and criminal cunning he contrived that suspicion should fall on the servants. He was so	так что она и не вскрикнула. Затем с адским и с преступнейшим расчетом устроил так, чтобы подумали на слуг:
base as to take her purse, to open her chest	не побрезгал взять ее кошелек, отворил ключами,
with keys from under her pillow, and to take some	которые вынул из-под подушки, ее комод и захватил
things from it, doing it all as it might have been	из него некоторые вещи, именно так, как бы сделал
done by an ignorant servant, leaving valuable papers and taking only money. He took some of	невежа слуга, то есть ценные бумаги оставил,
the larger gold things, but left smaller articles that were ten times as valuable. He took with him,	а взял одни деньги, взял несколько золотых вещей покрупнее, а драгоценнейшими в десять раз, но малыми
too, some things for himself as remembrances, but of that later. Having done this awful deed, he returned by the way he had come.	вещами пренебрег. Захватил и еще кое-что себе на память, но о сем после. Совершив сие ужасное дело, вышел
Neither the next day, when the alarm was raised, nor at any time after in his life, did any one dream of suspecting that he was the criminal. No one indeed	прежним путем. Ни на другой день, когда поднялась тревога, и никогда потом во всю жизнь, никому и в голову не пришло заподозрить настоящего злодея!
knew of his love for her, for he was always reserved and silent and had no friend to whom he would have opened his heart. He was looked upon simply as an	Да и о любви его к ней никто не знал, ибо был и всегда характера молчаливого и несообщительного, и друга,
acquaintance, and not a very intimate one, of the murdered woman, as for the previous fortnight he had not even visited her. A serf of hers called Pyotr was at once suspected, and every circumstance confirmed the suspicion. The man knew—indeed his mistress did not conceal the fact—that having to send one of her serfs as a recruit she had decided to send him, as he had no relations and his conduct was unsatisfactory. People had heard him angrily	которому поверял бы душу свою, не имел. Считали же его просто знакомым убитой и даже не столь близким, ибо в последние две недели он и не посещал ее. Заподозрили же тотчас крепостного слугу ее Петра, и как раз сошлись все обстоятельства, чтоб утвердить сие подозрение, ибо слуга этот знал, и покойница сама не скрывала, что намерена его в солдаты отдать, в зачет следуемого с ее крестьян рекрута, так как был одинок и дурного сверх того поведения. Слышали, как он в злобе, пьяный,
threatening to murder her when he was drunk in a tavern. Two days before her death, he had run	грозился в питейном доме убить ее. За два же дня до ее кончины сбежал и проживал где-то в городе
away, staying no one knew where in the town. The day after the murder, he was found on the road leading out of the town, dead drunk, with a knife in his	в неизвестных местах. На другой же день после убийства нашли его на дороге, при выезде из города, мертво пьяного, имевшего в кармане своем нож, да еще
pocket, and his right hand happened to be stained with blood. He declared that his nose had	с запачканною почему-то в крови правою ладонью.
been bleeding, but no one believed him. The maids	Утверждал, что кровь шла из носу, но ему не поверили.
confessed that they had gone to a party and	Служанки же повинились, что были на пирушке и что
that the street‐door had been left open till they returned. And a number of similar details came to light, throwing suspicion on the innocent servant.	входные двери с крыльца оставались незапертыми до их возвращения. Да и множество сверх того являлось подобных сему признаков, по которым
They arrested him, and he was tried for the murder; but a week after the arrest, the prisoner	неповинного слугу и захватили. Арестовали его и начали суд, но как раз через неделю арестованный
fell sick of a fever and died unconscious in the hospital. There the matter ended and the judges	заболел в горячке и умер в больнице без памяти. Тем дело и кончилось, предали воле божьей, и все —
and the authorities and every one in the town remained	и судьи, и начальство, и всё общество — остались
convinced that the crime had been committed by no one but the servant who had died in the hospital. And after that the punishment began.	убеждены, что совершил преступление никто как умерший слуга. А засим началось наказание.
My mysterious visitor, now my friend, told me that at first he was not in the least troubled	Таинственный гость, а теперь уже друг мой, поведал мне, что вначале даже и совсем не мучился
by pangs of conscience. He was miserable a long time, but not for that reason; only from regret that	угрызениями совести. Мучился долго, но не тем, а
he had killed the woman he loved, that she was no	лишь сожалением, что убил любимую женщину, что
more, that in killing her he had killed his love, while the fire of passion was still in his veins.	ее нет уже более, что, убив ее, убил любовь свою, тогда как огонь страсти оставался в крови его. Но
But of the innocent blood he had shed, of the murder	о пролитой неповинной крови, об убийстве человека
of a fellow creature, he scarcely thought. The thought	он почти тогда и не мыслил. Мысль же о том, что
that his victim might have become the wife of another man was insupportable to him, and so, for a long time, he was convinced in his conscience that he could not have acted otherwise.	жертва его могла стать супругой другому, казалась ему невозможною, а потому долгое время убежден был в совести своей, что и не мог поступить иначе. Томил
At first he was worried at the arrest of the servant,	его несколько вначале арест слуги, но скорая болезнь,
but his illness and death soon set his mind at rest, for the man’s death was apparently (so he reflected at the time) not owing to his arrest or his fright, but a chill he had taken on the day he	а потом и смерть арестанта успокоили его, ибо умер тот, по всей очевидности (рассуждал он тогда), не от ареста или испуга, а от простудной болезни, приобретенной именно во дни его бегов, когда он,
ran away, when he had lain all night dead drunk on the damp ground. The theft of the money and other	мертво пьяный, валялся целую ночь на сырой земле.
things troubled him little, for he argued that the theft had not been committed for gain but to avert suspicion. The sum stolen was small, and	Краденые же вещи и деньги мало смущали его, ибо (всё так же рассуждал он) сделана кража не для корысти, а для отвода подозрений в другую сторону. Сумма
he shortly afterwards subscribed the whole of it,	же краденого была незначительная, и он вскорости всю
and much more, towards the funds for maintaining an almshouse in the town. He did this on purpose to	эту сумму, и даже гораздо большую, пожертвовал на учредившуюся у нас в городе богадельню. Нарочно сделал
set his conscience at rest about the theft, and	сие для успокоения совести насчет кражи, и, замечательно,
it’s a remarkable fact that for a long time he	на время, и даже долгое, действительно успокоился
really was at peace—he told me this himself. He entered	— сам передавал мне это. Пустился он тогда в
then upon a career of great activity in the service,	большую служебную деятельность, сам напросился на
volunteered for a difficult and laborious duty, which occupied him two years, and being a man of	хлопотливое и трудное поручение, занимавшее его года два, и, будучи характера сильного,
strong will almost forgot the past. Whenever he recalled	почти забывал происшедшее; когда же вспоминал,
it, he tried not to think of it at all. He became active in philanthropy too, founded and helped	то старался не думать о нем вовсе. Пустился и в благотворительность,
to maintain many institutions in the town, did a	много устроил и пожертвовал в нашем городе,
good deal in the two capitals, and in both Moscow and Petersburg was elected a member of philanthropic societies. At last, however, he began brooding over the past, and the strain of it was too much for him. Then he	заявил себя и в столицах, был избран в Москве и в Петербурге членом тамошних благотворительных обществ. Но всё же стал наконец задумываться с мучением, не в подъем своим силам. Тут понравилась ему одна
was attracted by a fine and intelligent girl and soon after married her, hoping that marriage would dispel his lonely depression, and that by entering on	прекрасная и благоразумная девица, и он вскорости женился на ней, мечтая, что женитьбой прогонит уединенную
a new life and scrupulously doing his duty to	тоску свою, а вступив на новую дорогу и исполняя
his wife and children, he would escape from old memories altogether. But the very opposite of what he expected	ревностно долг свой относительно жены и детей, удалится от старых воспоминаний вовсе. Но как раз
happened. He began, even in the first month	случилось противное сему ожиданию. Еще в первый
of his marriage, to be continually fretted by the	месяц брака стала его смущать беспрерывная мысль:
thought, “My wife loves me—but what if she knew?”	«Вот жена любит меня, ну что, если б она узнала?»
When she first told him that she would soon bear him a child, he was troubled. “I am giving life, but	Когда стала беременна первым ребенком и поведала ему это, он вдруг смутился: «Даю жизнь, а сам отнял
I have taken life.” Children came. “How dare I love them, teach and educate them, how can I talk	жизнь». Пошли дети: «Как я смею любить, учить и воспитать
to them of virtue? I have shed blood.” They were	их, как буду про добродетель им говорить: я
splendid children, he longed to caress them; “and	кровь пролил». Дети растут прекрасные, хочется
I can’t look at their innocent candid faces, I am unworthy.”	их ласкать: «А я не могу смотреть на их невинные,
At last he began to be bitterly and ominously haunted	ясные лики; недостоин того». Наконец начала ему
by the blood of his murdered victim, by the young life he had destroyed, by the blood that cried out for vengeance. He had begun to have awful dreams. But, being a man of fortitude, he bore his suffering a long time, thinking: “I shall expiate	грозно и горько мерещиться кровь убитой жертвы, погубленная молодая жизнь ее, кровь, вопиющая об отмщении. Стал он видеть ужасные сны. Но будучи тверд
everything by this secret agony.” But that hope, too, was vain; the longer it went on, the more intense was his suffering. He was respected in society for his active benevolence,	сердцем, сносил муку долго: «Искуплю всё сею тайною мукой моею». Но напрасная была и сия надежда: чем дальше, тем сильнее становилось страдание. В обществе за благотворительную деятельность
though every one was overawed by his stern and gloomy character. But the more he was respected, the more	стали его уважать, хотя и боялись все строгого и мрачного характера его, но чем более стали уважать его,
intolerable it was for him. He confessed to me	тем становилось ему невыносимее. Признавался мне,
that he had thoughts of killing himself. But he	что думал было убить себя. Но вместо того начала мерещиться
began to be haunted by another idea—an idea	ему иная мечта, — мечта, которую считал
which he had at first regarded as impossible and unthinkable, though at last it got such a hold	он вначале невозможною и безумною, но которая так
on his heart that he could not shake it off. He dreamed of rising up, going out and confessing in	присосалась наконец к его сердцу, что и оторвать нельзя было. Мечтал он так: восстать, выйти пред
the face of all men that he had committed murder.	народом и объявить всем, что убил человека. Года
For three years this dream had pursued him, haunting	три он проходил с этою мечтой, мерещилась она ему
him in different forms. At last he believed with his	всё в разных видах. Наконец уверовал всем сердцем
whole heart that if he confessed his crime, he would heal his soul and would be at peace for ever. But	своим, что, объявив свое преступление, излечит душу свою несомненно и успокоится раз навсегда. Но,
this belief filled his heart with terror, for how could he carry it out? And then came what happened at my duel. “Looking at you, I have made up my mind.” I looked at him.	уверовав, почувствовал в сердце ужас, ибо: как исполнить? И вдруг произошел этот случай на моем поединке. «Глядя на вас, я теперь решился». Я смотрю на него.
“Is it possible,” I cried, clasping my hands, “that	— И неужели, — воскликнул я ему, всплеснув руками,
such a trivial incident could give rise to such a resolution in you?”	— такой малый случай мог решимость такую в вас породить?
“My resolution has been growing for the last three years,” he answered, “and your story only gave the last touch to it. Looking at you, I reproached	— Решимость моя три года рождалась, — отвечает мне, — а случай ваш дал ей только толчок. Глядя на вас,
myself and envied you.” He said this to me almost sullenly.	упрекнул себя и вам позавидовал, — проговорил он мне это даже с суровостью.
“But you won’t be believed,” I observed; “it’s fourteen years ago.”	— Да вам и не поверят, — заметил я ему, — четырнадцать лет прошло.
“I have proofs, great proofs. I shall show them.” Then I cried and kissed him.	— Доказательства имею, великие. Представлю. И заплакал я тогда, облобызал его.
“Tell me one thing, one thing,” he said (as though	— Одно решите мне, одно! — сказал он мне (точно от
it all depended upon me), “my wife, my children! My wife may die of grief, and though my children won’t lose their rank and property, they’ll be a convict’s children and for ever! And what a memory,	меня теперь всё и зависело), — жена, дети! Жена умрет, может быть, с горя, а дети хоть и не лишатся дворянства
what a memory of me I shall leave in their hearts!” I said nothing. “And to part from them, to leave them for ever? It’s for ever, you know, for ever!”	и имения, — но дети варнака, и навек. А память-то, память какую в сердцах их по себе оставлю! Молчу я. — А расстаться-то с ними, оставить навеки? Ведь навек,
I sat still and repeated a silent prayer. I got up at last, I felt afraid.	навек! Сижу я, молча про себя молитву шепчу. Встал я наконец, страшно мне стало.
“Well?” He looked at me.	— Что же? — смотрит на меня.
“Go!” said I, “confess. Everything passes, only	— Идите, — говорю, — объявите людям. Всё минется,
the truth remains. Your children will understand, when they grow up, the nobility of your resolution.” He left me that time as though he had made up his mind. Yet for more than a fortnight afterwards,	одна правда останется. Дети поймут, когда вырастут, сколько в великой решимости вашей было великодушия. Ушел он тогда от меня как бы и впрямь решившись. Но всё же более двух недель потом ко мне ходил,
he came to me every evening, still preparing himself, still unable to bring himself to the point. He made	каждый вечер сряду, всё приготовлялся, всё не
my heart ache. One day he would come determined and say fervently:	мог решиться. Измучил он мое сердце. То приходит тверд и говорит с умилением:
“I know it will be heaven for me, heaven, the moment	— Знаю, что наступит рай для меня, тотчас же и наступит,
I confess. Fourteen years I’ve been in hell. I want to suffer. I will take my punishment and begin to live. You can pass through the world doing wrong,	как объявлю. Четырнадцать лет был во аде. Пострадать хочу. Приму страдание и жить начну. Неправдой
but there’s no turning back. Now I dare not love my neighbor nor even my own children. Good God, my children will understand, perhaps, what my punishment	свет пройдешь, да назад не воротишься. Теперь не только ближнего моего, но и детей моих любить не смею. Господи, да ведь поймут же дети, может быть,
has cost me and will not condemn me! God is not in strength but in truth.” “All will understand your sacrifice,” I said to	чего стоило мне страдание мое, и не осудят меня! Господь не в силе, а в правде.
him, “if not at once, they will understand later; for you have served truth, the higher truth, not of the earth.” And he would go away seeming comforted, but next day he would come again, bitter, pale, sarcastic.	— Поймут все подвиг ваш, — говорю ему, — не сейчас, так потом поймут, ибо правде послужили, высшей правде, неземной... И уйдет он от меня как бы утешенный, а назавтра вдруг опять приходит злобный, бледный, говорит насмешливо:
“Every time I come to you, you look at me so	— Каждый раз, как вхожу к вам, вы смотрите с
inquisitively as though to say, ‘He has still	таким любопытством: «Опять, дескать, не объявил?»
not confessed!’ Wait a bit, don’t despise me too much. It’s not such an easy thing to do, as you would	Подождите, не презирайте очень. Не так ведь оно легко сделать, как вам кажется. Я, может быть, еще и не
think. Perhaps I shall not do it at all. You won’t go and inform against me then, will you?”	сделаю вовсе. Не пойдете же вы на меня доносить тогда, а?
And far from looking at him with indiscreet curiosity,	А я, бывало, не только что смотреть с любопытством
I was afraid to look at him at all. I was quite ill	неразумным, я и взглянуть-то на него боялся. Измучен
from anxiety, and my heart was full of tears. I could not sleep at night.	был я до болезни, и душа моя была полна слез. Ночной даже сон потерял.
“I have just come from my wife,” he went on. “Do	— Я сейчас, — продолжает, — от жены. Понимаете
you understand what the word ‘wife’ means? When I went out, the children called to me, ‘Good‐by,	ли вы, что такое жена? Детки, когда я уходил, прокричали
father, make haste back to read _The Children’s Magazine_ with us.’ No, you don’t understand that! No one is wise from another man’s woe.”	мне: «Прощайте, папа, приходите скорее с нами "Детское чтение" читать». Нет, вы этого не понимаете! Чужая беда не дает ума.
His eyes were glittering, his lips were twitching. Suddenly he struck the table with his fist so that	Сам засверкал глазами, губы запрыгали. Вдруг стукнул о стол кулаком, так что вещи на столе вспрыгнули,
everything on it danced—it was the first time he had done such a thing, he was such a mild man. “But need I?” he exclaimed, “must I? No one has been	— такой мягкий человек, в первый раз с ним случилось. — Да нужно ли? — воскликнул, — да надо ли? Ведь
condemned, no one has been sent to Siberia	никто осужден не был, никого в каторгу из-за меня
in my place, the man died of fever. And I’ve been punished by my sufferings for the blood I shed. And I shan’t be believed, they won’t believe my proofs.	не сослали, слуга от болезни помер. А за кровь пролиянную я мучениями был наказан. Да и не поверят мне вовсе, никаким доказательствам моим не поверят. Надо ли
Need I confess, need I? I am ready to go on suffering all my life for the blood I have shed, if only my	объявлять, надо ли? За кровь пролитую я всю жизнь
wife and children may be spared. Will it be just	готов еще мучиться, только чтобы жену и детей
to ruin them with me? Aren’t we making a mistake? What is right in this case? And will people recognize it, will they appreciate it, will they respect it?”	не поразить. Будет ли справедливо их погубить с собою? Не ошибаемся ли мы? Где тут правда? Да и познают ли правду эту люди, оценят ли, почтут ли ее?
“Good Lord!” I thought to myself, “he is thinking	«Господи! — мыслю про себя, — о почтении людей
of other people’s respect at such a moment!” And I felt so sorry for him then, that I believe	думает в такую минуту!» И до того жалко мне
I would have shared his fate if it could have comforted him. I saw he was beside himself. I was aghast, realizing with my heart as well as my mind what such a resolution meant.	стало его тогда, что, кажись, сам бы разделил его участь, лишь бы облегчить его. Вижу, он как исступленный. Ужаснулся я, поняв уже не умом одним, а живою душой, чего стоит такая решимость.
“Decide my fate!” he exclaimed again.	— Решайте же судьбу! — воскликнул опять.
“Go and confess,” I whispered to him. My voice failed	— Идите и объявите, — прошептал я ему. Голосу во
me, but I whispered it firmly. I took up the New Testament	мне не хватило, но прошептал я твердо. Взял я тут
from the table, the Russian translation, and showed him the Gospel of St. John, chapter xii. verse 24:	со стола Евангелие, русский перевод, и показал ему от Иоанна, глава XII, стих 24:
“Verily, verily, I say unto you, except a corn of wheat fall into the ground and die, it abideth	«Истинно, истинно говорю вам, если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно, а
alone: but if it die, it bringeth forth much fruit.” I had just been reading that verse when he came in. He read it.	если умрет, то принесет много плода». Я этот стих только что прочел пред его приходом. Прочел он.
“That’s true,” he said, but he smiled bitterly. “It’s terrible the things you find in those books,” he	— Правда, — говорит, но усмехнулся горько. — Да, в этих книгах, — говорит, помолчав, — ужас что такое
said, after a pause. “It’s easy enough to thrust them upon one. And who wrote them? Can they have been written by men?”	встретишь. Под нос-то их легко совать. И кто это их писал, неужели люди?
“The Holy Spirit wrote them,” said I.	— Дух святый писал, — говорю.
“It’s easy for you to prate,” he smiled again, this time almost with hatred. I took the book again, opened it in another	— Болтать-то вам легко, — усмехнулся он еще, но уже почти ненавистно. Взял я книгу опять, развернул
place and showed him the Epistle to the Hebrews, chapter x. verse 31. He read: “It is a fearful thing to fall into the hands of the living God.”	в другом месте и показал ему «К евреям», глава X, стих 31. Прочел он: «Страшно впасть в руки бога живаго».
He read it and simply flung down the book. He was trembling all over. “An awful text,” he said. “There’s no denying you’ve picked out fitting ones.” He rose from	Прочел он да так и отбросил книгу. Задрожал весь даже. — Страшный стих, — говорит, — нечего сказать,
the chair. “Well!” he said, “good‐by, perhaps I shan’t come again ... we shall meet in heaven. So I	подобрали. — Встал со стула. — Ну, — говорит, — прощайте, может, больше и не приду... в раю увидимся.
have been for fourteen years ‘in the hands of the	Значит, четырнадцать лет, как уже «впал я в руки
living God,’ that’s how one must think of those fourteen years. To‐morrow I will beseech those hands to let me go.” I wanted to take him in my arms and kiss him, but I did not dare—his face was contorted and somber. He went away.	бога живаго», — вот как эти четырнадцать лет, стало быть, называются. Завтра попрошу эти руки, чтобы меня отпустили... Хотел было я обнять и облобызать его, да не посмел — искривленно так лицо у него было и смотрел тяжело.
“Good God,” I thought, “what has he gone to face!” I fell on my knees before the ikon and wept	Вышел он. «Господи, — подумал я, — куда пошел человек!» Бросился я тут на колени пред иконой
for him before the Holy Mother of God, our swift defender	и заплакал о нем пресвятой богородице, скорой
and helper. I was half an hour praying in tears,	заступнице и помощнице. С полчаса прошло, как я в слезах на молитве стоял, а была уже поздняя ночь,
and it was late, about midnight. Suddenly I saw the door open and he came in again. I was surprised.	часов около двенадцати. Вдруг, смотрю, отворяется дверь, и он входит снова. Я изумился.
“Where have you been?” I asked him.	— Где же вы были? — спрашиваю его.
“I think,” he said, “I’ve forgotten something ...	— Я, — говорит, — я, кажется, что-то забыл... платок,
my handkerchief, I think.... Well, even if I’ve not forgotten anything, let me stay a little.”	кажется... Ну, хоть ничего не забыл, дайте присесть-то...
He sat down. I stood over him. “You sit down, too,” said he.	Сел на стул. Я стою над ним. «Сядьте, говорит,
I sat down. We sat still for two minutes; he looked intently at me and suddenly smiled—I remembered that—then he got up, embraced me warmly and kissed me.	и вы». Я сел. Просидели минуты с две, смотрит на меня пристально и вдруг усмехнулся, запомнил я это, затем встал, крепко обнял меня и поцеловал...
“Remember,” he said, “how I came to you a second time. Do you hear, remember it!”	— Попомни, — говорит, — как я к тебе в другой раз приходил. Слышишь, попомни это!
And he went out. “To‐morrow,” I thought.	В первый раз мне ты сказал. И ушел. «Завтра», — подумал я.

---

And so it was. I did not know that evening that	Так оно и сбылось. И не знал я в сей вечер, что на
the next day was his birthday. I had not been out for the last few days, so I had no chance of hearing	завтра как раз приходится день рождения его. Сам я в последние дни никуда не выходил, а потому
it from any one. On that day he always had a great	и узнать не мог ни от кого. В этот же день у него
gathering, every one in the town went to it. It was the same this time. After dinner he walked into the	каждогодно бывало большое собрание, съезжался весь город. Съехались и теперь. И вот, после обеденной
middle of the room, with a paper in his hand—a formal declaration to the chief of his department	трапезы, выходит он на средину, а в руках бумага — форменное донесение по начальству. А так как
who was present. This declaration he read aloud to	начальство его было тут же, то тут же и прочел
the whole assembly. It contained a full account of the crime, in every detail. “I cut myself off from men as a monster. God has visited me,” he said in conclusion. “I want to suffer for my sin!” Then he brought out and laid on the table all the	бумагу вслух всем собравшимся, а в ней полное описание всего преступления во всей подробности: «Как изверга себя извергаю из среды людей, бог посетил меня, — заключил бумагу, — пострадать хочу!» Тут же вынес и выложил на стол всё, чем мнил
things he had been keeping for fourteen years, that he thought would prove his crime, the jewels belonging to the murdered woman which he had stolen	доказать свое преступление и что четырнадцать лет сохранял: золотые вещи убитой, которые похитил, думая
to divert suspicion, a cross and a locket taken	отвлечь от себя подозрение, медальон и крест ее,
from her neck with a portrait of her betrothed	снятые с шеи, — в медальоне портрет ее жениха,
in the locket, her notebook and two letters; one from	записную книжку и, наконец, два письма: письмо
her betrothed, telling her that he would soon be with her, and her unfinished answer left on the table	жениха ее к ней с извещением о скором прибытии и ответ ее на сие письмо, который начала и не дописала,
to be sent off next day. He carried off these two letters—what for? Why had he kept them for fourteen years afterwards instead of destroying them as evidence against him? And this is what happened: every one was amazed and	оставила на столе, чтобы завтра отослать на почту. Оба письма захватил он с собою — для чего? Для чего потом сохранял четырнадцать лет вместо того, чтоб истребить как улики? И вот что же случилось:
horrified, every one refused to believe it and thought that he was deranged, though all listened with intense curiosity. A few days later it was	все пришли в удивление и в ужас, и никто не захотел поверить, хотя все выслушали с чрезвычайным любопытством, но как от больного, а несколько дней спустя уже совсем
fully decided and agreed in every house that the	решено было во всех домах и приговорено, что
unhappy man was mad. The legal authorities could	несчастный человек помешался. Начальство и суд
not refuse to take the case up, but they too dropped	не могли не дать хода делу, но приостановились и они:
it. Though the trinkets and letters made them ponder, they decided that even if they did turn out to be authentic, no charge could be based on those alone. Besides, she might have given him those things as a friend, or asked him to take care of	хотя представленные вещи и письма и заставили размышлять, но решено было и тут, что если сии документы и оказались бы верными, то всё же окончательное обвинение не могло бы быть произнесено на основании только сих документов. Да и вещи все он мог иметь от нее самой, как знакомый ее и по
them for her. I heard afterwards, however, that the genuineness of the things was proved by the	доверенности. Слышал я, впрочем, что подлинность
friends and relations of the murdered woman, and that there was no doubt about them. Yet nothing was destined to come of it, after all. Five days later, all had heard that he was ill and	вещей была потом проверена чрез многих знакомых и родных убитой и что сомнений в том не было. Но делу сему опять не суждено было завершиться. Дней через пять все узнали, что страдалец заболел
that his life was in danger. The nature of	и что опасаются за жизнь его. Какою болезнию
his illness I can’t explain, they said it was an	он заболел, не могу объяснить, говорили, что расстройством
affection of the heart. But it became known that the doctors had been induced by his wife	сердцебиения, но известно стало, что совет докторов,
to investigate his mental condition also, and had come to the conclusion that it was a case of insanity. I betrayed nothing, though people ran to question me. But when I wanted to visit him, I was for a long while forbidden to do so, above all by his wife. “It’s you who have caused his illness,” she said to me; “he was always gloomy, but for the last year people noticed that he was peculiarly excited and did strange things, and now you have been the ruin of him. Your preaching has brought him to this; for the last month he was always with you.”	по настоянию супруги его, свидетельствовал и душевное его состояние и что вынесли заключение, что помешательство уже есть. Я ничего не выдал, хотя и бросились расспрашивать меня, но когда пожелал его навестить, то долго мне возбраняли, главное супруга его: «Это вы, — говорит мне, — его расстроили, он и прежде был мрачен, а в последний год все замечали в нем необыкновенное волнение и странные поступки, а тут как раз вы его погубили; это вы его зачитали, не выходил он от вас
Indeed, not only his wife but the whole town were down upon me and blamed me. “It’s all your doing,” they said. I was silent and indeed rejoiced at heart, for I saw plainly God’s mercy to the man who had	целый месяц». И что же, не только супруга, но и все в городе накинулись на меня и меня обвинили: «Это всё вы», — говорят. Я молчу, да и рад в душе, ибо узрел несомненную милость божию к восставшему
turned against himself and punished himself. I could not believe in his insanity. They let me see him at last, he insisted upon	на себя и казнившему себя. А помешательству его я верить не мог. Допустили наконец и меня к нему, сам потребовал того настоятельно, чтобы
saying good‐by to me. I went in to him and saw at	проститься со мной. Вошел я и как раз увидел,
once, that not only his days, but his hours were numbered.	что не только дни, но и часы его сочтены. Был
He was weak, yellow, his hands trembled, he gasped for breath, but his face was full of tender and happy feeling.	он слаб, желт, руки трепещут, сам задыхается, но смотрит умиленно и радостно.
“It is done!” he said. “I’ve long been yearning to see you, why didn’t you come?”	— Совершилось! — проговорил мне, — давно жажду видеть тебя, что не приходил?
I did not tell him that they would not let me see him.	Я ему не объявил, что меня не допускали к нему.
“God has had pity on me and is calling me to Himself. I know I am dying, but I feel joy and peace	— Бог сжалился надо мной и зовет к себе. Знаю, что умираю, но радость чувствую и мир после стольких
for the first time after so many years. There was heaven in my heart from the moment I had done	лет впервые. Разом ощутил в душе моей рай, только лишь исполнил, что надо было. Теперь уже смею
what I had to do. Now I dare to love my children and to kiss them. Neither my wife nor the judges,	любить детей моих и лобызать их. Мне не верят,
nor any one has believed it. My children will never believe it either. I see in that God’s mercy to them. I shall die, and my name will be without a	и никто не поверил, ни жена, ни судьи мои; не поверят никогда и дети. Милость божию вижу в сем к детям моим. Умру, и имя мое будет для них незапятнано.
stain for them. And now I feel God near, my heart rejoices as in Heaven ... I have done my duty.”	А теперь предчувствую бога, сердце как в раю веселится... долг исполнил...
He could not speak, he gasped for breath, he pressed	Говорить не может, задыхается, горячо мне
my hand warmly, looking fervently at me. We did not talk for long, his wife kept peeping in at us. But he had time to whisper to me: “Do you remember how I came back to you that second	руку жмет, пламенно глядит на меня. Но недолго мы беседовали, супруга его беспрерывно к нам заглядывала. Но успел-таки шепнуть мне: — А помнишь ли, как я к тебе тогда в другой раз пришел,
time, at midnight? I told you to remember it. You know what I came back for? I came to kill you!”	в полночь? Еще запомнить тебе велел? Знаешь ли, для чего я входил? Я ведь убить тебя приходил!
I started.	Я так и вздрогнул.
“I went out from you then into the darkness, I wandered about the streets, struggling with myself. And suddenly I hated you so that I could hardly bear it. Now,	— Вышел я тогда от тебя во мрак, бродил по улицам и боролся с собою. И вдруг возненавидел тебя до того, что едва сердце вынесло. «Теперь, думаю,
I thought, he is all that binds me, and he is my judge. I can’t refuse to face my punishment	он единый связал меня, и судия мой, не могу уже
to‐morrow, for he knows all. It was not that I was afraid you would betray me (I never even thought	отказаться от завтрашней казни моей, ибо он всё знает». И не то чтоб я боялся, что ты донесешь (не было
of that), but I thought, ‘How can I look him in	и мысли о сем), но думаю: «Как я стану глядеть на
the face if I don’t confess?’ And if you had been at the other end of the earth, but alive, it would have been all the same, the thought was unendurable	него, если не донесу на себя?» И хотя бы ты был за тридевять земель, но жив, всё равно, невыносима эта
that you were alive knowing everything and condemning me. I hated you as though you were the cause, as	мысль, что ты жив и всё знаешь, и меня судишь. Возненавидел
though you were to blame for everything. I came back to you then, remembering that you had a dagger lying on your table. I sat down and asked you to sit	я тебя, будто ты всему причиной и всему виноват. Воротился я к тебе тогда, помню, что у тебя на столе лежит кинжал. Я сел и тебя сесть попросил, и целую
down, and for a whole minute I pondered. If I had killed you, I should have been ruined by that	минуту думал. Если б я убил тебя, то всё равно
murder even if I had not confessed the other. But I didn’t think about that at all, and I didn’t want to think of it at that moment. I only hated you and	бы погиб за это убийство, хотя бы и не объявил о прежнем преступлении. Но о сем я не думал вовсе и думать не хотел в ту минуту. Я только тебя ненавидел
longed to revenge myself on you for everything. The Lord vanquished the devil in my heart. But let me tell you, you were never nearer death.”	и отомстить тебе желал изо всех сил за всё. Но господь мой поборол диавола в моем сердце. Знай, однако, что никогда ты не был ближе от смерти.
A week later he died. The whole town followed him to the grave. The chief priest made a speech full	Через неделю он помер. Гроб его до могилы провожал
of feeling. All lamented the terrible illness that	весь город. Протоиерей сказал прочувствованное слово.
had cut short his days. But all the town was up in arms against me after the funeral, and people even refused to see me. Some, at first a few and afterwards more, began indeed to believe in	Оплакивали страшную болезнь, прекратившую дни его. Но весь город восстал на меня, когда похоронили его, и даже принимать меня перестали. Правда, некоторые, вначале немногие, а потом всё больше
the truth of his story, and they visited me and questioned me with great interest and eagerness, for man loves to see the downfall and disgrace of the righteous. But I held my tongue, and very	и больше, стали веровать в истину его показаний и очень начали посещать меня и расспрашивать с большим любопытством и радостью: ибо любит человек падение праведного и позор его. Но я замолчал
shortly after, I left the town, and five months later by God’s grace I entered upon the safe and blessed path, praising the unseen finger which had guided me so clearly to it. But I remember in my prayer to this day, the servant of God, Mihail, who suffered so greatly.	и вскорости из города совсем выбыл, а через пять месяцев удостоился господом богом стать на путь твердый и благолепный, благословляя перст невидимый, мне столь явно сей путь указавший. А многострадального раба божия Михаила памятую в молитвах моих и до сего дня на каждый день.
Chapter III. Conversations And Exhortations Of Father Zossima _(e) The Russian Monk and his possible Significance_ Fathers and teachers, what is the monk? In the cultivated	III ИЗ БЕСЕД И ПОУЧЕНИЙ СТАРЦА ЗОСИМЫ д) Нечто об иноке русском и о возможном значении его Отцы и учители, что есть инок? В просвещенном мире
world the word is nowadays pronounced by some people with a jeer, and by others it is used as a term of abuse, and this contempt for the monk is	слово сие произносится в наши дни у иных уже с насмешкой, а у некоторых и как бранное. И чем
growing. It is true, alas, it is true, that there are many sluggards, gluttons, profligates and insolent beggars among monks. Educated people point to these:	дальше, тем больше. Правда, ох правда, много и в монашестве тунеядцев, плотоугодников, сластолюбцев и наглых бродяг. На сие указывают образованные светские
“You are idlers, useless members of society, you	люди: «Вы, дескать, лентяи и бесполезные члены общества,
live on the labor of others, you are shameless beggars.” And yet how many meek and humble monks	живете чужим трудом, бесстыдные нищие». А между тем сколь много в монашестве смиренных и кротких,
there are, yearning for solitude and fervent prayer in peace! These are less noticed, or passed over in silence. And how surprised men would be if I	жаждущих уединения и пламенной в тишине молитвы. На сих меньше указывают и даже обходят молчанием
were to say that from these meek monks, who yearn	вовсе, и сколь подивились бы, если скажу, что от
for solitary prayer, the salvation of Russia will come perhaps once more! For they are in truth made	сих кротких и жаждущих уединенной молитвы выйдет, может быть, еще раз спасение земли русской! Ибо
ready in peace and quiet “for the day and the hour,	воистину приготовлены в тишине «на день и
the month and the year.” Meanwhile, in their solitude, they keep the image of Christ fair and	час, и месяц и год». Образ Христов хранят пока
undefiled, in the purity of God’s truth, from the times of the Fathers of old, the Apostles and the martyrs. And when the time comes they will show it	в уединении своем благолепно и неискаженно, в чистоте правды божией, от древнейших отцов, апостолов и мучеников, и, когда надо будет, явят его
to the tottering creeds of the world. That is a great thought. That star will rise out of the East. That is my view of the monk, and is it false? is	поколебавшейся правде мира. Сия мысль великая. От востока звезда сия воссияет. Так мыслю об иноке, и неужели ложно,
it too proud? Look at the worldly and all who set	неужели надменно? Посмотрите у мирских и во
themselves up above the people of God, has not	всем превозносящемся над народом божиим мире, не
God’s image and His truth been distorted in them? They have science; but in science there	исказился ли в нем лик божий и правда его? У них наука,
is nothing but what is the object of sense. The spiritual world, the higher part of man’s being is rejected altogether, dismissed with a sort of triumph, even	а в науке лишь то, что подвержено чувствам. Мир же духовный, высшая половина существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с некиим торжеством,
with hatred. The world has proclaimed the reign of freedom, especially of late, but what do we see in	даже с ненавистью. Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что же видим в этой
this freedom of theirs? Nothing but slavery and self‐destruction! For the world says: “You have desires and so satisfy them, for you have	свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство! Ибо мир говорит: «Имеешь потребности, а потому
the same rights as the most rich and powerful. Don’t be afraid of satisfying them and even multiply	насыщай их, ибо имеешь права такие же, как и у знатнейших и богатейших людей. Не бойся насыщать их, но даже
your desires.” That is the modern doctrine of the	приумножай» — вот нынешнее учение мира. В этом и
world. In that they see freedom. And what follows	видят свободу. И что же выходит из сего права на
from this right of multiplication of desires? In	приумножение потребностей? У богатых уединение
the rich, isolation and spiritual suicide; in the poor, envy and murder; for they have been given rights, but have not been shown the means of satisfying their wants. They maintain that the world is getting more and more united, more and more bound	и духовное самоубийство, а у бедных — зависть и убийство, ибо права-то дали, а средств насытить потребности еще не указали. Уверяют, что мир чем далее, тем более единится, слагается в братское общение
together in brotherly community, as it overcomes distance and sets thoughts flying through the air.	тем, что сокращает расстояния, передает по воздуху
Alas, put no faith in such a bond of union. Interpreting freedom as the multiplication and rapid satisfaction	мысли. Увы, не верьте таковому единению людей. Понимая свободу как приумножение и скорое утоление потребностей
of desires, men distort their own nature, for	искажают природу свою, ибо зарождают в себе
many senseless and foolish desires and habits and ridiculous fancies are fostered in them. They live only for mutual envy, for luxury and	много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок. Живут лишь для зависти друг к другу, для плотоугодия и чванства. Иметь
ostentation. To have dinners, visits, carriages, rank	обеды, выезды, экипажи, чины и рабов-прислужников
and slaves to wait on one is looked upon as a necessity,	считается уже такою необходимостью, для которой жертвуют
for which life, honor and human feeling are sacrificed, and men even commit suicide if they are unable to satisfy it. We see the same thing among those	даже жизнью, честью и человеколюбием, чтоб утолить эту необходимость, и даже убивают себя, если не могут утолить ее. У тех, которые небогаты, то же
who are not rich, while the poor drown their unsatisfied	самое видим, а у бедных неутоление потребностей
need and their envy in drunkenness. But soon they	и зависть пока заглушаются пьянством. Но вскоре
will drink blood instead of wine, they are being led	вместо вина упьются и кровью, к тому их ведут. Спрашиваю
on to it. I ask you is such a man free? I knew one “champion of freedom” who told me himself that,	я вас: свободен ли такой человек? Я знал одного «борца за идею», который сам рассказывал мне, что, когда
when he was deprived of tobacco in prison, he was so wretched at the privation that he almost went	лишили его в тюрьме табаку, то он до того был измучен лишением сим, что чуть не пошел и не предал
and betrayed his cause for the sake of getting tobacco	свою «идею», чтобы только дали ему табаку. А ведь
again! And such a man says, “I am fighting for the cause of humanity.” How can such a one fight? what is he fit for? He	этакой говорит: «За человечество бороться иду».
is capable perhaps of some action quickly over, but he cannot hold out long. And it’s no wonder that	Ну куда такой пойдет и на что он способен? На скорый поступок разве, а долго не вытерпит.
instead of gaining freedom they have sunk into slavery, and instead of serving the cause	И не дивно, что вместо свободы впали в рабство,
of brotherly love and the union of humanity	а вместо служения братолюбию и человеческому единению
have fallen, on the contrary, into dissension and	впали, напротив, в отъединение и уединение, как
isolation, as my mysterious visitor and teacher	говорил мне в юности моей таинственный гость и учитель мой. А потому в мире всё более и более
said to me in my youth. And therefore the idea of the service of humanity, of brotherly love and the solidarity of mankind, is more and more dying out in the world, and indeed this idea is sometimes treated with derision. For how can a man shake off his habits? What can become of him if he is in such bondage to the habit of satisfying the innumerable desires he has created for himself? He is isolated, and what concern has he with the rest of humanity? They have succeeded in	угасает мысль о служении человечеству, о братстве и целостности людей и воистину встречается мысль сия даже уже с насмешкой, ибо как отстать от привычек своих, куда пойдет сей невольник, если столь привык утолять бесчисленные потребности свои, которые сам же навыдумал? В уединении он, и какое ему дело
accumulating a greater mass of objects, but the joy in the world has grown less.	до целого. И достигли того, что вещей накопили больше, а радости стало меньше.
The monastic way is very different. Obedience, fasting	Другое дело путь иноческий. Над послушанием, постом
and prayer are laughed at, yet only through them lies the way to real, true freedom. I cut off my	и молитвой даже смеются, а между тем лишь в них заключается путь к настоящей, истинной уже свободе: отсекаю от
superfluous and unnecessary desires, I subdue	себя потребности лишние и ненужные, самолюбивую
my proud and wanton will and chastise it with obedience,	и гордую волю мою смиряю и бичую послушанием, и
and with God’s help I attain freedom of spirit and	достигаю тем, с помощию божьей, свободы духа, а с
with it spiritual joy. Which is most capable of conceiving a great idea and serving it—the rich man in his isolation	нею и веселья духовного! Кто же из них способнее вознести великую мысль и пойти ей служить — уединенный
or the man who has freed himself from the tyranny	ли богач или сей освобожденный от тиранства
of material things and habits? The monk is reproached for his solitude, “You have secluded yourself	вещей и привычек? Инока корят его уединением:
within the walls of the monastery for your own salvation,	«Уединился ты, чтобы себя спасти в монастырских стенах,
and have forgotten the brotherly service of humanity!” But we shall see which will be most zealous in the	а братское служение человечеству забыл». Но посмотрим
cause of brotherly love. For it is not we, but	еще, кто более братолюбию поусердствует? Ибо уединение
they, who are in isolation, though they don’t	не у нас, а у них, но не видят сего. А от нас и
see that. Of old, leaders of the people came from among us, and why should they not again? The same meek and humble ascetics will rise up and go out to work for the great cause. The salvation	издревле деятели народные выходили, отчего же не может их быть и теперь? Те же смиренные и кроткие постники и молчальники восстанут и пойдут на
of Russia comes from the people. And the Russian monk has always been on the side of the people. We are isolated only if the people are isolated.	великое дело. От народа спасение Руси. Русский же монастырь искони был с народом. Если же народ
The people believe as we do, and an unbelieving reformer	в уединении, то и мы в уединении. Народ верит по-нашему,
will never do anything in Russia, even if he is sincere in heart and a genius. Remember that! The	а неверующий деятель у нас в России ничего не сделает, даже будь он искренен сердцем и умом
people will meet the atheist and overcome him,	гениален. Это помните. Народ встретит атеиста
and Russia will be one and orthodox. Take care of	и поборет его, и станет единая православная Русь.
the peasant and guard his heart. Go on educating him quietly. That’s your duty as monks, for the peasant has God in his heart.	Берегите же народ и оберегайте сердце его. В тишине воспитайте его. Вот ваш иноческий подвиг, ибо сей народ — богоносец.
(_f_) _Of Masters and Servants, and of whether it is possible for them to be Brothers in the Spirit_	е) Нечто о господах и слугах и о том, возможно ли господам и слугам стать взаимно по духу братьями
Of course, I don’t deny that there is sin in the peasants too. And the fire of corruption is spreading visibly, hourly, working from above downwards. The spirit of isolation is coming upon the people too. Money‐ lenders and devourers of	Боже, кто говорит, и в народе грех. А пламень растления умножается даже видимо, ежечасно, сверху идет. Наступает
the commune are rising up. Already the merchant grows more and more eager for rank, and strives to show	и в народе уединение: начинаются кулаки и мироеды; уже купец всё больше и больше желает почестей, стремится
himself cultured though he has not a trace of	показать себя образованным, образования не имея
culture, and to this end meanly despises his old traditions, and is even ashamed of the faith of his	нимало, а для сего гнусно пренебрегает древним
fathers. He visits princes, though he is only a peasant corrupted. The peasants are rotting in drunkenness and cannot shake off the habit. And	обычаем и стыдится даже веры отцов. Ездит ко князьям, а всего-то сам мужик порченый. Народ загноился от пьянства и не может уже отстать от него.
what cruelty to their wives, to their children	А сколько жестокости к семье, к жене, к
even! All from drunkenness! I’ve seen in the factories	детям даже; от пьянства всё. Видал я на фабриках
children of nine years old, frail, rickety, bent and already depraved. The stuffy workshop, the din of machinery, work all day long, the vile language and the drink, the drink—is that what a little	десятилетних даже детей: хилых, чахлых, согбенных и уже развратных. Душная палата, стучащая машина, весь божий день работы, развратные слова и вино, вино, а то ли надо душе такого малого еще дитяти?
child’s heart needs? He needs sunshine, childish play, good examples all about him, and at least a little love. There must be no more of this, monks, no more torturing of children, rise up and preach that, make haste, make haste!	Ему надо солнце, детские игры и всюду светлый пример и хоть каплю любви к нему. Да не будет же сего, иноки, да не будет истязания детей, восстаньте и проповедуйте сие скорее, скорее.
But God will save Russia, for though the peasants are corrupted and cannot renounce their filthy sin,	Но спасет бог Россию, ибо хоть и развратен простолюдин и не может уже отказать себе во смрадном грехе,
yet they know it is cursed by God and that they	но всё же знает, что проклят богом его смрадный
do wrong in sinning. So that our people still believe in righteousness, have faith in God and weep tears of devotion.	грех и что поступает он худо, греша. Так что неустанно еще верует народ наш в правду, бога
It is different with the upper classes. They, following science, want to base justice on reason alone, but not with Christ, as before, and they have already proclaimed that there is no crime, that	признает, умилительно плачет. Не то у высших. Те вослед науке хотят устроиться справедливо одним умом своим, но уже без Христа, как прежде, и уже провозгласили, что нет преступления, нет уже
there is no sin. And that’s consistent, for if you have no God what is the meaning of crime? In	греха. Да оно и правильно по-ихнему: ибо если нет у тебя бога, то какое же тогда преступление?
Europe the people are already rising up against the rich with violence, and the leaders of the people are everywhere leading them to bloodshed, and teaching them that their wrath is righteous. But	В Европе восстает народ на богатых уже силой, и народные вожаки повсеместно ведут его к крови и учат, что прав гнев его. Но «проклят гнев их, ибо
their “wrath is accursed, for it is cruel.” But God will save Russia as He has saved her many	жесток». А Россию спасет господь, как спасал уже
times. Salvation will come from the people, from their faith and their meekness.	много раз. Из народа спасение выйдет, из веры и смирения
Fathers and teachers, watch over the people’s faith and this will not be a dream. I’ve been struck	его. Отцы и учители, берегите веру народа, и не мечта
all my life in our great people by their dignity,	сие: поражало меня всю жизнь в великом народе
their true and seemly dignity. I’ve seen it myself,	нашем его достоинство благолепное и истинное,
I can testify to it, I’ve seen it and marveled	сам видел, сам свидетельствовать могу, видел и
at it, I’ve seen it in spite of the degraded sins	удивлялся, видел, несмотря даже на смрад грехов
and poverty‐stricken appearance of our peasantry.	и нищий вид народа нашего. Не раболепен он,
They are not servile, and even after two centuries of serfdom they are free in manner and bearing,	и это после рабства двух веков. Свободен видом и
yet without insolence, and not revengeful and not	обращением, но безо всякой обиды. И не мстителен,
envious. “You are rich and noble, you are clever and talented, well, be so, God bless you. I respect you, but I know that I too am a man. By the very fact that I respect you without envy I prove my dignity as a man.”	и не завистлив. «Ты знатен, ты богат, ты умен и талантлив — и пусть, благослови тебя бог. Чту тебя, но знаю, что и я человек. Тем, что без зависти чту тебя, тем-то и достоинство мое являю пред тобой человеческое».
In truth if they don’t say this (for they don’t know how to say this yet), that is how they act. I have seen it myself, I have known it myself,	Воистину, если не говорят сего (ибо не умеют еще сказать сего), то так поступают, сам видел, сам
and, would you believe it, the poorer our Russian peasant is, the more noticeable is that serene goodness, for the rich among them are for the most part corrupted already, and much of that is due to our carelessness and indifference. But God will save His	испытывал, и верите ли: чем беднее и ниже человек наш русский, тем и более в нем сей благолепной правды заметно, ибо богатые из них кулаки и мироеды во множестве уже развращены, и много, много тут от нерадения и несмотрения нашего вышло! Но спасет бог людей
people, for Russia is great in her humility. I dream of seeing, and seem to see clearly already,	своих, ибо велика Россия смирением своим. Мечтаю видеть и как бы уже вижу ясно наше грядущее: ибо
our future. It will come to pass, that even the most corrupt of our rich will end by being ashamed of	будет так, что даже самый развращенный богач наш
his riches before the poor, and the poor, seeing	кончит тем, что устыдится богатства своего пред
his humility, will understand and give way before	бедным, а бедный, видя смирение сие, поймет
him, will respond joyfully and kindly to his honorable shame. Believe me that it will end in that; things are moving to that. Equality is to be found only	и уступит ему с радостью, и лаской ответит на благолепный стыд его. Верьте, что кончится сим: на то идет. Лишь
in the spiritual dignity of man, and that will	в человеческом духовном достоинстве равенство,
only be understood among us. If we were brothers, there would be fraternity, but before that, they	и сие поймут лишь у нас. Были бы братья, будет и братство,
will never agree about the division of wealth. We preserve the image of Christ, and it will shine forth like a precious diamond to the whole world. So may it be, so may it be!	а раньше братства никогда не разделятся. Образ Христов храним, и воссияет как драгоценный алмаз всему миру... Буди, буди!
Fathers and teachers, a touching incident befell	Отцы и учители, произошло раз со мною умилительное
me once. In my wanderings I met in the town of K. my old orderly, Afanasy. It was eight years since I had parted from him. He chanced to see me in the market‐place, recognized me, ran up to me, and how delighted he was! He simply pounced on me: “Master	дело. Странствуя, встретил я однажды, в губернском городе К., бывшего моего денщика Афанасия, а с тех пор, как я расстался с ним, прошло уже тогда восемь лет. Нечаянно увидел меня на базаре, узнал, подбежал ко мне и, боже, сколь обрадовался, так
dear, is it you? Is it really you I see?” He took me home with him. He was no longer in the army, he was married and already had two little children. He and his wife earned their living as costermongers in the market‐place. His room was poor, but bright and clean. He made me sit down, set the samovar, sent for his wife, as though my appearance were	и кинулся ко мне: «Батюшка, барин, вы ли это? Да неужто вас вижу?» Повел меня к себе. Был уже он в отставке, женился, двух детей-младенцев уже прижил. Проживал с супругой своею мелким торгом на рынке с лотка. Комнатка у него бедная, но чистенькая, радостная. Усадил меня, самовар поставил, за женой
a festival for them. He brought me his children: “Bless them, Father.”	послал, точно я праздник какой ему сделал, у него появившись. Подвел ко мне деток: «Благословите, батюшка».
“Is it for me to bless them? I am only a humble monk. I will pray for them. And for you, Afanasy	— «Мне ли благословлять, — отвечаю ему, — инок я простой и смиренный, бога о них помолю, а о тебе,
Pavlovitch, I have prayed every day since that	Афанасий Павлович, и всегда, на всяк день, с того
day, for it all came from you,” said I. And I explained that to him as well as I could. And what do you think? The man kept gazing at me and could not believe	самого дня, бога молю, ибо с тебя, говорю, всё и вышло». И объяснил ему я это как умел. Так что же человек: смотрит на меня и всё не может представить,
that I, his former master, an officer, was now before him in such a guise and position; it made him shed tears. “Why are you weeping?” said I, “better rejoice over me, dear friend, whom I can never forget, for my path is a glad and joyful one.” He did not say much, but kept sighing and shaking his head over me tenderly. “What has became of your fortune?” he asked.	что я, прежний барин его, офицер, пред ним теперь в таком виде и в такой одежде: заплакал даже. «Чего же ты плачешь, — говорю ему, — незабвенный ты человек, лучше повеселись за меня душой, милый, ибо радостен и светел путь мой». Многого не говорил, а всё охал и качал на меня головой умиленно. «Где же ваше,
“I gave it to the monastery,” I answered; “we live in common.” After tea I began saying good‐by, and suddenly he	спрашивает, богатство?» Отвечаю ему: «В монастырь отдал, а живем мы в общежитии». После чаю стал
brought out half a rouble as an offering to	я прощаться с ними, и вдруг вынес он мне полтину,
the monastery, and another half‐rouble I saw him	жертву на монастырь, а другую полтину, смотрю,
thrusting hurriedly into my hand: “That’s for you in your wanderings, it may be of use to you, Father.”	сует мне в руку, торопится: «Это уж вам, говорит, странному, путешествующему, пригодится вам, может,
I took his half‐rouble, bowed to him and his wife,	батюшка». Принял я его полтину, поклонился ему и
and went out rejoicing. And on my way I thought: “Here we are both now, he at home and I on the road, sighing and shaking our heads, no doubt, and yet	супруге его и ушел обрадованный и думаю дорогой: «Вот мы теперь оба, и он у себя, и я, идущий, охаем,
smiling joyfully in the gladness of our hearts, remembering how God brought about our meeting.”	должно быть, да усмехаемся радостно, в веселии сердца нашего, покивая головой и вспоминая, как бог привел
I have never seen him again since then. I had been	встретиться». И больше я уж с тех пор никогда не
his master and he my servant, but now when we exchanged a loving kiss with softened hearts, there was a great	видал его. Был я ему господин, а он мне слуга, а теперь, как облобызались мы с ним любовно и в
human bond between us. I have thought a great deal about that, and now what I think is this: Is it so	духовном умилении, меж нами великое человеческое единение произошло. Думал я о сем много, а теперь
inconceivable that that grand and simple‐hearted unity	мыслю так: неужели так недоступно уму, что сие великое
might in due time become universal among the Russian people? I believe that it will come to pass and that the time is at hand. And of servants I will add this: In old days when	и простодушное единение могло бы в свой срок и повсеместно произойти меж наших русских людей? Верую, что произойдет, и сроки близки.
I was young I was often angry with servants; “the cook had served something too hot, the orderly	А про слуг прибавлю следующее: сердился я прежде, юношею, на слуг много: «кухарка горячо подала,
had not brushed my clothes.” But what taught me	денщик платье не вычистил». Но озарила меня тогда
better then was a thought of my dear brother’s,	вдруг мысль моего милого брата, которую слышал от
which I had heard from him in childhood: “Am	него в детстве моем: «Стою ли я того и весь-то,
I worth it, that another should serve me and be ordered about by me in his poverty and ignorance?” And I wondered at the time that such simple and self‐ evident ideas should be so slow to occur to our minds.	чтобы мне другой служил, а чтоб я, за нищету и темноту его, им помыкал?» И подивился я тогда же, сколь самые простые мысли, воочию ясные, поздно появляются
It is impossible that there should be no servants in the world, but act so that your servant may	в уме нашем. Без слуг невозможно в миру, но так сделай, чтобы был у тебя твой слуга свободнее
be freer in spirit than if he were not a servant. And why cannot I be a servant to my servant and even	духом, чем если бы был не слугой. И почему я не могу быть слугою слуге моему и так, чтобы он
let him see it, and that without any pride on	даже видел это, и уж безо всякой гордости с моей
my part or any mistrust on his? Why should not my servant be like my own kindred, so that I may take him into my family and rejoice in doing so? Even	стороны, а с его — неверия? Почему не быть слуге моему как бы мне родным, так что приму его наконец в семью свою и возрадуюсь сему? Даже и теперь еще это так
now this can be done, but it will lead to the grand unity of men in the future, when a man will not	исполнимо, но послужит основанием к будущему уже великолепному единению людей, когда не слуг будет
seek servants for himself, or desire to turn his fellow creatures into servants as he does now, but on the contrary, will long with his whole heart to be the servant of all, as the Gospel teaches.	искать себе человек и не в слуг пожелает обращать себе подобных людей, как ныне, а, напротив, изо всех сил пожелает стать сам всем слугой по
And can it be a dream, that in the end man will find	Евангелию. И неужели сие мечта, чтобы под конец
his joy only in deeds of light and mercy,	человек находил свои радости лишь в подвигах просвещения
and not in cruel pleasures as now, in gluttony, fornication, ostentation, boasting and envious rivalry	и милосердия, а не в радостях жестоких, как ныне, — в объядении, блуде, чванстве, хвастовстве и
of one with the other? I firmly believe that it	завистливом превышении одного над другим? Твердо
is not and that the time is at hand. People laugh and ask: “When will that time come and does it look like coming?” I believe that with Christ’s help we	верую, что нет и что время близко. Смеются и спрашивают: когда же сие время наступит и похоже ли на то, что наступит? Я же мыслю, что мы со Христом
shall accomplish this great thing. And how many	это великое дело решим. И сколько же было идей
ideas there have been on earth in the history of	на земле, в истории человеческой, которые
man which were unthinkable ten years before they appeared! Yet when their destined hour had come,	даже за десять лет немыслимы были и которые вдруг появлялись, когда приходил для них таинственный
they came forth and spread over the whole earth.	срок их, и проносились по всей земле? Так и у нас
So it will be with us, and our people will shine forth in the world, and all men will say: “The stone which the builders rejected has become the corner‐stone of the building.”	будет, и воссияет миру народ наш, и скажут все люди: «Камень, который отвергли зиждущие, стал главою
And we may ask the scornful themselves: If our hope	угла». А насмешников вопросить бы самих: если
is a dream, when will you build up your edifice	у нас мечта, то когда же вы-то воздвигнете здание
and order things justly by your intellect alone,	свое и устроитесь справедливо лишь умом своим, без
without Christ? If they declare that it is they who are advancing towards unity, only the most	Христа? Если же и утверждают сами, что они-то, напротив, и идут к единению, то воистину веруют
simple‐hearted among them believe it, so that one	в сие лишь самые из них простодушные, так что удивиться
may positively marvel at such simplicity. Of a truth, they have more fantastic dreams than we. They aim	даже можно сему простодушию. Воистину у них мечтательной фантазии более, чем у нас. Мыслят устроиться
at justice, but, denying Christ, they will end by flooding the earth with blood, for blood cries	справедливо, но, отвергнув Христа, кончат тем,
out for blood, and he that taketh up the sword	что зальют мир кровью, ибо кровь зовет кровь,
shall perish by the sword. And if it were not	а извлекший меч погибнет мечом. И если бы не обетование
for Christ’s covenant, they would slaughter one	Христово, то так и истребили бы друг друга даже
another down to the last two men on earth. And	до последних двух человек на земле. Да и сии два
those two last men would not be able to restrain	последние не сумели бы в гордости своей удержать
each other in their pride, and the one would slay	друг друга, так что последний истребил бы предпоследнего,
the other and then himself. And that would come to pass, were it not for the promise of Christ that for the sake of the humble and meek the days shall be shortened.	а потом и себя самого. И сбылось бы, если бы не обетование Христово, что ради кротких и смиренных
While I was still wearing an officer’s uniform	сократится дело сие. Стал я тогда, еще в офицерском
after my duel, I talked about servants in general society, and I remember every one was amazed at me. “What!” they asked, “are we to make our servants sit down on the sofa and offer them tea?” And I answered	мундире, после поединка моего, говорить про слуг в обществе, и все-то, помню, на меня дивились: «Что же нам, говорят, посадить слугу на диван да ему чай подносить?» А я тогда им в ответ: «Почему
them: “Why not, sometimes at least?” Every one laughed.	же и не так, хотя бы только иногда». Все тогда
Their question was frivolous and my answer was not clear; but the thought in it was to some extent right.	засмеялись. Вопрос их был легкомысленный, а ответ мой неясный, но мыслю, что была в нем и некая правда.
(_g_) _Of Prayer, of Love, and of Contact with other Worlds_	ж) О молитве, о любви и о соприкосновении мирам иным
Young man, be not forgetful of prayer. Every time you pray, if your prayer is sincere, there will	Юноша, не забывай молитвы. Каждый раз в молитве
be new feeling and new meaning in it, which will give you fresh courage, and you will understand	твоей, если искренна, мелькнет новое чувство, а в нем и новая мысль, которую ты прежде не знал и которая
that prayer is an education. Remember, too, every	вновь ободрит тебя; и поймешь, что молитва есть
day, and whenever you can, repeat to yourself,	воспитание. Запомни еще: на каждый день и когда лишь можешь, тверди про себя: «Господи, помилуй
“Lord, have mercy on all who appear before Thee to‐day.” For every hour and every moment thousands of men	всех днесь пред тобою представших». Ибо в каждый час и каждое мгновение тысячи людей покидают жизнь свою
leave life on this earth, and their souls appear before God. And how many of them depart	на сей земле и души их становятся пред господом — и сколь многие из них расстались с землею отъединенно,
in solitude, unknown, sad, dejected that no one	никому не ведомо, в грусти и тоске, что никто-то
mourns for them or even knows whether they have lived	не пожалеет о них и даже не знает о них вовсе:
or not! And behold, from the other end of the earth perhaps, your prayer for their rest will rise up to God though you knew them not nor they you. How touching it must be to a soul standing in dread	жили ль они или нет. И вот, может быть, с другого конца земли вознесется ко господу за упокой его и твоя молитва, хотя бы ты и не знал его вовсе, а он тебя. Сколь умилительно душе его, ставшей в страхе
before the Lord to feel at that instant that, for	пред господом, почувствовать в тот миг, что
him too, there is one to pray, that there is a fellow	есть и за него молельщик, что осталось на земле
creature left on earth to love him too! And God	человеческое существо, и его любящее. Да и бог
will look on you both more graciously, for if you	милостивее воззрит на обоих вас, ибо если уже
have had so much pity on him, how much will He have	ты столь пожалел его, то кольми паче пожалеет он,
pity Who is infinitely more loving and merciful than you! And He will forgive him for your sake.	бесконечно более милосердый и любовный, чем ты. И простит его тебя ради.
Brothers, have no fear of men’s sin. Love a	Братья, не бойтесь греха людей, любите человека и
man even in his sin, for that is the semblance of Divine Love and is the highest love on earth. Love	во грехе его, ибо сие уж подобие божеской любви
all God’s creation, the whole and every grain of sand in it. Love every leaf, every ray of God’s	и есть верх любви на земле. Любите всё создание божие, и целое и каждую песчинку. Каждый листик,
light. Love the animals, love the plants,	каждый луч божий любите. Любите животных, любите растения,
love everything. If you love everything, you will perceive the divine mystery in things. Once you perceive	любите всякую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды
it, you will begin to comprehend it better every	и уже неустанно начнешь ее познавать всё далее и
day. And you will come at last to love the	более, на всяк день. И полюбишь наконец весь мир
whole world with an all‐ embracing love. Love the animals: God has given them the rudiments of thought and joy untroubled. Do not trouble it, don’t harass them, don’t deprive them of their happiness, don’t work against God’s intent. Man, do not pride	уже всецелою, всемирною любовью. Животных любите: им бог дал начало мысли и радость безмятежную. Не возмущайте же ее, не мучьте их, не отнимайте у них радости, не противьтесь мысли божией. Человек,
yourself on superiority to the animals; they are without sin, and you, with your greatness, defile	не возносись над животными: они безгрешны, а ты со
the earth by your appearance on it, and leave	своим величием гноишь землю своим появлением на
the traces of your foulness after you—alas, it is true of almost every one of us! Love children	ней и след свой гнойный оставляешь после себя — увы, почти всяк из нас! Деток любите особенно, ибо они
especially, for they too are sinless like the angels; they live to soften and purify our hearts and	тоже безгрешны, яко ангелы, и живут для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание
as it were to guide us. Woe to him who offends a child! Father Anfim taught me to love children. The kind, silent man used often on our wanderings	нам. Горе оскорбившему младенца. А меня отец Анфим учил деток любить: он, милый и молчащий в странствиях наших, на подаянные грошики
to spend the farthings given us on sweets and cakes for the children. He could not pass by a child without emotion. That’s the nature of the man. At some thoughts one stands perplexed, especially	им пряничков и леденцу, бывало, купит и раздаст: проходить не мог мимо деток без сотрясения душевного: таков человек. Пред иною мыслью станешь в недоумении, особенно
at the sight of men’s sin, and wonders whether one should use force or humble love. Always decide to	видя грех людей, и спросишь себя: «Взять ли силой али смиренною любовью?» Всегда решай: «Возьму смиренною
use humble love. If you resolve on that once	любовью». Решишься так раз навсегда и весь мир
for all, you may subdue the whole world. Loving	покорить возможешь. Смирение любовное — страшная
humility is marvelously strong, the strongest of all things, and there is nothing else like it. Every day and every hour, every minute, walk round	сила, изо всех сильнейшая, подобной которой и нет ничего. На всяк день и час, на всякую минуту ходи
yourself and watch yourself, and see that your image	около себя и смотри за собой, чтоб образ твой был
is a seemly one. You pass by a little child, you	благолепен. Вот ты прошел мимо малого ребенка,
pass by, spiteful, with ugly words, with wrathful	прошел злобный, со скверным словом, с гневливою
heart; you may not have noticed the child,	душой; ты и не приметил, может, ребенка-то,
but he has seen you, and your image, unseemly and	а он видел тебя, и образ твой, неприглядный
ignoble, may remain in his defenseless heart. You don’t know it, but you may have sown an evil seed	и нечестивый, может, в его беззащитном сердечке остался. Ты и не знал сего, а может быть, ты уже
in him and it may grow, and all because you were	тем в него семя бросил дурное, и возрастет оно,
not careful before the child, because you did not foster in yourself a careful, actively benevolent	пожалуй, а всё потому, что ты не уберегся пред дитятей, потому что любви осмотрительной, деятельной не
love. Brothers, love is a teacher; but one must know how to acquire it, for it is hard to acquire, it	воспитал в себе. Братья, любовь — учительница, но нужно уметь ее приобрести, ибо она трудно приобретается,
is dearly bought, it is won slowly by long labor.	дорого покупается, долгою работой и через долгий
For we must love not only occasionally, for a moment, but for ever. Every one can love occasionally, even the wicked can. My brother asked the birds to forgive him; that sounds senseless, but it is right; for all is like an ocean, all is flowing and blending; a touch in one place sets up movement at the other end of the earth.	срок, ибо не на мгновение лишь случайное надо любить, а на весь срок. А случайно-то и всяк полюбить может, и злодей полюбит. Юноша брат мой у птичек прощения просил: оно как бы и бессмысленно, а ведь правда, ибо всё как океан, всё течет и соприкасается, в одном месте тронешь — в другом конце мира отдается. Пусть
It may be senseless to beg forgiveness of the birds, but birds would be happier at your side—a	безумие у птичек прощения просить, но ведь и птичкам
little happier, anyway—and children and all animals, if you were nobler than you are now. It’s all like	было бы легче, и ребенку, и всякому животному около тебя, если бы ты сам был благолепнее, чем ты есть
an ocean, I tell you. Then you would pray to the birds too, consumed by an all‐embracing love, in a sort of transport, and pray that they too will forgive you your sin. Treasure this ecstasy, however senseless it may seem to men.	теперь, хоть на одну каплю да было бы. Всё как океан, говорю вам. Тогда и птичкам стал бы молиться, всецелою любовию мучимый, как бы в восторге каком, и молить, чтоб и они грех твой отпустили тебе. Восторгом же сим дорожи, как бы ни казался он людям бессмысленным.
My friends, pray to God for gladness. Be glad as	Други мои, просите у бога веселья. Будьте веселы как
children, as the birds of heaven. And let not the sin of men confound you in your doings. Fear not	дети, как птички небесные. И да не смущает вас грех людей в вашем делании, не бойтесь, что затрет он
that it will wear away your work and hinder its being accomplished. Do not say, “Sin is mighty,	дело ваше и не даст ему совершиться, не говорите:
wickedness is mighty, evil environment is mighty, and we are lonely and helpless, and evil	«Силен грех, сильно нечестие, сильна среда скверная,
environment is wearing us away and hindering our good work from being done.” Fly from that	а мы одиноки и бессильны, затрет нас скверная среда и не даст совершиться благому деланию». Бегите,
dejection, children! There is only one means of salvation, then take yourself and make yourself responsible	дети, сего уныния! Одно тут спасение себе: возьми
for all men’s sins, that is the truth, you know, friends, for as soon as you sincerely make	себя и сделай себя же ответчиком за весь грех людской. Друг, да ведь это и вправду так, ибо чуть
yourself responsible for everything and for all men,	только сделаешь себя за всё и за всех ответчиком искренно,
you will see at once that it is really so, and	то тотчас же увидишь, что оно так и есть в самом
that you are to blame for every one and for all things. But throwing your own indolence and	деле и что ты-то и есть за всех и за вся виноват.
impotence on others you will end by sharing the pride of Satan and murmuring against God.	А скидывая свою же лень и свое бессилие на людей, кончишь тем, что гордости сатанинской приобщишься
Of the pride of Satan what I think is this: it is hard for us on earth to comprehend it, and therefore it is so easy to fall into error	и на бога возропщешь. О гордости же сатанинской мыслю так: трудно нам на земле ее и постичь, а потому сколь легко впасть в ошибку и приобщиться ей,
and to share it, even imagining that we are doing something grand and fine. Indeed, many of the strongest feelings and movements of our nature	да еще полагая, что нечто великое и прекрасное делаем. Да и многое из самых сильных чувств и
we cannot comprehend on earth. Let not that be a	движений природы нашей мы пока на земле не можем
stumbling‐block, and think not that it may serve	постичь, не соблазняйся и сим и не думай, что сие
as a justification to you for anything. For the Eternal Judge asks of you what you can comprehend and not what you cannot. You will know that yourself	в чем-либо может тебе служить оправданием, ибо спросит с тебя судия вечный то, что ты мог постичь, а не то, чего не мог, сам убедишься в том, ибо тогда
hereafter, for you will behold all things truly then and will not dispute them. On earth, indeed,	всё узришь правильно и спорить уже не станешь. На
we are as it were astray, and if it were not for	земле же воистину мы как бы блуждаем, и не было
the precious image of Christ before us, we should be undone and altogether lost, as was the human race	бы драгоценного Христова образа пред нами, то погибли бы мы и заблудились совсем, как род
before the flood. Much on earth is hidden from	человеческий пред потопом. Многое на земле
us, but to make up for that we have been given a	от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное
precious mystic sense of our living bond with the	сокровенное ощущение живой связи нашей с миром
other world, with the higher heavenly world, and the roots of our thoughts and feelings	иным, с миром горним и высшим, да и корни наших
are not here but in other worlds. That is why the philosophers say that we cannot apprehend the reality of things on earth.	мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. Вот почему и говорят философы, что сущности вещей нельзя
God took seeds from different worlds and sowed	постичь на земле. Бог взял семена из миров иных и
them on this earth, and His garden grew up and	посеял на сей земле и взрастил сад свой, и взошло
everything came up that could come up, but what grows lives and is alive only through the feeling	всё, что могло взойти, но взращенное живет и живо
of its contact with other mysterious worlds. If that	лишь чувством соприкосновения своего таинственным
feeling grows weak or is destroyed in you, the heavenly growth will die away in you. Then you will be indifferent to life and even grow to hate it. That’s what I think.	мирам иным; если ослабевает или уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращенное в тебе. Тогда станешь к жизни равнодушен и даже возненавидишь ее. Мыслю так.
_(h) Can a Man judge his Fellow Creatures? Faith to the End_	з) Можно ли быть судиею себе подобных? О вере до конца
Remember particularly that you cannot be a judge of any one. For no one can judge a criminal, until	Помни особенно, что не можешь ничьим судиею быти. Ибо не может быть на земле судья преступника, прежде чем сам сей судья не познает, что и он такой же
he recognizes that he is just such a criminal as	точно преступник, как и стоящий пред ним, и что
the man standing before him, and that he perhaps is	он-то за преступление стоящего пред ним, может,
more than all men to blame for that crime. When he	прежде всех и виноват. Когда же постигнет сие, то
understands that, he will be able to be a judge.	возможет стать и судиею. Как ни безумно на вид, но
Though that sounds absurd, it is true. If I had been righteous myself, perhaps there would have	правда сие. Ибо был бы я сам праведен, может, и преступника,
been no criminal standing before me. If you can	стоящего предо мною, не было бы. Если возможешь принять
take upon yourself the crime of the criminal your	на себя преступление стоящего пред тобою и судимого

---

heart is judging, take it at once, suffer for him	сердцем твоим преступника, то немедленно приими и
yourself, and let him go without reproach. And even if the law itself makes you his judge, act in the	пострадай за него сам, его же без укора отпусти. И даже если б и самый закон поставил тебя его судиею,
same spirit so far as possible, for he will go away	то сколь лишь возможно будет тебе сотвори и тогда
and condemn himself more bitterly than you have done.	в духе сем, ибо уйдет и осудит себя сам еще горше
If, after your kiss, he goes away untouched, mocking at you, do not let that be a stumbling‐block to you. It shows his time has not yet come, but it	суда твоего. Если же отойдет с целованием твоим бесчувственный и смеясь над тобою же, то не соблазняйся и сим: значит, срок его еще не
will come in due course. And if it come not, no	пришел, но придет в свое время; а не придет,
matter; if not he, then another in his place will understand and suffer, and judge and condemn	всё равно: не он, так другой за него познает, и пострадает,
himself, and the truth will be fulfilled. Believe that, believe it without doubt; for in that lies all the hope and faith of the saints.	и осудит, и обвинит себя сам, и правда будет восполнена. Верь сему, несомненно верь, ибо в сем самом и лежит всё упование и вся вера святых.
Work without ceasing. If you remember in the night as you go to sleep, “I have not done what I ought to have done,” rise up at once and do it. If the people around you are spiteful and callous	Делай неустанно. Если вспомнишь в нощи, отходя ко сну: «Я не исполнил, что надо было», то немедленно восстань и исполни. Если кругом тебя люди злобные и бесчувственные и не захотят тебя слушать,
and will not hear you, fall down before them and	то пади пред ними и у них прощения проси, ибо
beg their forgiveness; for in truth you are to blame	воистину и ты в том виноват, что не хотят
for their not wanting to hear you. And if you cannot	тебя слушать. А если уже не можешь говорить
speak to them in their bitterness, serve them in silence and in humility, never losing hope. If all men abandon you and even drive you away by force, then when you are left alone fall on the earth and kiss it,	с озлобленными, то служи им молча и в уничижении, никогда не теряя надежды. Если же все оставят тебя и уже изгонят тебя силой, то, оставшись один, пади на землю и целуй ее, омочи ее слезами твоими, и даст
water it with your tears and it will bring forth fruit even though no one has seen or heard you in your solitude. Believe to the end, even if all	плод от слез твоих земля, хотя бы и не видал и не слыхал тебя никто в уединении твоем. Верь до конца, хотя бы даже и случилось так, что все
men went astray and you were left the only one faithful;	бы на земле совратились, а ты лишь единый верен остался:
bring your offering even then and praise God in	принеси и тогда жертву и восхвали бога ты, единый
your loneliness. And if two of you are gathered	оставшийся. А если вас таких двое сойдутся, то
together—then there is a whole world, a world of living love. Embrace each other tenderly and praise God, for if only in you two His truth has been fulfilled.	вот уж и весь мир, мир живой любви, обнимите друг друга в умилении и восхвалите господа: ибо хотя и в вас двоих, но восполнилась правда его.
If you sin yourself and grieve even unto death for	Если сам согрешишь и будешь скорбен даже до смерти
your sins or for your sudden sin, then rejoice for	о грехах твоих или о грехе твоем внезапном, то
others, rejoice for the righteous man, rejoice that	возрадуйся за другого, возрадуйся за праведного,
if you have sinned, he is righteous and has not sinned.	возрадуйся тому, что если ты согрешил, то он зато праведен и не согрешил. Если же злодейство
If the evil‐doing of men moves you to indignation	людей возмутит тебя негодованием и скорбью уже
and overwhelming distress, even to a desire for vengeance	необоримою, даже до желания отомщения злодеям, то более всего страшись сего чувства; тотчас же иди и ищи себе мук так, как бы сам был виновен в сем
on the evil‐doers, shun above all things that feeling. Go at once and seek suffering for yourself, as though you were yourself guilty of that wrong. Accept that suffering and bear it and your heart will find comfort, and you will understand that you	злодействе людей. Приими сии муки и вытерпи, и утолится
too are guilty, for you might have been a light to	сердце твое, и поймешь, что и сам виновен, ибо мог
the evil‐doers, even as the one man sinless, and you were not a light to them. If you had been a light,	светить злодеям даже как единый безгрешный и не светил.
you would have lightened the path for others too, and the evil‐doer might perhaps have been saved	Если бы светил, то светом своим озарил бы и другим путь, и тот, который совершил злодейство, может
by your light from his sin. And even though your	быть, не совершил бы его при свете твоем. И даже
light was shining, yet you see men were not saved	если ты и светил, но увидишь, что не спасаются люди
by it, hold firm and doubt not the power of	даже и при свете твоем, то пребудь тверд и не усомнись
the heavenly light. Believe that if they were not	в силе света небесного; верь тому, что если теперь
saved, they will be saved hereafter. And if they	не спаслись, то потом спасутся. А не спасутся и потом,
are not saved hereafter, then their sons will be saved, for your light will not die even when you are	то сыны их спасутся, ибо не умрет свет твой, хотя
dead. The righteous man departs, but his light remains.	бы и ты уже умер. Праведник отходит, а свет
Men are always saved after the death of the deliverer.	его остается. Спасаются же и всегда по смерти спасающего.
Men reject their prophets and slay them, but they	Не принимает род людской пророков своих и избивает
love their martyrs and honor those whom they have slain. You are working for the whole, you are acting for the future. Seek no reward, for great is your	их, но любят люди мучеников своих и чтят тех, коих замучили. Ты же для целого работаешь, для грядущего делаешь. Награды же никогда не ищи, ибо и без того
reward on this earth: the spiritual joy which is only	уже велика тебе награда на сей земле: духовная
vouchsafed to the righteous man. Fear not the great	радость твоя, которую лишь праведный обретает. Не
nor the mighty, but be wise and ever serene. Know	бойся ни знатных, ни сильных, но будь премудр и
the measure, know the times, study that. When you	всегда благолепен. Знай меру, знай сроки, научись
are left alone, pray. Love to throw yourself on	сему. В уединении же оставаясь, молись. Люби
the earth and kiss it. Kiss the earth and love it with an unceasing, consuming love. Love all men,	повергаться на землю и лобызать ее. Землю целуй и
love everything. Seek that rapture and ecstasy. Water	неустанно, ненасытимо люби, всех люби, всё люби,
the earth with the tears of your joy and love those tears. Don’t be ashamed of that ecstasy, prize it, for it is a gift of God and a great one; it is not given to many but only to the elect.	ищи восторга и исступления сего. Омочи землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои. Исступления же сего не стыдись, дорожи им, ибо есть дар божий, великий, да и не многим дается, а избранным.
_(i) Of Hell and Hell Fire, a Mystic Reflection_	и) О аде и адском огне, рассуждение мистическое
Fathers and teachers, I ponder, “What is hell?” I maintain that it is the suffering of being unable to love. Once in infinite existence,	Отцы и учители, мыслю: «Что есть ад?» Рассуждаю так: «Страдание о том, что нельзя уже более любить». Раз, в бесконечном бытии, не измеримом ни временем,
immeasurable in time and space, a spiritual creature was given on his coming to earth, the power of	ни пространством, дана была некоему духовному существу, появлением его на земле, способность сказать
saying, “I am and I love.” Once, only once, there	себе: «Я есмь, и я люблю». Раз, только раз, дано
was given him a moment of active _living_ love, and for that was earthly life given him, and with	было ему мгновение любви деятельной, живой, а для того дана была земная жизнь, а с нею времена и
it times and seasons. And that happy creature rejected	сроки, и что же: отвергло сие счастливое существо
the priceless gift, prized it and loved it not, scorned it and remained callous. Such a one, having left the earth, sees Abraham’s bosom and talks with	дар бесценный, не оценило его, не возлюбило, взглянуло насмешливо и осталось бесчувственным. Таковой, уже отшедший с земли, видит и лоно Авраамово
Abraham as we are told in the parable of the rich	и беседует с Авраамом, как в притче о богатом и
man and Lazarus, and beholds heaven and can go up to the Lord. But that is just his torment, to	Лазаре нам указано, и рай созерцает, и ко господу восходить может, но именно тем-то и мучается, что
rise up to the Lord without ever having loved, to be brought close to those who have loved when he	ко господу взойдет он, не любивший, соприкоснется
has despised their love. For he sees clearly and	с любившими любовью их пренебрегший. Ибо зрит ясно
says to himself, “Now I have understanding, and though	и говорит себе уже сам: «Ныне уже знание имею и
I now thirst to love, there will be nothing great,	хоть возжаждал любить, но уже подвига не будет в
no sacrifice in my love, for my earthly life is over, and Abraham will not come even with a drop of living water (that is the gift of earthly active	любви моей, не будет и жертвы, ибо кончена жизнь земная и не придет Авраам хоть каплею воды живой (то есть вновь даром земной жизни, прежней и деятельной)
life) to cool the fiery thirst of spiritual love	прохладить пламень жажды любви духовной, которою
which burns in me now, though I despised it on earth; there is no more life for me and will be no more	пламенею теперь, на земле ее пренебрегши; нет уже
time! Even though I would gladly give my life for others, it can never be, for that life is passed which	жизни, и времени более не будет! Хотя бы и жизнь свою рад был отдать за других, но уже нельзя, ибо
can be sacrificed for love, and now there is a gulf fixed between that life and this existence.”	прошла та жизнь, которую возможно было в жертву любви принесть, и теперь бездна между тою жизнью и сим бытием».
They talk of hell fire in the material sense. I don’t go into that mystery and I shun it. But I	Говорят о пламени адском материальном: не исследую
think if there were fire in material sense, they would be glad of it, for I imagine that in material agony, their still greater spiritual agony	тайну сию и страшусь, но мыслю, что если б и был пламень материальный, то воистину обрадовались бы ему, ибо, мечтаю так, в мучении материальном хоть на миг позабылась бы ими страшнейшая сего мука
would be forgotten for a moment. Moreover, that spiritual	духовная. Да и отнять у них эту муку духовную невозможно,
agony cannot be taken from them, for that suffering is not external but within them. And if it could be taken from them, I think it would be bitterer	ибо мучение сие не внешнее, а внутри их. А если б и возможно было отнять, то, мыслю, стали бы оттого
still for the unhappy creatures. For even if	еще горше несчастными. Ибо хоть и простили бы их
the righteous in Paradise forgave them, beholding their torments, and called them up to heaven in their	праведные из рая, созерцая муки их, и призвали бы
infinite love, they would only multiply their torments,	их к себе, любя бесконечно, но тем самым им еще
for they would arouse in them still more keenly	более бы приумножили мук, ибо возбудили бы в них
a flaming thirst for responsive, active and grateful	еще сильнее пламень жажды ответной, деятельной
love which is now impossible. In the timidity	и благодарной любви, которая уже невозможна. В
of my heart I imagine, however, that the very recognition	робости сердца моего мыслю, однако же, что самое сознание
of this impossibility would serve at last to console them. For accepting the love of the righteous together with the impossibility of repaying it, by this submissiveness	сей невозможности послужило бы им наконец и к облегчению, ибо, приняв любовь праведных с невозможностью
and the effect of this humility, they will attain	воздать за нее, в покорности сей и в действии смирения
at last, as it were, to a certain semblance of that active love which they scorned in life,	сего, обрящут наконец как бы некий образ той деятельной любви, которою пренебрегли на земле, и как бы
to something like its outward expression.... I am sorry, friends and brothers, that I cannot express this clearly. But woe to those who have	некое действие с нею сходное... Сожалею, братья и други мои, что не умею сказать сего ясно.
slain themselves on earth, woe to the suicides! I believe that there can be none more miserable than they. They tell us that it is a sin to pray	Но горе самим истребившим себя на земле, горе самоубийцам! Мыслю, что уже несчастнее сих и не может быть никого.
for them and outwardly the Church, as it were,	Грех, рекут нам, о сих бога молить, и церковь наружно
renounces them, but in my secret heart I believe	их как бы и отвергает, но мыслю в тайне души моей,
that we may pray even for them. Love can never be an offense to Christ. For such as those	что можно бы и за сих помолиться. За любовь не осердится
I have prayed inwardly all my life, I confess	ведь Христос. О таковых я внутренно во всю жизнь молился,
it, fathers and teachers, and even now I pray for them every day.	исповедуюсь вам в том, отцы и учители, да и ныне на всяк день молюсь.
Oh, there are some who remain proud and fierce	О, есть и во аде пребывшие гордыми и свирепыми,
even in hell, in spite of their certain knowledge and contemplation of the absolute truth; there are some fearful ones who have given themselves over	несмотря уже на знание бесспорное и на созерцание правды неотразимой; есть страшные, приобщившиеся
to Satan and his proud spirit entirely. For such,	сатане и гордому духу его всецело. Для тех ад уже
hell is voluntary and ever consuming; they are tortured by their own choice. For they have cursed themselves,	добровольный и ненасытимый; те уже доброхотные
cursing God and life. They live upon their vindictive	мученики. Ибо сами прокляли себя, прокляв бога и
pride like a starving man in the desert sucking blood out of his own body. But they are never satisfied, and they refuse forgiveness, they curse God Who calls them. They cannot behold the living God without hatred, and they cry out that the God	жизнь. Злобною гордостью своею питаются, как если бы голодный в пустыне кровь собственную свою сосать из своего же тела начал. Но ненасытимы во веки веков и прощение отвергают, бога, зовущего их, проклинают. Бога живаго без ненависти созерцать не
of life should be annihilated, that God should destroy Himself and His own creation. And they will burn	могут и требуют, чтобы не было бога жизни, чтоб уничтожил себя бог и всё создание свое. И будут гореть
in the fire of their own wrath for ever and yearn for death and annihilation. But they will not attain to death.... Here Alexey Fyodorovitch Karamazov’s manuscript ends. I repeat, it is incomplete and fragmentary.	в огне гнева своего вечно, жаждать смерти и небытия. Но не получат смерти... Здесь оканчивается рукопись Алексея Федоровича Карамазова. Повторяю: она не полна и отрывочна.
Biographical details, for instance, cover only Father	Биографические сведения, например, обнимают лишь
Zossima’s earliest youth. Of his teaching and opinions we find brought together sayings evidently uttered on very different occasions. His utterances during the last few hours have not been kept separate from the rest, but their general character	первую молодость старца. Из поучений же его и мнений сведено вместе, как бы в единое целое, сказанное, очевидно, в разные сроки и вследствие побуждений различных. Всё же то, что изречено было старцем собственно в сии последние часы жизни его, не определено в точности, а дано лишь понятие о духе и характере
can be gathered from what we have in Alexey Fyodorovitch’s manuscript. The elder’s death came in the end quite unexpectedly.	и сей беседы, если сопоставить с тем, что приведено в рукописи Алексея Федоровича из прежних поучений. Кончина же старца произошла воистину совсем
For although those who were gathered about	неожиданно. Ибо хотя все собравшиеся к нему в тот
him that last evening realized that his death was	последний вечер и понимали вполне, что смерть его
approaching, yet it was difficult to imagine that	близка, но всё же нельзя было представить, что наступит
it would come so suddenly. On the contrary, his friends, as I observed already, seeing him that night apparently so cheerful and talkative, were	она столь внезапно; напротив, друзья его, как уже и заметил я выше, видя его в ту ночь столь, казалось бы, бодрым и словоохотливым, убеждены были даже,
convinced that there was at least a temporary change for the better in his condition. Even five minutes before his death, they said afterwards	что в здоровье его произошло заметное улучшение, хотя бы и на малое лишь время. Даже за пять минут до кончины, как с удивлением передавали потом,
wonderingly, it was impossible to foresee it. He seemed suddenly to feel an acute pain in his chest,	нельзя было еще ничего предвидеть. Он вдруг почувствовал как бы сильнейшую боль в груди, побледнел и крепко
he turned pale and pressed his hands to his heart. All rose from their seats and hastened to him. But	прижал руки к сердцу. Все тогда встали с мест своих и устремились к нему; но он, хоть и страдающий, но
though suffering, he still looked at them with a smile,	всё еще с улыбкой взирая на них, тихо опустился
sank slowly from his chair on to his knees, then	с кресел на пол и стал на колени, затем склонился
bowed his face to the ground, stretched out his arms and as though in joyful ecstasy, praying and kissing the ground, quietly and joyfully gave up his soul to God.	лицом ниц к земле, распростер свои руки и, как бы в радостном восторге, целуя землю и молясь (как сам учил), тихо и радостно отдал душу богу.
The news of his death spread at once through the	Известие о кончине его немедленно пронеслось
hermitage and reached the monastery. The nearest friends of the deceased and those whose duty it was from their position began to lay out the corpse according to the ancient ritual, and all the monks gathered	в ските и достигло монастыря. Ближайшие к новопреставленному и кому следовало по чину стали убирать по древлему обряду тело его, а вся братия собралась в соборную
together in the church. And before dawn the news of the death reached the town. By the morning	церковь. И еще до рассвета, как передавалось потом по слухам, весть о новопреставленном достигла города.
all the town was talking of the event, and crowds	К утру чуть не весь город говорил о событии,
were flocking from the town to the monastery. But	и множество граждан потекло в монастырь. Но о сем
this subject will be treated in the next book; I will only add here that before a day had passed something happened so unexpected, so strange, upsetting, and bewildering in its effect on the monks and	скажем в следующей книге, а теперь лишь прибавим вперед, что не прошел еще и день, как совершилось нечто до того для всех неожиданное, а по впечатлению, произведенному в среде монастыря и в городе, до того
the townspeople, that after all these years, that day of general suspense is still vividly remembered in the town. PART III Book VII. Alyosha Chapter I. The Breath Of Corruption	как бы странное, тревожное и сбивчивое, что и до сих пор, после стольких лет, сохраняется в городе нашем самое живое воспоминание о том столь для многих тревожном дне... ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Книга седьмая АЛЕША I ТЛЕТВОРНЫЙ ДУХ
The body of Father Zossima was prepared for burial	Тело усопшего иеросхимонаха отца Зосимы приготовили
according to the established ritual. As is well known, the bodies of dead monks and hermits are not washed. In the words of the Church Ritual: “If any one of	к погребению по установленному чину. Умерших монахов и схимников, как известно, не омывают. «Егда кто
the monks depart in the Lord, the monk designated (that is, whose office it is) shall wipe the body with warm water, making first the sign of the cross with a sponge on the forehead of the deceased, on the breast, on the hands and feet and on the	от монахов ко господу отыдет (сказано в большом требнике), то учиненный монах (то есть для сего назначенный) отирает тело его теплою водой, творя прежде губою (то есть греческою губкой) крест на челе скончавшегося, на персех, на руках и на ногах и на
knees, and that is enough.” All this was done by Father Païssy, who then clothed the deceased in	коленах, вящше же ничто же». Всё это и исполнил над усопшим сам отец Паисий. После отирания одел
his monastic garb and wrapped him in his cloak, which was, according to custom, somewhat slit to allow of its being folded about him in the form	его в монашеское одеяние и обвил мантиею; для чего, по правилу, несколько разрезал ее, чтоб обвить
of a cross. On his head he put a hood with an eight‐cornered	крестообразно. На голову надел ему куколь с осьмиконечным
cross. The hood was left open and the dead man’s	крестом. Куколь оставлен был открытым, лик же усопшего
face was covered with black gauze. In his hands was	закрыли черным воздухом. В руки ему положили икону
put an ikon of the Saviour. Towards morning he was put in the coffin which had been made ready long before.	Спасителя. В таком виде к утру переложили его во гроб (уже прежде давно заготовленный). Гроб же
It was decided to leave the coffin all day in the cell, in the larger room in which the elder used to receive his visitors and fellow monks. As the deceased was a priest and monk of the strictest rule, the Gospel, not the Psalter, had to be	вознамерились оставить в келье (в первой большой комнате, в той самой, в которой покойный старец принимал братию и мирских) на весь день. Так как усопший по чину был иеросхимонах, то над ним следовало иеромонахам же и иеродиаконам читать не
read over his body by monks in holy orders. The reading was begun by Father Iosif immediately after the requiem	Псалтирь, а Евангелие. Начал чтение, сейчас
service. Father Païssy desired later on to read the Gospel all day and night over his dead friend, but for the present he, as well as the Father Superintendent of the Hermitage, was very busy and occupied,	после панихиды, отец Иосиф; отец же Паисий, сам пожелавший читать потом весь день и всю ночь, пока еще был очень занят и озабочен, вместе с отцом настоятелем скита, ибо вдруг стало обнаруживаться, и чем далее, тем более, и в монастырской братии, и в прибывавших из монастырских гостиниц и из города толпами мирских нечто необычайное,
for something extraordinary, an unheard‐of, even “unseemly” excitement and impatient expectation began to be apparent in the monks, and the visitors from the monastery hostels, and the crowds of people flocking from the town. And as time went on, this grew more and more marked. Both the	какое-то неслыханное и «неподобающее» даже волнение и нетерпеливое ожидание. И настоятель, и
Superintendent and Father Païssy did their utmost to calm the general bustle and agitation.	отец Паисий прилагали все старания по возможности успокоить столь суетливо волнующихся. Когда уже достаточно
When it was fully daylight, some people began bringing their sick, in most cases children, with them from the town—as though they had been waiting expressly for this moment to do so, evidently persuaded that the dead elder’s remains had a power of healing, which would be immediately made manifest in accordance with their faith. It was only then apparent how unquestionably every one in our town had accepted Father Zossima during his lifetime as a great saint. And those who came were far from being all of the humbler classes.	ободняло, то из города начали прибывать некоторые даже такие, кои захватили с собою больных своих, особенно детей, — точно ждали для сего нарочно сей минуты, видимо уповая на немедленную силу исцеления, какая, по вере их, не могла замедлить обнаружиться. И вот тут только обнаружилось, до какой степени все у нас приобыкли считать усопшего старца еще при жизни его за несомненного и великого святого. И между прибывающими были далеко не из одного лишь
This intense expectation on the part of believers displayed with such haste, such openness, even	простонародья. Это великое ожидание верующих, столь поспешно и обнаженно выказываемое и даже с нетерпением
with impatience and almost insistence, impressed Father Païssy as unseemly. Though he had long foreseen something of the sort, the actual manifestation of the feeling was beyond anything he had looked for. When he came across any of the monks who displayed this excitement, Father Païssy began	и чуть не с требованием, казалось отцу Паисию несомненным соблазном, и хотя еще и задолго им предчувствованным, но на самом деле превысившим его ожидания. Встречаясь со взволнованными из иноков, отец Паисий стал даже
to reprove them. “Such immediate expectation of something extraordinary,” he said, “shows a levity, possible to worldly people but unseemly in us.”	выговаривать им: «Таковое и столь немедленное ожидание чего-то великого, — говорил он, — есть легкомыслие, возможное лишь между светскими, нам же неподобающее».
But little attention was paid him and Father Païssy	Но его мало слушали, и отец Паисий с беспокойством
noticed it uneasily. Yet he himself (if the whole truth must be told), secretly at the bottom of his	замечал это, несмотря на то, что даже и сам (если
heart, cherished almost the same hopes and could not but be aware of it, though he was indignant at the too impatient expectation around him, and saw in it light‐mindedness and vanity. Nevertheless, it was particularly unpleasant to him to meet certain	уж всё вспоминать правдиво), хотя и возмущался слишком нетерпеливыми ожиданиями и находил в них легкомыслие и суету, но потаенно, про себя, в глубине души своей, ждал почти того же, чего и сии взволнованные, в чем сам себе не мог не сознаться. Тем не менее ему особенно неприятны были иные встречи,
persons, whose presence aroused in him great misgivings.	возбуждавшие в нем, по некоему предчувствию, большие
In the crowd in the dead man’s cell he noticed	сомнения. В теснившейся в келье усопшего толпе
with inward aversion (for which he immediately reproached himself) the presence of Rakitin and of the monk from Obdorsk, who was still staying in the	заметил он с отвращением душевным (за которое сам себя тут же и попрекнул) присутствие, например, Ракитина, или далекого гостя — обдорского инока,
monastery. Of both of them Father Païssy felt for some reason suddenly suspicious—though, indeed, he might well have felt the same about others. The monk from Obdorsk was conspicuous as the most fussy in the excited crowd. He was to be seen everywhere; everywhere he was asking questions,	всё еще пребывавшего в монастыре, и обоих их отец Паисий вдруг почему-то счел подозрительными — хотя и не их одних можно было заметить в этом же смысле. Инок обдорский изо всех волновавшихся выдавался наиболее суетящимся; заметить его можно было всюду, во всех местах: везде он расспрашивал,
everywhere he was listening, on all sides he was whispering with a peculiar, mysterious air. His expression showed the greatest impatience and even a sort of irritation.	везде прислушивался, везде шептался с каким-то особенным таинственным видом. Выражение же лица имел самое нетерпеливое и как бы уже раздраженное тем, что ожидаемое столь долго не совершается. А что до
As for Rakitin, he, as appeared later, had come so	Ракитина, то тот, как оказалось потом, очутился столь
early to the hermitage at the special request of Madame Hohlakov. As soon as that good‐hearted	рано в ските по особливому поручению госпожи Хохлаковой.
but weak‐minded woman, who could not herself have been admitted to the hermitage, waked and heard of the death of Father Zossima, she was overtaken with such intense curiosity that she promptly	Сия добрая, но бесхарактерная женщина, которая сама не могла быть допущена в скит, чуть лишь проснулась и узнала о преставившемся, вдруг прониклась столь стремительным любопытством, что немедленно
dispatched Rakitin to the hermitage, to keep a careful	отрядила вместо себя в скит Ракитина, с тем
look out and report to her by letter every half‐hour	чтобы тот всё наблюдал и немедленно доносил ей письменно, примерно в каждые полчаса, о всем,
or so “_everything that takes place_.” She regarded Rakitin as a most religious and devout young man. He was particularly clever in getting round people and assuming whatever part he thought most to their taste, if he detected the slightest advantage to himself from doing so.	что произойдет. Ракитина же считала она за самого благочестивого и верующего молодого человека — до того он умел со всеми обойтись и каждому представиться сообразно с желанием того, если только усматривал
It was a bright, clear day, and many of the visitors were thronging about the tombs, which were particularly numerous round the church and scattered here and	в сем малейшую для себя выгоду. День был ясный и светлый, и из прибывших богомольцев многие толпились около скитских могил, наиболее скученных кругом
there about the hermitage. As he walked round the	храма, равно как и рассыпанных по всему скиту. Обходя
hermitage, Father Païssy remembered Alyosha and	скит, отец Паисий вдруг вспомянул об Алеше и о том,
that he had not seen him for some time, not since the night. And he had no sooner thought of him than	что давно он его не видел, с самой почти ночи. И только что вспомнил о нем, как тотчас же и приметил
he at once noticed him in the farthest corner of the hermitage garden, sitting on the tombstone	его в самом отдаленном углу скита, у ограды, сидящего
of a monk who had been famous long ago for his saintliness. He sat with his back to the hermitage and his face	на могильном камне одного древле почившего и знаменитого по подвигам своим инока. Он сидел спиной к скиту,
to the wall, and seemed to be hiding behind the tombstone.	лицом к ограде и как бы прятался за памятник. Подойдя
Going up to him, Father Païssy saw that he was weeping quietly but bitterly, with his face hidden in his	вплоть, отец Паисий увидел, что он, закрыв обеими ладонями лицо, хотя и безгласно, но горько
hands, and that his whole frame was shaking with sobs. Father Païssy stood over him for a little.	плачет, сотрясаясь всем телом своим от рыданий. Отец Паисий постоял над ним несколько.
“Enough, dear son, enough, dear,” he pronounced with feeling at last. “Why do you weep? Rejoice and weep not. Don’t you know that this is the greatest	— Полно, сыне милый, полно, друг, — прочувствованно произнес он наконец, — чего ты? Радуйся, а не плачь. Или не знаешь, что сей день есть величайший из
of his days? Think only where he is now, at this moment!”	дней его? Где он теперь, в минуту сию, вспомни-ка лишь о том!
Alyosha glanced at him, uncovering his face,	Алеша взглянул было на него, открыв свое распухшее
which was swollen with crying like a child’s, but turned away at once without uttering a word and hid his face in his hands again.	от слез, как у малого ребенка, лицо, но тотчас же, ни слова не вымолвив, отвернулся и снова закрылся обеими ладонями.
“Maybe it is well,” said Father Païssy thoughtfully; “weep if you must, Christ has sent you those tears.”	— А пожалуй что и так, — произнес отец Паисий вдумчиво, — пожалуй, и плачь, Христос тебе эти слезы послал.
“Your touching tears are but a relief to your spirit and will serve to gladden your dear heart,” he	«Умилительные слезки твои лишь отдых душевный и к веселию сердца твоего милого послужат», — прибавил
added to himself, walking away from Alyosha, and	он уже про себя, отходя от Алеши и любовно
thinking lovingly of him. He moved away quickly, however, for he felt that he too might weep looking at him.	о нем думая. Отошел он, впрочем, поскорее, ибо почувствовал, что и сам, пожалуй, глядя на него, заплачет.
Meanwhile the time was passing; the monastery services	Время между тем шло, монастырские службы и панихиды
and the requiems for the dead followed in their due course. Father Païssy again took Father Iosif’s place by the coffin and began reading the Gospel. But before three o’clock in the afternoon that something took place to which I alluded at the end of the last	по усопшем продолжались в порядке. Отец Паисий снова заменил отца Иосифа у гроба и снова принял от него чтение Евангелия. Но еще не минуло и трех часов пополудни, как совершилось нечто, о чем упомянул я еще в конце
book, something so unexpected by all of us and so contrary to the general hope, that, I repeat, this	прошлой книги, нечто, до того никем у нас не ожиданное и до того вразрез всеобщему упованию, что, повторяю, подробная и суетная повесть о сем происшествии даже
trivial incident has been minutely remembered	до сих пор с чрезвычайною живостию вспоминается
to this day in our town and all the surrounding neighborhood. I may add here, for myself personally,	в нашем городе и по всей нашей окрестности. Тут прибавлю
that I feel it almost repulsive to recall that event which caused such frivolous agitation and was such a stumbling‐block to many, though in reality it was	еще раз от себя лично: мне почти противно вспоминать об этом суетном и соблазнительном событии, в сущности
the most natural and trivial matter. I should,	же самом пустом и естественном, и я, конечно,
of course, have omitted all mention of it in my story, if it had not exerted a very strong	выпустил бы его в рассказе моем вовсе без упоминовения, если бы не повлияло оно сильнейшим и известным образом
influence on the heart and soul of the chief, though future, hero of my story, Alyosha, forming a crisis and turning‐point in his spiritual development, giving a shock to his intellect, which finally strengthened	на душу и сердце главного, хотя и будущего героя рассказа моего, Алеши, составив в душе его как бы перелом и переворот, потрясший, но и укрепивший
it for the rest of his life and gave it a definite aim. And so, to return to our story. When before dawn they laid Father Zossima’s body in the coffin and brought it into the front room, the question of opening	его разум уже окончательно, на всю жизнь и к известной цели. Итак, к рассказу. Когда еще до свету положили уготованное к погребению тело старца во гроб и вынесли его в первую, бывшую приемную комнату, то
the windows was raised among those who were around the coffin. But this suggestion made casually by some one was unanswered and almost unnoticed. Some of those present may perhaps have inwardly noticed it, only to reflect that the anticipation of decay and corruption from the body of such a saint was an actual	возник было между находившимися у гроба вопрос: надо ли отворить в комнате окна? Но вопрос сей, высказанный кем-то мимоходом и мельком, остался без ответа и почти незамеченным — разве лишь заметили его, да и то про себя, некоторые из присутствующих лишь в том смысле, что ожидание тления и тлетворного духа от тела такого почившего есть сущая нелепость,
absurdity, calling for compassion (if not a smile) for the lack of faith and the frivolity it implied. For they expected something quite different.	достойная даже сожаления (если не усмешки) относительно малой веры и легкомыслия изрекшего вопрос сей. Ибо ждали совершенно противоположного. И вот
And, behold, soon after midday there were signs of	вскорости после полудня началось нечто, сначала
something, at first only observed in silence by	принимаемое входившими и выходившими лишь
those who came in and out and were evidently each	молча и про себя и даже с видимою боязнью каждого
afraid to communicate the thought in his mind. But	сообщить кому-либо начинающуюся мысль свою, но к трем
by three o’clock those signs had become so clear and unmistakable, that the news swiftly reached	часам пополудни обнаружившееся уже столь ясно и неопровержимо, что известие о сем мигом облетело
all the monks and visitors in the hermitage, promptly penetrated to the monastery, throwing all the monks	весь скит и всех богомольцев — посетителей скита, тотчас же проникло и в монастырь и повергло в удивление
into amazement, and finally, in the shortest possible time, spread to the town, exciting every one in it, believers and unbelievers alike. The unbelievers	всех монастырских, а наконец, чрез самый малый срок, достигло и города и взволновало в нем всех, и верующих и неверующих. Неверующие возрадовались, а что до
rejoiced, and as for the believers some of them	верующих, то нашлись иные из них возрадовавшиеся
rejoiced even more than the unbelievers, for “men	даже более самих неверующих, ибо «любят люди
love the downfall and disgrace of the righteous,” as the deceased elder had said in one of his exhortations.	падение праведного и позор его», как изрек сам покойный старец в одном из поучений своих. Дело
The fact is that a smell of decomposition began	в том, что от гроба стал исходить мало-помалу, но чем далее, тем более замечаемый тлетворный дух,
to come from the coffin, growing gradually more marked, and by three o’clock it was quite	к трем же часам пополудни уже слишком явственно обнаружившийся и всё постепенно усиливавшийся. И
unmistakable. In all the past history of our monastery, no such scandal could be recalled, and in no other circumstances could such a scandal have been	давно уже не бывало и даже припомнить невозможно было из всей прошлой жизни монастыря нашего такого соблазна, грубо разнузданного, а в другом каком
possible, as showed itself in unseemly disorder immediately after this discovery among the very monks themselves. Afterwards, even many years	случае так даже и невозможного, какой обнаружился тотчас же вслед за сим событием между самими даже иноками. Потом уже, и после многих даже лет, иные
afterwards, some sensible monks were amazed and horrified, when they recalled that day, that the	разумные иноки наши, припоминая весь тот день в подробности, удивлялись и ужасались тому, каким это образом
scandal could have reached such proportions. For in the past, monks of very holy life had died, God‐fearing old men, whose saintliness was acknowledged by all, yet from their humble coffins, too, the breath of corruption had come,	соблазн мог достигнуть тогда такой степени. Ибо и прежде сего случалось, что умирали иноки весьма праведной жизни и праведность коих была у всех на виду, старцы богобоязненные, а между тем и от их смиренных гробов исходил дух тлетворный,
naturally, as from all dead bodies, but that had caused no scandal nor even the slightest	естественно, как и у всех мертвецов, появившийся, но сие не производило же соблазна и даже малейшего
excitement. Of course there had been, in former	какого-либо волнения. Конечно, были некие и у
times, saints in the monastery whose memory was carefully preserved and whose relics, according to tradition, showed no signs of corruption. This fact was regarded by the monks as touching and mysterious, and the tradition of it was cherished as something blessed and miraculous,	нас из древле преставившихся, воспоминание о коих сохранилось еще живо в монастыре, и останки коих, по преданию, не обнаружили тления, что умилительно и таинственно повлияло на братию и сохранилось в памяти ее как нечто благолепное
and as a promise, by God’s grace, of still greater glory from their tombs in the future. One such, whose memory was particularly cherished, was an old monk, Job, who had died seventy years before at the age of a hundred and five. He had been a celebrated ascetic, rigid in fasting	и чудесное и как обетование в будущем еще большей славы от их гробниц, если только волею божией придет тому время. Из таковых особенно сохранялась память о дожившем до ста пяти лет старце Иове, знаменитом подвижнике, великом постнике и молчальнике, преставившемся уже давно, еще в десятых
and silence, and his tomb was pointed out to all visitors on their arrival with peculiar respect and	годах нынешнего столетия, и могилу которого с особым и чрезвычайным уважением показывали всем впервые прибывающим богомольцам, таинственно
mysterious hints of great hopes connected with it.	упоминая при сем о некиих великих надеждах. (Это
(That was the very tomb on which Father Païssy had	та самая могила, на которой отец Паисий застал
found Alyosha sitting in the morning.) Another	утром сидящим Алешу.) Кроме сего древле почившего старца, жива была таковая же память и
memory cherished in the monastery was that of the	о преставившемся сравнительно уже недавно великом
famous Father Varsonofy, who was only recently	отце иеросхимонахе, старце Варсонофии — том самом,
dead and had preceded Father Zossima in the eldership.	от которого отец Зосима и принял старчество и которого,
He was reverenced during his lifetime as a crazy saint by all the pilgrims to the monastery. There	при жизни его, все приходившие в монастырь богомольцы
was a tradition that both of these had lain in their	считали прямо за юродивого. О сих обоих сохранилось
coffins as though alive, that they had shown no	в предании, что лежали они в гробах своих как живые
signs of decomposition when they were buried and that there had been a holy light in their faces. And some people even insisted that a sweet fragrance came from their bodies.	и погребены были совсем нетленными и что даже лики их как бы просветлели в гробу. А некие так даже вспоминали настоятельно, что от телес их осязалось явственно
Yet, in spite of these edifying memories, it would be difficult to explain the frivolity, absurdity and malice that were manifested beside the coffin of Father Zossima. It is my private opinion that	благоухание. Но несмотря даже и на столь внушительные воспоминания сии, всё же трудно было бы объяснить ту прямую причину, по которой у гроба старца Зосимы могло произойти столь легкомысленное, нелепое и злобное явление. Что до меня лично, то полагаю, что тут одновременно
several different causes were simultaneously at work,	сошлось и много другого, много разных причин, заодно повлиявших. Из таковых, например, была даже
one of which was the deeply‐rooted hostility to the institution of elders as a pernicious innovation, an antipathy hidden deep in the hearts of many of the monks. Even more powerful was jealousy of the dead man’s saintliness, so firmly established	самая эта закоренелая вражда к старчеству, как к зловредному новшеству, глубоко таившаяся в монастыре в умах еще многих иноков. А потом, конечно, и главное, была зависть к святости усопшего,
during his lifetime that it was almost a forbidden thing to question it. For though the late elder had won over many hearts, more by love than by miracles, and had gathered round him a mass of loving adherents, none the less, in fact, rather the more on that account he had awakened jealousy	столь сильно установившейся при жизни его, что и возражать как будто было воспрещено. Ибо хотя покойный старец и привлек к себе многих, и не столько чудесами, сколько любовью, и воздвиг кругом себя как бы целый мир его любящих, тем не менее, и даже тем более, сим же самым породил к себе и завистников,
and so had come to have bitter enemies, secret and open, not only in the monastery but in the world	а вслед за тем и ожесточенных врагов, и явных и тайных, и не только между монастырскими, но даже и между
outside it. He did no one any harm, but “Why do they think him so saintly?” And that question alone, gradually repeated, gave rise at last to an intense, insatiable hatred of him. That, I believe, was	светскими. Никому-то, например, он не сделал вреда, но вот: «Зачем-де его считают столь святым?» И один лишь сей вопрос, повторяясь постепенно, породил наконец целую бездну самой ненасытимой злобы. Вот
why many people were extremely delighted at the smell of decomposition which came so quickly, for	почему и думаю я, что многие, заслышав тлетворный дух от тела его, да еще в такой скорости — ибо
not a day had passed since his death. At the same	не прошло еще и дня со смерти его, были безмерно обрадованы;
time there were some among those who had been hitherto reverently devoted to the elder, who were almost mortified and personally affronted by this incident. This was how the thing happened. As soon as signs of decomposition had begun to appear, the whole aspect of the monks betrayed their secret	равно как из преданных старцу и доселе чтивших его нашлись тотчас же таковые, что были сим событием чуть не оскорблены и обижены лично. Постепенность же дела происходила следующим образом. Лишь только начало обнаруживаться тление, то уже по одному виду входивших в келью усопшего иноков
motives in entering the cell. They went in, stayed	можно было заключить, зачем они приходят. Войдет,
a little while and hastened out to confirm the	постоит недолго и выходит подтвердить скорее
news to the crowd of other monks waiting outside.	весть другим, толпою ожидающим извне. Иные из
Some of the latter shook their heads mournfully,	сих ожидавших скорбно покивали главами, но другие
but others did not even care to conceal the delight	даже и скрывать уже не хотели своей радости, явно
which gleamed unmistakably in their malignant eyes. And now no one reproached them for it, no one raised his voice in protest, which was strange, for the majority	сиявшей в озлобленных взорах их. И никто-то их не укорял более, никто-то доброго гласа не подымал, что было даже и чудно, ибо преданных усопшему старцу
of the monks had been devoted to the dead elder.	было в монастыре всё же большинство; но
But it seemed as though God had in this case let the minority get the upper hand for a time. Visitors from outside, particularly of the educated class, soon went into the cell, too, with the same	уж, видно, сам господь допустил, чтобы на сей раз меньшинство временно одержало верх. Вскорости стали являться в келью такими же соглядатаями и светские, более из образованных посетителей. Простого
spying intent. Of the peasantry few went into	же народу входило мало, хотя и столпилось много
the cell, though there were crowds of them at the	его у ворот скитских. Несомненно то, что именно после
gates of the hermitage. After three o’clock the rush of worldly visitors was greatly increased and this was no doubt owing to the shocking news. People were	трех часов прилив посетителей светских весьма усилился, и именно вследствие соблазнительного известия.
attracted who would not otherwise have come on that day and had not intended to come, and among them were some personages of high standing. But	Те, кои бы, может, и не прибыли в сей день вовсе и не располагали прибыть, теперь нарочно приехали, между ними некоторые значительного чина особы.
external decorum was still preserved and Father	Впрочем, благочиние наружно еще не нарушалось, и
Païssy, with a stern face, continued firmly and distinctly reading aloud the Gospel, apparently not noticing what was taking place around him, though he had, in fact, observed something unusual long before.	отец Паисий твердо и раздельно, с лицом строгим, продолжал читать Евангелие в голос, как бы не замечая совершавшегося, хотя давно уже заметил нечто необычайное.
But at last the murmurs, first subdued but gradually louder and more confident, reached even him. “It shows God’s judgment is not as man’s,” Father Païssy heard suddenly. The first to	Но вот и до него стали достигать голоса, сперва весьма тихие, но постепенно твердевшие и ободрявшиеся. «Знать, суд-то божий не то, что человеческий!» — заслышал вдруг отец Паисий.
give utterance to this sentiment was a layman, an	Вымолвил сие первее всех один светский, городской
elderly official from the town, known to be a man of great piety. But he only repeated aloud what the monks had long been whispering. They had long before formulated this damning conclusion, and the worst of it was that a sort of triumphant satisfaction at that conclusion became more and more apparent every moment. Soon they began to lay aside even external decorum and almost seemed to feel they had a sort of right to discard it. “And for what reason can _this_ have happened,”	чиновник, человек уже пожилой и, сколь известно было о нем, весьма набожный, но, вымолвив вслух, повторил лишь то, что давно промеж себя повторяли иноки друг другу на ухо. Те давно уже вымолвили сие безнадежное слово, и хуже всего было то, что с каждою почти минутой обнаруживалось и возрастало при этом слове некое торжество. Вскоре, однако, и самое даже благочиние начало нарушаться, и вот точно все почувствовали себя в каком-то даже праве его нарушить. «И почему бы сие могло случиться,
some of the monks said, at first with a show of	— говорили некоторые из иноков, сначала как бы
regret; “he had a small frame and his flesh was dried up on his bones, what was there to decay?”	и сожалея, — тело имел невеликое, сухое, к костям приросшее, откуда бы тут духу быть?» — «Значит,
“It must be a sign from heaven,” others hastened	нарочно хотел бог указать», — поспешно прибавляли
to add, and their opinion was adopted at once without protest. For it was pointed out, too, that if the decomposition had been natural, as in the case of every dead sinner, it would have been apparent later, after a lapse of at least twenty‐four hours, but this premature corruption “was in excess of	другие, и мнение их принималось бесспорно и тотчас же, ибо опять-таки указывали, что если б и быть духу естественно, как от всякого усопшего грешного, то всё же изошел бы позднее, не с такою столь явною поспешностью, по крайности чрез сутки бы, а «этот
nature,” and so the finger of God was evident. It was meant for a sign. This conclusion seemed irresistible.	естество предупредил», стало быть, тут никто как бог и нарочитый перст его. Указать хотел. Суждение
Gentle Father Iosif, the librarian, a great favorite of the dead man’s, tried to reply to some of the	сие поражало неотразимо. Кроткий отец иеромонах Иосиф, библиотекарь, любимец покойного, стал
evil speakers that “this is not held everywhere alike,” and that the incorruptibility of the bodies of the	было возражать некоторым из злословников, что «не везде ведь это и так» и что не догмат же какой
just was not a dogma of the Orthodox Church,	в православии сия необходимость нетления телес
but only an opinion, and that even in the most Orthodox regions, at Athos for instance, they were not greatly confounded by the smell of corruption, and there the chief sign of the glorification of the saved	праведников, а лишь мнение, и что в самых даже православных странах, на Афоне например, духом тлетворным не столь смущаются, и не нетление телесное считается там главным признаком прославления спасенных,
was not bodily incorruptibility, but the color of the bones when the bodies have lain many years	а цвет костей их, когда телеса их полежат уже
in the earth and have decayed in it. “And if the	многие годы в земле и даже истлеют в ней,
bones are yellow as wax, that is the great sign that the Lord has glorified the dead saint, if they are	«и если обрящутся кости желты, как воск, то вот и главнейший знак, что прославил господь усопшего
not yellow but black, it shows that God has not deemed him worthy of such glory—that is the belief in Athos, a great place, where the Orthodox doctrine has been preserved from of old, unbroken	праведного; если же не желты, а черны обрящутся, то значит не удостоил такого господь славы, — вот как на Афоне, месте великом, где издревле
and in its greatest purity,” said Father Iosif in conclusion. But the meek Father’s words had little effect	нерушимо и в светлейшей чистоте сохраняется православие», — заключил отец Иосиф. Но речи смиренного отца пронеслись без внушения и даже вызвали
and even provoked a mocking retort. “That’s all	отпор насмешливый: «Это всё ученость и новшества,
pedantry and innovation, no use listening to it,” the monks decided. “We stick to the old doctrine,	нечего и слушать», — порешили про себя иноки. «У
there are all sorts of innovations nowadays, are we to follow them all?” added others.	нас по-старому; мало ли новшеств теперь выходит, всем и подражать?» — прибавляли другие. «У нас
“We have had as many holy fathers as they had. There they are among the Turks, they have forgotten everything. Their doctrine has long been impure and they have no bells even,” the most sneering added. Father Iosif walked away, grieving the more since	не менее ихнего святых отцов было. Они там под туркой сидят и всё перезабыли. У них и православие давно замутилось, да и колоколов у них нет», — присоединяли самые насмешливые. Отец Иосиф отошел с горестию,
he had put forward his own opinion with little confidence as though scarcely believing in it himself.	тем более что и сам-то высказал свое мнение не весьма твердо, а как бы и сам ему мало веруя. Но
He foresaw with distress that something very unseemly was beginning and that there were positive signs of disobedience. Little by little, all the sensible monks were reduced to silence like Father Iosif. And so it came to pass that all who loved the	со смущением провидел, что начинается нечто очень неблаговидное и что возвышает главу даже самое непослушание. Мало-помалу, вслед за отцом Иосифом, затихли и все голоса рассудительные. И как-то так сошлось,
elder and had accepted with devout obedience the institution of the eldership were all at once	что все любившие покойного старца и с умиленным послушанием принимавшие установление старчества страшно
terribly cast down and glanced timidly in one another’s faces, when they met. Those who were hostile	чего-то вдруг испугались и, встречаясь друг с другом, робко лишь заглядывали один другому в лицо.
to the institution of elders, as a novelty, held	Враги же старчества, яко новшества, гордо подняли
up their heads proudly. “There was no smell of corruption from the late elder Varsonofy, but a	голову. «От покойного старца Варсонофия не только
sweet fragrance,” they recalled malignantly. “But he gained that glory not because he was an elder, but because he was a holy man.” And this was followed by a shower of criticism and even blame of Father Zossima. “His teaching was false;	духу не было, но точилось благоухание, — злорадно напоминали они, — но не старчеством заслужил, а тем, что и сам праведен был». А вслед за сим на новопреставившегося старца посыпались уже осуждения и самые даже обвинения: «Несправедливо
he taught that life is a great joy and not a vale	учил; учил, что жизнь есть великая радость, а не
of tears,” said some of the more unreasonable. “He followed the fashionable belief, he did not recognize material fire in hell,” others, still	смирение слезное», — говорили одни, из наиболее бестолковых. «По-модному веровал, огня материального во аде не признавал», — присоединяли другие еще
more unreasonable, added. “He was not strict in fasting, allowed himself sweet things, ate cherry jam with his tea, ladies used to send it to him. Is it for a monk of strict rule to drink tea?” could be heard among some of the envious. “He sat in	тех бестолковее. «К посту был не строг, сладости себе разрешал, варение вишневое ел с чаем, очень любил, барыни ему присылали. Схимнику ли чаи распивать?» — слышалось от иных завиствующих. «Возгордясь сидел, — с жестокостью припоминали
pride,” the most malignant declared vindictively; “he considered himself a saint and he took it as	самые злорадные, — за святого себя почитал,
his due when people knelt before him.” “He	на коленки пред ним повергались, яко должное ему принимал».
abused the sacrament of confession,” the fiercest opponents of the institution of elders added in a malicious whisper. And among these were some of the oldest monks, strictest in their devotion, genuine ascetics, who had kept silent during	— «Таинством исповеди злоупотреблял», — злобным шепотом прибавляли самые ярые противники старчества, и это даже из самых старейших и суровых в богомолье своем иноков, истинных постников и
the life of the deceased elder, but now suddenly unsealed their lips. And this was terrible, for their words had great influence on young monks who were not yet firm in their convictions. The monk from Obdorsk heard all this attentively, heaving deep	молчальников, замолчавших при жизни усопшего, но вдруг теперь отверзших уста свои, что было уже ужасно, ибо сильно влияли словеса их на молодых и еще не установившихся иноков. Весьма выслушивал сие и обдорский гость, монашек от святого Сильвестра,
sighs and nodding his head. “Yes, clearly Father Ferapont was right in his judgment yesterday,” and	глубоко воздыхая и покивая главою: «Нет, видно, отец-то Ферапонт справедливо вчера судил», — подумывал
at that moment Father Ferapont himself made his appearance, as though on purpose to increase the confusion.	он про себя, а тут как раз и показался отец Ферапонт; как бы именно чтоб усугубить потрясение вышел.
I have mentioned already that he rarely left his wooden	Упомянул уже я прежде, что выходил он из своей деревянной
cell by the apiary. He was seldom even seen at church and they overlooked this neglect on the ground of his craziness, and did not keep him	келейки на пасеке редко, даже в церковь подолгу не являлся, и что попущали ему это якобы юродивому,
to the rules binding on all the rest. But if the whole truth is to be told, they hardly had a choice about it. For it would have been discreditable	не связывая его правилом, общим для всех. Но если сказать по всей правде, то попущалось ему всё сие даже и по некоторой необходимости. Ибо
to insist on burdening with the common regulations so great an ascetic, who prayed day and night (he even dropped asleep on his knees). If they had insisted, the monks would have said, “He is holier than all of us and he follows a rule harder than ours.	столь великого постника и молчальника, дни и ночи молящегося (даже и засыпал, на коленках стоя), как-то даже и зазорно было настоятельно обременять общим уставом, если он сам не хотел подчиниться. «Он и всех-то нас святее и исполняет труднейшее, чем
And if he does not go to church, it’s because he	по уставу, — сказали бы тогда иноки, — а что в церковь
knows when he ought to; he has his own rule.” It	не ходит, то, значит, сам знает, когда ему ходить,
was to avoid the chance of these sinful murmurs that Father Ferapont was left in peace.	у него свой устав». Ради сего-то вероятного ропота и соблазна и оставляли отца Ферапонта в покое. Старца
As every one was aware, Father Ferapont particularly disliked Father Zossima. And now the news had reached	Зосиму, как уже и всем известно было сие, не любил отец Ферапонт чрезвычайно; и вот и к нему, в его
him in his hut that “God’s judgment is not the same as man’s,” and that something had happened which was “in excess of nature.” It may well be supposed that among the first to run to him with the news was the monk from Obdorsk, who had visited him the evening before and left his cell terror‐stricken. I have mentioned above, that though Father Païssy,	келейку, донеслась вдруг весть о том, что «суд-то божий, значит, не тот, что у человеков, и что естество даже предупредил». Надо полагать, что из первых сбегал ему передать известие обдорский гость, вчера посещавший его и в ужасе от него вчера отшедший. Упомянул я тоже, что отец Паисий,
standing firm and immovable reading the Gospel over the coffin, could not hear nor see what was passing outside the cell, he gauged most of it correctly in his heart, for he knew the men surrounding him, well. He was not shaken by it,	твердо и незыблемо стоявший и читавший над гробом, хотя и не мог слышать и видеть, что происходило вне кельи, но в сердце своем всё главное безошибочно предугадал, ибо знал среду свою насквозь.
but awaited what would come next without fear, watching with penetration and insight for the outcome of the general excitement. Suddenly an extraordinary uproar in the passage in	Смущен же не был, а ожидал всего, что еще могло произойти, без страха, пронзающим взглядом следя за будущим исходом волнения, уже представлявшимся умственному взору его. Как вдруг необычайный и уже явно нарушавший
open defiance of decorum burst on his ears. The door	благочиние шум в сенях поразил слух его. Дверь
was flung open and Father Ferapont appeared in the doorway. Behind him there could be seen	отворилась настежь, и на пороге показался отец Ферапонт. За ним, как примечалось, и даже ясно было видно из кельи, столпилось внизу у крылечка
accompanying him a crowd of monks, together with many people from the town. They did not, however,	много монахов, сопровождавших его, а между ними и светских. Сопровождавшие, однако, не вошли и на
enter the cell, but stood at the bottom of the steps,	крылечко не поднялись, но, остановясь, ждали,
waiting to see what Father Ferapont would say or	что скажет и сделает отец Ферапонт далее, ибо
do. For they felt with a certain awe, in spite of	предчувствовали они, и даже с некоторым страхом,
their audacity, that he had not come for nothing.	несмотря на всё дерзновение свое, что пришел он недаром.
Standing in the doorway, Father Ferapont raised his arms, and under his right arm the keen inquisitive little eyes of the monk from Obdorsk peeped in. He alone, in his intense curiosity, could not resist running up the steps after Father Ferapont.	Остановясь на пороге, отец Ферапонт воздел руки, и из-под правой руки его выглянули острые и любопытные глазки обдорского гостя, единого не утерпевшего и взбежавшего вослед отцу Ферапонту по лесенке из-за превеликого своего любопытства. Прочие же,
The others, on the contrary, pressed farther back	кроме него, только что с шумом отворилась настежь
in sudden alarm when the door was noisily flung open. Holding his hands aloft, Father Ferapont suddenly roared:	дверь, напротив, потеснились еще более назад от внезапного страха. Подняв руки горе, отец Ферапонт вдруг завопил:
“Casting out I cast out!” and, turning in all directions, he began at once making the sign of the cross	— Извергая извергну! — и тотчас же начал, обращаясь
at each of the four walls and four corners of the cell in succession. All who accompanied Father Ferapont	во все четыре стороны попеременно, крестить стены и все четыре угла кельи рукой. Это действие отца Ферапонта
immediately understood his action. For they knew	тотчас же поняли сопровождавшие его; ибо знали, что
he always did this wherever he went, and that he would not sit down or say a word, till he had driven out the evil spirits.	и всегда так делал, куда ни входил, и что и не сядет и слова не скажет, прежде чем не изгонит нечистую силу.
“Satan, go hence! Satan, go hence!” he repeated	— Сатана, изыди, сатана, изыди! — повторял он с
at each sign of the cross. “Casting out I cast out,” he roared again.	каждым крестом. — Извергая извергну! — возопил он
He was wearing his coarse gown girt with a rope.	опять. Был он в своей грубой рясе, подпоясанной
His bare chest, covered with gray hair, could be	вервием. Из-под посконной рубахи выглядывала обнаженная
seen under his hempen shirt. His feet were bare. As soon as he began waving his arms, the cruel irons he wore under his gown could be heard clanking.	грудь его, обросшая седыми волосами. Ноги же совсем были босы. Как только стал он махать руками, стали сотрясаться и звенеть жестокие вериги, которые
Father Païssy paused in his reading, stepped forward and stood before him waiting.	носил он под рясой. Отец Паисий прервал чтение, выступил вперед и стал пред ним в ожидании.
“What have you come for, worthy Father? Why do you offend against good order? Why do you disturb	— Почто пришел, честный отче? Почто благочиние
the peace of the flock?” he said at last, looking sternly at him. “What have I come for? You ask why? What is your	нарушаешь? Почто стадо смиренное возмущаешь? — проговорил он наконец, строго смотря на него.
faith?” shouted Father Ferapont crazily. “I’ve come here to drive out your visitors, the unclean devils. I’ve come to see how many have gathered	— Чесо ради пришел еси? Чесо просиши? Како веруеши? — прокричал отец Ферапонт, юродствуя. — Притек здешних ваших гостей изгонять, чертей поганых.
here while I have been away. I want to sweep them out with a birch broom.”	Смотрю, много ль их без меня накопили. Веником их березовым выметать хочу.

---

“You cast out the evil spirit, but perhaps you are serving him yourself,” Father Païssy went on fearlessly. “And who can say of himself ‘I am holy’? Can you, Father?”	— Нечистого изгоняешь, а может, сам ему же и служишь, — безбоязненно продолжал отец Паисий, — и кто про себя сказать может: «свят есть»? Не ты ли, отче?
“I am unclean, not holy. I would not sit in an arm‐chair and would not have them bow down to me as an	— Поган есмь, а не свят. В кресла не сяду и не восхощу
idol,” thundered Father Ferapont. “Nowadays folk destroy	себе аки идолу поклонения! — загремел отец Ферапонт.
the true faith. The dead man, your saint,” he turned to the crowd, pointing with his finger to the coffin, “did not believe in devils. He gave medicine to keep off the devils. And so they have become as common as spiders in the corners. And now he has	— Ныне людие веру святую губят. Покойник, святой-то ваш, — обернулся он к толпе, указывая перстом на гроб, — чертей отвергал. Пурганцу от чертей давал. Вот они и развелись у вас, как пауки по углам. А днесь
begun to stink himself. In that we see a great sign from God.” The incident he referred to was this. One of the monks was haunted in his dreams and, later on, in waking moments, by visions of evil spirits. When	и сам провонял. В сем указание господне великое видим. А это и действительно однажды так случилось при жизни отца Зосимы. Единому от иноков стала сниться, а под конец и наяву представляться нечистая сила.
in the utmost terror he confided this to Father Zossima,	Когда же он, в величайшем страхе, открыл сие
the elder had advised continual prayer and rigid	старцу, тот посоветовал ему непрерывную молитву
fasting. But when that was of no use, he advised	и усиленный пост. Но когда и это не помогло,
him, while persisting in prayer and fasting, to take a special medicine. Many persons were shocked	посоветовал, не оставляя поста и молитвы, принять одного лекарства. О сем многие тогда соблазнялись
at the time and wagged their heads as they talked	и говорили меж собой, покивая главами, — пуще
over it—and most of all Father Ferapont, to whom some of the censorious had hastened to report this “extraordinary” counsel on the part of the elder.	же всех отец Ферапонт, которому тотчас же тогда поспешили передать некоторые хулители о сем «необычайном» в таком особливом случае распоряжении старца.
“Go away, Father!” said Father Païssy, in a commanding	— Изыди, отче! — повелительно произнес отец
voice, “it’s not for man to judge but for God. Perhaps	Паисий, — не человеки судят, а бог. Может, здесь «указание»
we see here a ‘sign’ which neither you, nor I, nor any one of us is able to comprehend. Go, Father,	видим такое, коего не в силах понять ни ты,
and do not trouble the flock!” he repeated impressively. “He did not keep the fasts according to the rule and	ни я и никто. Изыди, отче, и стадо не возмущай! — повторил он настойчиво. — Постов не содержал по чину схимы своей, потому
therefore the sign has come. That is clear and it’s a sin to hide it,” the fanatic, carried away by a zeal that outstripped his reason, would not	и указание вышло. Сие ясно есть, а скрывать грех! — не унимался расходившийся во рвении своем не по разуму изувер. — Конфетою прельщался, барыни
be quieted. “He was seduced by sweetmeats, ladies brought them to him in their pockets, he sipped tea,	ему в карманах привозили, чаем сладобился,
he worshiped his belly, filling it with sweet things and his mind with haughty thoughts.... And for this he is put to shame....”	чреву жертвовал, сладостями его наполняя, а ум помышлением надменным... Посему и срам потерпел...
“You speak lightly, Father.” Father Païssy, too, raised his voice. “I admire your fasting and severities, but you speak lightly like some frivolous youth, fickle and childish. Go away, Father,	— Легкомысленны словеса твои, отче! — возвысил голос и отец Паисий, — посту и подвижничеству твоему удивляюсь, но легкомысленны словеса твои, якобы изрек юноша в миру, непостоянный и младоумный.
I command you!” Father Païssy thundered in conclusion. “I will go,” said Ferapont, seeming somewhat taken aback, but still as bitter. “You learned men! You are so clever you look down upon my humbleness. I	Изыди же, отче, повелеваю тебе, — прогремел в заключение отец Паисий. — Я-то изыду! — проговорил отец Ферапонт, как бы несколько и смутившись, но не покидая озлобления своего, — ученые вы! От большого разума вознеслись над
came hither with little learning and here I have forgotten what I did know, God Himself has preserved me in my weakness from your subtlety.”	моим ничтожеством. Притек я сюда малограмотен, а здесь, что и знал, забыл, сам господь бог от премудрости вашей меня, маленького, защитил...
Father Païssy stood over him, waiting resolutely. Father Ferapont paused and, suddenly leaning his cheek on his hand despondently, pronounced in a sing‐song voice, looking at the coffin of the dead elder:	Отец Паисий стоял над ним и ждал с твердостью. Отец Ферапонт помолчал и вдруг, пригорюнившись и приложив правую ладонь к щеке, произнес нараспев, взирая на гроб усопшего старца:
“To‐morrow they will sing over him ‘Our Helper and Defender’—a splendid anthem—and over me when I die all they’ll sing will be ‘What earthly joy’—a little canticle,”[6] he added with tearful	— Над ним заутра «Помощника и покровителя» станут петь — канон преславный, а надо мною, когда подохну, всего-то лишь «Кая житейская сладость» — стихирчик малый1, — проговорил он слезно и сожалительно.
regret. “You are proud and puffed up, this is a vain place!” he shouted suddenly like a madman, and with a wave of his hand he turned quickly and	— Возгордились и вознеслись, пусто место сие! — завопил он вдруг как безумный и, махнув рукой, быстро повернулся и быстро сошел по ступенькам с крылечка
quickly descended the steps. The crowd awaiting him below wavered; some followed him at once and some lingered, for the cell was still open, and Father	вниз. Ожидавшая внизу толпа заколебалась; иные пошли за ним тотчас же, но иные замедлили, ибо келья всё еще была отперта, а отец Паисий, выйдя вслед за
Païssy, following Father Ferapont on to the steps, stood watching him. But the excited old fanatic	отцом Ферапонтом на крылечко, стоя наблюдал. Но расходившийся старик еще не окончил всего: отойдя
was not completely silenced. Walking twenty steps away, he suddenly turned towards the setting sun,	шагов двадцать, он вдруг обратился в сторону заходящего
raised both his arms and, as though some one	солнца, воздел над собою обе руки и — как бы
had cut him down, fell to the ground with a loud scream.	кто подкосил его — рухнулся на землю с превеликим криком:
“My God has conquered! Christ has conquered the setting	— Мой господь победил! Христос победил заходящу солнцу!
sun!” he shouted frantically, stretching up his hands to the sun, and falling face downwards on the ground, he sobbed like a little child, shaken by his tears	— неистово прокричал он, воздевая к солнцу руки, и, пав лицом ниц на землю, зарыдал в голос как малое дитя, весь сотрясаясь от слез своих и распростирая
and spreading out his arms on the ground. Then all rushed up to him; there were exclamations and sympathetic sobs ... a kind of frenzy seemed to take possession of them all.	по земле руки. Тут уж все бросились к нему, раздались восклицания, ответное рыдание... Исступление какое-то всех обуяло.
“This is the one who is a saint! This is the one who is a holy man!” some cried aloud, losing their	— Вот кто свят! вот кто праведен! — раздавались
fear. “This is he who should be an elder,” others added malignantly.	возгласы уже не боязненно, — вот кому в старцах сидеть, — прибавляли другие уже озлобленно.
“He wouldn’t be an elder ... he would refuse	— Не сядет он в старцах... Сам отвергнет... не
... he wouldn’t serve a cursed innovation ...	послужит проклятому новшеству... не станет ихним
he wouldn’t imitate their foolery,” other voices chimed in at once. And it is hard to say how far they might have gone, but at that moment the	дурачествам подражать, — тотчас же подхватили другие голоса, и до чего бы это дошло, трудно и представить себе, но как раз ударил в ту минуту
bell rang summoning them to service. All began crossing themselves at once. Father Ferapont, too, got up and crossing himself went back to his cell without looking round, still uttering exclamations which	колокол, призывая к службе. Все вдруг стали креститься. Поднялся и отец Ферапонт и, ограждая себя крестным знамением, пошел к своей келье, не оглядываясь, всё еще продолжая восклицать, но уже нечто совсем
were utterly incoherent. A few followed him, but the greater number dispersed, hastening to service.	несвязное. За ним потекли было некоторые, в малом числе, но большинство стало расходиться, поспешая
Father Païssy let Father Iosif read in his place	к службе. Отец Паисий передал чтение отцу Иосифу
and went down. The frantic outcries of bigots	и сошел вниз. Исступленными кликами изуверов он поколебаться
could not shake him, but his heart was suddenly filled	не мог, но сердце его вдруг загрустило и затосковало
with melancholy for some special reason and he felt that. He stood still and suddenly wondered, “Why am I sad even to dejection?” and immediately grasped with surprise that his sudden sadness	о чем-то особливо, и он почувствовал это. Он остановился и вдруг спросил себя: «Отчего сия грусть моя даже до упадка духа?» — и с удивлением постиг тотчас же, что сия внезапная грусть его происходит, по-видимому,
was due to a very small and special cause. In the crowd thronging at the entrance to the cell, he	от самой малой и особливой причины: дело в том, что в толпе, теснившейся сейчас у входа в келью, заприметил
had noticed Alyosha and he remembered that he had felt at once a pang at heart on seeing him. “Can	он между прочими волнующимися и Алешу и вспомнил он, что, увидав его, тотчас же почувствовал тогда в сердце своем как бы некую боль. «Да неужто же сей
that boy mean so much to my heart now?” he asked himself, wondering.	младый столь много значит ныне в сердце моем?» — вдруг с удивлением вопросил он себя. В эту минуту
At that moment Alyosha passed him, hurrying away,	Алеша как раз проходил мимо него, как бы
but not in the direction of the church. Their eyes met. Alyosha quickly turned away his eyes and dropped	поспешая куда-то, но не в сторону храма. Взоры их встретились. Алеша быстро отвел 1 При выносе тела (из келии в церковь и после отпевания из церкви на кладбище) монаха и схимонаха поются стихиры «Кая житейская сладость...» Если же почивший был иеросхимонахом, то поют канон «Помощник и покровитель...» (примеч. автора).
them to the ground, and from the boy’s look alone,	свои глаза и опустил их в землю, и уже по одному
Father Païssy guessed what a great change was taking place in him at that moment. “Have you, too, fallen into temptation?” cried Father Païssy. “Can you be with those of little faith?” he added mournfully. Alyosha stood still and gazed vaguely at Father Païssy,	виду юноши отец Паисий догадался, какая в минуту сию происходит в нем сильная перемена. — Или и ты соблазнился? — воскликнул вдруг отец Паисий, — да неужто же и ты с маловерными! — прибавил он горестно. Алеша остановился и как-то неопределенно взглянул
but quickly turned his eyes away again and again looked on the ground. He stood sideways and did not turn his face to Father Païssy, who watched him attentively.	на отца Паисия, но снова быстро отвел глаза и снова опустил их к земле. Стоял же боком и не повернулся лицом к вопрошавшему. Отец Паисий наблюдал внимательно.
“Where are you hastening? The bell calls to service,”	— Куда же поспешаешь? К службе благовестят, —
he asked again, but again Alyosha gave no answer.	вопросил он вновь, но Алеша опять ответа не дал.
“Are you leaving the hermitage? What, without asking leave, without asking a blessing?”	— Али из скита уходишь? Как же не спросясь-то, не благословясь?
Alyosha suddenly gave a wry smile, cast a strange,	Алеша вдруг криво усмехнулся, странно, очень
very strange, look at the Father to whom his former	странно вскинул на вопрошавшего отца свои
guide, the former sovereign of his heart and mind, his beloved elder, had confided him as he lay dying. And suddenly, still without speaking, waved his	очи, на того, кому вверил его, умирая, бывший руководитель его, бывший владыка сердца и ума его, возлюбленный старец его, и вдруг, всё по-прежнему без
hand, as though not caring even to be respectful, and with rapid steps walked towards the gates away from the hermitage.	ответа, махнул рукой, как бы не заботясь даже и о почтительности, и быстрыми шагами пошел к выходным вратам вон из скита.
“You will come back again!” murmured Father Païssy, looking after him with sorrowful surprise. Chapter II. A Critical Moment	— Возвратишься еще! — прошептал отец Паисий, смотря вослед ему с горестным удивлением. II ТАКАЯ МИНУТКА
Father Païssy, of course, was not wrong when he decided that his “dear boy” would come back again. Perhaps	Отец Паисий, конечно, не ошибся, решив, что его «милый мальчик» снова воротится, и даже, может быть (хотя
indeed, to some extent, he penetrated with insight	и не вполне, но всё же прозорливо), проник в
into the true meaning of Alyosha’s spiritual condition.	истинный смысл душевного настроения Алеши. Тем не
Yet I must frankly own that it would be very	менее признаюсь откровенно, что самому мне очень было бы трудно теперь передать ясно точный смысл
difficult for me to give a clear account of that strange, vague moment in the life of the young hero I love so much. To Father Païssy’s sorrowful question, “Are you too with those of little	этой странной и неопределенной минуты в жизни столь излюбленного мною и столь еще юного героя моего рассказа. На горестный вопрос отца Паисия, устремленный к Алеше: «Или и ты с маловерными?»
faith?” I could of course confidently answer	— я, конечно, мог бы с твердостью ответить за
for Alyosha, “No, he is not with those of little faith. Quite the contrary.” Indeed, all his trouble	Алешу: «Нет, он не с маловерными». Мало того, тут было даже совсем противоположное: всё смущение его
came from the fact that he was of great faith. But still the trouble was there and was so agonizing	произошло именно оттого, что он много веровал. Но смущение всё же было, всё же произошло и было
that even long afterwards Alyosha thought of that sorrowful day as one of the bitterest and most fatal days of his life. If the question is asked:	столь мучительно, что даже и потом, уже долго спустя, Алеша считал этот горестный день одним из самых тягостных и роковых дней своей жизни. Если же спросят прямо: «Неужели же вся эта тоска и такая
“Could all his grief and disturbance have been only due to the fact that his elder’s body had shown signs of premature decomposition instead of at once performing miracles?” I must answer without beating about the	тревога могли в нем произойти лишь потому, что тело его старца, вместо того чтобы немедленно начать производить исцеления, подверглось, напротив того, раннему тлению», то отвечу на это не обинуясь: «Да, действительно
bush, “Yes, it certainly was.” I would only beg the reader not to be in too great a hurry to laugh at my young hero’s pure heart. I am far from	было так». Попросил бы только читателя не спешить еще слишком смеяться над чистым сердцем моего юноши. Сам же я не только не намерен просить за него прощенья
intending to apologize for him or to justify his innocent faith on the ground of his youth, or the little progress he had made in his studies, or any such reason. I must declare, on the contrary, that I have genuine respect for the qualities	или извинять и оправдывать простодушную его веру его юным возрастом, например, или малыми успехами в пройденных им прежде науках и проч., и проч., но сделаю даже напротив и твердо заявлю, что чувствую искреннее уважение к природе сердца его.
of his heart. No doubt a youth who received impressions cautiously, whose love was lukewarm, and whose mind was too prudent for his age and so of little	Без сомнения, иной юноша, принимающий впечатления сердечные осторожно, уже умеющий любить не горячо, а лишь тепло, с умом хотя и верным, но слишком уж, судя по возрасту, рассудительным (а потому дешевым),
value, such a young man might, I admit, have avoided what happened to my hero. But in some cases it is really more creditable to be carried away by an emotion,	такой юноша, говорю я, избег бы того, что случилось с моим юношей, но в иных случаях, право, почтеннее поддаться иному увлечению,
however unreasonable, which springs from a great love, than to be unmoved. And this is even truer	хотя бы и неразумному, но всё же от великой любви происшедшему, чем вовсе не поддаться ему. А
in youth, for a young man who is always sensible is to be suspected and is of little worth—that’s my opinion!	в юности тем паче, ибо неблагонадежен слишком уж постоянно рассудительный юноша и дешева цена ему — вот мое
“But,” reasonable people will exclaim perhaps,	мнение! «Но, — воскликнут тут, пожалуй, разумные
“every young man cannot believe in such a superstition and your hero is no model for others.”	люди, — нельзя же всякому юноше веровать в такой предрассудок, и ваш юноша не указ остальным». На
To this I reply again, “Yes! my hero had faith,	это я отвечу опять-таки: да, мой юноша веровал, веровал
a faith holy and steadfast, but still I am not going to apologize for him.”	свято и нерушимо, но я все-таки не прошу за него прощения. Видите ли: хоть я и заявил выше (и, может быть,
Though I declared above, and perhaps too hastily, that I should not explain or justify my hero,	слишком поспешно), что объясняться, извиняться и оправдывать героя моего не стану, но вижу, что
I see that some explanation is necessary for the	нечто всё же необходимо уяснить для дальнейшего понимания
understanding of the rest of my story. Let me say	рассказа. Вот что скажу: тут не то чтобы чудеса.
then, it was not a question of miracles. There was no frivolous and impatient expectation of miracles	Не легкомысленное в своем нетерпении было тут ожидание чудес. И не для торжества убеждений каких-либо
in his mind. And Alyosha needed no miracles at the time, for the triumph of some preconceived idea—oh, no, not at all—what he saw before all was one figure—the figure of his beloved elder, the figure of that holy man whom he revered with such	понадобились тогда чудеса Алеше (это-то уже вовсе нет), не для идеи какой-либо прежней, предвзятой, которая бы восторжествовала поскорей над другою, — о нет, совсем нет: тут во всем этом и прежде всего, на первом месте, стояло пред ним лицо, и только лицо, — лицо возлюбленного старца его, лицо того
adoration. The fact is that all the love that lay	праведника, которого он до такого обожания чтил. То-то и есть, что вся любовь, таившаяся в молодом
concealed in his pure young heart for every	и чистом сердце его ко «всем и вся», в то время
one and everything had, for the past year, been concentrated—and perhaps wrongly so—on one being,	и во весь предшествовавший тому год, как бы вся временами сосредоточивалась, и может быть даже неправильно, лишь на одном существе преимущественно, по крайней мере в сильнейших порывах сердца его, — на возлюбленном
his beloved elder. It is true that being had for	старце его, теперь почившем. Правда, это существо
so long been accepted by him as his ideal, that	столь долго стояло пред ним как идеал бесспорный,
all his young strength and energy could not but turn towards that ideal, even to the forgetting at the moment “of every one and everything.” He remembered afterwards how, on that terrible day, he had entirely	что все юные силы его и всё стремление их и не могли уже не направиться к этому идеалу исключительно, а минутами так даже и до забвения «всех и вся». (Он вспоминал потом сам, что в
forgotten his brother Dmitri, about whom he had been so anxious and troubled the day before; he had forgotten,	тяжелый день этот забыл совсем о брате Дмитрии, о котором так заботился и тосковал накануне; забыл
too, to take the two hundred roubles to Ilusha’s father, though he had so warmly intended to	тоже снести отцу Илюшечки двести рублей, что с таким
do so the preceding evening. But again it was not	жаром намеревался исполнить тоже накануне.) Но не
miracles he needed but only “the higher justice”	чудес опять-таки ему нужно было, а лишь «высшей
which had been in his belief outraged by the	справедливости», которая была, по верованию
blow that had so suddenly and cruelly wounded his heart. And what does it signify that this “justice” looked for by Alyosha inevitably took the shape of	его, нарушена и чем так жестоко и внезапно было поранено сердце его. И что в том, что «справедливость» эта, в ожиданиях Алеши, самим даже ходом дела, приняла
miracles to be wrought immediately by the ashes of his adored teacher? Why, every one in the monastery cherished the same thought and the	форму чудес, немедленно ожидаемых от праха обожаемого им бывшего руководителя его? Но ведь так мыслили
same hope, even those whose intellects Alyosha revered,	и ожидали и все в монастыре, те даже, пред
Father Païssy himself, for instance. And so Alyosha,	умом которых преклонялся Алеша, сам отец Паисий например, и вот Алеша, не тревожа себя никакими
untroubled by doubts, clothed his dreams too in the	сомнениями, облек и свои мечты в ту же форму,
same form as all the rest. And a whole year of life in the monastery had formed the habit of this	в какую и все облекли. Да и давно уже это так устроилось в сердце его, целым годом монастырской
expectation in his heart. But it was justice, justice, he thirsted for, not simply miracles. And now the man who should, he believed, have been	жизни его, и сердце его взяло уже привычку так ожидать. Но справедливости жаждал, справедливости, а не токмо лишь чудес! И вот тот, который должен бы был, по
exalted above every one in the whole world, that man, instead of receiving the glory that was his	упованиям его, быть вознесен превыше всех в целом мире, — тот самый вместо славы, ему подобавшей, вдруг
due, was suddenly degraded and dishonored! What for? Who had judged him? Who could have decreed	низвержен и опозорен! За что? Кто судил? Кто мог
this? Those were the questions that wrung his inexperienced	так рассудить? — вот вопросы, которые тотчас же измучили
and virginal heart. He could not endure without mortification, without resentment even, that the holiest of holy men should have been exposed to	неопытное и девственное сердце его. Не мог он вынести без оскорбления, без озлобления даже сердечного, что праведнейший из праведных предан на такое насмешливое
the jeering and spiteful mockery of the frivolous	и злобное глумление столь легкомысленной и столь
crowd so inferior to him. Even had there been	ниже его стоявшей толпе. Ну и пусть бы не было чудес
no miracles, had there been nothing marvelous to	вовсе, пусть бы ничего не объявилось чудного и не оправдалось немедленно ожидаемое, но зачем
justify his hopes, why this indignity, why this	же объявилось бесславие, зачем попустился позор,
humiliation, why this premature decay, “in excess	зачем это поспешное тление, «предупредившее
of nature,” as the spiteful monks said? Why this	естество», как говорили злобные монахи? Зачем
“sign from heaven,” which they so triumphantly acclaimed	это «указание», которое они с таким торжеством
in company with Father Ferapont, and why did they	выводят теперь вместе с отцом Ферапонтом, и зачем
believe they had gained the right to acclaim it? Where is the finger of Providence? Why did Providence hide its face “at the most critical	они верят, что получили даже право так выводить? Где же провидение и перст его? К чему сокрыло оно
moment” (so Alyosha thought it), as though voluntarily	свой перст «в самую нужную минуту» (думал Алеша)
submitting to the blind, dumb, pitiless laws of nature?	и как бы само захотело подчинить себя слепым, немым, безжалостным законам естественным?
That was why Alyosha’s heart was bleeding, and, of course, as I have said already, the sting of it all was that the man he loved above everything on earth should be put to shame and humiliated! This murmuring may have been shallow and unreasonable	Вот отчего точилось кровью сердце Алеши, и уж конечно, как я сказал уже, прежде всего тут стояло лицо, возлюбленное им более всего в мире и оно же «опозоренное», оно же и «обесславленное»! Пусть этот ропот юноши моего был легкомыслен и безрассуден,
in my hero, but I repeat again for the third time—and am prepared to admit that it might be difficult to defend my feeling—I am glad that my hero showed himself not too reasonable at that	но опять-таки, в третий раз повторяю (и согласен вперед, что, может быть, тоже с легкомыслием): я рад, что мой юноша оказался не столь рассудительным в такую минуту, ибо рассудку всегда придет
moment, for any man of sense will always come back to reason in time, but, if love does not	время у человека неглупого, а если уж и в такую
gain the upper hand in a boy’s heart at such	исключительную минуту не окажется любви в сердце
an exceptional moment, when will it? I will not, however, omit to mention something strange, which	юноши, то когда же придет она? Не захочу, однако же, умолчать при сем случае и о некотором странном явлении, хотя и мгновенно, но всё же обнаружившемся в эту
came for a time to the surface of Alyosha’s	роковую и сбивчивую для Алеши минуту в уме его. Это
mind at this fatal and obscure moment. This new something was the harassing impression left by the conversation	новое объявившееся и мелькнувшее нечто состояло в некотором мучительном впечатлении от неустанно припоминавшегося теперь Алешей вчерашнего его разговора
with Ivan, which now persistently haunted Alyosha’s mind. At this moment it haunted him. Oh, it was not that something of the fundamental, elemental,	с братом Иваном. Именно теперь. О, не то чтобы что-нибудь
so to speak, faith of his soul had been shaken.	было поколеблено в душе его из основных, стихийных,
He loved his God and believed in Him steadfastly,	так сказать, ее верований. Бога своего он любил и веровал в него незыблемо, хотя и возроптал было
though he was suddenly murmuring against Him. Yet	на него внезапно. Но всё же какое-то смутное,
a vague but tormenting and evil impression left	но мучительное и злое впечатление от припоминания
by his conversation with Ivan the day before, suddenly revived again now in his soul and seemed forcing its way to the surface of his consciousness.	вчерашнего разговора с братом Иваном вдруг теперь снова зашевелилось в душе его и всё более и более просилось выйти на верх ее. Когда уже стало
It had begun to get dusk when Rakitin, crossing the pine copse from the hermitage to the monastery,	сильно смеркаться, проходивший сосновою рощей
suddenly noticed Alyosha, lying face downwards	из скита к монастырю Ракитин вдруг заметил Алешу,
on the ground under a tree, not moving and apparently asleep. He went up and called him by his name.	лежавшего под деревом лицом к земле, недвижимого и как бы спящего. Он подошел и окликнул его.
“You here, Alexey? Can you have—” he began wondering but broke off. He had meant to say, “Can you have come to this?”	— Ты здесь, Алексей? Да неужто же ты... — произнес было он, удивленный, но, не докончив, остановился. Он хотел сказать: «Неужто же ты
Alyosha did not look at him, but from a slight	до того дошел?» Алеша не взглянул на него, но по
movement Rakitin at once saw that he heard and understood him.	некоторому движению его Ракитин сейчас догадался, что он его слышит и понимает.
“What’s the matter?” he went on; but the surprise	— Да что с тобой? — продолжал он удивляться, но удивление
in his face gradually passed into a smile that became more and more ironical.	уже начало сменяться в лице его улыбкой, принимавшею всё более и более насмешливое выражение.
“I say, I’ve been looking for you for the last	— Послушай, да ведь я тебя ищу уже больше двух
two hours. You suddenly disappeared. What are you	часов. Ты вдруг пропал оттудова. Да что ты тут делаешь?
about? What foolery is this? You might just look at me...” Alyosha raised his head, sat up and leaned his back	Какие это с тобой благоглупости? Да взгляни хоть на меня-то... Алеша поднял голову, сел и прислонился спиной
against the tree. He was not crying, but there was a look of suffering and irritability in his	к дереву. Он не плакал, но лицо его выражало страдание,
face. He did not look at Rakitin, however, but looked away to one side of him.	а во взоре виднелось раздражение. Смотрел он, впрочем, не на Ракитина, а куда-то в сторону.
“Do you know your face is quite changed? There’s none	— Знаешь, ты совсем переменился в лице. Никакой
of your famous mildness to be seen in it. Are you angry with some one? Have they been ill‐treating you?”	этой кротости прежней пресловутой твоей нет. Осердился на кого, что ли? Обидели?
“Let me alone,” said Alyosha suddenly, with a weary gesture of his hand, still looking away from him. “Oho! So that’s how we are feeling! So you	— Отстань! — проговорил вдруг Алеша, всё по-прежнему не глядя на него и устало махнув рукой.
can shout at people like other mortals. That is	— Ого, вот мы как! Совсем как и прочие смертные
a come‐down from the angels. I say, Alyosha, you	стали покрикивать. Это из ангелов-то! Ну, Алешка,
have surprised me, do you hear? I mean it. It’s long since I’ve been surprised at anything here. I always took you for an educated man....”	удивил ты меня, знаешь ты это, искренно говорю. Давно я ничему здесь не удивляюсь. Ведь я всё же тебя за образованного человека почитал...
Alyosha at last looked at him, but vaguely, as though scarcely understanding what he said.	Алеша наконец поглядел на него, но как-то рассеянно, точно всё еще мало его понимая.
“Can you really be so upset simply because your old man has begun to stink? You don’t mean to say	— Да неужель ты только оттого, что твой старик
you seriously believed that he was going to work	провонял? Да неужели же ты верил серьезно, что он
miracles?” exclaimed Rakitin, genuinely surprised again. “I believed, I believe, I want to believe,	чудеса отмачивать начнет? — воскликнул Ракитин, опять переходя в самое искреннее изумление. — Верил,
and I will believe, what more do you want?” cried Alyosha irritably.	верую, и хочу веровать, и буду веровать, ну чего тебе еще! — раздражительно прокричал Алеша.
“Nothing at all, my boy. Damn it all! why, no	— Да ничего ровно, голубчик. Фу черт, да этому
schoolboy of thirteen believes in that now. But there....	тринадцатилетний школьник теперь не верит. А впрочем,
So now you are in a temper with your God, you are rebelling against Him; He hasn’t given promotion, He hasn’t bestowed the order of merit! Eh, you are a set!”	черт... Так ты вот и рассердился теперь на бога-то своего, взбунтовался: чином, дескать, обошли, к празднику ордена не дали! Эх вы!
Alyosha gazed a long while with his eyes half closed	Алеша длинно и как-то прищурив глаза посмотрел
at Rakitin, and there was a sudden gleam in his eyes ... but not of anger with Rakitin.	на Ракитина, и в глазах его что-то вдруг сверкнуло... но не озлобление на Ракитина.
“I am not rebelling against my God; I simply ‘don’t accept His world.’ ” Alyosha suddenly smiled a forced smile.	— Я против бога моего не бунтуюсь, я только «мира его не принимаю», — криво усмехнулся вдруг Алеша.
“How do you mean, you don’t accept the world?” Rakitin thought a moment over his answer. “What idiocy is this?” Alyosha did not answer.	— Как это мира не принимаешь? — капельку подумал над его ответом Ракитин, — что за белиберда?
“Come, enough nonsense, now to business. Have you had anything to eat to‐ day?”	Алеша не ответил. — Ну, довольно о пустяках-то, теперь к делу: ел ты сегодня?
“I don’t remember.... I think I have.” “You need keeping up, to judge by your face. It	— Не помню... ел, кажется. — Тебе надо подкрепиться, судя по лицу-то. Сострадание
makes one sorry to look at you. You didn’t sleep all night either, I hear, you had a meeting in there. And then all this bobbery afterwards. Most likely you’ve had nothing to eat but a mouthful of holy bread. I’ve got some sausage in my pocket; I’ve brought it from the town in case of need, only you won’t eat sausage....” “Give me some.” “I say! You are going it! Why, it’s a regular mutiny, with barricades! Well, my boy, we must make the most of it. Come to my place.... I shouldn’t mind a drop of vodka myself, I am tired to death. Vodka is going too far for you, I suppose ... or would you like some?”	ведь на тебя глядя берет. Ведь ты и ночь не спал, я слышал, заседание у вас там было. А потом вся эта возня и мазня... Всего-то антидорцу кусочек, надо быть, пожевал. Есть у меня с собой в кармане колбаса, давеча из города захватил на всякий случай, сюда направляясь, только ведь ты колбасы не станешь... — Давай колбасы. — Эге! Так ты вот как! Значит, совсем уж бунт, баррикады! Ну, брат, этим делом пренебрегать нечего. Зайдем ко мне... Я бы водочки сам теперь тяпнул, смерть устал. Водки-то небось не решишься... аль выпьешь?
“Give me some vodka too.”	— Давай и водки.
“Hullo! You surprise me, brother!” Rakitin looked at him in amazement. “Well, one way or another,	— Эвона! Чудно, брат! — дико посмотрел Ракитин. —
vodka or sausage, this is a jolly fine chance and mustn’t be missed. Come along.”	Ну да так или этак, водка иль колбаса, а дело это лихое, хорошее и упускать невозможно, идем!
Alyosha got up in silence and followed Rakitin. “If your little brother Ivan could see this—wouldn’t	Алеша молча поднялся с земли и пошел за Ракитиным. — Видел бы это брат Ванечка, так как бы изумился!
he be surprised! By the way, your brother Ivan set off to Moscow this morning, did you know?”	Кстати, братец твой Иван Федорович сегодня утром в Москву укатил, знаешь ты это?
“Yes,” answered Alyosha listlessly, and suddenly	— Знаю, — безучастно произнес Алеша, и вдруг мелькнул
the image of his brother Dmitri rose before his mind.	у него в уме образ брата Дмитрия, но только
But only for a minute, and though it reminded	мелькнул, и хоть напомнил что-то, какое-то дело
him of something that must not be put off for a	спешное, которого уже нельзя более ни на минуту
moment, some duty, some terrible obligation, even	откладывать, какой-то долг, обязанность страшную,
that reminder made no impression on him, did not	но и это воспоминание не произвело никакого на него
reach his heart and instantly faded out of his mind and was forgotten. But, a long while afterwards, Alyosha remembered this. “Your brother Ivan declared once that I was a ‘liberal booby with no talents whatsoever.’ Once	впечатления, не достигло сердца его, в тот же миг вылетело из памяти и забылось. Но долго потом вспоминал об этом Алеша. — Братец твой Ванечка изрек про меня единожды, что я «бездарный либеральный мешок». Ты же один
you, too, could not resist letting me know I was ‘dishonorable.’ Well! I should like to see what your talents and sense of honor will do for you now.” This phrase Rakitin finished to himself in a whisper.	разик тоже не утерпел и дал мне понять, что я «бесчестен»... Пусть! Посмотрю-ка я теперь на вашу даровитость и честность (окончил это Ракитин уже про себя, шепотом).
“Listen!” he said aloud, “let’s go by the path	Тьфу, слушай! — заговорил он снова громко,
beyond the monastery straight to the town. Hm! I	— минуем-ка монастырь, пойдем по тропинке прямо
ought to go to Madame Hohlakov’s by the way. Only fancy, I’ve written to tell her everything that happened, and would you believe it, she answered me instantly	в город... Гм. Мне бы кстати надо к Хохлаковой зайти. Вообрази: я ей отписал о всем приключившемся, и, представь, она мне мигом отвечает запиской, карандашом
in pencil (the lady has a passion for writing notes) that ‘she would never have expected _such conduct_ from a man of such a reverend character as Father Zossima.’ That was her very word: ‘conduct.’ She is angry too. Eh, you are a set! Stay!” he cried	(ужасно любит записки писать эта дама), что «никак она не ожидала от такого почтенного старца, как отец Зосима,— такого поступка!» Так ведь и написала: «поступка»! Тоже ведь озлилась; эх, вы все! Постой! — внезапно прокричал он опять,
suddenly again. He suddenly stopped and taking Alyosha by the shoulder made him stop too.	вдруг остановился и, придержав Алешу за плечо, остановил и его.
“Do you know, Alyosha,” he peeped inquisitively into his eyes, absorbed in a sudden new thought which	— Знаешь, Алешка, — пытливо глядел он ему в глаза, весь под впечатлением внезапной новой мысли, вдруг
had dawned on him, and though he was laughing outwardly	его осиявшей, и хоть сам и смеялся наружно, но, видимо,
he was evidently afraid to utter that new idea aloud,	боясь выговорить вслух эту новую внезапную мысль
so difficult he still found it to believe in the	свою, до того он всё еще не мог поверить чудному
strange and unexpected mood in which he now saw Alyosha.	для него и никак неожиданному настроению, в котором
“Alyosha, do you know where we had better go?” he brought out at last timidly, and insinuatingly. “I don’t care ... where you like.”	видел теперь Алешу, — Алешка, знаешь, куда мы всего лучше бы теперь пошли? — выговорил он наконец робко и искательно. — Всё равно... куда хочешь.
“Let’s go to Grushenka, eh? Will you come?” pronounced Rakitin at last, trembling with timid suspense. “Let’s go to Grushenka,” Alyosha answered calmly,	— Пойдем-ка к Грушеньке, а? Пойдешь? — весь даже дрожа от робкого ожидания, изрек наконец Ракитин. — Пойдем к Грушеньке, — спокойно и тотчас же ответил
at once, and this prompt and calm agreement was such a surprise to Rakitin that he almost started back.	Алеша, и уж это было до того неожиданно для Ракитина, то есть такое скорое и спокойное согласие, что он чуть было не отпрыгнул назад.
“Well! I say!” he cried in amazement, but seizing Alyosha firmly by the arm he led him along the path, still dreading that he would change his mind. They walked along in silence, Rakitin was positively afraid to talk.	— Н-ну!.. Вот! — прокричал было он в изумлении, но вдруг, крепко подхватив Алешу под руку, быстро повлек его по тропинке, всё еще ужасно опасаясь, что в том исчезнет решимость. Шли молча, Ракитин даже заговорить боялся.
“And how glad she will be, how delighted!” he muttered,	— А рада-то как она будет, рада-то... — пробормотал
but lapsed into silence again. And indeed it was	было он, но опять примолк. Да и вовсе не для
not to please Grushenka he was taking Alyosha to her. He was a practical person and never undertook anything	радости Грушенькиной он влек к ней Алешу; был он человек серьезный и без выгодной для себя цели
without a prospect of gain for himself. His object in this case was twofold, first a revengeful desire	ничего не предпринимал. Цель же у него теперь была двоякая, во-первых, мстительная, то есть увидеть «позор
to see “the downfall of the righteous,” and Alyosha’s fall “from the saints to the sinners,” over which he was already gloating in his imagination,	праведного» и вероятное «падение» Алеши «из святых во грешники», чем он уже заранее упивался,
and in the second place he had in view a certain material gain for himself, of which more will be said later.	а во-вторых, была у него тут в виду и некоторая материальная, весьма для него выгодная цель, о которой будет сказано ниже.
“So the critical moment has come,” he thought to himself with spiteful glee, “and we shall catch it on the hop, for it’s just what we want.” Chapter III. An Onion	«Значит, такая минутка вышла, — думал он про себя весело и злобно, — вот мы, стало быть, и изловим ее за шиворот, минутку- то эту, ибо она нам весьма подобающая». III ЛУКОВКА
Grushenka lived in the busiest part of the town,	Грушенька жила в самом бойком месте города,
near the cathedral square, in a small wooden lodge	близ Соборной площади, в доме купеческой вдовы
in the courtyard belonging to the house of the widow Morozov. The house was a large stone building of two stories, old and very ugly. The widow led a	Морозовой, у которой нанимала на дворе небольшой деревянный флигель. Дом же Морозовой был большой, каменный, двухэтажный, старый и очень неприглядный
secluded life with her two unmarried nieces, who	на вид; в нем проживала уединенно сама хозяйка, старая женщина, с двумя своими племянницами, тоже
were also elderly women. She had no need to let her lodge, but every one knew that she had taken in Grushenka as a lodger, four years before, solely to please her kinsman, the merchant Samsonov, who was known to be the girl’s protector. It was said that the jealous	весьма пожилыми девицами. Отдавать внаем свой флигель на дворе она не нуждалась, но все знали, что пустила к себе жилицей Грушеньку (еще года четыре назад) единственно в угоду родственнику своему купцу Самсонову, Грушенькиному открытому покровителю.
old man’s object in placing his “favorite” with the widow Morozov was that the old woman should keep a sharp eye on her new lodger’s conduct. But	Говорили, что ревнивый старик, помещая к Морозовой свою «фаворитку», имел первоначально в виду зоркий глаз старухи, чтобы наблюдать за поведением новой
this sharp eye soon proved to be unnecessary, and	жилицы. Но зоркий глаз весьма скоро оказался ненужным,
in the end the widow Morozov seldom met Grushenka	и кончилось тем, что Морозова даже редко встречалась
and did not worry her by looking after her in any way. It is true that four years had passed since the old man had brought the slim, delicate, shy,	с Грушенькой и совсем уже не надоедала ей под конец никаким надзором. Правда, прошло уже четыре года с тех пор, как старик привез в этот дом
timid, dreamy, and sad girl of eighteen from the chief town of the province, and much had happened	из губернского города восемнадцатилетнюю девочку, робкую, застенчивую, тоненькую, худенькую, задумчивую и грустную, и с тех пор много утекло воды. Биографию
since then. Little was known of the girl’s history in the town and that little was vague. Nothing more had been learnt during the last four years, even after many persons had become interested	этой девочки знали, впрочем, у нас в городе мало и сбивчиво; не узнали больше и в последнее время, и это даже тогда, когда уже очень многие стали
in the beautiful young woman into whom Agrafena	интересоваться такою «раскрасавицей», в какую превратилась
Alexandrovna had meanwhile developed. There were	в четыре года Аграфена Александровна. Были только
rumors that she had been at seventeen betrayed by	слухи, что семнадцатилетнею еще девочкой была она
some one, some sort of officer, and immediately afterwards abandoned by him. The officer had gone away and afterwards married, while Grushenka had	кем-то обманута, каким-то будто бы офицером, и затем тотчас же им брошена. Офицер-де уехал и где-то потом женился, а Грушенька осталась в позоре
been left in poverty and disgrace. It was said, however, that though Grushenka had been raised from destitution by the old man, Samsonov, she came of a respectable family belonging to the clerical class, that she	и нищете. Говорили, впрочем, что хотя Грушенька и действительно была взята своим стариком из нищеты, но что семейства была честного и происходила
was the daughter of a deacon or something of the sort.	как-то из духовного звания, была дочь какого-то заштатного
And now after four years the sensitive, injured and	дьякона или что-то в этом роде. И вот в четыре года
pathetic little orphan had become a plump, rosy	из чувствительной, обиженной и жалкой сироточки
beauty of the Russian type, a woman of bold and determined character, proud and insolent. She had a good	вышла румяная, полнотелая русская красавица, женщина с характером смелым и решительным, гордая и наглая,
head for business, was acquisitive, saving and careful, and by fair means or foul had succeeded, it was said, in amassing a little fortune. There was only one point on which all were agreed. Grushenka was	понимавшая толк в деньгах, приобретательница, скупая и осторожная, правдами иль неправдами, но уже успевшая, как говорили про нее, сколотить свой собственный капиталец. В одном только все были убеждены:
not easily to be approached and except her aged protector there had not been one man who could boast	что к Грушеньке доступ труден и что, кроме старика, ее покровителя, не было ни единого
of her favors during those four years. It was	еще человека, во все четыре года, который бы мог похвалиться ее благосклонностью. Факт был твердый, потому что
a positive fact, for there had been a good many,	на приобретение этой благосклонности выскакивало
especially during the last two years, who had	немало охотников, особливо в последние два
attempted to obtain those favors. But all their efforts	года. Но все попытки оказались втуне, а иные из
had been in vain and some of these suitors had been forced to beat an undignified and even comic retreat, owing to the firm and ironical resistance they met from the strong‐willed young person. It was known, too, that the young person	искателей принуждены были отретироваться даже с комическою и зазорною развязкой благодаря твердому и насмешливому отпору со стороны характерной молодой особы. Знали еще, что молодая особа, особенно в последний год,
had, especially of late, been given to what is called “speculation,” and that she had shown marked abilities in that direction, so that many people began to say that she was no better than a Jew. It was not that she lent money on interest, but it was known, for instance, that she had for some time	пустилась в то, что называется «гешефтом», и что с этой стороны она оказалась с чрезвычайными способностями, так что под конец многие прозвали ее сущею жидовкой. Не то чтоб она давала деньги в рост, но известно было, например, что в компании с Федором Павловичем Карамазовым она некоторое время
past, in partnership with old Karamazov, actually invested in the purchase of bad debts for a trifle, a tenth of their nominal value, and afterwards had made out of them ten times their value. The old widower Samsonov, a man of large fortune, was stingy and merciless. He tyrannized over his grown‐up	действительно занималась скупкою векселей за бесценок, по гривеннику за рубль, а потом приобрела на иных из этих векселей по рублю на гривенник. Больной
sons, but, for the last year during which he had been ill and lost the use of his swollen legs,	Самсонов, в последний год лишившийся употребления своих распухших ног, вдовец, тиран своих взрослых сыновей, большой стотысячник, человек скаредный
he had fallen greatly under the influence of his protégée, whom he had at first kept strictly and in humble surroundings, “on Lenten fare,” as the wits	и неумолимый, подпал, однако же, под сильное влияние своей протеже, которую сначала было держал в ежовых рукавицах и в черном теле, «на постном масле»,
said at the time. But Grushenka had succeeded in emancipating herself, while she established in him a boundless	как говорили тогда зубоскалы. Но Грушенька успела эмансипироваться, внушив, однако же, ему безграничное
belief in her fidelity. The old man, now long since	доверие касательно своей ему верности. Этот старик,
dead, had had a large business in his day and was also a noteworthy character, miserly and hard as flint. Though Grushenka’s hold upon him was so	большой делец (теперь давно покойник), был тоже характера замечательного, главное скуп и тверд, как кремень,
strong that he could not live without her (it had been so especially for the last two years), he did not settle any considerable fortune on her and	и хоть Грушенька поразила его, так что он и жить без нее не мог (в последние два года, например, это так и было), но капиталу большого,
would not have been moved to do so, if she had threatened to leave him. But he had presented her with a small sum, and even that was a surprise to every one when it became known. “You are a wench with brains,” he said to her, when he gave her eight thousand roubles, “and you must look after yourself, but let me tell	значительного, он все-таки ей не отделил, и даже если б она пригрозила ему совсем его бросить, то и тогда бы остался неумолим. Но отделил зато капитал малый, и когда узналось это, то и это стало всем на удивление. «Ты сама баба не промах, — сказал он ей, отделяя ей тысяч с восемь, — сама и орудуй, но знай, что,
you that except your yearly allowance as before, you’ll get nothing more from me to the day of my death, and I’ll leave you nothing in my will either.”	кроме ежегодного содержания по-прежнему, до самой смерти моей, больше ничего от меня не получишь, да и в завещании ничего больше тебе не отделю».
And he kept his word; he died and left everything	Так и сдержал слово: умер и всё оставил сыновьям,
to his sons, whom, with their wives and children, he had treated all his life as servants. Grushenka was not even mentioned in his will. All this became known afterwards. He helped Grushenka with his advice to increase her capital and put business in her way.	которых всю жизнь держал при себе наравне как слуг, с их женами и детьми, а о Грушеньке даже и не упомянул в завещании вовсе. Всё это стало известно впоследствии. Советами же, как орудовать «своим собственным капиталом», он Грушеньке помогал немало и указывал
When Fyodor Pavlovitch, who first came into contact	ей «дела». Когда Федор Павлович Карамазов, связавшийся
with Grushenka over a piece of speculation, ended to his own surprise by falling madly in love with	первоначально с Грушенькой по поводу одного случайного «гешефта», кончил совсем для себя неожиданно тем, что влюбился в нее без памяти и как бы даже ум потеряв,
her, old Samsonov, gravely ill as he was, was immensely	то старик Самсонов, уже дышавший в то время
amused. It is remarkable that throughout their	на ладан, сильно подсмеивался. Замечательно, что
whole acquaintance Grushenka was absolutely and spontaneously open with the old man, and he seems to have been the only person in the world with whom she was so. Of late, when Dmitri too had come on the scene with his love, the old man left off laughing. On the contrary, he once gave Grushenka a stern and earnest piece of advice.	Грушенька была со своим стариком за всё время их знакомства вполне, и даже как бы сердечно откровенна, и это, кажется, с единственным человеком в мире. В самое последнее время, когда появился вдруг с своею любовью и Дмитрий Федорович, старик перестал смеяться. Напротив, однажды серьезно и строго посоветовал
“If you have to choose between the two, father or son, you’d better choose the old man, if only you	Грушеньке: «Если уж выбирать из обоих, отца аль сына, то выбирай старика, но с тем, однако же, чтобы
make sure the old scoundrel will marry you and settle some fortune on you beforehand. But don’t keep on with the captain, you’ll get no good out of that.” These were the very words of the old profligate,	старый подлец беспременно на тебе женился, а предварительно хоть некоторый капитал отписал. А с капитаном не якшайся, пути не будет». Вот были собственные слова Грушеньке старого сластолюбца, предчувствовавшего
who felt already that his death was not far off and who actually died five months later. I will note, too, in passing, that although many	тогда уже близкую смерть свою и впрямь чрез пять месяцев после совета сего умершего. Замечу еще мельком,
in our town knew of the grotesque and monstrous	что хотя у нас в городе даже многие знали тогда про
rivalry of the Karamazovs, father and son, the object of which was Grushenka, scarcely any one understood what really underlay her attitude to both of them. Even Grushenka’s two servants (after	нелепое и уродливое соперничество Карамазовых, отца с сыном, предметом которого была Грушенька, но настоящего смысла ее отношений к обоим из них, к старику и к сыну, мало кто тогда понимал. Даже обе служанки
the catastrophe of which we will speak later)	Грушеньки (после уже разразившейся катастрофы, о которой еще речь впереди) показали потом на
testified in court that she received Dmitri Fyodorovitch simply from fear because “he threatened to murder her.” These servants were an old cook, invalidish and almost deaf, who came from Grushenka’s old home,	суде, что Дмитрия Федоровича принимала Аграфена Александровна из одного лишь страху, потому будто бы, что «убить грозился». Служанок у нее было две, одна очень старая кухарка, еще из родительского семейства ее, больная и почти оглохшая, и внучка
and her granddaughter, a smart young girl of twenty, who performed the duties of a maid. Grushenka	ее, молоденькая, бойкая девушка лет двадцати, Грушенькина
lived very economically and her surroundings were anything but luxurious. Her lodge consisted of three	горничная. Жила же Грушенька очень скупо и в обстановке совсем небогатой. Было у ней во флигеле всего
rooms furnished with mahogany furniture in the fashion of 1820, belonging to her landlady.	три комнаты, меблированные от хозяйки древнею, красного дерева мебелью, фасона двадцатых годов. Когда
It was quite dark when Rakitin and Alyosha	вошли к ней Ракитин и Алеша, были уже полные
entered her rooms, yet they were not lighted up.	сумерки, но комнаты еще не были освещены. Сама Грушенька
Grushenka was lying down in her drawing‐room on the big, hard, clumsy sofa, with a mahogany back. The sofa was covered with shabby and ragged leather. Under her head she had two white down pillows	лежала у себя в гостиной, на своем большом неуклюжем диване со спинкой под красное дерево, жестком и обитом кожей, давно уже истершеюся и продырившеюся. Под головой у ней были две белые пуховые подушки
taken from her bed. She was lying stretched out	с ее постели. Она лежала навзничь, неподвижно протянувшись,
motionless on her back with her hands behind her head. She was dressed as though expecting some one, in a black silk dress, with a dainty lace fichu	заложив обе руки за голову. Была она приодета, будто ждала кого, в шелковом черном платье и в легкой
on her head, which was very becoming. Over her	кружевной на голове наколке, которая очень к ней
shoulders was thrown a lace shawl pinned with a	шла; на плечи была наброшена кружевная косынка,
massive gold brooch. She certainly was expecting	приколотая массивною золотою брошкой. Именно
some one. She lay as though impatient and weary, her face rather pale and her lips and eyes hot, restlessly tapping the arm of the sofa with the tip of her	она кого-то ждала, лежала как бы в тоске и в нетерпении, с несколько побледневшим лицом, с горячими губами и глазами, кончиком правой ноги нетерпеливо
right foot. The appearance of Rakitin and Alyosha caused a slight excitement. From the hall they could hear Grushenka leap up from the sofa and cry out in	постукивая по ручке дивана. Чуть только появились Ракитин и Алеша, как произошел было маленький переполох: слышно было из передней, как Грушенька
a frightened voice, “Who’s there?” But the maid met the visitors and at once called back to her mistress. “It’s not he, it’s nothing, only other visitors.”	быстро вскочила с дивана и вдруг испуганно прокричала: «Кто там?» Но гостей встретила девушка и тотчас же откликнулась барыне. — Да не они-с, это другие, эти ничего.
“What can be the matter?” muttered Rakitin, leading Alyosha into the drawing‐room.	«Что бы у ней такое?» — пробормотал Ракитин, вводя Алешу за руку в гостиную. Грушенька стояла
Grushenka was standing by the sofa as though still alarmed. A thick coil of her dark brown hair escaped	у дивана как бы всё еще в испуге. Густая прядь темно-русой
from its lace covering and fell on her right shoulder, but she did not notice it and did not put it back	косы ее выбилась вдруг из-под наколки и упала на ее правое плечо, но она не заметила
till she had gazed at her visitors and recognized them. “Ah, it’s you, Rakitin? You quite frightened me.	и не поправила, пока не вгляделась в гостей и не узнала их. — Ах, это ты, Ракитка? Испугал было меня всю.
Whom have you brought? Who is this with you? Good heavens, you have brought him!” she exclaimed, recognizing Alyosha.	С кем ты это? Кто это с тобой? Господи, вот кого привел! — воскликнула она, разглядев Алешу.
“Do send for candles!” said Rakitin, with the free‐and‐easy air of a most intimate friend, who is privileged to give orders in the house. “Candles ... of course, candles.... Fenya, fetch him a candle.... Well, you have chosen a moment to bring him!” she exclaimed again, nodding towards	— Да вели подать свечей-то! — проговорил Ракитин с развязным видом самого короткого знакомого и близкого человека, имеющего даже право распоряжаться в доме. — Свечей... конечно, свечей... Феня, принеси ему свечку... Ну, нашел время его привести! — воскликнула
Alyosha, and turning to the looking‐glass she began	она опять, кивнув на Алешу, и, оборотясь к зеркалу,
quickly fastening up her hair with both hands. She seemed displeased. “Haven’t I managed to please you?” asked Rakitin, instantly almost offended.	быстро начала обеими руками вправлять свою косу. Она как будто была недовольна. — Аль не потрафил? — спросил Ракитин, мигом почти обидевшись.
“You frightened me, Rakitin, that’s what it is.” Grushenka turned with a smile to Alyosha. “Don’t be	— Испугал ты меня, Ракитка, вот что, — обернулась Грушенька с улыбкой к Алеше. — Не бойся ты меня,
afraid of me, my dear Alyosha, you cannot think how glad I am to see you, my unexpected visitor.	голубчик Алеша, страх как я тебе рада, гость ты
But you frightened me, Rakitin, I thought it was Mitya breaking in. You see, I deceived him just	мой неожиданный. А ты меня, Ракитка, испугал: я ведь думала, Митя ломится. Видишь, я его давеча
now, I made him promise to believe me and I told	надула и с него честное слово взяла, чтобы
him a lie. I told him that I was going to spend	мне верил, а я налгала. Сказала ему, что к Кузьме
the evening with my old man, Kuzma Kuzmitch, and should	Кузьмичу, к старику моему, на весь вечер уйду и
be there till late counting up his money. I always	буду с ним до ночи деньги считать. Я ведь каждую
spend one whole evening a week with him making up his accounts. We lock ourselves in and he counts	неделю к нему ухожу на весь вечер счеты сводить.
on the reckoning beads while I sit and put things	На замок запремся: он на счетах постукивает, а
down in the book. I am the only person he trusts.	я сижу — в книги записываю — одной мне доверяет.
Mitya believes that I am there, but I came back	Митя-то и поверил, что я там, а я вот дома заперлась
and have been sitting locked in here, expecting some news. How was it Fenya let you in? Fenya, Fenya,	— сижу, одной вести жду. Как это вас Феня впустила!
run out to the gate, open it and look about whether	Феня, Феня! Беги к воротам, отвори и огляди кругом,
the captain is to be seen! Perhaps he is hiding and spying, I am dreadfully frightened.”	нет ли где капитана-то? Может, спрятался и высматривает, смерть боюсь!
“There’s no one there, Agrafena Alexandrovna, I’ve	— Никого нет, Аграфена Александровна, сейчас кругом
just looked out, I keep running to peep through the crack, I am in fear and trembling myself.”	оглянула, я и в щелку подхожу гляжу поминутно, сама в страхе-трепете.
“Are the shutters fastened, Fenya? And we must draw the curtains—that’s better!” She drew the heavy curtains herself. “He’d rush in at once if he saw a light. I am afraid of your brother Mitya to‐day, Alyosha.”	— Ставни заперты ли, Феня? да занавес бы опустить — вот так! — Она сама опустила тяжелые занавесы, — а то на огонь-то он как раз налетит. Мити, братца твоего, Алеша, сегодня боюсь. — Грушенька
Grushenka spoke aloud, and, though she was alarmed, she seemed very happy about something.	говорила громко, хотя и в тревоге, но и как будто в каком-то почти восторге.
“Why are you so afraid of Mitya to‐day?” inquired	— Почему так сегодня Митеньки боишься? — осведомился
Rakitin. “I should have thought you were not timid with him, you’d twist him round your little finger.” “I tell you, I am expecting news, priceless	Ракитин, — кажется, с ним не пуглива, по твоей дудке пляшет. — Говорю тебе, вести жду, золотой одной такой
news, so I don’t want Mitya at all. And he didn’t	весточки, так что Митеньки-то и не надо бы теперь
believe, I feel he didn’t, that I should stay at	вовсе. Да и не поверил он мне, это чувствую,
Kuzma Kuzmitch’s. He must be in his ambush now, behind	что я к Кузьме Кузьмичу пошла. Должно быть, сидит
Fyodor Pavlovitch’s, in the garden, watching for me. And if he’s there, he won’t come here, so	теперь там у себя, у Федора Павловича на задах в саду, меня сторожит. А коли там засел, значит,
much the better! But I really have been to Kuzma Kuzmitch’s, Mitya escorted me there. I told him I	сюда не придет, тем и лучше! А ведь к Кузьме Кузьмичу я и впрямь сбегала, Митя же меня и проводил,
should stay there till midnight, and I asked him to be sure to come at midnight to fetch me home.	сказала до полночи просижу и чтоб он же меня беспременно
He went away and I sat ten minutes with Kuzma Kuzmitch and came back here again. Ugh, I was afraid, I ran for fear of meeting him.” “And why are you so dressed up? What a curious cap you’ve got on!” “How curious you are yourself, Rakitin! I tell you, I am expecting a message. If the message comes, I shall fly, I shall gallop away and you will see no more of me. That’s why I am dressed up, so as to be ready.”	пришел в полночь домой проводить. Он ушел, а я минут десять у старика посидела да и опять сюда, ух боялась — бежала, чтоб его не повстречать. — А разрядилась-то куда? Ишь ведь какой чепец на тебе любопытный? — И уж какой же ты сам любопытный, Ракитин! Говорю тебе, такой одной весточки жду. Придет весточка, вскочу—полечу, только вы меня здесь и видели. Для того и разрядилась, чтоб готовой сидеть.
“And where are you flying to?” “If you know too much, you’ll get old too soon.” “Upon my word! You are highly delighted ... I’ve never seen you like this before. You are dressed up	— А куда полетишь? — Много знать будешь, скоро состаришься. — Ишь ведь. Вся в радости... Никогда еще я тебя не
as if you were going to a ball.” Rakitin looked her up and down. “Much you know about balls.” “And do you know much about them?”	видел такую. Разоделась как на бал, — оглядывал ее Ракитин. — Много ты в балах-то понимаешь. — А ты много?

---

“I have seen a ball. The year before last, Kuzma	— Я-то видала бал. Третьего года Кузьма Кузьмич
Kuzmitch’s son was married and I looked on from the	сына женил, так я с хор смотрела. Что ж мне, Ракитка,
gallery. Do you suppose I want to be talking to you, Rakitin, while a prince like this is standing here.	с тобой, что ли, разговаривать, когда тут такой князь
Such a visitor! Alyosha, my dear boy, I gaze at you and can’t believe my eyes. Good heavens,	стоит. Вот так гость! Алеша, голубчик, гляжу
can you have come here to see me! To tell you the truth, I never had a thought of seeing you and I didn’t think that you would ever come and see me.	я на тебя и не верю; господи, как это ты у меня появился! По правде тебе сказать, не ждала не гадала, да и прежде никогда тому не верила, чтобы ты мог
Though this is not the moment now, I am awfully glad	прийти. Хоть и не та минутка теперь, а страх я тебе
to see you. Sit down on the sofa, here, that’s right, my bright young moon. I really can’t take it in	рада! Садись на диван, вот сюда, вот так, месяц ты мой молодой. Право, я еще как будто
even now.... Eh, Rakitin, if only you had brought	и не соображусь... Эх ты, Ракитка, если бы ты
him yesterday or the day before! But I am glad as it is! Perhaps it’s better he has come now, at such a moment, and not the day before yesterday.”	его вчера али третьего дня привел!.. Ну да рада и так. Может, и лучше, что теперь, под такую минуту, а не третьего дня...
She gayly sat down beside Alyosha on the sofa, looking at him with positive delight. And she really was glad,	Она резво подсела к Алеше на диван, с ним рядом, и глядела на него решительно с восхищением. И действительно
she was not lying when she said so. Her eyes glowed,	была рада, не лгала, говоря это. Глаза ее горели,
her lips laughed, but it was a good‐hearted merry	губы смеялись, но добродушно, весело смеялись.
laugh. Alyosha had not expected to see such a kind expression in her face.... He had hardly met her till the day before, he had formed an alarming	Алеша даже и не ожидал от нее такого доброго выражения в лице... Он встречал ее до вчерашнего дня мало,
idea of her, and had been horribly distressed the day before by the spiteful and treacherous	составил об ней устрашающее понятие, а вчера так страшно был потрясен ее злобною и коварною
trick she had played on Katerina Ivanovna. He was greatly surprised to find her now altogether	выходкой против Катерины Ивановны и был очень удивлен, что теперь вдруг увидал в ней совсем как бы иное
different from what he had expected. And,	и неожиданное существо. И как ни был он придавлен
crushed as he was by his own sorrow, his eyes involuntarily	своим собственным горем, но глаза его невольно остановились
rested on her with attention. Her whole manner seemed changed for the better since yesterday, there was scarcely any trace of that mawkish sweetness in her speech, of that voluptuous softness	на ней со вниманием. Все манеры ее как бы изменились тоже со вчерашнего дня совсем к лучшему: не было этой вчерашней слащавости в выговоре почти вовсе,
in her movements. Everything was simple and good‐natured, her gestures were rapid, direct, confiding, but she was greatly excited. “Dear me, how everything comes together to‐day!”	этих изнеженных и манерных движений... всё было просто, простодушно, движения ее были скорые, прямые, доверчивые, но была она очень возбуждена. — Господи, экие всё вещи сегодня сбываются, право,
she chattered on again. “And why I am so glad to see you, Alyosha, I couldn’t say myself! If you ask me, I couldn’t tell you.”	— залепетала она опять. — И чего я тебе так рада, Алеша, сама не знаю. Вот спроси, а я не знаю.
“Come, don’t you know why you’re glad?” said Rakitin, grinning. “You used to be always pestering me to bring him, you’d some object, I suppose.”	— Ну уж и не знаешь, чему рада? — усмехнулся Ракитин. — Прежде-то зачем-нибудь приставала же ко мне: приведи да приведи его, имела же цель.
“I had a different object once, but now that’s over, this is not the moment. I say, I want you to have	— Прежде-то я другую цель имела, а теперь то прошло, не такая минута. Потчевать я вас стану, вот
something nice. I am so good‐natured now. You sit down, too, Rakitin; why are you standing? You’ve	что. Я теперь подобрела, Ракитка. Да садись
sat down already? There’s no fear of Rakitin’s forgetting to look after himself. Look, Alyosha, he’s sitting there opposite us, so offended that I didn’t	и ты, Ракитка, чего стоишь? Аль ты уж сел? Небось Ракитушка себя не забудет. Вот он теперь, Алеша, сидит там против нас, да и обижается: зачем
ask him to sit down before you. Ugh, Rakitin is	это я его прежде тебя не пригласила садиться.
such a one to take offense!” laughed Grushenka. “Don’t	Ух обидчив у меня Ракитка, обидчив! — засмеялась
be angry, Rakitin, I’m kind to‐day. Why are you	Грушенька. — Не злись, Ракитка, ныне я добрая.
so depressed, Alyosha? Are you afraid of me?” She peeped into his eyes with merry mockery” “He’s sad. The promotion has not been given,” boomed Rakitin. “What promotion?” “His elder stinks.”	Да чего ты грустен сидишь, Алешечка, аль меня боишься? — с веселою насмешкой заглянула она ему в глаза. — У него горе. Чину не дали, — пробасил Ракитин. — Какого чину? — Старец его пропах.
“What? You are talking some nonsense, you want to	— Как пропах? Вздор ты какой-нибудь мелешь, скверность
say something nasty. Be quiet, you stupid!	какую-нибудь хочешь сказать. Молчи, дурак. Пустишь
Let me sit on your knee, Alyosha, like this.” She	меня, Алеша, на колени к себе посидеть, вот так!
suddenly skipped forward and jumped, laughing, on	— И вдруг она мигом привскочила и прыгнула смеясь
his knee, like a nestling kitten, with her right	ему на колени, как ласкающаяся кошечка, нежно
arm about his neck. “I’ll cheer you up, my pious	правою рукой охватив ему шею. — Развеселю я тебя, мальчик ты мой богомольный! Нет, в самом деле, неужто
boy. Yes, really, will you let me sit on your knee? You won’t be angry? If you tell me, I’ll get off?”	позволишь мне на коленках у тебя посидеть, не осердишься? Прикажешь — я соскочу.
Alyosha did not speak. He sat afraid to move, he	Алеша молчал. Он сидел, боясь шевельнуться, он
heard her words, “If you tell me, I’ll get off,” but he did not answer. But there was nothing in his heart such as Rakitin, for instance, watching him malignantly from his corner, might have expected or fancied. The great grief in his heart	слышал ее слова: «Прикажешь — я соскочу», но не ответил, как будто замер. Но не то в нем было, чего мог бы ждать и что мог бы вообразить в нем теперь, например, хоть Ракитин, плотоядно наблюдавший со своего места. Великое горе души его поглощало все
swallowed up every sensation that might have been aroused, and, if only he could have thought clearly at that moment, he would have realized that	ощущения, какие только могли зародиться в сердце его, и если только мог бы он в сию минуту дать себе полный отчет, то и сам бы догадался, что он
he had now the strongest armor to protect him from	теперь в крепчайшей броне против всякого соблазна
every lust and temptation. Yet in spite of the	и искушения. Тем не менее, несмотря на всю смутную
vague irresponsiveness of his spiritual condition and the sorrow that overwhelmed him, he could not	безотчетность его душевного состояния и на всё угнетавшее его горе, он всё же дивился невольно одному
help wondering at a new and strange sensation in	новому и странному ощущению, рождавшемуся в его
his heart. This woman, this “dreadful” woman, had	сердце: эта женщина, эта «страшная» женщина
no terror for him now, none of that terror that had stirred in his soul at any passing thought of	не только не пугала его теперь прежним страхом, страхом, зарождавшимся в нем прежде при всякой мечте о женщине, если мелькала таковая в его душе, но,
woman. On the contrary, this woman, dreaded above	напротив, эта женщина, которую он боялся более всех,
all women, sitting now on his knee, holding him in	сидевшая у него на коленях и его обнимавшая, возбуждала
her arms, aroused in him now a quite different,	в нем вдруг теперь совсем иное, неожиданное и особливое
unexpected, peculiar feeling, a feeling of the	чувство, чувство какого-то необыкновенного, величайшего и чистосердечнейшего к ней любопытства, и всё это
intensest and purest interest without a trace of fear, of his former terror. That was what instinctively surprised him.	уже безо всякой боязни, без малейшего прежнего ужаса — вот что было главное и что невольно удивляло его.
“You’ve talked nonsense enough,” cried Rakitin, “you’d	— Да полно вздор-то вам болтать, — закричал Ракитин,
much better give us some champagne. You owe it me, you know you do!”	— а лучше шампанского подавай, долг на тебе, сама знаешь!
“Yes, I really do. Do you know, Alyosha, I promised	— Вправду долг. Ведь я, Алеша, ему за тебя шампанского
him champagne on the top of everything, if he’d bring	сверх всего обещала, коль тебя приведет. Катай
you? I’ll have some too! Fenya, Fenya, bring us	шампанского, и я стану пить! Феня, Феня, неси нам
the bottle Mitya left! Look sharp! Though I am so stingy, I’ll stand a bottle, not for you, Rakitin, you’re a toadstool, but he is a falcon! And though my heart is full of something very different, so be it, I’ll drink with you. I long for some dissipation.”	шампанского, ту бутылку, которую Митя оставил, беги скорее. Я хоть и скупая, а бутылку подам, не тебе, Ракитка, ты гриб, а он князь! И хоть не тем душа моя теперь полна, а так и быть, выпью и я с вами, дебоширить хочется!
“But what is the matter with you? And what is this	— Да что это у тебя за минута, и какая такая
message, may I ask, or is it a secret?” Rakitin put in inquisitively, doing his best to pretend not to notice the snubs that were being continually aimed at him.	там «весть», можно спросить, аль секрет? — с любопытством ввернул опять Ракитин, изо всей силы делая вид, что и внимания не обращает на щелчки, которые в него летели беспрерывно.
“Ech, it’s not a secret, and you know it, too,”	— Эх, не секрет, да и сам ты знаешь, — озабоченно
Grushenka said, in a voice suddenly anxious, turning her head towards Rakitin, and drawing a little away	проговорила вдруг Грушенька, повернув голову к Ракитину
from Alyosha, though she still sat on his knee with	и отклонясь немного от Алеши, хотя всё еще продолжая
her arm round his neck. “My officer is coming, Rakitin, my officer is coming.”	сидеть у него на коленях, рукой обняв его шею, — офицер едет, Ракитин, офицер мой едет!
“I heard he was coming, but is he so near?”	— Слышал я, что едет, да разве уж так близко?
“He is at Mokroe now; he’ll send a messenger	— В Мокром теперь, оттуда сюда эстафет пришлет, так
from there, so he wrote; I got a letter from him to‐day. I am expecting the messenger every minute.”	сам написал, давеча письмо получила. Сижу и жду эстафета.
“You don’t say so! Why at Mokroe?” “That’s a long story, I’ve told you enough.”	— Вона! Почему в Мокром? — Долго рассказывать, да и довольно с тебя.
“Mitya’ll be up to something now—I say! Does he know or doesn’t he?” “He know! Of course he doesn’t. If he knew, there	— То-то Митенька-то теперь, — уй, уй! Он-то знает аль не знает? — Чего знает! Совсем не знает! Кабы
would be murder. But I am not afraid of that now,	узнал, так убил бы. Да я этого теперь совсем не боюсь,
I am not afraid of his knife. Be quiet, Rakitin,	не боюсь я теперь его ножа. Молчи, Ракитка, не поминай
don’t remind me of Dmitri Fyodorovitch, he has bruised my heart. And I don’t want to think of that at this	мне о Дмитрии Федоровиче: сердце он мне всё размозжил. Да не хочу я ни о чем об этом в эту минуту и думать.
moment. I can think of Alyosha here, I can look at Alyosha ... smile at me, dear, cheer up, smile	Вот об Алешечке могу думать, я на Алешечку гляжу... Да усмехнись ты на меня, голубчик, развеселись, на
at my foolishness, at my pleasure.... Ah, he’s	глупость-то мою, на радость-то мою усмехнись...
smiling, he’s smiling! How kindly he looks at	А ведь улыбнулся, улыбнулся! Ишь ласково как смотрит.
me! And you know, Alyosha, I’ve been thinking all this time you were angry with me, because of the day before yesterday, because of that young lady. I was a cur, that’s the truth.... But it’s a good	Я, знаешь, Алеша, всё думала, что ты на меня сердишься за третьеводнишнее, за барышню-то. Собака я была, вот что... Только все-таки хорошо оно, что так
thing it happened so. It was a horrid thing, but a good thing too.” Grushenka smiled dreamily and a little	произошло. И дурно оно было и хорошо оно было, — вдумчиво усмехнулась вдруг Грушенька, и какая-то
cruel line showed in her smile. “Mitya told me that	жестокая черточка мелькнула вдруг в ее усмешке.
she screamed out that I ‘ought to be flogged.’ I did insult her dreadfully. She sent for me, she	— Митя сказывал, что кричала: «Плетьми ее надо!»
wanted to make a conquest of me, to win me over with	Разобидела я тогда ее уж очень. Зазвала меня, победить
her chocolate.... No, it’s a good thing it did	хотела, шоколатом своим обольстить... Нет, оно хорошо,
end like that.” She smiled again. “But I am still afraid of your being angry.”	что так произошло, — усмехнулась она опять. — Да вот боюсь всё, что ты осердился...
“Yes, that’s really true,” Rakitin put in suddenly	— А ведь и впрямь, — с серьезным удивлением ввернул
with genuine surprise. “Alyosha, she is really afraid of a chicken like you.”	вдруг Ракитин. — Ведь она тебя, Алеша, в самом деле боится, цыпленка этакого.
“He is a chicken to you, Rakitin ... because you’ve	— Это для тебя, Ракитка, он цыпленок, вот что... потому
no conscience, that’s what it is! You see, I love	что у тебя совести нет, вот что! Я, видишь, я люблю
him with all my soul, that’s how it is! Alyosha, do you believe I love you with all my soul?”	его душой, вот что! Веришь, Алеша, что я люблю тебя всею душой?
“Ah, you shameless woman! She is making you a declaration, Alexey!” “Well, what of it, I love him!”	— Ах ты, бесстыдница! Это она в любви тебе, Алексей, объясняется!
“And what about your officer? And the priceless message from Mokroe?” “That is quite different.” “That’s a woman’s way of looking at it!”	— А что ж, и люблю. — А офицер? А весточка золотая из Мокрого? — То одно, а это другое. — Вот как по-бабьему выходит!
“Don’t you make me angry, Rakitin.” Grushenka caught	— Не зли меня, Ракитка, — горячо подхватила Грушенька,
him up hotly. “This is quite different. I love	— то одно, а это другое. Я Алешу по-иному люблю.
Alyosha in a different way. It’s true, Alyosha, I had sly designs on you before. For I am a horrid, violent creature. But at other times I’ve looked	Правда, Алеша, была у меня на тебя мысль хитрая прежде. Да ведь я низкая, я ведь неистовая, ну, а в другую
upon you, Alyosha, as my conscience. I’ve kept thinking	минуту я, бывало, Алеша, на тебя как на совесть
‘how any one like that must despise a nasty thing like me.’ I thought that the day before yesterday, as I ran home from the young lady’s.	мою смотрю. Всё думаю: «Ведь уж как такой меня, скверную, презирать теперь должен». И третьего дня это
I have thought of you a long time in that way, Alyosha,	думала, как от барышни сюда бежала. Давно я тебя
and Mitya knows, I’ve talked to him about it. Mitya understands. Would you believe it, I sometimes look at you and feel ashamed, utterly ashamed of myself.... And how, and since when, I began to think about you like that, I can’t say, I don’t remember....”	заметила так, Алеша, и Митя знает, ему говорила. Вот Митя так понимает. Веришь ли, иной раз, право, Алеша, смотрю на тебя и стыжусь, всеё себя стыжусь... И как это я об тебе думать стала и с которых пор, не знаю и не помню...
Fenya came in and put a tray with an uncorked bottle and three glasses of champagne on the table. “Here’s the champagne!” cried Rakitin. “You’re	Вошла Феня и поставила на стол поднос, на нем откупоренную бутылку и три налитые бокала. — Шампанское принесли! — прокричал Ракитин, — возбуждена
excited, Agrafena Alexandrovna, and not yourself. When you’ve had a glass of champagne, you’ll	ты, Аграфена Александровна, и вне себя. Бокал выпьешь,
be ready to dance. Eh, they can’t even do that properly,”	танцевать пойдешь. Э-эх; и того не сумели сделать,
he added, looking at the bottle. “The old woman’s poured it out in the kitchen and the bottle’s been brought in warm and without a cork. Well, let me have some, anyway.”	— прибавил он, разглядывая шампанское. — В кухне старуха разлила, и бутылку без пробки принесли, и теплое. Ну давай хоть так.
He went up to the table, took a glass, emptied it at one gulp and poured himself out another.	Он подошел к столу, взял бокал, выпил залпом и налил себе другой.
“One doesn’t often stumble upon champagne,” he said,	— На шампанское-то не часто нарвешься, — проговорил
licking his lips. “Now, Alyosha, take a glass,	он, облизываясь, — ну-тка, Алеша, бери бокал, покажи
show what you can do! What shall we drink to? The gates of paradise? Take a glass, Grushenka, you drink to the gates of paradise, too.”	себя. За что же нам пить? За райские двери? Бери, Груша, бокал, пей и ты за райские двери. — За какие это райские двери?
“What gates of paradise?” She took a glass, Alyosha took his, tasted it and put it back.	Она взяла бокал. Алеша взял свой, отпил глоток и поставил бокал назад.
“No, I’d better not,” he smiled gently. “And you bragged!” cried Rakitin.	— Нет, уж лучше не надо! — улыбнулся он тихо. — А хвалился! — крикнул Ракитин.
“Well, if so, I won’t either,” chimed in Grushenka,	— Ну и я, коли так, не буду, — подхватила Грушенька,
“I really don’t want any. You can drink the whole bottle alone, Rakitin. If Alyosha has some, I will.”	— да и не хочется. Пей, Ракитка, один всю бутылку. Выпьет Алеша, и я тогда выпью.
“What touching sentimentality!” said Rakitin tauntingly;	— Телячьи нежности пошли! — поддразнил Ракитин. —
“and she’s sitting on his knee, too! He’s got something to grieve over, but what’s the matter with you?	А сама на коленках у него сидит! У него, положим,
He is rebelling against his God and ready to eat sausage....”	горе, а у тебя что? Он против бога своего взбунтовался, колбасу собирался жрать...
“How so?” “His elder died to‐day, Father Zossima, the saint.”	— Что так? — Старец его помер сегодня, старец Зосима, святой.
“So Father Zossima is dead,” cried Grushenka.	— Так умер старец Зосима! — воскликнула Грушенька.
“Good God, I did not know!” She crossed herself	— Господи, а я того и не знала! — Она набожно перекрестилась.
devoutly. “Goodness, what have I been doing, sitting on his knee like this at such a moment!” She started up as though in dismay, instantly slipped off his knee and sat down on the sofa.	— Господи, да что же я, а я-то у него на коленках теперь сижу! — вскинулась она вдруг как в испуге, мигом соскочила с колен и пересела на диван. Алеша
Alyosha bent a long wondering look upon her and a light seemed to dawn in his face.	длинно с удивлением поглядел на нее, и на лице его как будто что засветилось.
“Rakitin,” he said suddenly, in a firm and loud voice; “don’t taunt me with having rebelled against God.	— Ракитин, — проговорил он вдруг громко и твердо, — не дразни ты меня, что я против бога моего взбунтовался.
I don’t want to feel angry with you, so you must	Не хочу я злобы против тебя иметь, а потому будь
be kinder, too, I’ve lost a treasure such as you	и ты добрее. Я потерял такое сокровище, какого
have never had, and you cannot judge me now. You had	ты никогда не имел, и ты теперь не можешь судить
much better look at her—do you see how she has pity	меня. Посмотри лучше сюда на нее: видел, как она
on me? I came here to find a wicked soul—I felt	меня пощадила? Я шел сюда злую душу найти — так влекло
drawn to evil because I was base and evil myself,	меня самого к тому, потому что я был подл и зол,
and I’ve found a true sister, I have found a	а нашел сестру искреннюю, нашел сокровище — душу
treasure—a loving heart. She had pity on me just	любящую... Она сейчас пощадила меня... Аграфена
now.... Agrafena Alexandrovna, I am speaking of you. You’ve raised my soul from the depths.”	Александровна, я про тебя говорю. Ты мою душу сейчас восстановила.
Alyosha’s lips were quivering and he caught his breath.	У Алеши затряслись губы и стеснилось дыхание. Он остановился.
“She has saved you, it seems,” laughed Rakitin	— Будто уж так и спасла тебя! — засмеялся Ракитин
spitefully. “And she meant to get you in her clutches, do you realize that?”	злобно. — А она тебя проглотить хотела, знаешь ты это?
“Stay, Rakitin.” Grushenka jumped up. “Hush, both	— Стой, Ракитка! — вскочила вдруг Грушенька,
of you. Now I’ll tell you all about it. Hush, Alyosha,	— молчите вы оба. Теперь я всё скажу: ты, Алеша,
your words make me ashamed, for I am bad and	молчи, потому что от твоих таких слов меня стыд
not good—that’s what I am. And you hush, Rakitin, because you are telling lies. I had the low idea of trying to get him in my clutches, but now you are lying, now it’s all different. And don’t let me hear anything more from you, Rakitin.”	берет, потому что я злая, а не добрая, — вот я какая. А ты, Ракитка, молчи потому, что ты лжешь. Была такая подлая мысль, что хотела его проглотить, а теперь ты лжешь, теперь вовсе не то... и чтоб я тебя больше совсем не слыхала,
All this Grushenka said with extreme emotion.	Ракитка! — Всё это Грушенька проговорила с необыкновенным волнением.
“They are both crazy,” said Rakitin, looking at them with amazement. “I feel as though I were in a madhouse. They’re both getting so feeble they’ll begin crying in a minute.” “I shall begin to cry, I shall,” repeated Grushenka.	— Ишь ведь оба бесятся! — прошипел Ракитин, с удивлением рассматривая их обоих, — как помешанные, точно я в сумасшедший дом попал. Расслабели обоюдно, плакать сейчас начнут! — И начну плакать, и начну плакать! — приговаривала
“He called me his sister and I shall never forget	Грушенька. — Он меня сестрой своей назвал, и я никогда того впредь не забуду! Только вот
that. Only let me tell you, Rakitin, though I am bad, I did give away an onion.” “An onion? Hang it all, you really are crazy.”	что, Ракитка, я хоть и злая, а все-таки я луковку подала. — Каку таку луковку? Фу, черт, да и впрямь помешались!
Rakitin wondered at their enthusiasm. He was aggrieved	Ракитин удивлялся на их восторженность и обидчиво
and annoyed, though he might have reflected that each of them was just passing through a spiritual	злился, хотя и мог бы сообразить, что у обоих как раз сошлось всё, что могло потрясти их души так,
crisis such as does not come often in a lifetime. But though Rakitin was very sensitive about everything	как случается это нечасто в жизни. Но Ракитин, умевший весьма чувствительно понимать всё, что
that concerned himself, he was very obtuse as regards	касалось его самого, был очень груб в понимании
the feelings and sensations of others—partly from his youth and inexperience, partly from his intense egoism.	чувств и ощущений ближних своих — отчасти по молодой неопытности своей, а отчасти и по великому своему эгоизму.
“You see, Alyosha,” Grushenka turned to him	— Видишь, Алешечка, — нервно рассмеялась вдруг
with a nervous laugh. “I was boasting when I told	Грушенька, обращаясь к нему, — это я Ракитке похвалилась,
Rakitin I had given away an onion, but it’s not to boast I tell you about it. It’s only a story, but it’s a nice story. I used to hear it when I	что луковку подала, а тебе не похвалюсь, я тебе с иной целью это скажу. Это только басня, но
was a child from Matryona, my cook, who is still with me. It’s like this. Once upon a time there was a peasant woman and a very wicked woman she	она хорошая басня, я ее, еще дитей была, от моей Матрены, что теперь у меня в кухарках служит, слышала. Видишь, как это: «Жила-была одна баба злющая-презлющая
was. And she died and did not leave a single good deed behind. The devils caught her and plunged her into the lake of fire. So her guardian angel stood	и померла. И не осталось после нее ни одной добродетели. Схватили ее черти и кинули в огненное озеро. А ангел-хранитель ее стоит да и думает: какую бы мне такую добродетель
and wondered what good deed of hers he could remember to tell to God; ‘She once pulled up an onion	ее припомнить, чтобы богу сказать. Вспомнил
in her garden,’ said he, ‘and gave it to a beggar	и говорит богу: она, говорит, в огороде луковку
woman.’ And God answered: ‘You take that onion	выдернула и нищенке подала. И отвечает ему бог: возьми
then, hold it out to her in the lake, and let her	ж ты, говорит, эту самую луковку, протяни ей в озеро,
take hold and be pulled out. And if you can pull her	пусть ухватится и тянется, и коли вытянешь
out of the lake, let her come to Paradise, but if	ее вон из озера, то пусть в рай идет, а оборвется
the onion breaks, then the woman must stay where	луковка, то там и оставаться бабе, где теперь.
she is.’ The angel ran to the woman and held out the onion to her. ‘Come,’ said he, ‘catch hold and I’ll pull you out.’ And he began cautiously pulling her out. He had just pulled her right out, when the other sinners in the lake, seeing how she was being drawn out, began catching hold of her so as to be pulled out with her. But she was a very wicked	Побежал ангел к бабе, протянул ей луковку: на, говорит, баба, схватись и тянись. И стал он ее осторожно тянуть и уж всю было вытянул, да грешники прочие в озере, как увидали, что ее тянут вон, и стали все за нее хвататься, чтоб и их вместе с нею вытянули. А баба-то была злющая-презлющая, и почала
woman and she began kicking them. ‘I’m to be pulled	она их ногами брыкать: "Меня тянут, а не
out, not you. It’s my onion, not yours.’ As soon as she said that, the onion broke. And the woman	вас, моя луковка, а не ваша". Только что она это выговорила,
fell into the lake and she is burning there to this day. So the angel wept and went away. So that’s the story, Alyosha; I know it by heart, for I	луковка-то и порвалась. И упала баба в озеро и горит по сей день. А ангел заплакал и отошел». Вот она эта басня, Алеша, наизусть запомнила, потому что
am that wicked woman myself. I boasted to Rakitin	сама я и есть эта самая баба злющая. Ракитке я похвалилась,
that I had given away an onion, but to you I’ll say: ‘I’ve done nothing but give away one onion all my life, that’s the only good deed I’ve done.’ So	что луковку подала, а тебе иначе скажу: всего-то я луковку какую-нибудь во всю жизнь мою подала, всего только на мне и есть добродетели. И не хвали ты
don’t praise me, Alyosha, don’t think me good, I am bad, I am a wicked woman and you make	меня после того, Алеша, не почитай меня доброю, злая
me ashamed if you praise me. Eh, I must confess	я, злющая-презлющая, а будешь хвалить, в стыд введешь.
everything. Listen, Alyosha. I was so anxious	Эх, да уж покаюсь совсем. Слушай, Алеша: я тебя столь желала к себе залучить и столь приставала к
to get hold of you that I promised Rakitin twenty‐five roubles if he would bring you to me. Stay, Rakitin, wait!”	Ракитке, что ему двадцать пять рублей пообещала, если тебя ко мне приведет. Стой, Ракитка, жди!
She went with rapid steps to the table, opened a drawer, pulled out a purse and took from it a twenty‐five rouble note.	— Она быстрыми шагами подошла к столу, отворила ящик, вынула портмоне, а из него двадцатипятирублевую кредитку.
“What nonsense! What nonsense!” cried Rakitin, disconcerted. “Take it. Rakitin, I owe it you, there’s no fear of your refusing it, you asked for it yourself.” And she threw the note to him.	— Экой вздор! Экой вздор! — восклицал озадаченный Ракитин. — Принимай, Ракитка, долг, небось не откажешься, сам просил. — И швырнула ему кредитку.
“Likely I should refuse it,” boomed Rakitin, obviously abashed, but carrying off his confusion with a swagger. “That will come in very handy; fools are made for wise men’s profit.”	— Еще б отказаться, — пробасил Ракитин, видимо сконфузившись, но молодцевато прикрывая стыд, — это нам вельми на руку будет, дураки и существуют в профит умному человеку.
“And now hold your tongue, Rakitin, what I am going	— А теперь молчи, Ракитка, теперь всё, что буду
to say now is not for your ears. Sit down in that corner and keep quiet. You don’t like us, so hold your tongue.” “What should I like you for?” Rakitin snarled, not concealing his ill‐ humor. He put the twenty‐five	говорить, не для твоих ушей будет. Садись сюда в угол и молчи, не любишь ты нас, и молчи. — Да за что мне любить-то вас? — не скрывая уже злобы, огрызнулся Ракитин. Двадцатипятирублевую кредитку
rouble note in his pocket and he felt ashamed at Alyosha’s seeing it. He had reckoned on receiving	он сунул в карман, и пред Алешей ему было решительно
his payment later, without Alyosha’s knowing of it, and now, feeling ashamed, he lost his temper.	стыдно. Он рассчитывал получить плату после, так чтобы тот и не узнал, а теперь от стыда озлился.
Till that moment he had thought it discreet not to	До сей минуты он находил весьма политичным не
contradict Grushenka too flatly in spite of her snubbing, since he had something to get out of her. But now he, too, was angry: “One loves people for some reason, but what have either of you done for me?” “You should love people without a reason, as Alyosha does.”	очень противоречить Грушеньке, несмотря на все ее щелчки, ибо видно было, что она имела над ним какую-то власть. Но теперь и он рассердился: — Любят за что-нибудь, а вы что мне сделали оба? — А ты ни за что люби, вот как Алеша любит.
“How does he love you? How has he shown it, that you make such a fuss about it?”	— А чем он тебя любит, и что он тебе такого показал, что ты носишься?
Grushenka was standing in the middle of the room; she spoke with heat and there were hysterical notes in her voice.	Грушенька стояла среди комнаты, говорила с жаром, и в голосе ее послышались истерические нотки.
“Hush, Rakitin, you know nothing about us! And don’t dare to speak to me like that again. How dare you be so familiar! Sit in that corner and be quiet, as though you were my footman! And now, Alyosha, I’ll tell you the whole truth, that you may see	— Молчи, Ракитка, не понимаешь ты ничего у нас! И не смей ты мне впредь ты говорить, не хочу тебе позволять, и с чего ты такую смелость взял, вот что! Садись в угол и молчи, как мой лакей. А теперь, Алеша, всю правду чистую тебе одному скажу,
what a wretch I am! I am not talking to Rakitin,	чтобы ты видел, какая я тварь! Не Ракитке, а тебе
but to you. I wanted to ruin you, Alyosha, that’s the holy truth; I quite meant to. I wanted to so much, that I bribed Rakitin to bring you. And why	говорю. Хотела я тебя погубить, Алеша, правда это великая, совсем положила; до того хотела, что Ракитку деньгами подкупила, чтобы тебя привел.
did I want to do such a thing? You knew nothing about it, Alyosha, you turned away from me; if you passed	И из чего такого я так захотела? Ты, Алеша, и не знал ничего, от меня отворачивался, пройдешь
me, you dropped your eyes. And I’ve looked at you a hundred times before to‐day; I began asking	— глаза опустишь, а я на тебя сто раз до сего глядела,
every one about you. Your face haunted my heart.	всех спрашивать об тебе начала. Лицо твое у меня
‘He despises me,’ I thought; ‘he won’t even	в сердце осталось: «Презирает он меня, думаю,
look at me.’ And I felt it so much at last that I wondered at myself for being so frightened of a boy. I’ll get him in my clutches and laugh at him. I was full of spite and anger. Would you	посмотреть даже на меня не захочет». И такое меня чувство взяло под конец, что сама себе удивляюсь: чего я такого мальчика боюсь? Проглочу его всего и смеяться буду. Обозлилась совсем. Веришь ли
believe it, nobody here dares talk or think of coming to Agrafena Alexandrovna with any evil purpose.	тому: никто-то здесь не смеет сказать и подумать, чтоб к Аграфене Александровне за худым этим делом
Old Kuzma is the only man I have anything to do with here; I was bound and sold to him; Satan brought us together, but there has been no one else. But looking at you, I thought, I’ll get him	прийти; старик один только тут у меня, связана я ему и продана, сатана нас венчал, зато из других — никто. Но на тебя глядя, положила: его проглочу.
in my clutches and laugh at him. You see what a spiteful cur I am, and you called me your sister! And now that man who wronged me has come; I sit	Проглочу и смеяться буду. Видишь, какая я злая собака, которую ты сестрой своею назвал! Вот теперь приехал
here waiting for a message from him. And do you know	этот обидчик мой, сижу теперь и жду вести. А знаешь,
what that man has been to me? Five years ago, when	чем был мне этот обидчик? Пять лет тому как завез
Kuzma brought me here, I used to shut myself up, that	меня сюда Кузьма — так я сижу, бывало, от
no one might have sight or sound of me. I was a silly	людей хоронюсь, чтоб меня не видали и не слыхали,
slip of a girl; I used to sit here sobbing; I used to lie awake all night, thinking: ‘Where is he now, the man who wronged me? He is laughing at me	тоненькая, глупенькая, сижу да рыдаю, ночей напролет не сплю — думаю: «И уж где ж он теперь, мой обидчик?
with another woman, most likely. If only I could	Смеется, должно быть, с другою надо мной, и уж
see him, if I could meet him again, I’d pay	я ж его, думаю, только бы увидеть его, встретить когда:
him out, I’d pay him out!’ At night I used to lie	то уж я ж ему отплачу, уж я ж ему отплачу!» Ночью
sobbing into my pillow in the dark, and I used to brood over it; I used to tear my heart on purpose	в темноте рыдаю в подушку и всё это передумаю, сердце
and gloat over my anger. ‘I’ll pay him out, I’ll pay	мое раздираю нарочно, злобой его утоляю: «Уж я ж ему,
him out!’ That’s what I used to cry out in the dark. And when I suddenly thought that I should really	уж я ж ему отплачу!» Так, бывало, и закричу в темноте.
do nothing to him, and that he was laughing at me then, or perhaps had utterly forgotten me, I would fling myself on the floor, melt into helpless	Да как вспомню вдруг, что ничего-то я ему не сделаю, а он-то надо мной смеется теперь, а может, и совсем забыл и не помнит, так кинусь с постели на пол,
tears, and lie there shaking till dawn. In the morning I would get up more spiteful than a dog, ready to tear the whole world to pieces. And then what do you think? I began saving money, I became	зальюсь бессильною слезой и трясусь-трясусь до рассвета. Поутру встану злее собаки, рада весь свет проглотить. Потом, что ж ты думаешь: стала я капитал копить,
hard‐hearted, grew stout—grew wiser, would you say? No, no one in the whole world sees it, no one knows it, but when night comes on, I sometimes lie	без жалости сделалась, растолстела — поумнела, ты думаешь, а? Так вот нет же, никто того не видит и не знает во всей вселенной, а как сойдет мрак ночной,
as I did five years ago, when I was a silly girl, clenching my teeth and crying all night, thinking,	всё так же, как и девчонкой, пять лет тому, лежу иной раз, скрежещу зубами и всю ночь плачу: «Уж я
‘I’ll pay him out, I’ll pay him out!’ Do you hear?	ж ему, да уж я ж ему, думаю!» Слышал ты это всё? Ну
Well then, now you understand me. A month ago a letter came to me—he was coming, he was a widower, he wanted to see me. It took my breath away; then	так как же ты теперь понимаешь меня: месяц тому приходит ко мне вдруг это самое письмо: едет он, овдовел, со мной повидаться хочет. Дух
I suddenly thought: ‘If he comes and whistles to	у меня тогда весь захватило, господи, да вдруг и подумала: а приедет да свистнет мне, позовет меня, так я как
call me, I shall creep back to him like a beaten dog.’ I couldn’t believe myself. Am I so abject? Shall	собачонка к нему поползу битая, виноватая! Думаю это я и сама себе не верю: «Подлая я аль не
I run to him or not? And I’ve been in such a rage with myself all this month that I am worse than I	подлая, побегу я к нему аль не побегу?» И такая меня злость взяла теперь на самое себя во весь этот
was five years ago. Do you see now, Alyosha, what a violent, vindictive creature I am? I have shown	месяц, что хуже еще, чем пять лет тому. Видишь ли теперь, Алеша, какая я неистовая, какая я яростная,
you the whole truth! I played with Mitya to keep me	всю тебе правду выразила! Митей забавлялась, чтобы
from running to that other. Hush, Rakitin, it’s not for you to judge me, I am not speaking to you. Before you came in, I was lying here waiting, brooding,	к тому не бежать. Молчи, Ракитка, не тебе меня судить, не тебе говорила. Я теперь до вашего прихода лежала здесь, ждала, думала, судьбу мою всю разрешала, и
deciding my whole future life, and you can never know what was in my heart. Yes, Alyosha, tell your young lady not to be angry with me for what happened the day before yesterday.... Nobody in the whole	никогда вам не узнать, что у меня в сердце было. Нет, Алеша, скажи своей барышне, чтоб она за третьеводнишнее
world knows what I am going through now, and no	не сердилась!.. И не знает никто во всем свете, каково
one ever can know.... For perhaps I shall take a knife with me to‐day, I can’t make up my mind ...” And at this “tragic” phrase Grushenka broke down,	мне теперь, да и не может знать... Потому я, может быть, сегодня туда с собой нож возьму, я еще того не решила... И вымолвив это «жалкое» слово, Грушенька вдруг
hid her face in her hands, flung herself on the sofa pillows, and sobbed like a little child. Alyosha got up and went to Rakitin.	не выдержала, не докончила, закрыла лицо руками, бросилась на диван в подушки и зарыдала как малое дитя. Алеша встал с места и подошел к Ракитину.
“Misha,” he said, “don’t be angry. She wounded	— Миша, — проговорил он, — не сердись. Ты обижен
you, but don’t be angry. You heard what she said just now? You mustn’t ask too much of human endurance, one must be merciful.”	ею, но не сердись. Слышал ты ее сейчас? Нельзя с души человека столько спрашивать, надо быть милосерднее...
Alyosha said this at the instinctive prompting of	Алеша проговорил это в неудержимом порыве сердца.
his heart. He felt obliged to speak and he turned to Rakitin. If Rakitin had not been there, he would	Ему надо было высказаться, и он обратился к Ракитину. Если б не было Ракитина, он стал бы восклицать
have spoken to the air. But Rakitin looked at him ironically and Alyosha stopped short.	один. Но Ракитин поглядел насмешливо, и Алеша вдруг остановился.
“You were so primed up with your elder’s teaching last night that now you have to let it off on me, Alexey, man of God!” said Rakitin, with a smile of hatred.	— Это тебя твоим старцем давеча зарядили, и теперь ты своим старцем в меня и выпалил, Алешенька, божий человечек, — с ненавистною улыбкой проговорил Ракитин.
“Don’t laugh, Rakitin, don’t smile, don’t talk	— Не смейся, Ракитин, не усмехайся, не говори про
of the dead—he was better than any one in the world!”	покойника: он выше всех, кто был на земле! — с
cried Alyosha, with tears in his voice. “I didn’t	плачем в голосе прокричал Алеша. — Я не как
speak to you as a judge but as the lowest of the judged. What am I beside her? I came here seeking my ruin, and said to myself, ‘What does it matter?’ in my cowardliness, but she, after five years in torment, as soon as any one says a word from	судья тебе встал говорить, а сам как последний из подсудимых. Кто я пред нею? Я шел сюда, чтобы погибнуть, и говорил: «Пусть, пусть!» — и это из-за моего малодушия, а она через пять лет муки, только что кто-то первый пришел и ей искреннее слово
the heart to her—it makes her forget everything, forgive everything, in her tears! The man who has wronged her has come back, he sends for her and	сказал, — всё простила, всё забыла и плачет! Обидчик
she forgives him everything, and hastens joyfully to meet him and she won’t take a knife with her. She won’t! No, I am not like that. I don’t know whether you are, Misha, but I am not like that.	ее воротился, зовет ее, и она всё прощает ему, и спешит к нему в радости, и не возьмет ножа, не возьмет! Нет, я не таков. Я не знаю, таков ли ты, Миша, но я не таков! Я сегодня, сейчас этот урок
It’s a lesson to me.... She is more loving than we....	получил... Она выше любовью, чем мы... Слышал ли
Have you heard her speak before of what she has just told us? No, you haven’t; if you had, you’d	ты от нее прежде то, что она рассказала теперь? Нет, не слышал; если бы слышал, то давно бы всё
have understood her long ago ... and the person insulted the day before yesterday must forgive her, too! She	понял... и другая, обиженная третьего дня, и
will, when she knows ... and she shall know.... This	та пусть простит ее! И простит, коль узнает... и узнает...
soul is not yet at peace with itself, one must be tender with it ... there may be a treasure in that soul....”	Эта душа еще не примиренная, надо щадить ее... в душе этой может быть сокровище...
Alyosha stopped, because he caught his breath. In	Алеша замолк, потому что ему пересекло дыхание.
spite of his ill‐humor Rakitin looked at him with	Ракитин, несмотря на всю свою злость, глядел с
astonishment. He had never expected such a tirade from the gentle Alyosha. “She’s found some one to plead her cause! Why, are you in love with her? Agrafena Alexandrovna,	удивлением. Никогда не ожидал он от тихого Алеши такой тирады. — Вот адвокат проявился! Да ты влюбился в нее, что ли? Аграфена Александровна, ведь постник-то наш и
our monk’s really in love with you, you’ve made a conquest!” he cried, with a coarse laugh.	впрямь в тебя влюбился, победила! — прокричал он с наглым смехом.
Grushenka lifted her head from the pillow and looked	Грушенька подняла с подушки голову и поглядела на
at Alyosha with a tender smile shining on her tear‐stained face. “Let him alone, Alyosha, my cherub; you see what	Алешу с умиленною улыбкой, засиявшею на ее как-то вдруг распухшем от сейчашних слез лице. — Оставь ты его, Алеша, херувим ты мой, видишь он
he is, he is not a person for you to speak to. Mihail	какой, нашел кому говорить. Я, Михаил Осипович,
Osipovitch,” she turned to Rakitin, “I meant to	— обратилась она к Ракитину, — хотела было у тебя
beg your pardon for being rude to you, but now	прощения попросить за то, что обругала тебя, да
I don’t want to. Alyosha, come to me, sit down	теперь опять не хочу. Алеша, поди ко мне,; сядь
here.” She beckoned to him with a happy smile. “That’s	сюда, — манила она его с радостною улыбкой, — вот
right, sit here. Tell me,” she shook him by the hand and peeped into his face, smiling, “tell me, do I love that man or not? the man who wronged	так, вот садись сюда, скажи ты мне (она взяла его за руку и заглядывала ему, улыбаясь, в лицо), —скажи ты мне: люблю я того или нет? Обидчика-то
me, do I love him or not? Before you came, I lay	моего, люблю или нет? Лежала я до вас здесь в
here in the dark, asking my heart whether I loved	темноте, всё допрашивала сердце: люблю я того или
him. Decide for me, Alyosha, the time has come, it shall be as you say. Am I to forgive him or not?”	нет? Разреши ты меня, Алеша, время пришло; что положишь, так и будет. Простить мне его или нет?
“But you have forgiven him already,” said Alyosha, smiling. “Yes, I really have forgiven him,” Grushenka murmured	— Да ведь уж простила, — улыбаясь проговорил Алеша. — А и впрямь простила, — вдумчиво произнесла Грушенька.
thoughtfully. “What an abject heart! To my abject heart!” She snatched up a glass from the table,	— Экое ведь подлое сердце! За подлое сердце мое! — схватила она вдруг со стола бокал, разом выпила,
emptied it at a gulp, lifted it in the air and flung	подняла его и с размаха бросила на пол. Бокал
it on the floor. The glass broke with a crash. A little cruel line came into her smile. “Perhaps I haven’t forgiven him, though,” she said, with a sort of menace in her voice, and she	разбился и зазвенел. Какая-то жестокая черточка мелькнула в ее улыбке. — А ведь, может, еще и не простила, — как-то грозно
dropped her eyes to the ground as though she were	проговорила она, опустив глаза в землю, как будто
talking to herself. “Perhaps my heart is only getting	одна сама с собой говорила. — Может, еще
ready to forgive. I shall struggle with my heart.	только собирается сердце простить. Поборюсь
You see, Alyosha, I’ve grown to love my tears in these five years.... Perhaps I only love my resentment, not him ...”	еще с сердцем-то. Я, видишь, Алеша, слезы мои пятилетние страх полюбила... Я, может, только обиду мою и полюбила, а не его вовсе!
“Well, I shouldn’t care to be in his shoes,” hissed Rakitin.	— Ну не хотел бы я быть в его коже! — прошипел Ракитин.
“Well, you won’t be, Rakitin, you’ll never be in his shoes. You shall black my shoes, Rakitin, that’s the place you are fit for. You’ll never get a woman like me ... and he won’t either, perhaps ...” “Won’t he? Then why are you dressed up like that?” said Rakitin, with a venomous sneer.	— И не будешь, Ракитка, никогда в его коже не будешь. Ты мне башмаки будешь шить, Ракитка, вот я тебя на какое дело употреблю, а такой, как я, тебе никогда не видать... Да и ему, может, не увидать... — Ему-то? А нарядилась-то зачем? — ехидно поддразнил Ракитин.
“Don’t taunt me with dressing up, Rakitin, you don’t know all that is in my heart! If I choose to tear off my finery, I’ll tear it off at once, this minute,”	— Не кори меня нарядом, Ракитка, не знаешь еще ты всего моего сердца! Захочу, и сорву наряд, сейчас
she cried in a resonant voice. “You don’t know what that finery is for, Rakitin! Perhaps I shall see him and say: ‘Have you ever seen me look	сорву, сию минуту, — звонко прокричала она. — Не знаешь ты, для чего этот наряд, Ракитка! Может, выйду к нему и скажу: «Видал ты меня такую аль нет
like this before?’ He left me a thin, consumptive cry‐baby of seventeen. I’ll sit by him, fascinate him and work him up. ‘Do you see what I am like now?’ I’ll say to him; ‘well, and that’s enough for you, my dear sir, there’s many a slip twixt the cup	еще?» Ведь он меня семнадцатилетнюю, тоненькую, чахоточную плаксу оставил. Да подсяду к нему, да обольщу, да разожгу его: «Видал ты, какова я теперь, скажу, ну так и оставайся при том, милостивый государь, по усам текло, а в рот
and the lip!’ That may be what the finery is for, Rakitin.” Grushenka finished with a malicious laugh.	не попало!» — вот ведь к чему, может, этот наряд, Ракитка, — закончила Грушенька со злобным
“I’m violent and resentful, Alyosha, I’ll tear off	смешком. — Неистовая я, Алеша, яростная. Сорву
my finery, I’ll destroy my beauty, I’ll scorch my face, slash it with a knife, and turn beggar. If	я мой наряд, изувечу я себя, мою красоту, обожгу себе лицо и разрежу ножом, пойду милостыню
I choose, I won’t go anywhere now to see any one.	просить. Захочу, и не пойду я теперь никуда и ни
If I choose, I’ll send Kuzma back all he has ever	к кому, захочу — завтра же отошлю Кузьме всё, что
given me, to‐morrow, and all his money and I’ll go out charing for the rest of my life. You think I	он мне подарил, и все деньги его, а сама на всю жизнь работницей поденной пойду!.. Думаешь, не сделаю
wouldn’t do it, Rakitin, that I would not dare to do it? I would, I would, I could do it directly, only don’t exasperate me ... and I’ll send him about his business, I’ll snap my fingers in his face, he shall never see me again!”	я того, Ракитка, не посмею сделать? Сделаю, сделаю, сейчас могу сделать, не раздражайте только меня... а того прогоню, тому шиш покажу, тому меня не видать!
She uttered the last words in an hysterical scream, but broke down again, hid her face in her hands, buried it in the pillow and shook with sobs. Rakitin got up.	Последние слова она истерически прокричала, но не выдержала опять, закрыла руками лицо, бросилась в подушку и опять затряслась от рыданий. Ракитин встал с места.
“It’s time we were off,” he said, “it’s late, we shall be shut out of the monastery.” Grushenka leapt up from her place.	— Пора, — сказал он, — поздно, в монастырь не пропустят. Грушенька так и вскочила с места.
“Surely you don’t want to go, Alyosha!” she cried, in mournful surprise. “What are you doing to me? You’ve	— Да неужто ж ты уходить, Алеша, хочешь! — воскликнула она в горестном изумлении, — да что ж ты надо мной
stirred up my feeling, tortured me, and now you’ll leave me to face this night alone!”	теперь делаешь: всю воззвал, истерзал, и опять теперь эта ночь, опять мне одной оставаться!
“He can hardly spend the night with you! Though if he wants to, let him! I’ll go alone,” Rakitin scoffed jeeringly.	— Не ночевать же ему у тебя? А коли хочет — пусть! Я и один уйду! — язвительно подшутил Ракитин.
“Hush, evil tongue!” Grushenka cried angrily at	— Молчи, злая душа, — яростно крикнула ему Грушенька,
him; “you never said such words to me as he has come to say.” “What has he said to you so special?” asked Rakitin irritably.	— никогда ты мне таких слов не говорил, какие он мне пришел сказать. — Что он такое тебе сказал? — раздражительно проворчал
“I can’t say, I don’t know. I don’t know what he	Ракитин. — Не знаю я, не ведаю, ничего не ведаю,
said to me, it went straight to my heart; he has	что он мне такое сказал, сердцу сказалось, сердце
wrung my heart.... He is the first, the only one who has pitied me, that’s what it is. Why did you not come before, you angel?” She fell on her	он мне перевернул... Пожалел он меня первый, единый, вот что! Зачем ты, херувим, не приходил
knees before him as though in a sudden frenzy. “I’ve been waiting all my life for some one like	прежде, — упала вдруг она пред ним на колени, как бы в исступлении. — Я всю жизнь такого, как
you, I knew that some one like you would come and	ты, ждала, знала, что кто-то такой придет и
forgive me. I believed that, nasty as I am, some one would really love me, not only with a shameful love!”	меня простит. Верила, что и меня кто-то полюбит, гадкую, не за один только срам!..
“What have I done to you?” answered Alyosha, bending over her with a tender smile, and gently	— Что я тебе такого сделал? — умиленно улыбаясь, отвечал Алеша, нагнувшись к ней и нежно взяв ее за руки,
taking her by the hands; “I only gave you an onion, nothing but a tiny little onion, that was all!” He was moved to tears himself as he said it.	— луковку я тебе подал, одну самую малую луковку, только, только!.. И, проговорив, сам заплакал. В эту минуту в сенях
At that moment there was a sudden noise in the passage, some one came into the hall. Grushenka	вдруг раздался шум, кто-то вошел в переднюю; Грушенька
jumped up, seeming greatly alarmed. Fenya ran noisily into the room, crying out: “Mistress, mistress darling, a messenger has galloped	вскочила как бы в страшном испуге. В комнату с шумом и криком вбежала Феня. — Барыня, голубушка, барыня, эстафет прискакал!
up,” she cried, breathless and joyful. “A carriage	— восклицала она весело и запыхавшись. — Тарантас
from Mokroe for you, Timofey the driver, with three horses, they are just putting	из Мокрого за вами, Тимофей ямщик на тройке,
in fresh horses.... A letter, here’s the letter, mistress.”	сейчас новых лошадей переложат... Письмо, письмо, барыня, вот письмо!
A letter was in her hand and she waved it in the air all the while she talked. Grushenka snatched	Письмо было в ее руке, и она всё время, пока кричала, махала им по воздуху. Грушенька выхватила от
the letter from her and carried it to the candle.	нее письмо и поднесла к свечке. Это была только
It was only a note, a few lines. She read it in one instant. “He has sent for me,” she cried, her face white	записочка, несколько строк, в один миг она прочла ее. — Кликнул! — прокричала она, вся бледная, с перекосившимся
and distorted, with a wan smile; “he whistles! Crawl back, little dog!”	от болезненной улыбки лицом, — свистнул! Ползи, собачонка!
But only for one instant she stood as though hesitating;	Но только миг один простояла как бы в нерешимости;
suddenly the blood rushed to her head and sent a glow to her cheeks.	вдруг кровь бросилась в ее голову и залила ее щеки огнем.
“I will go,” she cried; “five years of my life! Good‐by! Good‐by, Alyosha, my fate is sealed. Go, go, leave me all of you, don’t let me see	— Еду! — воскликнула она вдруг. — Пять моих лет! Прощайте! Прощай, Алеша, решена судьба... Ступайте, ступайте, ступайте от меня теперь все,
you again! Grushenka is flying to a new life.... Don’t you remember evil against me either, Rakitin. I may be going to my death! Ugh! I feel as though I were drunk!”	чтоб я уже вас не видала!.. Полетела Грушенька в новую жизнь... Не поминай меня лихом и ты, Ракитка. Может, на смерть иду! Ух! Словно пьяная!
She suddenly left them and ran into her bedroom.	Она вдруг бросила их и побежала в свою спальню.
“Well, she has no thoughts for us now!” grumbled Rakitin. “Let’s go, or we may hear that feminine shriek again. I am sick of all these tears and cries.” Alyosha mechanically let himself be led out. In the yard stood a covered cart. Horses were being taken out of the shafts, men were running to and	— Ну, ей теперь не до нас! — проворчал Ракитин. — Идем, а то, пожалуй, опять этот бабий крик пойдет, надоели уж мне эти слезные крики... Алеша дал себя машинально вывести. На дворе стоял
fro with a lantern. Three fresh horses were being	тарантас, выпрягали лошадей, ходили с фонарем,
led in at the open gate. But when Alyosha and Rakitin	суетились. В отворенные ворота вводили свежую тройку. Но только что сошли Алеша и Ракитин
reached the bottom of the steps, Grushenka’s bedroom	с крыльца, как вдруг отворилось окно из спальни
window was suddenly opened and she called in a ringing voice after Alyosha:	Грушеньки, и она звонким голосом прокричала вслед Алеше:
“Alyosha, give my greetings to your brother Mitya	— Алешечка, поклонись своему братцу Митеньке, да
and tell him not to remember evil against me, though	скажи ему, чтобы не поминал меня, злодейку свою, лихом.
I have brought him misery. And tell him, too, in my words: ‘Grushenka has fallen to a scoundrel, and not to you, noble heart.’ And add, too, that Grushenka loved him only one hour, only one short	Да передай ему тоже моими словами: «Подлецу досталась Грушенька, а не тебе, благородному!» Да прибавь ему тоже, что любила его Грушенька один часок времени, только один часок всего и любила
hour she loved him—so let him remember that hour all his life—say, ‘Grushenka tells you to!’ ” She ended in a voice full of sobs. The window was shut with a slam.	— так чтоб он этот часок всю жизнь свою отселева помнил, так, дескать, Грушенька на всю жизнь тебе заказала!.. Она закончила голосом, полным рыданий. Окно захлопнулось.

---

“H’m, h’m!” growled Rakitin, laughing, “she	— Гм, гм! — промычал Ракитин, смеясь, — зарезала
murders your brother Mitya and then tells him to remember it all his life! What ferocity!”	братца Митеньку, да еще велит на всю жизнь свою помнить. Экое плотоядие!
Alyosha made no reply, he seemed not to have heard.	Алеша ничего не ответил, точно и не слыхал; он
He walked fast beside Rakitin as though in a terrible hurry. He was lost in thought and moved	шел подле Ракитина скоро, как бы ужасно спеша;
mechanically. Rakitin felt a sudden twinge as though he had been touched on an open wound. He had expected something quite different by bringing Grushenka and Alyosha together. Something very different from what he had hoped for had happened.	он был как бы в забытьи, шел машинально. Ракитина вдруг что-то укололо, точно ранку его свежую тронули пальцем. Совсем не того ждал он давеча, когда сводил Грушеньку с Алешей; совсем иное случилось, а не то, чего бы ему очень хотелось.
“He is a Pole, that officer of hers,” he began again, restraining himself; “and indeed he is not an	— Поляк он, ее офицер этот, — заговорил он опять, сдерживаясь, — да и не офицер он вовсе теперь, он
officer at all now. He served in the customs in Siberia, somewhere on the Chinese frontier, some puny little beggar of a Pole, I expect. Lost his job, they say. He’s heard now that Grushenka’s saved a little money, so he’s turned up again—that’s the explanation of the mystery.”	в таможне чиновником в Сибири служил где-то там на китайской границе, должно быть, какой полячоночек мозглявенький. Место, говорят, потерял. Прослышал теперь, что у Грушеньки капитал завелся, вот и вернулся — в том и все чудеса.
Again Alyosha seemed not to hear. Rakitin could not control himself. “Well, so you’ve saved the sinner?” he laughed spitefully.	Алеша опять точно не слыхал. Ракитин не выдержал: — Что ж, обратил грешницу? — злобно засмеялся
“Have you turned the Magdalene into the true path? Driven out the seven devils, eh? So you see the miracles you were looking out for just now have come to pass!” “Hush, Rakitin,” Alyosha answered with an aching heart.	он Алеше. — Блудницу на путь истины обратил? Семь бесов изгнал, а? Вот они где, наши чудеса-то давешние, ожидаемые, совершились! — Перестань, Ракитин, — со страданием в душе отозвался Алеша.
“So you despise me now for those twenty‐five roubles? I’ve sold my friend, you think. But you are not Christ, you know, and I am not Judas.”	— Это ты теперь за двадцать пять рублей меня давешних «презираешь»? Продал, дескать, истинного друга. Да ведь ты не Христос, а я не Иуда.
“Oh, Rakitin, I assure you I’d forgotten about it,” cried Alyosha, “you remind me of it yourself....” But this was the last straw for Rakitin. “Damnation take you all and each of you!” he cried suddenly, “why the devil did I take you up? I	— Ах, Ракитин, уверяю тебя, я и забыл об этом, — воскликнул Алеша, — сам ты сейчас напомнил... Но Ракитин озлился уже окончательно. — Да черт вас дери всех и каждого! — завопил он вдруг, — и зачем я, черт, с тобою связался! Знать я тебя
don’t want to know you from this time forward. Go alone, there’s your road!”	не хочу больше отселева. Пошел один, вон твоя дорога!
And he turned abruptly into another street, leaving	И он круто повернул в другую улицу, оставив Алешу
Alyosha alone in the dark. Alyosha came out of the town and walked across the fields to the monastery.	одного во мраке. Алеша вышел из города и пошел полем к монастырю.
Chapter IV. Cana Of Galilee	IV КАНА ГАЛИЛЕЙСКАЯ
It was very late, according to the monastery ideas, when Alyosha returned to the hermitage; the door‐keeper	Было уже очень поздно по-монастырскому, когда Алеша
let him in by a special entrance. It had struck	пришел в скит; его пропустил привратник особым путем.
nine o’clock—the hour of rest and repose after	Пробило уже девять часов — час общего отдыха и
a day of such agitation for all. Alyosha timidly	покоя после столь тревожного для всех дня. Алеша
opened the door and went into the elder’s cell where	робко отворил дверь и вступил в келью старца, в
his coffin was now standing. There was no one in	которой теперь стоял гроб его. Кроме отца Паисия,
the cell but Father Païssy, reading the Gospel in solitude over the coffin, and the young novice	уединенно читавшего над гробом Евангелие, и юноши
Porfiry, who, exhausted by the previous night’s	послушника Порфирия, утомленного вчерашнею ночною
conversation and the disturbing incidents of the day, was sleeping the deep sound sleep of youth on	беседой и сегодняшнею суетой и спавшего в другой комнате на полу своим крепким молодым сном, в келье
the floor of the other room. Though Father Païssy heard Alyosha come in, he did not even look in his	никого не было. Отец Паисий, хоть и слышал, что вошел
direction. Alyosha turned to the right from the door	Алеша, но даже и не посмотрел в его сторону. Алеша
to the corner, fell on his knees and began to pray.	повернул вправо от двери в угол, стал на колени
His soul was overflowing but with mingled feelings; no single sensation stood out distinctly;	и начал молиться. Душа его была переполнена, но как-то смутно, и ни одно ощущение не выделялось,
on the contrary, one drove out another in a slow,	слишком сказываясь, напротив, одно вытесняло
continual rotation. But there was a sweetness in his heart and, strange to say, Alyosha was not	другое в каком-то тихом, ровном коловращении. Но сердцу было сладко, и, странно, Алеша не удивлялся
surprised at it. Again he saw that coffin before	тому. Опять видел он пред собою этот гроб, этого
him, the hidden dead figure so precious to him,	закрытого кругом драгоценного ему мертвеца, но плачущей,
but the weeping and poignant grief of the morning was no longer aching in his soul. As soon as he came	ноющей, мучительной жалости не было в душе его, как
in, he fell down before the coffin as before a holy shrine, but joy, joy was glowing in his mind	давеча утром. Пред гробом, сейчас войдя, он пал как пред святыней, но радость, радость сияла в уме
and in his heart. The one window of the cell was open, the air was fresh and cool. “So the smell must have become stronger, if they opened the window,”	его и в сердце его. Одно окно кельи было отперто, воздух стоял свежий и холодноватый — «значит, дух стал еще сильнее, коли решились отворить окно», —
thought Alyosha. But even this thought of the smell of corruption, which had seemed to him so awful and humiliating a few hours before, no longer made	подумал Алеша. Но и эта мысль о тлетворном духе, казавшаяся ему еще только давеча столь ужасною и бесславною, не подняла теперь в нем давешней тоски и давешнего
him feel miserable or indignant. He began quietly praying, but he soon felt that he was praying almost mechanically. Fragments of thought floated	негодования. Он тихо начал молиться, но вскоре сам почувствовал, что молится почти машинально. Обрывки
through his soul, flashed like stars and went out	мыслей мелькали в душе его, загорались, как звездочки,
again at once, to be succeeded by others. But yet there was reigning in his soul a sense of the wholeness of things—something steadfast	и тут же гасли, сменяясь другими, но зато царило
and comforting—and he was aware of it himself.	в душе что-то целое, твердое, утоляющее, и он сознавал
Sometimes he began praying ardently, he longed to pour out his thankfulness and love.... But when he had begun to pray, he passed suddenly	это сам. Иногда он пламенно начинал молитву, ему так хотелось благодарить и любить... Но, начав
to something else, and sank into thought, forgetting	молитву, переходил вдруг на что-нибудь другое,
both the prayer and what had interrupted it. He began	задумывался, забывал и молитву, и то, чем прервал
listening to what Father Païssy was reading, but worn out with exhaustion he gradually began to doze.	ее. Стал было слушать, что читал отец Паисий, но, утомленный очень, мало-помалу начал дремать...
“_And the third day there was a marriage in Cana of Galilee;_” read Father Païssy. “_And the mother of	«И в третий день брак бысть в Кане Галилейстей, —
Jesus was there; And both Jesus was called, and his disciples, to the marriage._” “Marriage? What’s that?... A marriage!” floated	читал отец Паисий, — и бе мати Иисусова ту. Зван же бысть Иисус и ученицы его на брак».
whirling through Alyosha’s mind. “There is happiness for her, too.... She has gone to the feast.... No,	«Брак? Что это... брак... — неслось, как вихрь, в уме Алеши, — у ней тоже счастье... поехала на пир...
she has not taken the knife.... That was only a tragic	Нет, она не взяла ножа, не взяла ножа... Это было
phrase.... Well ... tragic phrases should be forgiven,	только "жалкое" слово... Ну... жалкие слова надо
they must be. Tragic phrases comfort the heart.... Without them, sorrow would be too heavy for men to	прощать, непременно. Жалкие слова тешат душу... без них горе было бы слишком тяжело у людей. Ракитин
bear. Rakitin has gone off to the back alley. As long as Rakitin broods over his wrongs, he will	ушел в переулок. Пока Ракитин будет думать о своих
always go off to the back alley.... But the high	обидах, он будет всегда уходить в переулок...
road ... The road is wide and straight and bright	А дорога... дорога-то большая, прямая, светлая,
as crystal, and the sun is at the end of it.... Ah!... What’s being read?”... “_And when they wanted wine, the mother of Jesus	хрустальная, и солнце в конце ее... А?.. что читают?»
saith unto him, They have no wine_” ... Alyosha heard.	«...И не доставшу вину, глагола мати Иисусова к нему: вина не имут...» — слышалось Алеше.
“Ah, yes, I was missing that, and I didn’t want	«Ах да, я тут пропустил, а не хотел пропускать,
to miss it, I love that passage: it’s Cana of Galilee, the first miracle.... Ah, that miracle! Ah, that	я это место люблю: это Кана Галилейская, первое чудо...
sweet miracle! It was not men’s grief, but their joy	Ах, это чудо, ах, это милое чудо! Не горе, а радость
Christ visited, He worked His first miracle to help men’s gladness.... ‘He who loves men loves their gladness, too’ ... He was always repeating that,	людскую посетил Христос, в первый раз сотворяя чудо, радости людской помог... "Кто любит людей, тот и радость их любит... Это повторял покойник
it was one of his leading ideas.... ‘There’s no living	поминутно, это одна из главнейших мыслей его была...
without joy,’ Mitya says.... Yes, Mitya.... ‘Everything that is true and good is always full of forgiveness,’ he used to say that, too” ...	Без радости жить нельзя, говорит Митя... Да, Митя... Всё, что истинно и прекрасно, всегда полно всепрощения — это опять-таки он говорил...»
“_Jesus saith unto her, Woman, what has it to do with thee or me? Mine hour is not yet come._ “_His mother saith unto the servants, Whatsoever he saith unto you, do it_” ... “Do it.... Gladness, the gladness of some poor,	«...Глагола ей Иисус: что есть мне у тебе, жено; не у прииде час мой. Глагола мати его слугам: еже аще глаголет вам, сотворите». «Сотворите... Радость,
very poor, people.... Of course they were poor, since	радость каких-нибудь бедных, очень бедных людей...
they hadn’t wine enough even at a wedding.... The historians write that, in those days, the people living about the Lake of Gennesaret were the poorest	Уж конечно, бедных, коли даже на свадьбу вина недостало... Вон пишут историки, что около озера Генисаретского и во всех тех местах расселено было тогда самое беднейшее население, какое только можно
that can possibly be imagined ... and another great heart, that other great being, His Mother,	вообразить... И знало же другое великое сердце другого великого существа, бывшего тут же, матери
knew that He had come not only to make His great terrible sacrifice. She knew that His heart was open even to the simple, artless merrymaking of some obscure and unlearned people, who had warmly	его, что не для одного лишь великого страшного подвига своего сошел он тогда, а что доступно сердцу его и простодушное немудрое веселие каких-нибудь темных, темных и нехитрых существ, ласково позвавших
bidden Him to their poor wedding. ‘Mine hour is not	его на убогий брак их. "Не пришел еще час мой", —
yet come,’ He said, with a soft smile (He must have	он говорит с тихою улыбкой (непременно улыбнулся
smiled gently to her). And, indeed, was it to make	ей кротко)... В самом деле, неужто для того, чтоб
wine abundant at poor weddings He had come down	умножать вино на бедных свадьбах, сошел он на землю?
to earth? And yet He went and did as she asked Him.... Ah, he is reading again”....	А вот пошел же и сделал же по ее просьбе.. Ах, он опять читает».
“_Jesus saith unto them, Fill the waterpots with water. And they filled them up to the brim._	«...Глагола им Иисус: наполните водоносы воды, и наполниша их до верха.
“_And he saith unto them, Draw out now and bear unto the governor of the feast. And they bare it._ “_When the ruler of the feast had tasted the water	И глагола им: почерпите ныне и принесите архитриклинови, и принесоша.
that was made wine, and knew not whence it was; (but the servants which drew the water knew;) the governor of the feast called the bridegroom,_	Якоже вкуси архитриклин вина бывшего от воды, и не ведяше, откуду есть: слуги же ведяху почерпшии воду: пригласи жениха архитриклин.
“_And saith unto him, Every man at the beginning doth set forth good wine; and when men have well drunk,	И глагола ему: всяк человек прежде доброе вино
that which is worse; but thou hast kept the good wine until now._” “But what’s this, what’s this? Why is the room growing	полагает, и егда упиются, тогда хуждшее: ты же соблюл ecи доброе вино доселе». «Но что это, что это? Почему раздвигается
wider?... Ah, yes ... It’s the marriage, the wedding ... yes, of course. Here are the guests, here are	комната... Ах да... ведь это брак, свадьба...
the young couple sitting, and the merry crowd and	да, конечно. Вот и гости, вот и молодые сидят, и
... Where is the wise governor of the feast? But who	веселая толпа и... где же премудрый архитриклин? Но
is this? Who? Again the walls are receding....	кто это? Кто? Опять раздвинулась комната... Кто встает
Who is getting up there from the great table? What!... He here, too? But he’s in the coffin ... but he’s	там из-за большого стола? Как... И он здесь? Да ведь
here, too. He has stood up, he sees me, he is coming here.... God!”...	он во гробе... Но он и здесь... встал, увидал меня, идет сюда... Господи!...
Yes, he came up to him, to him, he, the little, thin old man, with tiny wrinkles on his face, joyful and laughing softly. There was no coffin now, and	Да, к нему, к нему подошел он, сухенький старичок, с мелкими морщинками на лице, радостный и тихо смеющийся.
he was in the same dress as he had worn yesterday	Гроба уж нет, и он в той же одежде, как и вчера
sitting with them, when the visitors had gathered about him. His face was uncovered, his eyes were shining. How was this, then? He, too, had been	сидел с ними, когда собрались к нему гости. Лицо всё открытое, глаза сияют. Как же это, он, стало
called to the feast. He, too, at the marriage of Cana in Galilee....	быть, тоже на пире, тоже званный на брак в Кане Галилейской...
“Yes, my dear, I am called, too, called and bidden,”	— Тоже, милый, тоже зван, зван и призван, — раздается
he heard a soft voice saying over him. “Why have you hidden yourself here, out of sight? You come and join us too.” It was his voice, the voice of Father Zossima. And it must be he, since he called him!	над ним тихий голос. — Зачем сюда схоронился, что не видать тебя... пойдем и ты к нам. Голос его, голос старца Зосимы... Да и как же не
The elder raised Alyosha by the hand and he rose from his knees.	он, коль зовет? Старец приподнял Алешу рукой, тот поднялся с колен.
“We are rejoicing,” the little, thin old man went on. “We are drinking the new wine, the wine of	— Веселимся, — продолжает сухенький старичок,
new, great gladness; do you see how many guests? Here are the bride and bridegroom, here is the	— пьем вино новое, вино радости новой, великой; видишь, сколько гостей? Вот и жених и невеста, вот
wise governor of the feast, he is tasting the new	и премудрый архитриклин, вино новое пробует. Чего
wine. Why do you wonder at me? I gave an onion to a beggar, so I, too, am here. And many here have given only an onion each—only one little onion.... What are all our deeds? And you, my gentle one, you, my kind boy, you too have known how to give a famished	дивишься на меня? Я луковку подал, вот и я здесь. И многие здесь только по луковке подали, по одной только маленькой луковке... Что наши дела? И ты, тихий, и ты, кроткий мой мальчик, и ты сегодня
woman an onion to‐day. Begin your work, dear one, begin it, gentle one!... Do you see our Sun, do you see Him?” “I am afraid ... I dare not look,” whispered Alyosha.	луковку сумел подать алчущей. Начинай, милый, начинай, кроткий, дело свое!.. А видишь ли солнце наше, видишь ли ты его? — Боюсь... не смею глядеть... — прошептал Алеша.
“Do not fear Him. He is terrible in His greatness, awful in His sublimity, but infinitely merciful.	— Не бойся его. Страшен величием пред нами, ужасен высотою своею, но милостив бесконечно, нам из
He has made Himself like unto us from love and rejoices with us. He is changing the water into wine that	любви уподобился и веселится с нами, воду в вино
the gladness of the guests may not be cut short. He is expecting new guests, He is calling new ones	превращает, чтобы не пресекалась радость гостей,
unceasingly for ever and ever.... There they are	новых гостей ждет, новых беспрерывно зовет и уже
bringing new wine. Do you see they are bringing the vessels....”	на веки веков. Вон и вино несут новое, видишь,
Something glowed in Alyosha’s heart, something filled	сосуды несут...» Что-то горело в сердце Алеши, что-то
it till it ached, tears of rapture rose from his soul.... He stretched out his hands, uttered a cry and waked up.	наполнило его вдруг до боли, слезы восторга рвались из души его... Он простер руки, вскрикнул и проснулся...
Again the coffin, the open window, and the soft, solemn, distinct reading of the Gospel.	Опять гроб, отворенное окно и тихое, важное, раздельное
But Alyosha did not listen to the reading. It was	чтение Евангелия. Но Алеша уже не слушал, что читают.
strange, he had fallen asleep on his knees, but now he was on his feet, and suddenly, as though thrown	Странно, он заснул на коленях, а теперь стоял на
forward, with three firm rapid steps he went right	ногах, и вдруг, точно сорвавшись с места, тремя
up to the coffin. His shoulder brushed against Father Païssy without his noticing it. Father Païssy	твердыми скорыми шагами подошел вплоть ко гробу. Даже задел плечом отца Паисия и не заметил того.
raised his eyes for an instant from his book, but looked away again at once, seeing that something	Тот на мгновение поднял было на него глаза от книги, но тотчас же отвел их опять, поняв, что с
strange was happening to the boy. Alyosha gazed for half a minute at the coffin, at the covered,	юношей что-то случилось странное. Алеша глядел
motionless dead man that lay in the coffin, with the ikon on his breast and the peaked cap with the octangular	с полминуты на гроб, на закрытого, недвижимого, протянутого в гробу мертвеца, с иконой на груди и с куколем
cross, on his head. He had only just been hearing	с восьмиконечным крестом на голове. Сейчас только
his voice, and that voice was still ringing in	он слышал голос его, и голос этот еще раздавался
his ears. He was listening, still expecting other words, but suddenly he turned sharply and went out of the cell.	в его ушах. Он еще прислушивался, он ждал еще звуков... но вдруг, круто повернувшись, вышел из кельи.
He did not stop on the steps either, but went	Oн не остановился и на крылечке, но быстро сошел
quickly down; his soul, overflowing with rapture,	вниз. Полная восторгом душа его жаждала свободы,
yearned for freedom, space, openness. The vault	места, широты. Над ним широко, необозримо опрокинулся
of heaven, full of soft, shining stars, stretched vast and fathomless above him. The Milky Way	небесный купол, полный тихих сияющих звезд. С зенита
ran in two pale streams from the zenith to the horizon.	до горизонта двоился еще неясный Млечный Путь. Свежая
The fresh, motionless, still night enfolded the earth. The white towers and golden domes of the cathedral	и тихая до неподвижности ночь облегла землю. Белые башни и золотые главы собора сверкали на
gleamed out against the sapphire sky. The gorgeous autumn flowers, in the beds round the house, were	яхонтовом небе. Осенние роскошные цветы в клумбах
slumbering till morning. The silence of earth seemed to melt into the silence of the heavens. The	около дома заснули до утра. Тишина земная как бы
mystery of earth was one with the mystery of the stars.... Alyosha stood, gazed, and suddenly threw himself down	сливалась с небесною, тайна земная соприкасалась со звездною... Алеша стоял, смотрел и вдруг как подкошенный повергся на землю.
on the earth. He did not know why he embraced	Он не знал, для чего обнимал ее, он не давал
it. He could not have told why he longed so irresistibly	себе отчета, почему ему так неудержимо хотелось
to kiss it, to kiss it all. But he kissed it weeping,	целовать ее, целовать ее всю, но он целовал ее плача,
sobbing and watering it with his tears, and vowed	рыдая и обливая своими слезами, и исступленно клялся
passionately to love it, to love it for ever and ever. “Water the earth with the tears of your joy and love those tears,” echoed in his soul.	любить ее, любить во веки веков. «Облей землю
What was he weeping over?	слезами радости твоея и люби сии слезы твои...»
Oh! in his rapture he was weeping even over those	— прозвенело в душе его. О чем плакал он? О, он
stars, which were shining to him from the abyss of	плакал в восторге своем даже и об этих звездах,
space, and “he was not ashamed of that ecstasy.”	которые сияли ему из бездны, и «не стыдился
There seemed to be threads from all those innumerable worlds of God, linking his soul to them, and	исступления сего». Как будто нити ото всех этих бесчисленных миров божиих сошлись разом в душе его, и она вся
it was trembling all over “in contact with other worlds.” He longed to forgive every one and for	трепетала, «соприкасаясь мирам иным». Простить хотелось
everything, and to beg forgiveness. Oh, not for himself, but for all men, for all and for	ему всех и за всё и просить прощения, о! не себе,
everything. “And others are praying for me too,”	а за всех, за всё и за вся, а «за меня и другие просят»,
echoed again in his soul. But with every instant	— прозвенело опять в душе его. Но с каждым мгновением
he felt clearly and, as it were, tangibly, that	он чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то
something firm and unshakable as that vault of heaven had entered into his soul. It was as though some idea had seized the sovereignty of his mind—and it was	твердое и незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцарялась в уме
for all his life and for ever and ever. He had	его — и уже на всю жизнь и на веки веков. Пал
fallen on the earth a weak boy, but he rose	он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю
up a resolute champion, and he knew and felt it suddenly at the very moment of his ecstasy. And never, never, all his life long, could Alyosha forget that minute.	жизнь бойцом и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой
“Some one visited my soul in that hour,” he used to say afterwards, with implicit faith in his words.	минуты. «Кто-то посетил мою душу в тот час», — говорил он потом с твердою верой в слова свои...
Within three days he left the monastery in accordance	Через три дня он вышел из монастыря, что
with the words of his elder, who had bidden him “sojourn in the world.” Book VIII. Mitya Chapter I. Kuzma Samsonov But Dmitri, to whom Grushenka, flying away to a new life, had left her last greetings, bidding him remember	согласовалось и со словом покойного старца его, повелевшего ему «пребывать в миру». Книга осьмая МИТЯ I КУЗЬМА САМСОНОВ А Дмитрии Федорович, которому Грушенька, улетая в новую жизнь, «велела» передать свой последний
the hour of her love for ever, knew nothing of what had happened to her, and was at that moment in a condition of feverish agitation and activity.	привет и заказала помнить навеки часок ее любви, был в эту минуту, ничего не ведая о происшедшем с нею, тоже в страшном смятении и хлопотах.
For the last two days he had been in such an inconceivable state of mind that he might easily have fallen ill	В последние два дня он был в таком невообразимом состоянии, что действительно мог заболеть
with brain fever, as he said himself afterwards.	воспалением в мозгу, как сам потом говорил. Алеша
Alyosha had not been able to find him the morning before, and Ivan had not succeeded in meeting him at the tavern on the same day. The people at his lodgings, by his orders, concealed his movements.	накануне не мог разыскать его утром, а брат Иван в тот же день не мог устроить с ним свидания в трактире. Хозяева квартирки, в которой он квартировал,
He had spent those two days literally rushing in	скрыли по его приказу следы его. Он же в эти два
all directions, “struggling with his destiny	дня буквально метался во все стороны, «борясь
and trying to save himself,” as he expressed it himself	с своею судьбой и спасая себя», как он сам потом
afterwards, and for some hours he even made a dash	выразился, и даже на несколько часов слетал по одному
out of the town on urgent business, terrible as it was to him to lose sight of Grushenka for	горячему делу вон из города, несмотря на то, что страшно было ему уезжать, оставляя Грушеньку хоть на минутку без глаза над нею. Всё
a moment. All this was explained afterwards in detail,	это впоследствии выяснилось в самом подробном
and confirmed by documentary evidence; but for	и документальном виде, но теперь мы наметим
the present we will only note the most essential	фактически лишь самое необходимое из истории этих
incidents of those two terrible days immediately preceding the awful catastrophe, that broke so suddenly upon him.	ужасных двух дней в его жизни, предшествовавших страшной катастрофе, так внезапно разразившейся над судьбой его.
Though Grushenka had, it is true, loved him for an hour, genuinely and sincerely, yet she tortured him	Грушенька хоть и любила его часочек истинно и искренно, это правда, но и мучила же его в то же время
sometimes cruelly and mercilessly. The worst of	иной раз действительно жестоко и беспощадно. Главное
it was that he could never tell what she meant to do. To prevail upon her by force or kindness was also impossible: she would yield to nothing. She would only have become angry and turned away from	в том, что ничего-то он не мог разгадать из ее намерений; выманить же лаской или силой не было тоже возможности: не далась бы ни за что, а только бы рассердилась и отвернулась от него вовсе, это
him altogether, he knew that well already.	он ясно тогда понимал. Он подозревал тогда
He suspected, quite correctly, that she, too, was passing through an inward struggle, and was in a state of extraordinary indecision, that she was	весьма верно, что она и сама находится в какой-то борьбе, в какой-то необычайной нерешительности,
making up her mind to something, and unable to determine upon it. And so, not without good reason, he divined,	на что-то решается и всё решиться не может, а потому и не без основания предполагал, замирая
with a sinking heart, that at moments she must simply	сердцем, что минутами она должна была просто
hate him and his passion. And so, perhaps, it was,	ненавидеть его с его страстью. Так, может быть, и
but what was distressing Grushenka he did not understand. For him the whole tormenting question lay between him and Fyodor Pavlovitch.	было, но об чем именно тосковала Грушенька, того он все-таки не понимал. Собственно для него весь вопрос, его мучивший, складывался лишь в два определения: «Или он, Митя, или Федор Павлович».
Here, we must note, by the way, one certain fact:	Тут, кстати, нужно обозначить один твердый
he was firmly persuaded that Fyodor Pavlovitch	факт: он вполне был уверен, что Федор Павлович
would offer, or perhaps had offered, Grushenka lawful wedlock, and did not for a moment believe	непременно предложит (если уж не предложил) Грушеньке законный брак, и не верил ни минуты, что
that the old voluptuary hoped to gain his object for three thousand roubles. Mitya had reached this conclusion from his knowledge of Grushenka and her character. That was how it was that he could believe at times that all Grushenka’s uneasiness rose from not knowing	старый сластолюбец надеется отделаться лишь тремя тысячами. Это вывел Митя, зная Грушеньку и ее характер. Вот почему ему и могло казаться временами, что вся мука Грушеньки и вся ее нерешимость происходит тоже лишь оттого, что она не знает, кого из них
which of them to choose, which was most to her advantage. Strange to say, during those days it never occurred to him to think of the approaching return of the “officer,” that is, of the man who had been such a fatal influence	выбрать и кто из них будет ей выгоднее. О близком же возвращении «офицера», то есть того рокового
in Grushenka’s life, and whose arrival she was expecting with such emotion and dread. It is true that of late Grushenka had been very silent about it. Yet he was perfectly aware of a letter she had	человека в жизни Грушеньки, прибытия которого она ждала с таким волнением и страхом, он, странно это, в те дни даже и не думал думать. Правда, что Грушенька с ним об этом в самые последние дни очень молчала. Однако ему было вполне известно от
received a month ago from her seducer, and had heard of it from her own lips. He partly knew, too, what the letter contained. In a moment of spite	нее же самой о письме, полученном тою месяц назад от этого бывшего ее обольстителя, было известно отчасти и содержание письма. Тогда, в одну злую
Grushenka had shown him that letter, but to her astonishment he attached hardly any consequence to it. It would	минутку, Грушенька ему это письмо показала, но, к ее удивлению, письму этому он не придал почти никакой цены. И очень было бы трудно объяснить
be hard to say why this was. Perhaps, weighed down by all the hideous horror of his struggle with his own father for this woman, he was incapable of imagining	почему: может быть, просто потому, что сам, угнетенный всем безобразием и ужасом своей борьбы с родным отцом за эту женщину, он уже и предположить не мог для
any danger more terrible, at any rate for the time. He simply did not believe in a suitor who suddenly turned up again after five years’ disappearance, still less in his speedy arrival.	себя ничего страшнее и опаснее, по крайней мере в то время. Жениху же, вдруг выскочившему откуда-то после пятилетнего исчезновения, он просто даже не верил, и особенно тому, что тот скоро приедет. Да
Moreover, in the “officer’s” first letter which had	и в самом этом первом письме «офицера», которое
been shown to Mitya, the possibility of his	показали Митеньке, говорилось о приезде этого нового
new rival’s visit was very vaguely suggested. The	соперника весьма неопределенно: письмо было очень
letter was very indefinite, high‐flown, and full of	туманное, очень высокопарное и наполнено лишь чувствительностью.
sentimentality. It must be noted that Grushenka	Надо заметить, что Грушенька в тот раз скрыла
had concealed from him the last lines of the letter, in which his return was alluded to more definitely. He had, besides, noticed at	от него последние строчки письма, в которых говорилось несколько определеннее о возвращении. К тому же
that moment, he remembered afterwards, a certain involuntary proud contempt for this missive from Siberia on Grushenka’s face. Grushenka told him nothing of what had passed later between her and this rival; so that by degrees he had completely forgotten the officer’s existence. He felt that whatever might come later, whatever	Митенька вспоминал потом, что в ту минуту уловил как бы некоторое невольное и гордое презрение к этому посланию из Сибири в лице самой Грушеньки. Затем Грушенька о всех дальнейших сношениях с этим новым соперником Митеньке уже ничего не сообщала. Таким образом и мало-помалу он совсем даже забыл об офицере. Он думал только о том, что что бы там ни вышло и как бы дело ни обернулось, а
turn things might take, his final conflict with	надвигавшаяся окончательная сшибка его с Федором
Fyodor Pavlovitch was close upon him, and must	Павловичем слишком близка и должна разрешиться раньше
be decided before anything else. With a sinking heart he was expecting every moment Grushenka’s	всего другого. Замирая душой, он ежеминутно ждал
decision, always believing that it would come	решения Грушеньки и всё верил, что оно произойдет
suddenly, on the impulse of the moment. All of a sudden she would say to him: “Take me, I’m yours for ever,” and it would all be over. He would seize her and bear her away at once to the ends of the earth. Oh, then he would bear her away at once, as	как бы внезапно, по вдохновению. Вдруг она скажет ему: «Возьми меня, я навеки твоя», — и всё кончится: он схватит ее и увезет на край света тотчас же. О, тотчас же увезет как можно, как можно дальше,
far, far away as possible; to the farthest end of	если не на край света, то куда-нибудь на
Russia, if not of the earth, then he would marry	край России, женится там на ней и поселится
her, and settle down with her incognito, so that no one would know anything about them, there, here, or anywhere. Then, oh, then, a new life would begin at once!	с ней incognito, так чтоб уж никто не знал об них вовсе, ни здесь, ни там и нигде. Тогда, о, тогда начнется тотчас же совсем новая жизнь! Об этой другой, обновленной и уже «добродетельной» жизни
Of this different, reformed and “virtuous” life (“it must, it must be virtuous”) he dreamed feverishly at every moment. He thirsted for that	(«непременно, непременно добродетельной») он мечтал поминутно и исступленно. Он жаждал этого
reformation and renewal. The filthy morass, in	воскресения и обновления. Гнусный омут, в котором
which he had sunk of his own free will, was too	он завяз сам своей волей, слишком тяготил его,
revolting to him, and, like very many men in such	и он, как и очень многие в таких случаях, всего
cases, he put faith above all in change of place. If only it were not for these people, if only it were	более верил в перемену места: только бы не эти
not for these circumstances, if only he could	люди, только бы не эти обстоятельства, только
fly away from this accursed place—he would be altogether	бы улететь из этого проклятого места и — всё возродится,
regenerated, would enter on a new path. That was what he believed in, and what he was yearning for. But all this could only be on condition of the first,	пойдет по-новому! Вот во что он верил и по чем томился. Но это было лишь в случае первого, счастливого
the _happy_ solution of the question. There was another possibility, a different and awful ending. Suddenly she might say to him: “Go away. I have just come to terms with Fyodor Pavlovitch. I am going	решения вопроса. Было и другое решение, представлялся и другой, но ужасный уже исход. Вдруг она скажет ему: «Ступай, я порешила сейчас с Федором
to marry him and don’t want you”—and then ... but	Павловичем и выхожу за него замуж, а тебя не
then.... But Mitya did not know what would happen	надо», — и тогда... но тогда... Митя, впрочем, не
then. Up to the last hour he didn’t know. That	знал, что будет тогда, до самого последнего часу
must be said to his credit. He had no definite	не знал, в этом надо его оправдать. Намерений определенных
intentions, had planned no crime. He was simply	у него не было, преступление обдумано не было.
watching and spying in agony, while he prepared	Он только следил, шпионил и мучился, но готовился
himself for the first, happy solution of his destiny. He drove away any other idea, in fact. But for that ending a quite different anxiety arose, a new, incidental, but yet fatal and insoluble difficulty presented itself.	все-таки лишь к первому, счастливому исходу судьбы своей. Даже отгонял всякую другую мысль. Но здесь уже начиналась совсем другая мука, вставало одно совсем новое и постороннее, но тоже роковое и неразрешимое
If she were to say to him: “I’m yours; take me away,” how could he take her away? Where had he the means, the money to do it? It was just at this time that all sources of revenue from Fyodor Pavlovitch, doles	обстоятельство. Именно, в случае если она скажет ему: «Я твоя, увези меня», то как он ее увезет? Где у него на то средства, деньги? У него как раз к этому сроку иссякли все до сих пор не прерывавшиеся
which had gone on without interruption for so many	в продолжение стольких лет его доходы от подачек
years, ceased. Grushenka had money, of course,	Федора Павловича. Конечно, у Грушеньки были деньги,
but with regard to this Mitya suddenly evinced extraordinary	но в Мите на этот счет вдруг оказалась страшная
pride; he wanted to carry her away and begin the new	гордость: он хотел увезти ее сам и начать с
life with her himself, at his own expense, not at hers. He could not conceive of taking her money, and the very idea caused him a pang of intense repulsion. I won’t enlarge on this fact or analyze it here, but confine myself to remarking that this was his	ней новую жизнь на свои средства, а не на ее; он вообразить даже не мог, что возьмет у нее ее деньги, и страдал от этой мысли до мучительного отвращения. Не распространяюсь здесь об этом факте, не анализирую его, а лишь отмечаю: таков был склад души его в ту
attitude at the moment. All this may have arisen	минуту. Могло всё это происходить косвенно и как
indirectly and unconsciously from the secret stings of his conscience for the money of Katerina Ivanovna that he had dishonestly appropriated. “I’ve been a scoundrel to one of them, and I shall be a scoundrel again to the other directly,” was his feeling then, as he explained after: “and when Grushenka knows, she won’t care for such a scoundrel.” Where then was he to get the means, where was he to	бы бессознательно даже от тайных мук его совести за воровски присвоенные им деньги Катерины Ивановны: «Пред одной подлец и пред другой тотчас же выйду опять подлец, — думал он тогда, как сам потом признавался, — да Грушенька коли узнает, так и сама не захочет такого подлеца». Итак, где же взять средства, где
get the fateful money? Without it, all would be lost	взять эти роковые деньги? Иначе всё пропадет и ничего
and nothing could be done, “and only because I hadn’t the money. Oh, the shame of it!”	не состоится, «и единственно потому, что не хватило денег, о позор!»
To anticipate things: he did, perhaps, know where	Забегаю вперед: то-то и есть, что он, может быть,
to get the money, knew, perhaps, where it lay at that moment. I will say no more of this here, as it	и знал, где достать эти деньги, знал, может быть, где и лежат они. Подробнее на этот раз ничего
will all be clear later. But his chief trouble, I must explain however obscurely, lay in the fact that to have that sum he knew of, to _have the right_ to take it, he must first restore Katerina	не скажу, ибо потом всё объяснится; но вот в чем состояла главная для него беда, и хотя неясно, но я это выскажу; чтобы взять эти лежащие где-то средства, чтобы иметь право взять их, надо было
Ivanovna’s three thousand—if not, “I’m a common	предварительно возвратить три тысячи Катерине Ивановне
pickpocket, I’m a scoundrel, and I don’t want to begin a new life as a scoundrel,” Mitya decided. And so he made up his mind to move heaven and earth to return Katerina Ivanovna that three thousand,	— иначе «я карманный вор, я подлец, а новую жизнь я не хочу начинать подлецом», — решил Митя, а потому решил перевернуть весь мир, если надо, но непременно эти три тысячи отдать Катерине Ивановне во что бы
and that _first of all_. The final stage of this	то ни стало и прежде всего. Окончательный процесс
decision, so to say, had been reached only during	этого решения произошел с ним, так сказать, в самые
the last hours, that is, after his last interview	последние часы его жизни, именно с последнего
with Alyosha, two days before, on the high‐road, on the evening when Grushenka had insulted Katerina	свидания с Алешей, два дня тому назад вечером, на дороге, после того как Грушенька оскорбила Катерину
Ivanovna, and Mitya, after hearing Alyosha’s account	Ивановну, а Митя, выслушав рассказ о том от Алеши,
of it, had admitted that he was a scoundrel, and told him to tell Katerina Ivanovna so, if it could be any	сознался, что он подлец, и велел передать это Катерине Ивановне, «если это может сколько-нибудь ее облегчить».
comfort to her. After parting from his brother on that night, he had felt in his frenzy that it would be better “to murder and rob some one than fail to pay my debt to Katya. I’d rather every one thought	Тогда же, в ту ночь, расставшись с братом, почувствовал он в исступлении своем, что лучше даже «убить и ограбить кого-нибудь, но долг Кате возвратить». «Пусть уж лучше я пред тем, убитым и ограбленным,
me a robber and a murderer, I’d rather go to Siberia	убийцей и вором выйду и пред всеми людьми, и в
than that Katya should have the right to say that	Сибирь пойду, чем если Катя вправе будет сказать,
I deceived her and stole her money, and used her	что я ей изменил, и у нее же деньги украл, и на
money to run away with Grushenka and begin a new life!	ее же деньги с Грушенькой убежал добродетельную
That I can’t do!” So Mitya decided, grinding his teeth, and he might well fancy at times that his brain would give way. But meanwhile he went on struggling.... Strange to say, though one would have supposed there was nothing left for him but despair—for what chance had he, with nothing in the world, to raise such	жизнь начинать! Этого не могу!» Так со скрежетом зубов изрек Митя и действительно мог представить себе временами, что кончит воспалением в мозгу. Но пока боролся... Странное дело: казалось бы, что тут при таком решении, кроме отчаяния, ничего уже более для него не оставалось; ибо где взять вдруг такие деньги, да еще такому
a sum?—yet to the very end he persisted in hoping	голышу, как он? А между тем он до конца всё то время
that he would get that three thousand, that the money would somehow come to him of itself,	надеялся, что достанет эти три тысячи, что они придут, слетят к нему как-нибудь сами, даже хоть с
as though it might drop from heaven. That is just how it is with people who, like Dmitri, have never had anything to do with money, except	неба. Но так именно бывает с теми, которые, как и Дмитрий Федорович, всю жизнь свою умеют лишь
to squander what has come to them by inheritance without any effort of their own, and have no	тратить и мотать доставшиеся по наследству деньги
notion how money is obtained. A whirl of the most fantastic notions took possession of his brain immediately after he had parted with Alyosha two days before, and threw his thoughts into a tangle of confusion. This is how it was he pitched first on a perfectly wild enterprise. And perhaps to	даром, а о том, как добываются деньги, не имеют никакого понятия. Самый фантастический вихрь поднялся в голове его сейчас после того, как он третьего дня расстался с Алешей, и спутал все его мысли. Таким образом вышло, что начал он с самого дикого предприятия. Да, может быть, именно в этаких
men of that kind in such circumstances the most impossible, fantastic schemes occur first, and seem most practical.	положениях у этаких людей самые невозможные и фантастические предприятия представляются первыми
He suddenly determined to go to Samsonov, the merchant who was Grushenka’s protector, and to	возможнейшими. Он вдруг порешил пойти к купцу Самсонову,
propose a “scheme” to him, and by means of it to obtain from him at once the whole of the sum required.	покровителю Грушеньки, и предложить ему один «план», достать от него под этот «план» разом
Of the commercial value of his scheme he had no doubt, not the slightest, and was only uncertain	всю искомую сумму; в плане своем с коммерческой стороны он не сомневался нисколько, а сомневался
how Samsonov would look upon his freak, supposing he were to consider it from any but the	лишь в том, как посмотрит на его выходку сам Самсонов,
commercial point of view. Though Mitya knew the	если захочет взглянуть не с одной только коммерческой
merchant by sight, he was not acquainted with him	стороны. Митя хоть и знал этого купца в лицо, но
and had never spoken a word to him. But for some unknown reason he had long entertained the conviction	знаком с ним не был и даже ни разу не говорил с ним. Но почему-то в нем, и даже уже давно, основалось
that the old reprobate, who was lying at death’s door, would perhaps not at all object now to Grushenka’s securing a respectable position, and marrying a man “to be depended upon.” And he believed not only that he would not object, but that	убеждение, что этот старый развратитель, дышащий теперь на ладан, может быть, вовсе не будет в настоящую минуту противиться, если Грушенька устроит как-нибудь свою жизнь честно и выйдет за «благонадежного человека» замуж. И что не только не будет противиться,
this was what he desired, and, if opportunity arose, that he would be ready to help. From	но что и сам желает того и, навернись только случай, сам будет способствовать. По слухам ли каким или
some rumor, or perhaps from some stray word of	из каких-нибудь слов Грушеньки, но он заключил тоже,
Grushenka’s, he had gathered further that the old man would perhaps prefer him to Fyodor Pavlovitch for Grushenka.	что старик, может быть, предпочел бы его для
Possibly many of the readers of my novel will feel that in reckoning on such assistance, and being	Грушеньки Федору Павловичу. Может быть, многим из читателей нашей повести покажется этот расчет на
ready to take his bride, so to speak, from the hands of her protector, Dmitri showed great coarseness and want of delicacy. I will only observe	подобную помощь и намерение взять свою невесту, так сказать, из рук ее покровителя слишком уж грубым и небрезгливым со стороны Дмитрия Федоровича.
that Mitya looked upon Grushenka’s past as something	Могу заметить лишь то, что прошлое Грушеньки представлялось
completely over. He looked on that past with infinite	Мите уже окончательно прошедшим. Он глядел на это прошлое с бесконечным состраданием и решил
pity and resolved with all the fervor of his passion that when once Grushenka told him she loved him and would marry him, it would mean the beginning of	со всем пламенем своей страсти, что раз Грушенька выговорит ему, что его любит и за него идет, то тотчас же и начнется совсем новая Грушенька,
a new Grushenka and a new Dmitri, free from every vice. They would forgive one another and would begin their lives afresh. As for Kuzma Samsonov, Dmitri looked upon him as a man who had exercised	а вместе с нею и совсем новый Дмитрий Федорович, безо всяких уже пороков, а лишь с одними добродетелями: оба они друг другу простят и начнут свою жизнь уже совсем по-новому. Что же до Кузьмы Самсонова, то считал он его, в этом прежнем провалившемся прошлом
a fateful influence in that remote past of Grushenka’s,	Грушеньки, за человека в жизни ее рокового, которого
though she had never loved him, and who was now himself a thing of the past, completely done with, and,	она, однако, никогда не любила и который, это главное, уже тоже «прошел», кончился, так что и его уже
so to say, non‐existent. Besides, Mitya hardly looked	нет теперь вовсе. Да к тому же Митя его даже и за
upon him as a man at all, for it was known to every	человека теперь считать не мог, ибо известно было
one in the town that he was only a shattered wreck, whose relations with Grushenka had changed their character and were now simply paternal, and that this had been so for a long time.	всем и каждому в городе, что это лишь больная развалина, сохранившая отношения с Грушенькой, так сказать, лишь отеческие, а совсем не на тех основаниях, как прежде, и что это уже давно так, уже почти год как так.
In any case there was much simplicity on Mitya’s	Во всяком случае тут было много и простодушия со
part in all this, for in spite of all his vices, he was a very simple‐hearted man. It was an instance of this simplicity that Mitya was seriously persuaded	стороны Мити, ибо при всех пороках своих это был очень простодушный человек. Вследствие этого-то простодушия своего он, между прочим, был серьезно
that, being on the eve of his departure for the next	убежден, что старый Кузьма, собираясь отходить в
world, old Kuzma must sincerely repent of his past	другой мир, чувствует искреннее раскаяние за
relations with Grushenka, and that she had no more	свое прошлое с Грушенькой, и что нет теперь у нее
devoted friend and protector in the world than this, now harmless old man.	покровителя и друга более преданного, как этот безвредный уже старик.
After his conversation with Alyosha, at the cross‐roads,	На другой же день после разговора своего с Алешей
he hardly slept all night, and at ten o’clock next morning, he was at the house of Samsonov and telling the servant to announce him. It was a very large and gloomy old house of two stories,	в поле, после которого Митя почти не спал всю ночь, он явился в дом Самсонова около десяти часов утра и велел о себе доложить. Дом этот был старый, мрачный, очень обширный, двухэтажный, с надворными строениями
with a lodge and outhouses. In the lower story	и с флигелем. В нижнем этаже проживали
lived Samsonov’s two married sons with their families,	два женатые сына Самсонова со своими семействами,
his old sister, and his unmarried daughter. In the	престарелая сестра его и одна незамужняя дочь.
lodge lived two of his clerks, one of whom also	Во флигеле же помещались два его приказчика,
had a large family. Both the lodge and the lower	из которых один был тоже многосемейный. И дети, и
story were overcrowded, but the old man kept the upper floor to himself, and would not even let the daughter live there with him, though she waited upon him, and in spite of her asthma was obliged at certain fixed hours, and at any time he might call her, to run upstairs to him from below.	приказчики теснились в своих помещениях, но верх дома занимал старик один и не пускал к себе жить даже дочь, ухаживавшую за ним и которая в определенные часы и в неопределенные зовы его должна была каждый раз взбегать к нему наверх снизу, несмотря
This upper floor contained a number of large	на давнишнюю одышку свою. Этот «верх» состоял из
rooms kept purely for show, furnished in the old‐fashioned merchant style, with long monotonous rows of clumsy	множества больших парадных комнат, меблированных по купеческой старине, с длинными скучными рядами
mahogany chairs along the walls, with glass chandeliers	неуклюжих кресел и стульев красного дерева по стенам,
under shades, and gloomy mirrors on the walls. All	с хрустальными люстрами в чехлах, с угрюмыми зеркалами
these rooms were entirely empty and unused,	в простенках. Все эти комнаты стояли совсем пустыми и необитаемыми, потому что больной старик жался лишь
for the old man kept to one room, a small, remote	в одной комнатке, в отдаленной маленькой своей спаленке,
bedroom, where he was waited upon by an old servant with a kerchief on her head, and by a lad, who used to sit on the locker in the passage. Owing to his	где прислуживала ему старуха служанка, с волосами в платочке, да «малый», пребывавший на залавке в
swollen legs, the old man could hardly walk at all, and was only rarely lifted from his leather	передней. Ходить старик из-за распухших ног своих почти совсем уже не мог и только изредка
arm‐chair, when the old woman supporting him led him up and down the room once or twice. He was morose and taciturn even with this old woman.	поднимался со своих кожаных кресел, и старуха, придерживая его под руки, проводила его раз-другой по комнате. Был он строг и неразговорчив даже
When he was informed of the arrival of the “captain,” he at once refused to see him. But Mitya persisted and sent his name up again. Samsonov questioned	с этою старухой. Когда доложили ему о приходе «капитана», он тотчас же велел отказать. Но Митя настаивал и доложился еще раз. Кузьма Кузьмич опросил
the lad minutely: What he looked like? Whether he was drunk? Was he going to make a row? The answer	подробно малого: что, дескать, каков с виду,
he received was: that he was sober, but wouldn’t	не пьян ли? Не буянит ли? И получил в ответ, что
go away. The old man again refused to see him. Then Mitya, who had foreseen this, and purposely	«тверез, но уходить не хочет». Старик опять велел отказать. Тогда Митя, всё это предвидевший и нарочно
brought pencil and paper with him, wrote clearly on the piece of paper the words: “On most	на сей случай захвативший с собой бумагу и карандаш, четко написал на клочке бумаги одну строчку: «По
important business closely concerning Agrafena Alexandrovna,” and sent it up to the old man. After thinking a little Samsonov told the lad to take	самонужнейшему делу, близко касающемуся Аграфены Александровны» — и послал это старику. Подумав несколько,
the visitor to the drawing‐room, and sent the old woman downstairs with a summons to his younger	старик велел малому ввести посетителя в залу, а старуху послал вниз с приказанием к младшему сыну
son to come upstairs to him at once. This younger son, a man over six foot and of exceptional physical strength, who was closely‐shaven and dressed in the	сейчас же явиться к нему наверх. Этот младший сын, мужчина вершков двенадцати и силы непомерной, бривший лицо и одевавшийся по-немецки (сам Самсонов
European style, though his father still wore a kaftan and a beard, came at once without a comment. All the	ходил в кафтане и с бородой), явился немедленно
family trembled before the father. The old man had sent for this giant, not because he was afraid of the “captain” (he was by no means of a timorous temper), but in order to have a witness in case of any emergency. Supported by his son and the servant‐lad, he	и безмолвно. Все они пред отцом трепетали. Пригласил отец этого молодца не то чтоб из страху пред капитаном, характера он был весьма неробкого, а так лишь, на всякий случай, более чтоб иметь свидетеля. В сопровождении сына, взявшего его под руку, и малого,
waddled at last into the drawing‐room. It may be assumed that he felt considerable curiosity. The drawing‐room	он выплыл наконец в залу. Надо думать, что ощущал
in which Mitya was awaiting him was a vast, dreary room that laid a weight of depression on the	он некоторое довольно сильное любопытство. Зала эта, в которой ждал Митя, была огромная, угрюмая,
heart. It had a double row of windows, a gallery,	убивавшая тоской душу комната, в два света, с хорами,
marbled walls, and three immense chandeliers with glass lusters covered with shades.	со стенами «под мрамор» и с тремя огромными хрустальными
Mitya was sitting on a little chair at the entrance, awaiting his fate with nervous impatience. When the old man appeared at the opposite door, seventy feet away, Mitya jumped up at once, and with his	люстрами в чехлах. Митя сидел на стульчике у входной двери и в нервном нетерпении ждал своей участи. Когда старик появился у противоположного входа, сажен за десять от стула Мити, то тот вдруг вскочил
long, military stride walked to meet him. Mitya was well dressed, in a frock‐coat, buttoned up,	и своими твердыми, фронтовыми, аршинными шагами пошел к нему навстречу. Одет был Митя прилично, в

---

with a round hat and black gloves in his hands, just as he had been three days before at the elder’s,	застегнутом сюртуке, с круглою шляпой в руках и в черных перчатках, точь-в-точь как был дня три тому назад в монастыре, у старца, на семейном
at the family meeting with his father and brothers. The old man waited for him, standing dignified	свидании с Федором Павловичем и с братьями. Старик важно и строго ожидал его стоя, и Митя разом почувствовал,
and unbending, and Mitya felt at once that he had looked him through and through as he advanced. Mitya was greatly impressed, too, with Samsonov’s immensely swollen face. His lower lip, which had always been thick, hung down now, looking like a	что, пока он подходил, тот его всего рассмотрел. Поразило тоже Митю чрезвычайно опухшее за последнее время лицо Кузьмы Кузьмича: нижняя и без того толстая губа его казалась теперь какою-то отвисшею лепешкой.
bun. He bowed to his guest in dignified silence,	Важно и молча поклонился он гостю, указал ему на
motioned him to a low chair by the sofa, and, leaning on his son’s arm he began lowering himself on	кресло подле дивана, а сам медленно, опираясь на руку сына и болезненно кряхтя, стал усаживаться
to the sofa opposite, groaning painfully, so that Mitya, seeing his painful exertions, immediately felt remorseful and sensitively conscious of his insignificance in the presence of the dignified person he had ventured to disturb.	напротив Мити на диван, так что тот, видя болезненные усилия его, немедленно почувствовал в сердце своем раскаяние и деликатный стыд за свое теперешнее ничтожество пред столь важным им обеспокоенным лицом.
“What is it you want of me, sir?” said the	— Что вам, сударь, от меня угодно? — проговорил,
old man, deliberately, distinctly, severely, but courteously, when he was at last seated.	усевшись наконец, старик, медленно, раздельно, строго, но вежливо.
Mitya started, leapt up, but sat down again. Then he began at once speaking with loud, nervous haste, gesticulating, and in a positive frenzy. He was unmistakably a man driven into a corner, on the brink of ruin, catching at the last straw, ready to sink if he failed. Old Samsonov probably	Митя вздрогнул, вскочил было, но сел опять. Затем тотчас же стал говорить громко, быстро, нервно, с жестами и в решительном исступлении. Видно было, что человек дошел до черты, погиб и ищет последнего выхода, а не удастся, то хоть сейчас и в воду. Всё это в один миг, вероятно, понял старик Самсонов, хотя
grasped all this in an instant, though his face remained cold and immovable as a statue’s. “Most honored sir, Kuzma Kuzmitch, you have no	лицо его оставалось неизменным и холодным как у истукана. «Благороднейший Кузьма Кузьмич, вероятно, слыхал
doubt heard more than once of my disputes with my father, Fyodor Pavlovitch Karamazov, who robbed me	уже не раз о моих контрах с отцом моим, Федором Павловичем Карамазовым, ограбившим меня по наследству
of my inheritance from my mother ... seeing the whole town is gossiping about it ... for here every	после родной моей матери... так как весь город уже трещит об этом... потому что здесь все трещат об
one’s gossiping of what they shouldn’t ... and besides,	том, чего не надо... А кроме того, могло
it might have reached you through Grushenka ... I beg your pardon, through Agrafena Alexandrovna	дойти и от Грушеньки... виноват: от Аграфены Александровны...
... Agrafena Alexandrovna, the lady for whom I have the highest respect and esteem ...”	от многоуважаемой и многочтимой мною Аграфены Александровны...»
So Mitya began, and broke down at the first sentence.	— так начал и оборвался с первого слова Митя.
We will not reproduce his speech word for word, but will only summarize the gist of it. Three	Но мы не будем приводить дословно всю его речь, а представим лишь изложение. Дело, дескать,
months ago, he said, he had of express intention (Mitya purposely used these words instead of “intentionally”)	заключается в том, что он, Митя, еще три месяца назад, нарочито советовался (он именно проговорил
consulted a lawyer in the chief town of the province,	«нарочито», а не «нарочно») с адвокатом в губернском
“a distinguished lawyer, Kuzma Kuzmitch, Pavel Pavlovitch Korneplodov. You have perhaps heard of him? A man of vast intellect, the mind of a statesman	городе, «со знаменитым адвокатом, Кузьма Кузьмич, Павлом Павловичем Корнеплодовым, изволили, вероятно, слышать? Лоб обширный, почти государственный ум...
... he knows you, too ... spoke of you in the highest	вас тоже знает... отзывался в лучшем виде...»
terms ...” Mitya broke down again. But these breaks did not deter him. He leapt instantly over the gaps, and struggled on and on.	— оборвался в другой раз Митя. Но обрывы его не останавливали, он тотчас же чрез них перескакивал и устремлялся
This Korneplodov, after questioning him minutely,	всё далее и далее. Этот-де самый Корнеплодов, опросив
and inspecting the documents he was able to bring him (Mitya alluded somewhat vaguely to these documents, and slurred over the subject with special haste), reported that they certainly might take proceedings	подробно и рассмотрев документы, какие Митя мог представить ему (о документах Митя выразился неясно и особенно
concerning the village of Tchermashnya, which ought, he said, to have come to him, Mitya, from his mother,	спеша в этом месте), отнесся, что насчет деревни Чермашни, которая должна бы, дескать, была принадлежать ему, Мите, по матери, действительно можно
and so checkmate the old villain, his father ...	бы было начать иск и тем старика-безобразника огорошить...
“because every door was not closed and justice	«потому что не все же двери заперты, а юстиция
might still find a loophole.” In fact, he might	уж знает, куда пролезть». Одним словом, можно бы
reckon on an additional sum of six or even	было надеяться даже-де тысяч на шесть додачи от
seven thousand roubles from Fyodor Pavlovitch,	Федора Павловича, на семь даже, так как Чермашня всё
as Tchermashnya was worth, at least, twenty‐five thousand, he might say twenty‐eight thousand, in	же стоит не менее двадцати пяти тысяч, то есть наверно
fact, “thirty, thirty, Kuzma Kuzmitch, and would you believe it, I didn’t get seventeen from that heartless man!” So he, Mitya, had thrown the business up, for the time, knowing nothing about the law, but on coming here was struck dumb by a	двадцати восьми, «тридцати, тридцати, Кузьма Кузьмич, а я, представьте себе, и семнадцати от этого жестокого человека не выбрал!..» Так вот я, дескать, Митя, тогда это дело бросил, ибо не умею с юстицией, а
cross‐claim made upon him (here Mitya went adrift	приехав сюда, поставлен был в столбняк встречным
again and again took a flying leap forward), “so will not you, excellent and honored Kuzma Kuzmitch, be willing to take up all my claims against that unnatural monster, and pay me a sum down of only three thousand?... You see, you cannot, in any case,	иском (здесь Митя опять запутался и опять круто перескочил): так вот, дескать, не пожелаете ли вы, благороднейший Кузьма Кузьмич, взять все права мои на этого изверга, а сами мне дайте три только тысячи... Вы ни в каком случае проиграть ведь не можете, в этом честью,
lose over it. On my honor, my honor, I swear that. Quite the contrary, you may make six or seven thousand instead of three.” Above all, he wanted this concluded that very day.	честью клянусь, а совсем напротив, можете нажить тысяч шесть или семь вместо трех... А главное дело, чтоб это кончить «даже сегодня же». «Я там вам у
“I’ll do the business with you at a notary’s, or whatever it is ... in fact, I’m ready to do anything.... I’ll hand over all the deeds ...	нотариуса, что ли, или как там... Одним словом, я готов на всё, выдам все документы, какие потребуете,
whatever you want, sign anything ... and we could draw up the agreement at once ... and if it were	всё подпишу... и мы эту бумагу сейчас же и совершили
possible, if it were only possible, that very morning....	бы, и если бы можно, если бы только можно, то
You could pay me that three thousand, for there	сегодня же бы утром... Вы бы мне эти три тысячи
isn’t a capitalist in this town to compare with you, and so would save me from ... would save me, in fact ... for a good, I might say an honorable	выдали... так как кто же против вас капиталист в этом городишке... и тем спасли бы меня от... одним словом, спасли бы мою бедную голову для благороднейшего
action.... For I cherish the most honorable feelings for a certain person, whom you know well, and care for as a father. I would not have come, indeed, if it had not been as a father. And, indeed, it’s	дела, для возвышеннейшего дела, можно сказать... ибо питаю благороднейшие чувства к известной особе, которую слишком знаете и о которой печетесь отечески. Иначе бы и не пришел, если бы не отечески. И, если
a struggle of three in this business, for it’s fate—that’s a fearful thing, Kuzma Kuzmitch! A tragedy, Kuzma Kuzmitch, a tragedy! And as you’ve	хотите, тут трое состукнулись лбами, ибо судьба — это страшилище, Кузьма Кузьмич! Реализм, Кузьма Кузьмич, реализм! А так как вас давно уже надо
dropped out long ago, it’s a tug‐ of‐war between two.	исключить, то останутся два лба, как я выразился,
I’m expressing it awkwardly, perhaps, but I’m not a literary man. You see, I’m on the one side, and	может быть неловко, но я не литератор. То
that monster on the other. So you must choose. It’s either I or the monster. It all lies in your	есть один лоб мой, а другой — этого изверга. Итак выбирайте: или я, или изверг? Всё теперь в ваших
hands—the fate of three lives, and the happiness of two.... Excuse me, I’m making a mess of it, but	руках — три судьбы и два жребия... Извините, я сбился,
you understand ... I see from your venerable eyes that you understand ... and if you don’t understand, I’m done for ... so you see!” Mitya broke off his clumsy speech with that, “so	но вы понимаете... я вижу по вашим почтенным глазам, что вы поняли... А если не поняли, то сегодня же в воду, вот!» Митя оборвал свою нелепую речь этим «вот»
you see!” and jumping up from his seat, awaited	и, вскочив с места, ждал ответа на свое
the answer to his foolish proposal. At the last phrase he had suddenly become hopelessly aware that it had all fallen flat, above all, that he had been talking utter nonsense.	глупое предложение. С последнею фразой он вдруг и безнадежно почувствовал, что всё лопнуло, а главное, что он нагородил страшной ахинеи. «Странное дело,
“How strange it is! On the way here it seemed all right, and now it’s nothing but nonsense.” The idea	пока шел сюда, всё казалось хорошо, а теперь вот и ахинея!» — вдруг пронеслось в его безнадежной
suddenly dawned on his despairing mind. All the while he had been talking, the old man sat motionless, watching him with an icy expression in his eyes.	голове. Всё время, пока он говорил, старик сидел неподвижно и с ледяным выражением во взоре
After keeping him for a moment in suspense, Kuzma	следил за ним. Выдержав его, однако, с минутку
Kuzmitch pronounced at last in the most positive and chilling tone: “Excuse me, we don’t undertake such business.” Mitya suddenly felt his legs growing weak under him.	в ожидании, Кузьма Кузьмич изрек наконец самым решительным и безотрадным тоном: — Извините-с, мы эдакими делами не занимаемся. Митя вдруг почувствовал, что под ним слабеют ноги.
“What am I to do now, Kuzma Kuzmitch?” he muttered, with a pale smile. “I suppose it’s all up with me—what do you think?” “Excuse me....”	— Как же я теперь, Кузьма Кузьмич, — пробормотал он, бледно улыбаясь. — Ведь я теперь пропал, как вы думаете? — Извините-с...
Mitya remained standing, staring motionless. He suddenly	Митя всё стоял и всё смотрел неподвижно в
noticed a movement in the old man’s face. He started. “You see, sir, business of that sort’s not in	упор и вдруг заметил, что что-то двинулось в лице старика. Он вздрогнул.
our line,” said the old man slowly. “There’s the court, and the lawyers—it’s a perfect misery. But	— Видите, сударь, нам такие дела несподручны, — медленно промолвил старик, — суды пойдут, адвокаты, сущая
if you like, there is a man here you might apply to.”	беда! А если хотите, тут есть один человек, вот к нему обратитесь...
“Good heavens! Who is it? You’re my salvation, Kuzma Kuzmitch,” faltered Mitya.	— Боже мой, кто же это!.. Вы воскрешаете меня, Кузьма Кузьмич, — залепетал вдруг Митя.
“He doesn’t live here, and he’s not here just now. He is a peasant, he does business in timber. His	— Не здешний он, этот человек, да и здесь его теперь не находится. Он по крестьянству, лесом торгует,
name is Lyagavy. He’s been haggling with Fyodor Pavlovitch for the last year, over your copse at Tchermashnya. They can’t agree on the price, maybe you’ve heard?	прозвищем Лягавый. У Федора Павловича вот уже год как торгует в Чермашне этой вашей рощу, да за ценой расходятся, может слышали. Теперь
Now he’s come back again and is staying with the	он как раз приехал опять и стоит теперь у батюшки
priest at Ilyinskoe, about twelve versts from the Volovya station. He wrote to me, too, about the	Ильинского, от Воловьей станции верст двенадцать, что ли, будет, в селе Ильинском. Писал он сюда и ко мне по этому самому делу, то есть насчет этой
business of the copse, asking my advice. Fyodor Pavlovitch means to go and see him himself. So if you were to be beforehand with Fyodor Pavlovitch and to make Lyagavy the offer you’ve made me, he might possibly—”	рощи, совета просил. Федор Павлович к нему сам хочет ехать. Так если бы вы Федора Павловича предупредили да Лягавому предложили вот то самое, что мне говорили, то он, может статься...
“A brilliant idea!” Mitya interrupted ecstatically. “He’s the very man, it would just suit him. He’s haggling with him for it, being asked too much, and	— Гениальная мысль! — восторженно перебил Митя. — Именно он, именно ему в руку! Он торгует, с него
here he would have all the documents entitling him to the property itself. Ha ha ha!” And Mitya suddenly went off into his short, wooden laugh, startling Samsonov.	дорого просят, а тут ему именно документ на самое владение, ха-ха-ха! — И Митя вдруг захохотал своим коротким деревянным смехом, совсем неожиданным, так что даже Самсонов дрогнул головой.
“How can I thank you, Kuzma Kuzmitch?” cried Mitya effusively. “Don’t mention it,” said Samsonov, inclining his head. “But you don’t know, you’ve saved me. Oh, it was a true presentiment brought me to you.... So now to this priest!”	— Как благодарить мне вас, Кузьма Кузьмич, — кипел Митя. — Ничего-с, — склонил голову Самсонов. — Но вы не знаете, вы спасли меня, о, меня влекло к вам предчувствие... Итак, к этому попу!
“No need of thanks.” “I’ll make haste and fly there. I’m afraid I’ve overtaxed your strength. I shall never forget it.	— Не стоит благодарности-с. — Спешу и лечу. Злоупотребил вашим здоровьем.
It’s a Russian says that, Kuzma Kuzmitch, a R‐r‐ russian!” “To be sure!” Mitya seized his hand to press it, but there was a malignant gleam in the old man’s eye. Mitya drew back his hand, but at once blamed himself for his mistrustfulness.	Век не забуду, русский человек говорит вам это, Кузьма Кузьмич, р-русский человек! — Тэ-экс. Митя схватил было старика за руку, чтобы потрясть ее, но что-то злобное промелькнуло в глазах того. Митя отнял руку, но тотчас же упрекнул себя во
“It’s because he’s tired,” he thought. “For her sake! For her sake, Kuzma Kuzmitch! You understand that it’s for her,” he cried, his voice ringing through the room. He bowed, turned sharply round, and with the same long stride walked to the door without looking back. He was trembling with delight.	мнительности. «Это он устал...» — мелькнуло в уме его. — Для нее! Для нее, Кузьма Кузьмич! Вы понимаете, что это для нее! — рявкнул он вдруг на всю залу, поклонился, круто повернулся и теми же скорыми, аршинными шагами, не оборачиваясь, устремился
“Everything was on the verge of ruin and my guardian angel saved me,” was the thought in his mind. And	к выходу. Он трепетал от восторга. «Всё ведь уж погибало, и вот ангел-хранитель спас, — неслось в
if such a business man as Samsonov (a most worthy	уме его. — И уж если такой делец, как этот старик
old man, and what dignity!) had suggested this course, then ... then success was assured. He would fly off immediately. “I will be back before night,	(благороднейший старик, и какая осанка!), указал этот путь, то... то уж, конечно, выигран путь. Сейчас
I shall be back at night and the thing is done.	и лететь. До ночи вернусь, ночью вернусь, но
Could the old man have been laughing at me?” exclaimed Mitya, as he strode towards his lodging. He could, of course, imagine nothing, but that the advice was practical “from such a business man” with an understanding of the business, with an	дело побеждено. Неужели же старик мог надо мной насмеяться?» Так восклицал Митя, шагая в свою квартиру, и уж, конечно, иначе и не могло представляться уму его, то есть: или дельный совет (от такого-то
understanding of this Lyagavy (curious surname!). Or—the old man was laughing at him. Alas! The second alternative was the correct one. Long afterwards, when the catastrophe had happened,	дельца) — со знанием дела, со знанием этого Лягавого (странная фамилия!), или — или старик над ним посмеялся! Увы! последняя-то мысль и была единственно верною. Потом, уже долго спустя, когда уже совершилась
old Samsonov himself confessed, laughing, that he had made a fool of the “captain.” He was a cold, spiteful and sarcastic man, liable to violent antipathies.	вся катастрофа, старик Самсонов сам сознавался смеясь, что тогда осмеял «капитана». Это был злобный, холодный и насмешливый человек, к тому же с болезненными
Whether it was the “captain’s” excited	антипатиями. Восторженный ли вид капитана, глупое
face, or the foolish conviction of the “rake and spendthrift,” that he, Samsonov, could be taken in by such a cock‐and‐bull story as his scheme, or his jealousy of Grushenka,	ли убеждение этого «мота и расточителя», что он, Самсонов, может поддаться на такую дичь, как его «план», ревнивое ли чувство насчет Грушеньки,
in whose name this “scapegrace” had rushed in on him with such a tale to get money which worked	во имя которой «этот сорванец» пришел к нему с какою-то дичью за деньгами, — не знаю, что именно
on the old man, I can’t tell. But at the instant when Mitya stood before him, feeling his legs grow weak under him, and frantically exclaiming that he was ruined, at that moment the old man looked	побудило тогда старика, но в ту минуту, когда Митя стоял пред ним, чувствуя, что слабеют его ноги, и бессмысленно восклицал, что он пропал, — в ту минуту старик посмотрел на него с бесконечною
at him with intense spite, and resolved to make a laughing‐stock of him. When Mitya had gone, Kuzma	злобой и придумал над ним посмеяться. Когда Митя вышел,
Kuzmitch, white with rage, turned to his son and bade him see to it that that beggar be never seen again, and never admitted even into the yard, or else he’d—	Кузьма Кузьмич, бледный от злобы, обратился к сыну и велел распорядиться, чтобы впредь этого оборванца и духу не было, и на двор не впускать, не то...
He did not utter his threat. But even his son, who often saw him enraged, trembled with fear. For	Он не договорил того, чем угрожал, но даже сын, часто видавший его во гневе, вздрогнул от страху.
a whole hour afterwards, the old man was shaking with anger, and by evening he was worse, and sent for the doctor.	Целый час спустя старик даже весь трясся от злобы, а к вечеру заболел и послал за «лекарем».
Chapter II. Lyagavy So he must drive at full speed, and he had not the money for horses. He had forty kopecks, and that was all, all that was left after so many years	II ЛЯГАВЫЙ Итак, надо было «скакать», а денег на лошадей все-таки не было ни копейки, то есть были два двугривенных, и это всё, — всё, что оставалось от
of prosperity! But he had at home an old silver watch which had long ceased to go. He snatched it up and carried it to a Jewish watchmaker who had	стольких лет прежнего благосостояния! Но у него лежали дома старые серебряные часы, давно уже переставшие ходить. Он схватил их и снес к еврею-часовщику,
a shop in the market‐place. The Jew gave him six roubles for it.	помещавшемуся в своей лавчонке на базаре. Тот
“And I didn’t expect that,” cried Mitya, ecstatically. (He was still in a state of ecstasy.) He seized	дал за них шесть рублей. «И того не ожидал!» — вскричал восхищенный Митя (он всё продолжал быть в восхищении),
his six roubles and ran home. At home he borrowed	схватил свои шесть рублей и побежал домой. Дома он
three roubles from the people of the house, who loved	дополнил сумму, взяв взаймы три рубля от хозяев, которые дали ему с удовольствием, несмотря на
him so much that they were pleased to give it him, though it was all they had. Mitya in his excitement told them on the spot that his fate would be decided that day, and he described, in desperate	то, что отдавали последние свои деньги, до того любили его. Митя в восторженном состоянии своем открыл им тут же, что решается судьба его, и рассказал им, ужасно спеша разумеется, почти весь свой «план»,
haste, the whole scheme he had put before Samsonov, the latter’s decision, his own hopes for the future,	который только что представил Самсонову, затем решение Самсонова, будущие надежды свои и проч., и проч.
and so on. These people had been told many of their lodger’s secrets before, and so looked upon him as	Хозяева и допрежь сего были посвящены во многие его тайны, потому-то и смотрели на него как на своего
a gentleman who was not at all proud, and almost one of themselves. Having thus collected nine roubles	человека, совсем не гордого барина. Совокупив таким
Mitya sent for posting‐horses to take him to the Volovya station. This was how the fact came to	образом девять рублей, Митя послал за почтовыми лошадьми до Воловьей станции. Но, таким образом,
be remembered and established that “at midday, on the day before the event, Mitya had not a farthing,	запомнился и обозначился факт, что «накануне некоторого события, в полдень, у Мити не было ни копейки
and that he had sold his watch to get money and had borrowed three roubles from his landlord, all in the presence of witnesses.” I note this fact, later on it will be apparent why I do so. Though he was radiant with the joyful anticipation that he would at last solve all his difficulties, yet, as he drew near Volovya station, he trembled at the thought of what Grushenka	и что он, чтобы достать денег, продал часы и занял три рубля у хозяев, и всё при свидетелях». Отмечаю этот факт заранее, потом разъяснится, для чего так делаю. Поскакав на Воловью станцию, Митя хоть и сиял от радостного предчувствия, что наконец-то кончит и развяжет «все эти дела», тем не менее трепетал и от страху: что станется теперь с Грушенькой
might be doing in his absence. What if she made up	в его отсутствие? Ну как раз сегодня-то и решится
her mind to‐day to go to Fyodor Pavlovitch? This was why he had gone off without telling her and why he left orders with his landlady not to let out where he had gone, if any one came to inquire for him.	наконец пойти к Федору Павловичу? Вот почему он и уехал, ей не сказавшись и заказав хозяевам отнюдь не открывать, куда он делся, если откуда-нибудь придут его спрашивать. «Непременно, непременно
“I must, I must get back to‐night,” he repeated, as he was jolted along in the cart, “and I dare say I shall have to bring this Lyagavy back here	сегодня к вечеру надо вернуться, — повторял он, трясясь в телеге, — а этого Лягавого, пожалуй, и сюда притащить... для совершения этого акта...»
... to draw up the deed.” So mused Mitya, with a throbbing heart, but alas! his dreams were not fated to be carried out.	— так, замирая душою, мечтал Митя, но увы, мечтаниям его слишком не суждено было совершиться по его «плану».
To begin with, he was late, taking a short cut from	Во-первых, он опоздал, отправившись с Воловьей
Volovya station which turned out to be eighteen versts	станции проселком. Проселок оказался не в двенадцать,
instead of twelve. Secondly, he did not find the	а в восемнадцать верст. Во-вторых, Ильинского батюшки
priest at home at Ilyinskoe; he had gone off to a neighboring village. While Mitya, setting off there with the same exhausted horses, was looking for him, it was almost dark. The priest, a shy and amiable looking little man,	он не застал дома, тот отлучился в соседнюю деревню. Пока разыскал там его Митя, отправившись в эту соседнюю деревню всё на тех же, уже измученных лошадях, наступила почти уже ночь. Батюшка, робкий и ласковый на вид человечек, разъяснил ему немедленно,
informed him at once that though Lyagavy had been staying with him at first, he was now at Suhoy Possyolok, that he was staying the night in the forester’s cottage, as he was buying timber there too. At Mitya’s urgent request that he would take	что этот Лягавый, хоть и остановился было у него спервоначалу, но теперь находится в Сухом Поселке, там у лесного сторожа в избе сегодня ночует, потому что и там тоже лес торгует. На усиленные просьбы Мити сводить его
him to Lyagavy at once, and by so doing “save him, so to speak,” the priest agreed, after some	к Лягавому сейчас же и «тем, так сказать, спасти его», батюшка хоть и заколебался вначале, но согласился,
demur, to conduct him to Suhoy Possyolok; his curiosity was obviously aroused. But, unluckily, he advised their going on foot, as it would not be “much over”	однако, проводить его в Сухой Поселок, видимо почувствовав любопытство; но, на грех, посоветовал дойти «пешечком», так как тут всего какая-нибудь верста «с небольшим
a verst. Mitya, of course, agreed, and marched	излишком» будет. Митя, разумеется, согласился
off with his yard‐long strides, so that the	и зашагал своими аршинными шагами, так что бедный
poor priest almost ran after him. He was a very cautious man, though not old. Mitya at once began talking to him, too, of his plans, nervously and excitedly asking advice in	батюшка почти побежал за ним. Это был еще не старый и очень осторожный человечек. Митя и с ним тотчас же заговорил о своих планах, горячо, нервно требовал советов насчет
regard to Lyagavy, and talking all the way. The priest listened attentively, but gave little	Лягавого и проговорил всю дорогу. Батюшка слушал
advice. He turned off Mitya’s questions with: “I don’t know. Ah, I can’t say. How can I tell?” and	внимательно, но посоветовал мало. На вопросы Мити отвечал уклончиво: «Не знаю, ох не знаю, где
so on. When Mitya began to speak of his quarrel	же мне это знать», и т. д. Когда Митя заговорил
with his father over his inheritance, the priest	о своих контрах с отцом насчет наследства, то батюшка
was positively alarmed, as he was in some way dependent on Fyodor Pavlovitch. He inquired, however,	даже испугался, потому что состоял с Федором Павловичем в каких-то зависимых к нему отношениях. С удивлением,
with surprise, why he called the peasant‐trader Gorstkin, Lyagavy, and obligingly explained to Mitya that, though the man’s name really was	впрочем, осведомился, почему он называет этого торгующего крестьянина Горсткина Лягавым, и разъяснил обязательно Мите, что хоть тот и впрямь
Lyagavy, he was never called so, as he would be	Лягавый, но что он и не Лягавый, потому что именем
grievously offended at the name, and that he must be sure to call him Gorstkin, “or you’ll do	этим жестоко обижается, и что называть его надо
nothing with him; he won’t even listen to you,” said the priest in conclusion.	непременно Горсткиным, «иначе ничего с ним не совершите, да и слушать не станет», — заключил
Mitya was somewhat surprised for a moment, and	батюшка. Митя несколько и наскоро удивился и объяснил,
explained that that was what Samsonov had called him. On hearing this fact, the priest dropped the subject, though he would have done well to put into words his doubt whether, if Samsonov had sent him to that peasant, calling him Lyagavy, there was not something wrong about it and he was turning him into ridicule. But Mitya had no time to pause over such trifles. He hurried, striding along, and only when he reached Suhoy Possyolok did he realize that they	что так называл его сам Самсонов. Услышав про это обстоятельство, батюшка тотчас же этот разговор замял, хотя и хорошо бы сделал, если бы разъяснил тогда же Дмитрию Федоровичу догадку свою: что если сам Самсонов послал его к этому мужичку как к Лягавому, то не сделал ли сего почему-либо на смех и что нет ли чего тут неладного? Но Мите некогда было останавливаться «на таких мелочах». Он спешил, шагал и, только придя в Сухой Поселок, догадался,
had come not one verst, nor one and a half, but at least three. This annoyed him, but he controlled himself. They went into the hut. The forester lived in one	что прошли они не версту и не полторы, а наверное три; это его раздосадовало, но он стерпел. Вошли в избу. Лесник, знакомый батюшки, помещался в
half of the hut, and Gorstkin was lodging in the other, the better room the other side of the passage. They went into that room and lighted a tallow	одной половине избы, а в другой, чистой половине, через сени, расположился Горсткин. Вошли в эту
candle. The hut was extremely overheated. On the table there was a samovar that had gone out, a	чистую избу и засветили сальную свечку. Изба была сильно натоплена. На сосновом столе стоял потухший
tray with cups, an empty rum bottle, a bottle of	самовар, тут же поднос с чашками, допитая бутылка
vodka partly full, and some half‐eaten crusts of	рому, не совсем допитый штоф водки и объедки пшеничного
wheaten bread. The visitor himself lay stretched at full length on the bench, with his coat crushed up under his head for a pillow, snoring heavily. Mitya stood in perplexity.	хлеба. Сам же приезжий лежал протянувшись на скамье, со скомканною верхнею одежонкой под головами вместо подушки, и грузно храпел. Митя стал в недоумении.
“Of course I must wake him. My business is too important. I’ve come in such haste. I’m in a hurry to get back to‐day,” he said in great agitation. But	«Конечно, надо будить: мое дело слишком важное, я так спешил, я спешу сегодня же воротиться»,
the priest and the forester stood in silence, not giving their opinion. Mitya went up and began trying to wake him himself; he tried vigorously, but the sleeper did not wake.	— затревожился Митя; но батюшка и сторож стояли молча, не высказывая своего мнения. Митя подошел и принялся будить сам, принялся энергически, но спящий не пробуждался.
“He’s drunk,” Mitya decided. “Good Lord!	«Он пьян, — решил Митя, — но что же мне делать,
What am I to do? What am I to do?” And, terribly impatient, he began pulling him by the arms,	господи, что же мне делать!» И вдруг в страшном нетерпении принялся дергать спящего за руки,
by the legs, shaking his head, lifting him up and making him sit on the bench. Yet, after prolonged exertions, he could only succeed in getting the drunken man to utter absurd grunts, and violent, but inarticulate oaths.	за ноги, раскачивать его за голову, приподымать и садить на лавку и все- таки после весьма долгих усилий добился лишь того, что тот начал нелепо мычать и крепко, хотя и неясно выговаривая, ругаться.
“No, you’d better wait a little,” the priest pronounced at last, “for he’s obviously not in a fit state.”	— Нет, уж вы лучше повремените, — изрек наконец батюшка, — потому он видимо не в состоянии.
“He’s been drinking the whole day,” the forester chimed in.	— Весь день пил, — отозвался сторож.
“Good heavens!” cried Mitya. “If only you knew how important it is to me and how desperate I am!”	— Боже! — вскрикивал Митя, — если бы вы только знали, как мне необходимо и в каком я теперь отчаянии!
“No, you’d better wait till morning,” the priest repeated. “Till morning? Mercy! that’s impossible!” And in his despair he was on the point of attacking the sleeping man again, but stopped short at once, realizing the uselessness of his efforts. The priest said nothing, the sleepy forester looked gloomy.	— Нет уж лучше бы вам повременить до утра, — повторил батюшка. — До утра? Помилосердуйте, это невозможно! — Ив отчаянии он чуть было опять не бросился будить пьяницу, но тотчас оставил, поняв всю бесполезность усилий. Батюшка молчал, заспанный сторож был мрачен.
“What terrible tragedies real life contrives for people,” said Mitya, in complete despair. The perspiration was streaming down his face. The priest seized the moment to put before him, very reasonably,	— Какие страшные трагедии устраивает с людьми реализм! — проговорил Митя в совершенном отчаянии. Пот лился с его лица. Воспользовавшись минутой, батюшка
that, even if he succeeded in wakening	весьма резонно изложил, что хотя бы и удалось разбудить
the man, he would still be drunk and incapable of conversation. “And your business is important,” he	спящего, но, будучи пьяным, он всё же не способен ни к какому разговору, «а у вас дело важное, так
said, “so you’d certainly better put it off till morning.” With a gesture of despair Mitya agreed. “Father, I will stay here with a light, and seize the favorable moment. As soon as he wakes I’ll begin. I’ll pay you for the light,” he said to the forester, “for the night’s lodging, too; you’ll	уж вернее бы оставить до утреца...» Митя развел руками и согласился. — Я, батюшка, останусь здесь со свечой и буду ловить мгновение. Пробудится, и тогда я начну... За свечку я тебе заплачу, — обратился он к сторожу, — за постой
remember Dmitri Karamazov. Only, Father, I don’t	тоже, будешь помнить Дмитрия Карамазова. Вот только
know what we’re to do with you. Where will you sleep?” “No, I’m going home. I’ll take his horse and get home,” he said, indicating the forester. “And now I’ll say good‐by. I wish you all success.” So it was settled. The priest rode off on the forester’s horse, delighted to escape, though	с вами, батюшка, не знаю теперь как быть: где же вы ляжете? — Нет, я уж к себе-с. Я вот на его кобылке и доеду, — показал он на сторожа. — Засим прощайте-с, желаю вам полное удовольствие получить. Так и порешили. Батюшка отправился на кобылке, обрадованный, что наконец отвязался, но всё же смятенно
he shook his head uneasily, wondering whether he ought	покачивая головой и раздумывая: не надо ли будет
not next day to inform his benefactor Fyodor Pavlovitch of this curious incident, “or he may in an unlucky	завтра заблаговременно уведомить о сем любопытном случае благодетеля Федора Павловича, «а то, неровен
hour hear of it, be angry, and withdraw his favor.”	час, узнает, осердится и милости прекратит». Сторож,
The forester, scratching himself, went back to his room without a word, and Mitya sat on the bench to “catch the favorable moment,” as he expressed it.	почесавшись, молча отправился в свою избу, а Митя сел на лавку ловить, как он выразился, мгновение.
Profound dejection clung about his soul like a heavy mist. A profound, intense dejection! He	Глубокая тоска облегла, как тяжелый туман, его душу.
sat thinking, but could reach no conclusion. The candle burnt dimly, a cricket chirped; it became	Глубокая, страшная тоска! Он сидел, думал, но обдумать ничего не мог. Свечка нагорала, затрещал
insufferably close in the overheated room. He	сверчок, в натопленной комнате становилось нестерпимо
suddenly pictured the garden, the path	душно. Ему вдруг представился сад, ход за садом,
behind the garden, the door of his father’s house mysteriously opening and Grushenka running in. He leapt up from the bench.	у отца в доме таинственно отворяется дверь, а в дверь пробегает Грушенька... Он вскочил с лавки.
“It’s a tragedy!” he said, grinding his teeth. Mechanically he went up to the sleeping man and looked in his face. He was a lean, middle‐aged peasant,	— Трагедия! — проговорил он, скрежеща зубами, машинально подошел к спящему и стал смотреть на его лицо. Это был сухопарый, еще не старый мужик, с весьма
with a very long face, flaxen curls, and a long,	продолговатым лицом, в русых кудрях и с длинною тоненькою
thin, reddish beard, wearing a blue cotton shirt	рыжеватою бородкой, в ситцевой рубахе и в черном жилете,
and a black waistcoat, from the pocket of which peeped	из кармана которого выглядывала цепочка от серебряных
the chain of a silver watch. Mitya looked at his	часов. Митя рассматривал эту физиономию со страшною
face with intense hatred, and for some unknown reason his curly hair particularly irritated him. What was insufferably humiliating was, that after leaving things of such importance and making such	ненавистью, и ему почему-то особенно ненавистно было, что он в кудрях. Главное то было нестерпимо
sacrifices, he, Mitya, utterly worn out, should with business of such urgency be standing over this dolt on whom his whole fate depended, while he snored as though there were nothing the matter, as though he’d dropped from another planet.	обидно, что вот он, Митя, стоит над ним со своим неотложным делом, столько пожертвовав, столько бросив, весь измученный, а этот тунеядец, «от которого зависит теперь вся судьба моя, храпит как ни в чем не бывало, точно с другой планеты». «О, ирония судьбы!»
“Oh, the irony of fate!” cried Mitya, and, quite losing his head, he fell again to rousing the tipsy peasant. He roused him with a sort of ferocity, pulled	— воскликнул Митя и вдруг, совсем потеряв голову, бросился опять будить пьяного мужика. Он будил его
at him, pushed him, even beat him; but after five minutes of vain exertions, he returned to his bench in helpless despair, and sat down.	с каким-то остервенением, рвал его, толкал, даже бил, но, провозившись минут пять и опять ничего не добившись, в бессильном отчаянии воротился на свою лавку и
“Stupid! Stupid!” cried Mitya. “And how dishonorable	сел. — Глупо, глупо! — восклицал Митя, — и... как
it all is!” something made him add. His head began to ache horribly. “Should he fling it up and go away altogether?” he wondered. “No, wait till to‐morrow now. I’ll stay on purpose. What else did I come for? Besides, I’ve no means of going. How am I to get away from here now? Oh, the idiocy of it!”	это всё бесчестно! — прибавил он вдруг почему-то. У него страшно начала болеть голова: «Бросить разве? Уехать совсем, — мелькнуло в уме его. — Нет уж, до утра. Вот нарочно же останусь, нарочно! Зачем же я и приехал после того? Да и уехать не на чем, как теперь отсюда уедешь, о, бессмыслица!»
But his head ached more and more. He sat without moving, and unconsciously dozed off and fell	Голова его, однако, разбаливалась всё больше и больше. Неподвижно сидел он и уже не помнил, как задремал
asleep as he sat. He seemed to have slept for two hours or more. He was waked up by his head aching so unbearably that he could have screamed. There was a hammering in his temples, and the top of his head ached. It was a long time before he could wake up fully and understand what had happened to him.	и вдруг сидя заснул. По-видимому, он спал часа два или больше. Очнулся же от нестерпимой головной боли, нестерпимой до крику. В висках его стучало, темя болело; очнувшись, он долго еще не мог войти в себя совершенно и осмыслить, что с ним такое произошло.
At last he realized that the room was full of charcoal	Наконец-то догадался, что в натопленной комнате страшный
fumes from the stove, and that he might die of suffocation. And the drunken peasant still lay	угар и что он, может быть, мог умереть. А пьяный мужик всё лежал и храпел; свечка оплыла и готова была
snoring. The candle guttered and was about to go out. Mitya cried out, and ran staggering across the	погаснуть. Митя закричал и бросился, шатаясь, через
passage into the forester’s room. The forester waked up at once, but hearing that the other	сени в избу сторожа. Тот скоро проснулся, но услыхав, что в другой избе угар, хотя и
room was full of fumes, to Mitya’s surprise and annoyance, accepted the fact with strange unconcern, though he did go to see to it.	пошел распорядиться, но принял факт до странности равнодушно, что обидно удивило Митю.
“But he’s dead, he’s dead! and ... what am I to do then?” cried Mitya frantically. They threw open the doors, opened a window and the	— Но он умер, он умер, и тогда... что тогда? — восклицал пред ним в исступлении Митя. Двери растворили, отворили окно, открыли трубу,
chimney. Mitya brought a pail of water from the passage. First he wetted his own head, then,	Митя притащил из сеней ведро с водой, сперва намочил
finding a rag of some sort, dipped it into the	голову себе, а затем, найдя какую-то тряпку, окунул
water, and put it on Lyagavy’s head. The forester still treated the matter contemptuously, and when he opened the window said grumpily: “It’ll be all right, now.”	ее в воду и приложил к голове Лягавого. Сторож же продолжал относиться ко всему событию как-то даже презрительно и, отворив окно, произнес угрюмо:
He went back to sleep, leaving Mitya a lighted lantern.	«Ладно и так» — и пошел опять спать, оставив Мите зажженный железный фонарь. Митя провозился
Mitya fussed about the drunken peasant for half an	с угоревшим пьяницей с полчаса, всё намачивая ему
hour, wetting his head, and gravely resolved not to sleep all night. But he was so worn out that when he sat down for a moment to take breath, he	голову, и серьезно уже намеревался не спать всю ночь, но, измучившись, присел как-то на одну минутку, чтобы перевести дух, и мгновенно закрыл
closed his eyes, unconsciously stretched himself full length on the bench and slept like the dead.	глаза, затем тотчас же бессознательно протянулся на лавке и заснул как убитый.
It was dreadfully late when he waked. It was	Проснулся он ужасно поздно. Было примерно уже
somewhere about nine o’clock. The sun was shining brightly in the two little windows of the hut. The curly‐headed peasant was sitting on the bench and had his coat on. He had another samovar and another	часов девять утра. Солнце ярко сияло в два оконца избушки. Вчерашний кудрявый мужик сидел на лавке,
bottle in front of him. Yesterday’s bottle had already been finished, and the new one was more than half empty. Mitya jumped up and saw at once that the	уже одетый в поддевку. Пред ним стоял новый самовар и новый штоф. Старый вчерашний был уже допит, а новый опорожнен более чем наполовину. Митя вскочил и
cursed peasant was drunk again, hopelessly and incurably. He stared at him for a moment with wide opened	мигом догадался, что проклятый мужик пьян опять, пьян глубоко и невозвратимо. Он глядел на него с минуту,
eyes. The peasant was silently and slyly watching him, with insulting composure, and even a sort of contemptuous condescension, so Mitya fancied. He rushed up to him.	выпучив глаза. Мужик же поглядывал на него молча и лукаво, с каким-то обидным спокойствием, даже с презрительным каким-то высокомерием, как показалось Мите. Он бросился к нему.
“Excuse me, you see ... I ... you’ve most likely	— Позвольте, видите... я... вы, вероятно, слышали
heard from the forester here in the hut. I’m Lieutenant Dmitri Karamazov, the son of the old Karamazov whose copse you are buying.” “That’s a lie!” said the peasant, calmly and confidently. “A lie? You know Fyodor Pavlovitch?”	от здешнего сторожа в той избе: я поручик Дмитрий Карамазов, сын старика Карамазова, у которого вы изволите рощу торговать... — Это ты врешь! — вдруг твердо и спокойно отчеканил мужик. — Как вру? Федора Павловича изволите знать?
“I don’t know any of your Fyodor Pavlovitches,” said the peasant, speaking thickly. “You’re bargaining with him for the copse, for the copse. Do wake up, and collect yourself. Father	— Никакого твоего Федора Павловича не изволю знать, — как-то грузно ворочая языком, проговорил мужик. — Рощу, рощу вы у него торгуете; да проснитесь,
Pavel of Ilyinskoe brought me here. You wrote to Samsonov, and he has sent me to you,” Mitya gasped breathlessly. “You’re l‐lying!” Lyagavy blurted out again. Mitya’s legs went cold. “For mercy’s sake! It isn’t a joke! You’re drunk,	опомнитесь. Отец Павел Ильинский меня проводил сюда... Вы к Самсонову писали, и он меня к вам прислал... — задыхался Митя. — В-врешь! — отчеканил опять Лягавый. У Мити похолодели ноги. — Помилосердуйте, ведь это не шутка! Вы, может
perhaps. Yet you can speak and understand ... or else ... I understand nothing!”	быть, хмельны. Вы можете же, наконец, говорить, понимать... иначе... иначе я ничего не понимаю!
“You’re a painter!”	— Ты красильщик!
“For mercy’s sake! I’m Karamazov, Dmitri Karamazov.	— Помилосердуйте, я Карамазов, Дмитрий Карамазов,
I have an offer to make you, an advantageous offer ... very advantageous offer, concerning the copse!”	имею к вам предложение... выгодное предложение... весьма выгодное... именно по поводу рощи.
The peasant stroked his beard importantly. “No, you’ve contracted for the job and turned out a scamp. You’re a scoundrel!”	Мужик важно поглаживал бороду. — Нет, ты подряд снимал и подлец вышел. Ты подлец!
“I assure you you’re mistaken,” cried Mitya, wringing his hands in despair. The peasant still stroked his beard, and suddenly screwed up his eyes cunningly.	— Уверяю же вас, что вы ошибаетесь! — в отчаянии ломал руки Митя. Мужик всё гладил бороду и вдруг лукаво прищурил глаза. — Нет, ты мне вот что укажи: укажи ты мне такой
“No, you show me this: you tell me the law that allows roguery. D’you hear? You’re a scoundrel! Do you understand that?”	закон, чтобы позволено было пакости строить, слышишь ты! Ты подлец, понимаешь ты это?
Mitya stepped back gloomily, and suddenly “something seemed to hit him on the head,” as he said afterwards. In an instant a light seemed to dawn in his mind, “a light was kindled and I grasped it all.” He stood,	Митя мрачно отступил, и вдруг его как бы «что-то ударило по лбу», как он сам потом выразился. В один миг произошло какое-то озарение в уме его, «загорелся светоч, и я всё постиг».
stupefied, wondering how he, after all a man of	В остолбенении стоял он, недоумевая, как мог он, человек
intelligence, could have yielded to such folly, have been led into such an adventure, and have kept it up for almost twenty‐four hours, fussing round this Lyagavy, wetting his head.	всё же умный, поддаться на такую глупость, втюриться в этакое приключение и продолжать всё это почти целые сутки, возиться с этим Лягавым, мочить ему
“Why, the man’s drunk, dead drunk, and he’ll go on drinking now for a week; what’s the use of waiting here? And what if Samsonov sent me here on purpose? What if she—? Oh, God, what have I done?”	голову... «Ну, пьян человек, пьян до чертиков и будет пить запоем еще неделю — чего же тут ждать? А что, если Самсонов меня нарочно прислал сюда? А что, если она... О боже, что я наделал!..»
The peasant sat watching him and grinning. Another	Мужик сидел, глядел на него и посмеивался. Будь
time Mitya might have killed the fool in a	другой случай, и Митя, может быть, убил бы этого
fury, but now he felt as weak as a child. He went quietly to the bench, took up his overcoat, put	дурака со злости, но теперь он весь сам ослабел как ребенок. Тихо подошел он к лавке, взял свое
it on without a word, and went out of the hut. He	пальто, молча надел его и вышел из избы. В другой
did not find the forester in the next room; there was no one there. He took fifty kopecks in small change	избе сторожа он не нашел, никого не было. Он вынул
out of his pocket and put them on the table for his	из кармана мелочью пятьдесят копеек и положил
night’s lodging, the candle, and the trouble he had	на стол, за ночлег, за свечку и за беспокойство.
given. Coming out of the hut he saw nothing but forest all round. He walked at hazard, not knowing which	Выйдя из избы, он увидал, что кругом только лес и ничего больше. Он пошел наугад, даже не помня,
way to turn out of the hut, to the right or to the	куда поворотить из избы — направо или налево;
left. Hurrying there the evening before with the	вчера ночью, спеша сюда с батюшкой, он дороги не
priest, he had not noticed the road. He had no revengeful feeling for anybody, even for Samsonov, in his heart. He strode along a narrow forest path, aimless, dazed, without heeding where he was going. A child could have knocked him down, so weak	заметил. Никакой мести ни к кому не было в душе его, даже к Самсонову. Он шагал по узенькой лесной дорожке бессмысленно, потерянно, с «потерянною идеей» и совсем не заботясь о том, куда идет. Его мог побороть встречный ребенок, до того он вдруг
was he in body and soul. He got out of the forest somehow, however, and a vista of fields, bare after the harvest, stretched as far as the eye could see. “What despair! What death all round!” he repeated, striding on and on.	обессилел душой и телом. Кое-как он, однако, из лесу выбрался: предстали вдруг сжатые обнаженные поля на необозримом пространстве. «Какое отчаяние, какая смерть кругом!» — повторял он, всё шагая вперед и вперед.
He was saved by meeting an old merchant who was being driven across country in a hired trap.	Его спасли проезжие: извозчик вез по проселку
When he overtook him, Mitya asked the way, and it	какого-то старичка купца. Когда поровнялись, Митя
turned out that the old merchant, too, was going	спросил про дорогу, и оказалось, что те тоже едут
to Volovya. After some discussion Mitya got into the trap. Three hours later they arrived. At	на Воловью. Вступили в переговоры и посадили Митю попутчиком. Часа через три доехали. На Воловьей станции
Volovya, Mitya at once ordered posting‐horses to drive to the town, and suddenly realized that	Митя тотчас же заказал почтовых в город, а сам вдруг
he was appallingly hungry. While the horses were being	догадался, что до невозможности голоден. Пока впрягали
harnessed, an omelette was prepared for him. He ate	лошадей, ему смастерили яичницу. Он мигом
it all in an instant, ate a huge hunk of bread,	съел ее всю, съел весь большой ломоть хлеба,
ate a sausage, and swallowed three glasses of vodka. After eating, his spirits and his heart grew	съел нашедшуюся колбасу и выпил три рюмки водки. Подкрепившись, он ободрился, и в душе его опять
lighter. He flew towards the town, urged on the driver, and suddenly made a new and “unalterable”	прояснело. Он летел по дороге, погонял ямщика и вдруг составил новый, и уже «непреложный»,
plan to procure that “accursed money” before evening. “And to think, only to think that a man’s life should be ruined for the sake of that paltry three thousand!” he cried, contemptuously. “I’ll settle it to‐	план, как достать еще сегодня же до вечера «эти проклятые деньги». «И подумать, только подумать, что из-за этих ничтожных трех тысяч пропадает судьба человеческая! — воскликнул он презрительно. — Сегодня
day.” And if it had not been for the thought of Grushenka and of what might have happened to	же порешу!» И если бы только не беспрерывная мысль о Грушеньке и о том, не случилось ли с ней чего,
her, which never left him, he would perhaps have become quite cheerful again.... But the thought of her was stabbing him to the heart every moment, like a sharp knife.	то он стал бы, может быть, опять совсем весел. Но мысль о ней вонзалась в его душу поминутно как
At last they arrived, and Mitya at once ran to Grushenka. Chapter III. Gold‐Mines	острый нож. Наконец приехали, и Митя тотчас же побежал к Грушеньке. III ЗОЛОТЫЕ ПРИИСКИ
This was the visit of Mitya of which Grushenka	Это было именно то посещение Мити, про которое Грушенька
had spoken to Rakitin with such horror. She was	с таким страхом рассказывала Ракитину. Она тогда
just then expecting the “message,” and was much relieved that Mitya had not been to see her that	ожидала своей «эстафеты» и очень рада была, что
day or the day before. She hoped that “please God he won’t come till I’m gone away,” and he suddenly	Митя ни вчера, ни сегодня не приходил, надеялась, что авось бог даст не придет до ее отъезда, а он
burst in on her. The rest we know already. To get	вдруг и нагрянул. Дальнейшее нам известно: чтобы сбыть
him off her hands she suggested at once that he should walk with her to Samsonov’s, where she said she absolutely must go “to settle his accounts,”	его с рук, она мигом уговорила его проводить ее к Кузьме Самсонову, куда будто бы ей ужасно надо было
and when Mitya accompanied her at once, she said good‐by to him at the gate, making him promise	идти «деньги считать», и когда Митя ее тотчас же проводил, то, прощаясь с ним у ворот Кузьмы, взяла с него
to come at twelve o’clock to take her home again. Mitya, too, was delighted at this arrangement. If she was sitting at Samsonov’s she could not be	обещание прийти за нею в двенадцатом часу, чтобы проводить ее обратно домой. Митя этому распоряжению тоже был рад: «Просидит у Кузьмы, значит, не пойдет
going to Fyodor Pavlovitch’s, “if only she’s not lying,” he added at once. But he thought she was not lying from what he saw. He was that sort of jealous man who, in the absence	к Федору Павловичу... если только не лжет», — прибавил он тотчас же. Но на его глаз, кажется, не лгала. Он был именно такого свойства ревнивец, что в разлуке
of the beloved woman, at once invents all sorts of awful fancies of what may be happening to her, and how she may be betraying him, but, when shaken, heartbroken, convinced of her faithlessness, he runs back to her; at	с любимою женщиной тотчас же навыдумывал бог знает каких ужасов о том, что с нею делается и как она ему там «изменяет», но, прибежав к ней опять, потрясенный, убитый, уверенный уже безвозвратно,
the first glance at her face, her gay, laughing, affectionate face, he revives at once, lays	что она успела-таки ему изменить, с первого же взгляда на ее лицо, на смеющееся, веселое и ласковое лицо этой женщины, — тотчас же возрождался духом,
aside all suspicion and with joyful shame abuses himself for his jealousy. After leaving Grushenka at the gate he rushed home. Oh, he had so much still to do that day! But a load had been lifted from his heart, anyway.	тотчас же терял всякое подозрение и с радостным стыдом бранил себя сам за ревность. Проводив Грушеньку, он бросился к себе домой. О, ему столько еще надо было успеть сегодня сделать! Но по крайней мере
“Now I must only make haste and find out from	от сердца отлегло. «Вот только надо бы поскорее
Smerdyakov whether anything happened there last	узнать от Смердякова, не было ли чего там вчера
night, whether, by any chance, she went to Fyodor Pavlovitch; ough!” floated through his mind. Before he had time to reach his lodging, jealousy had surged up again in his restless heart.	вечером, не приходила ли она, чего доброго, к Федору Павловичу, ух!» — пронеслось в его голове. Так что не успел он еще добежать к себе на квартиру, как ревность уже опять закопошилась в неугомонном сердце его.
Jealousy! “Othello was not jealous, he was trustful,”	Ревность! «Отелло не ревнив, он доверчив»,
observed Pushkin. And that remark alone is enough	— заметил Пушкин, и уже одно это замечание
to show the deep insight of our great poet. Othello’s soul was shattered and his whole outlook clouded simply because _his ideal was destroyed_. But Othello did not begin hiding, spying, peeping. He was	свидетельствует о необычайной глубине ума нашего великого поэта. У Отелло просто разможжена душа и помутилось всё мировоззрение его, потому что погиб его идеал. Но Отелло не станет прятаться, шпионить,
trustful, on the contrary. He had to be led up, pushed on, excited with great difficulty before he could entertain the idea of deceit. The truly jealous man is not like that. It is impossible to picture	подглядывать: он доверчив. Напротив, его надо было наводить, наталкивать, разжигать с чрезвычайными усилиями, чтоб он только догадался об измене. Не таков истинный ревнивец. Невозможно даже представить
to oneself the shame and moral degradation to which the jealous man can descend without a qualm of conscience. And yet it’s not as though the jealous were all vulgar and base souls. On the contrary, a man	себе всего позора и нравственного падения, с которыми способен ужиться ревнивец безо всяких угрызений совести. И ведь не то чтоб это были всё пошлые и грязные души. Напротив, с сердцем высоким,
of lofty feelings, whose love is pure and full of	с любовью чистою, полною самопожертвования, можно
self‐sacrifice, may yet hide under tables, bribe the vilest people, and be familiar with the lowest ignominy of spying and eavesdropping. Othello was incapable of making up his mind to faithlessness—not incapable of forgiving it, but of making up his mind	в то же время прятаться под столы, подкупать подлейших людей и уживаться с самою скверною грязью шпионства и подслушивания. Отелло не мог бы ни за что примириться с изменой, — не простить не мог бы, а
to it—though his soul was as innocent and free	примириться, — хотя душа его незлобива и невинна,
from malice as a babe’s. It is not so with the really jealous man. It is hard to imagine what some jealous	как душа младенца. Не то с настоящим ревнивцем: трудно представить себе, с чем может ужиться
men can make up their mind to and overlook, and what they can forgive! The jealous are the readiest	и примириться и что может простить иной ревнивец!
of all to forgive, and all women know it. The	Ревнивцы-то скорее всех и прощают, и это знают все
jealous man can forgive extraordinarily quickly (though, of course, after a violent scene), and he is able to forgive infidelity almost conclusively proved,	женщины. Ревнивец чрезвычайно скоро (разумеется, после страшной сцены вначале) может и способен простить, например, уже доказанную почти измену, уже виденные
the very kisses and embraces he has seen, if only	им самим объятия и поцелуи, если бы, например, он
he can somehow be convinced that it has all	в то же время мог как-нибудь увериться, что это
been “for the last time,” and that his rival will vanish from that day forward, will depart to the	было «в последний раз» и что соперник его с этого
ends of the earth, or that he himself will carry her away somewhere, where that dreaded rival will	часа уже исчезнет, уедет на край земли, или что сам он увезет ее куда-нибудь в такое место,
not get near her. Of course the reconciliation	куда уж больше не придет этот страшный соперник. Разумеется, примирение произойдет лишь на
is only for an hour. For, even if the rival did disappear next day, he would invent another one and would be jealous of him. And one might wonder what there was	час, потому что если бы даже и в самом деле исчез соперник, то завтра же он изобретет другого, нового и приревнует к новому. И казалось бы, что в той
in a love that had to be so watched over, what	любви, за которою надо так подсматривать, и
a love could be worth that needed such strenuous	чего стоит любовь, которую надобно столь усиленно
guarding. But that the jealous will never understand.	сторожить? Но вот этого-то никогда и не поймет настоящий ревнивец, а между тем между ними, право, случаются
And yet among them are men of noble hearts. It is remarkable, too, that those very men of	люди даже с сердцами высокими. Замечательно еще то, что эти самые люди с высокими сердцами, стоя в какой-нибудь
noble hearts, standing hidden in some cupboard, listening and spying, never feel the stings of conscience at that moment, anyway, though they understand clearly enough with their “noble	каморке, подслушивая и шпионя, хоть и понимают ясно
hearts” the shameful depths to which they have voluntarily sunk. At the sight of Grushenka, Mitya’s jealousy vanished,	«высокими сердцами своими» весь срам, в который они сами добровольно залезли, но, однако, в ту минуту по крайней мере, пока стоят в этой каморке, никогда не чувствуют угрызений совести. У Мити при виде
and, for an instant he became trustful and generous,	Грушеньки пропадала ревность, и на мгновение он становился
and positively despised himself for his evil feelings.	доверчив и благороден, даже сам презирал себя за дурные
But it only proved that, in his love for the woman, there was an element of something far higher than he himself imagined, that it was not only a sensual	чувства. Но это значило только, что в любви его к этой женщине заключалось нечто гораздо высшее, чем он сам предполагал, а не одна лишь страстность,
passion, not only the “curve of her body,” of which he had talked to Alyosha. But, as soon as Grushenka had gone, Mitya began to suspect her of	не один лишь «изгиб тела», о котором он толковал Алеше. Но зато, когда исчезала Грушенька, Митя тотчас же начинал опять подозревать в ней все
all the low cunning of faithlessness, and he felt no sting of conscience at it. And so jealousy surged up in him again. He had, in any case, to make haste. The first thing to be done was to get hold of at least a small,	низости и коварства измены. Угрызений же совести никаких при этом не чувствовал. Итак, ревность закипела в нем снова. Во всяком случае, надо было спешить. Первым делом надо
temporary loan of money. The nine roubles had almost all gone on his expedition. And, as we all	было достать хоть капельку денег на перехватку. Вчерашние девять рублей почти все ушли на проезд, а совсем
know, one can’t take a step without money. But he	без денег, известно, никуда шагу ступить нельзя. Но он вместе с новым планом своим обдумал, где
had thought over in the cart where he could get a	достать и на перехватку, еще давеча на телеге.
loan. He had a brace of fine dueling pistols in a case, which he had not pawned till then because he prized them above all his possessions.	У него была пара хороших дуэльных пистолетов с патронами, и если до сих пор он ее не заложил, то потому, что любил эту вещь больше всего, что
In the “Metropolis” tavern he had some time since	имел. В трактире «Столичный город» он уже давно
made acquaintance with a young official and had learnt that this very opulent bachelor was passionately fond of weapons. He used to buy pistols,	слегка познакомился с одним молодым чиновником и как-то узнал в трактире же, что этот холостой и весьма достаточный чиновник до страсти любит
revolvers, daggers, hang them on his wall and show them to acquaintances. He prided himself on them, and was quite a specialist on the mechanism	оружие, покупает пистолеты, револьверы, кинжалы, развешивает у себя по стенам, показывает знакомым, хвалится, мастер растолковать систему револьвера, как его
of the revolver. Mitya, without stopping to think,	зарядить, как выстрелить, и проч. Долго не думая,
went straight to him, and offered to pawn	Митя тотчас к нему отправился и предложил ему взять
his pistols to him for ten roubles. The official,	в заклад пистолеты за десять рублей. Чиновник с
delighted, began trying to persuade him to sell them outright. But Mitya would not consent, so the young man gave him ten roubles, protesting that nothing would induce him to take interest. They parted friends.	радостью стал уговаривать его совсем продать, но Митя не согласился, и тот выдал ему десять рублей, заявив, что процентов не возьмет ни за что. Расстались
Mitya was in haste; he rushed towards Fyodor Pavlovitch’s by the back way, to his arbor, to get hold of Smerdyakov as soon as possible. In this way the fact was established	приятелями. Митя спешил, он устремился к Федору Павловичу на зады, в свою беседку, чтобы вызвать поскорее Смердякова. Но таким образом опять получился
that three or four hours before a certain event,	факт, что всего за три, за четыре часа до некоторого
of which I shall speak later on, Mitya had not a farthing, and pawned for ten roubles a possession	приключения, о котором будет мною говорено ниже, у Мити не было ни копейки денег, и он за десять рублей
he valued, though, three hours later, he was in possession of thousands.... But I am anticipating. From Marya Kondratyevna (the woman living near Fyodor Pavlovitch’s) he learned the very disturbing fact	заложил любимую вещь, тогда как вдруг, через три часа, оказались в руках его тысячи... Но я забегаю вперед. У Марьи Кондратьевны (соседки Федора Павловича) его ожидало чрезвычайно поразившее и смутившее его известие
of Smerdyakov’s illness. He heard the story of his	о болезни Смердякова. Он выслушал историю о падении
fall in the cellar, his fit, the doctor’s	в погреб, затем о падучей, приезде доктора, заботах
visit, Fyodor Pavlovitch’s anxiety; he heard with interest, too, that his brother Ivan had set off that morning for Moscow.	Федора Павловича; с любопытством узнал и о том, что брат Иван Федорович уже укатил давеча утром
“Then he must have driven through Volovya	в Москву. «Должно быть, раньше меня проехал
before me,” thought Dmitri, but he was terribly distressed about Smerdyakov. “What will happen now? Who’ll	через Воловью, — подумал Дмитрий Федорович, но Смердяков его беспокоил ужасно: — Как же теперь, кто сторожить
keep watch for me? Who’ll bring me word?” he thought. He began greedily questioning the women whether they had seen anything the evening before. They quite understood what he was trying to find out, and completely reassured him. No one had been there.	будет, кто мне передаст?» С жадностью начал он расспрашивать этих женщин, не заметили ль они чего вчера вечером? Те очень хорошо понимали, о чем он разузнает, и разуверили
Ivan Fyodorovitch had been there the night; everything had been perfectly as usual. Mitya grew thoughtful. He would certainly have to keep watch to‐day,	его вполне: никого не было, ночевал Иван Федорович, «всё было в совершенном порядке». Митя задумался. Без сомнения, надо и сегодня караулить,
but where? Here or at Samsonov’s gate? He decided	но где: здесь или у ворот Самсонова? Он решил,
that he must be on the look out both here and there, and meanwhile ... meanwhile.... The difficulty	что и здесь и там, всё по усмотрению, а пока, пока...
was that he had to carry out the new plan that he had made on the journey back. He was sure of its success, but he must not delay acting upon it. Mitya resolved to sacrifice an hour to it: “In an hour I shall know everything, I shall settle everything, and then, then, first of all to Samsonov’s. I’ll inquire whether Grushenka’s there and instantly	Дело в том, что теперь стоял пред ним этот «план», давешний, новый и уже верный план, выдуманный им на телеге и откладывать исполнение которого было уже невозможно. Митя решил пожертвовать на это час: «в час всё порешу, всё узнаю и тогда, тогда, во-первых, в дом к Самсонову, справлюсь, там ли
be back here again, stay till eleven, and then	Грушенька, и мигом обратно сюда, и до одиннадцати
to Samsonov’s again to bring her home.” This was what he decided.	часов здесь, а потом опять за ней к Самсонову, чтобы проводить ее обратно домой». Вот как он решил.
He flew home, washed, combed his hair, brushed his	Он полетел домой, умылся, причесался, вычистил
clothes, dressed, and went to Madame Hohlakov’s.	платье, оделся и отправился к госпоже Хохлаковой.
Alas! he had built his hopes on her. He had resolved to borrow three thousand from that lady. And what	Увы, «план» его был тут. Он решился занять три тысячи у этой дамы. И главное, у него вдруг, как-то внезапно,
was more, he felt suddenly convinced that she would not refuse to lend it to him. It may be wondered why, if he felt so certain, he had not gone to her at first, one of his own sort, so to	явилась необыкновенная уверенность, что она ему не откажет. Может быть, подивятся тому, что если была такая уверенность, то почему же он заранее не пошел сюда, так сказать в свое общество, а направился

---

speak, instead of to Samsonov, a man he did not know, who was not of his own class, and to whom he hardly knew how to speak. But the fact was that he had never known Madame Hohlakov well, and had seen nothing of her for the last	к Самсонову, человеку склада чужого, с которым он даже и не знал, как говорить. Но дело в том, что с Хохлаковой он в последний месяц совсем почти раззнакомился, да и прежде знаком был мало и, сверх того, очень
month, and that he knew she could not endure him.	знал, что и сама она его терпеть не может. Эта дама
She had detested him from the first because he was	возненавидела его с самого начала просто за
engaged to Katerina Ivanovna, while she had, for	то, что он жених Катерины Ивановны, тогда
some reason, suddenly conceived the desire that Katerina Ivanovna should throw him over, and marry the “charming, chivalrously refined Ivan, who had such excellent	как ей почему-то вдруг захотелось, чтобы Катерина Ивановна его бросила и вышла замуж за «милого, рыцарски образованного Ивана Федоровича, у которого такие прекрасные
manners.” Mitya’s manners she detested. Mitya positively	манеры». Манеры же Мити она ненавидела. Митя даже
laughed at her, and had once said about her that	смеялся над ней и раз как-то выразился про нее, что
she was just as lively and at her ease as she	эта дама «настолько жива и развязна, насколько необразованна».
was uncultivated. But that morning in the cart	И вот давеча утром, на телеге, его озарила самая
a brilliant idea had struck him: “If she is so anxious	яркая мысль: «Да если уж она так не хочет, чтоб я
I should not marry Katerina Ivanovna” (and he knew she was positively hysterical upon the subject) “why	женился на Катерине Ивановне, и не хочет до такой степени (он знал, что почти до истерики), то почему
should she refuse me now that three thousand, just to enable me to leave Katya and get away from her for ever. These spoilt fine ladies, if they set their	бы ей отказать мне теперь в этих трех тысячах, именно для того, чтоб я на эти деньги мог, оставив Катю, укатить навеки отсюдова? Эти избалованные высшие дамы, если уж захотят чего до капризу, то уж ничего
hearts on anything, will spare no expense to satisfy their caprice. Besides, she’s so rich,” Mitya argued.	не щадят, чтобы вышло по-ихнему. Она же к тому так богата», — рассуждал Митя. Что же касается собственно
As for his “plan” it was just the same as before;	до «плана», то было всё то же самое, что и прежде,
it consisted of the offer of his rights to Tchermashnya—but	то есть предложение прав своих на Чермашню, но уже
not with a commercial object, as it had been with Samsonov, not trying to allure the lady with the	не с коммерческою целью, как вчера Самсонову, не прельщая эту даму, как вчера Самсонова, возможностью
possibility of making a profit of six or seven thousand—but simply as a security for the debt. As he worked out this new idea, Mitya was enchanted with it, but so it always was with him in all his undertakings, in	стяпать вместо трех тысяч куш вдвое, тысяч в шесть или семь, а просто как благородную гарантию за долг. Развивая эту новую свою мысль, Митя доходил до восторга, но так с ним и всегда случалось при всех его начинаниях,
all his sudden decisions. He gave himself up to every new idea with passionate enthusiasm. Yet,	при всех его внезапных решениях. Всякой новой мысли своей он отдавался до страсти. Тем не менее
when he mounted the steps of Madame Hohlakov’s house he felt a shiver of fear run down his spine.	когда ступил на крыльцо дома госпожи Хохлаковой, вдруг почувствовал на спине своей озноб ужаса:
At that moment he saw fully, as a mathematical certainty,	в эту только секунду он сознал вполне и уже математически
that this was his last hope, that if this broke down, nothing else was left him in the world,	ясно, что тут ведь последняя уже надежда его, что дальше уже ничего не остается в мире, если тут оборвется, «разве зарезать и ограбить кого-нибудь
but to “rob and murder some one for the three thousand.” It was half‐past seven when he rang at the bell.	из-за трех тысяч, а более ничего...» Было часов семь с половиною, когда он позвонил в колокольчик.
At first fortune seemed to smile upon him. As soon as he was announced he was received with extraordinary rapidity. “As though she were	Сначала дело как бы улыбнулось: только что он доложился, его тотчас же приняли с необыкновенною
waiting for me,” thought Mitya, and as soon as he had been led to the drawing‐room, the lady of the house herself ran in, and declared at once that she was expecting him. “I was expecting you! I was expecting you! Though I’d no reason to suppose you would come to see	быстротой. «Точно ведь ждала меня», — мелькнуло в уме Мити, а затем вдруг, только что ввели его в гостиную, почти вбежала хозяйка и прямо объявила ему, что ждала его... — Ждала, ждала! Ведь я не могла даже и думать, что
me, as you will admit yourself. Yet, I did	вы ко мне придете, согласитесь сами, и, однако,
expect you. You may marvel at my instinct, Dmitri	я вас ждала, подивитесь моему инстинкту, Дмитрий Федорович,
Fyodorovitch, but I was convinced all the morning that you would come.”	я всё утро была уверена, что вы сегодня придете.
“That is certainly wonderful, madam,” observed Mitya,	— Это действительно, сударыня, удивительно, — произнес
sitting down limply, “but I have come to you on	Митя, мешковато усаживаясь, — но... я пришел
a matter of great importance.... On a matter of	по чрезвычайно важному делу... наиважнейшему из
supreme importance for me, that is, madam ... for me alone ... and I hasten—”	важнейших, для меня то есть, сударыня, для меня одного, и спешу...
“I know you’ve come on most important business, Dmitri Fyodorovitch; it’s not a case of presentiment, no reactionary harking back to the miraculous	— Знаю, что по наиважнейшему делу, Дмитрий Федорович, тут не предчувствия какие-нибудь, не ретроградные поползновения на чудеса (слышали про
(have you heard about Father Zossima?). This is a case of mathematics: you couldn’t help coming,	старца Зосиму?), тут, тут математика: вы не могли не прийти, после того как произошло всё это
after all that has passed with Katerina Ivanovna; you couldn’t, you couldn’t, that’s a mathematical certainty.”	с Катериной Ивановной, вы не могли, не могли, это математика.
“The realism of actual life, madam, that’s what it is. But allow me to explain—”	— Реализм действительной жизни, сударыня, вот что это такое! Но позвольте, однако ж, изложить...
“Realism indeed, Dmitri Fyodorovitch. I’m all for realism now. I’ve seen too much of miracles. You’ve heard that Father Zossima is dead?”	— Именно реализм, Дмитрий Федорович. Я теперь вся за реализм, я слишком проучена насчет чудес. Вы слышали, что помер старец Зосима?
“No, madam, it’s the first time I’ve heard of it.” Mitya was a little surprised. The image of Alyosha rose to his mind.	— Нет, сударыня, в первый раз слышу, — удивился немного Митя. В уме его мелькнул образ Алеши.
“Last night, and only imagine—”	— Сегодня в ночь, и представьте себе...
“Madam,” said Mitya, “I can imagine nothing except	— Сударыня, — прервал Митя, — я представляю себе
that I’m in a desperate position, and that if you don’t help me, everything will come to grief, and	только то, что я в отчаяннейшем положении и что если вы мне не поможете, то всё провалится,
I first of all. Excuse me for the triviality of the expression, but I’m in a fever—”	и я провалюсь первый. Простите за тривиальность выражения, но я в жару, я в горячке...
“I know, I know that you’re in a fever. You could hardly fail to be, and whatever you may say to	— Знаю, знаю, что вы в горячке, всё знаю, вы и не можете быть в другом состоянии духа, и что бы вы ни
me, I know beforehand. I have long been thinking	сказали, я всё знаю наперед. Я давно взяла вашу судьбу
over your destiny, Dmitri Fyodorovitch, I am watching over it and studying it.... Oh, believe	в соображение, Дмитрий Федорович, я слежу за нею и
me, I’m an experienced doctor of the soul, Dmitri Fyodorovitch.”	изучаю ее... О, поверьте, что я опытный душевный доктор, Дмитрий Федорович.
“Madam, if you are an experienced doctor, I’m certainly an experienced patient,” said Mitya, with an effort to be polite, “and I feel that if you are	— Сударыня, если вы опытный доктор, то я зато опытный больной, — слюбезничал через силу Митя, — и предчувствую,
watching over my destiny in this way, you will come to my help in my ruin, and so allow me, at least	что если вы уж так следите за судьбой моею, то и поможете ей в ее гибели, но для этого позвольте
to explain to you the plan with which I have ventured	мне наконец изложить пред вами тот план, с которым
to come to you ... and what I am hoping of you.... I have come, madam—” “Don’t explain it. It’s of secondary importance.	я рискнул явиться... и то, чего от вас ожидаю... Я пришел, сударыня...
But as for help, you’re not the first I have	— Не излагайте, это второстепенность. А насчет помощи,
helped, Dmitri Fyodorovitch. You have most likely	я не первому вам помогаю, Дмитрий Федорович. Вы,
heard of my cousin, Madame Belmesov. Her	вероятно, слышали о моей кузине Бельмесовой,
husband was ruined, ‘had come to grief,’ as you characteristically	ее муж погибал, провалился, как вы характерно выразились,
express it, Dmitri Fyodorovitch. I recommended him to take to horse‐breeding, and now he’s doing well. Have you any idea of horse‐breeding, Dmitri Fyodorovitch?”	Дмитрий Федорович, и что же, я указала ему на коннозаводство, и он теперь процветает. Вы имеете понятие о коннозаводстве, Дмитрий Федорович?
“Not the faintest, madam; ah, madam, not the	— Ни малейшего, сударыня, — ох, сударыня, ни малейшего!
faintest!” cried Mitya, in nervous impatience, positively	— вскричал в нервном нетерпении Митя и даже поднялся
starting from his seat. “I simply implore you, madam, to listen to me. Only give me two minutes of free	было с места. — Я только умоляю вас, сударыня, меня выслушать, дайте мне только две минуты свободного
speech that I may just explain to you everything, the whole plan with which I have come. Besides, I	разговора, чтоб я мог сперва изложить вам всё, весь проект, с которым пришел. К тому же мне нужно
am short of time. I’m in a fearful hurry,” Mitya cried hysterically, feeling that she was just going to begin talking again, and hoping to cut her short. “I have come in despair ... in the last gasp of	время, я ужасно спешу!.. — прокричал истерически Митя, почувствовав, что она сейчас опять начнет говорить, и в надежде перекричать ее. — Я пришел в отчаянии... в последней степени отчаяния, чтобы просить у вас
despair, to beg you to lend me the sum of three thousand, a loan, but on safe, most safe security, madam, with the most trustworthy guarantees! Only let me explain—”	взаймы денег три тысячи, взаймы, но под верный, под вернейший залог, сударыня, под вернейшее обеспечение! Позвольте только изложить...
“You must tell me all that afterwards, afterwards!”	— Это вы всё потом, потом! — замахала на него рукой
Madame Hohlakov with a gesture demanded silence in her turn, “and whatever you may tell me, I know it all beforehand; I’ve told you so already. You	в свою очередь госпожа Хохлакова, — да и всё, что бы вы ни сказали, я знаю всё наперед, я уже говорила вам это. Вы просите какой-то суммы, вам
ask for a certain sum, for three thousand, but I	нужны три тысячи, но я вам дам больше, безмерно
can give you more, immeasurably more, I will save you, Dmitri Fyodorovitch, but you must listen to me.” Mitya started from his seat again.	больше, я вас спасу, Дмитрий Федорович, но надо, чтобы вы меня послушались! Митя так и прянул опять с места.
“Madam, will you really be so good!” he cried, with	— Сударыня, неужто вы так добры! — вскричал он с
strong feeling. “Good God, you’ve saved me!	чрезвычайным чувством. — Господи, вы спасли меня.
You have saved a man from a violent death, from a bullet.... My eternal gratitude—”	Вы спасаете человека, сударыня, от насильственной смерти, от пистолета... Вечная благодарность моя...
“I will give you more, infinitely more than three thousand!” cried Madame Hohlakov, looking with a radiant smile at Mitya’s ecstasy.	— Я вам дам бесконечно, бесконечно больше, чем три тысячи! — прокричала госпожа Хохлакова, с сияющею улыбкой смотря на восторг Мити.
“Infinitely? But I don’t need so much. I only need that fatal three thousand, and on my part I can give security for that sum with infinite gratitude, and I propose a plan which—”	— Бесконечно? Но столько и не надо. Необходимы только эти роковые для меня три тысячи, а я со своей стороны пришел гарантировать вам эту сумму с бесконечною благодарностью и предлагаю вам план, который...
“Enough, Dmitri Fyodorovitch, it’s said and done.”	— Довольно, Дмитрий Федорович, сказано и сделано,
Madame Hohlakov cut him short, with the modest	— отрезала госпожа Хохлакова с целомудренным торжеством
triumph of beneficence: “I have promised to save you, and I will save you. I will save you as I did Belmesov.	благодетельницы. — Я обещала вас спасти и спасу.
What do you think of the gold‐mines, Dmitri Fyodorovitch?” “Of the gold‐mines, madam? I have never thought anything about them.”	Я вас спасу, как и Бельмесова. Что думаете вы о золотых приисках, Дмитрий Федорович? — О золотых приисках, сударыня! Я никогда ничего о
“But I have thought of them for you. Thought of them	них не думал. — А зато я за вас думала! Думала и передумала!
over and over again. I have been watching you for the last month. I’ve watched you a hundred times as you’ve walked past, saying to myself: that’s a	Я уже целый месяц слежу за вами с этою целью. Я сто раз смотрела на вас, когда вы проходили, и повторяла
man of energy who ought to be at the gold‐mines. I’ve studied your gait and come to the conclusion: that’s a man who would find gold.”	себе: вот энергический человек, которому надо на прииски. Я изучила даже походку вашу и решила: этот человек найдет много приисков.
“From my gait, madam?” said Mitya, smiling. “Yes, from your gait. You surely don’t deny	— По походке, сударыня? — улыбнулся Митя. — А что ж, и по походке. Что же, неужели вы отрицаете,
that character can be told from the gait, Dmitri	что можно по походке узнавать характер, Дмитрий
Fyodorovitch? Science supports the idea. I’m all for science and realism now. After all this business with Father Zossima, which has so upset me,	Федорович? Естественные науки подтверждают то же самое. О, я теперь реалистка, Дмитрий Федорович. Я с сегодняшнего дня, после всей этой истории в монастыре,
from this very day I’m a realist and I want to devote myself to practical usefulness. I’m cured. ‘Enough!’ as Turgenev says.”	которая меня так расстроила, совершенная реалистка и хочу броситься в практическую деятельность. Я излечена. Довольно! как сказал Тургенев.
“But, madam, the three thousand you so generously promised to lend me—” “It is yours, Dmitri Fyodorovitch,” Madame Hohlakov	— Но сударыня, эти три тысячи, которыми вы так великодушно меня обещали ссудить... — Вас не минуют, Дмитрий Федорович, — тотчас же перерезала
cut in at once. “The money is as good as in your	госпожа Хохлакова, — эти три тысячи всё равно что
pocket, not three thousand, but three million, Dmitri	у вас в кармане, и не три тысячи, а три миллиона,
Fyodorovitch, in less than no time. I’ll make you	Дмитрий Федорович, в самое короткое время! Я
a present of the idea: you shall find gold‐mines,	вам скажу вашу идею: вы отыщете прииски, наживете
make millions, return and become a leading man, and	миллионы, воротитесь и станете деятелем, будете
wake us up and lead us to better things. Are we to leave it all to the Jews? You will found institutions	и нас двигать, направляя к добру. Неужели же всё предоставить жидам? Вы будете строить здания и разные
and enterprises of all sorts. You will help the poor, and they will bless you. This is the age	предприятия. Вы будете помогать бедным, а те вас
of railways, Dmitri Fyodorovitch. You’ll become	благословлять. Нынче век железных дорог, Дмитрий
famous and indispensable to the Department	Федорович. Вы станете известны и необходимы министерству
of Finance, which is so badly off at present.	финансов, которое теперь так нуждается. Падение нашего
The depreciation of the rouble keeps me awake at night, Dmitri Fyodorovitch; people don’t know that side of me—” “Madam, madam!” Dmitri interrupted with an uneasy	кредитного рубля не дает мне спать, Дмитрий Федорович, с этой стороны меня мало знают... — Сударыня, сударыня! — в каком-то беспокойном предчувствии прервал опять Дмитрий Федорович,
presentiment. “I shall indeed, perhaps, follow your advice, your wise advice, madam.... I shall perhaps set off ... to the gold‐mines.... I’ll	— я весьма и весьма, может быть, последую вашему совету, умному совету вашему, сударыня, и отправлюсь, может быть, туда... на эти прииски...
come and see you again about it ... many times,	и еще раз приду к вам говорить об этом... даже
indeed ... but now, that three thousand you so generously ... oh, that would set me free, and if	много раз... но теперь эти три тысячи, которые вы так великодушно... О, они бы развязали меня, и
you could to‐day ... you see, I haven’t a minute, a minute to lose to‐day—”	если можно сегодня... То есть, видите ли, у меня теперь ни часу, ни часу времени...
“Enough, Dmitri Fyodorovitch, enough!” Madame Hohlakov interrupted emphatically. “The question is, will you go to the gold‐mines or not; have you quite made up your mind? Answer yes or no.”	— Довольно, Дмитрий Федорович, довольно! — настойчиво прервала госпожа Хохлакова. — Вопрос: едете вы на прииски или нет, решились ли вы вполне, отвечайте математически.
“I will go, madam, afterwards.... I’ll go where you like ... but now—”	— Еду, сударыня, потом... Я поеду, куда хотите, сударыня... но теперь...
“Wait!” cried Madame Hohlakov. And jumping up and	— Подождите же! — крикнула госпожа Хохлакова, вскочила
running to a handsome bureau with numerous little drawers, she began pulling out one drawer after another, looking for something with desperate haste.	и бросилась к своему великолепному бюро с бесчисленными ящичками и начала выдвигать один ящик за другим, что-то отыскивая и ужасно торопясь.
“The three thousand,” thought Mitya, his heart almost stopping, “and at the instant ... without any	«Три тысячи! — подумал, замирая, Митя, — и
papers or formalities ... that’s doing things in gentlemanly style! She’s a splendid woman, if only she didn’t talk so much!”	это сейчас, безо всяких бумаг, без акта... о, это по-джентльменски! Великолепная женщина, и если бы только не так разговорчива...»
“Here!” cried Madame Hohlakov, running back joyfully to Mitya, “here is what I was looking for!” It was a tiny silver ikon on a cord, such as is sometimes worn next the skin with a cross.	— Вот! — вскрикнула в радости госпожа Хохлакова, возвращаясь к Мите, — вот что я искала! Это был крошечный серебряный образок на шнурке, из тех, какие носят иногда вместе с нательным крестом.
“This is from Kiev, Dmitri Fyodorovitch,” she went on reverently, “from the relics of the Holy Martyr, Varvara. Let me put it on your neck myself, and with it dedicate you to a new life, to a new career.”	— Это из Киева, Дмитрий Федорович, — с благоговением продолжала она, — от мощей Варвары-великомученицы. Позвольте мне самой вам надеть на шею и тем благословить вас на новую жизнь и на новые подвиги.
And she actually put the cord round his neck,	И она действительно накинула ему образок на шею и
and began arranging it. In extreme embarrassment, Mitya bent down and helped her, and at last he	стала было вправлять его. Митя в большом смущении принагнулся и стал ей помогать и наконец вправил
got it under his neck‐tie and collar through his shirt to his chest.	себе образок чрез галстук и ворот рубашки на грудь.
“Now you can set off,” Madame Hohlakov pronounced, sitting down triumphantly in her place again.	— Вот теперь вы можете ехать! — произнесла госпожа Хохлакова, торжественно садясь опять на место.
“Madam, I am so touched. I don’t know how to thank	— Сударыня, я так тронут... и не знаю, как даже
you, indeed ... for such kindness, but ... If only	благодарить... за такие чувства, но... если бы вы
you knew how precious time is to me.... That sum of money, for which I shall be indebted to your generosity.... Oh, madam, since you are so kind, so touchingly generous to me,” Mitya exclaimed impulsively, “then let me	знали, как мне дорого теперь время!.. Эта сумма, которую я столь жду от вашего великодушия... О сударыня, если уж вы так добры, так трогательно великодушны ко мне, — воскликнул вдруг во вдохновении
reveal to you ... though, of course, you’ve known	Митя, — то позвольте мне вам открыть... что, впрочем,
it a long time ... that I love somebody here.... I	вы давно уже знаете... что я люблю здесь одно существо...
have been false to Katya ... Katerina Ivanovna	Я изменил Кате... Катерине Ивановне, я хочу сказать.
I should say.... Oh, I’ve behaved inhumanly, dishonorably to her, but I fell in love here	О, я был бесчеловечен и бесчестен пред нею, но
with another woman ... a woman whom you, madam, perhaps,	я здесь полюбил другую... одну женщину, сударыня,
despise, for you know everything already, but	может быть презираемую вами, потому что вы всё
whom I cannot leave on any account, and therefore that three thousand now—”	уже знаете, но которую я никак не могу оставить, никак, а потому теперь, эти три тысячи...
“Leave everything, Dmitri Fyodorovitch,” Madame	— Оставьте всё, Дмитрий Федорович! — самым
Hohlakov interrupted in the most decisive tone. “Leave everything, especially women. Gold‐mines are	решительным тоном перебила госпожа Хохлакова. — Оставьте,
your goal, and there’s no place for women there.	и особенно женщин. Ваша цель — прииски, а женщин туда
Afterwards, when you come back rich and famous, you	незачем везти. Потом, когда вы возвратитесь в богатстве
will find the girl of your heart in the highest	и славе, вы найдете себе подругу сердца в самом
society. That will be a modern girl, a girl	высшем обществе. Это будет девушка современная,
of education and advanced ideas. By that time the	с познаниями и без предрассудков. К тому времени,
dawning woman question will have gained ground, and the new woman will have appeared.” “Madam, that’s not the point, not at all....” Mitya clasped his hands in entreaty.	как раз созреет теперь начавшийся женский вопрос, и явится новая женщина... — Сударыня, это не то, не то... — сложил было, умоляя, руки Дмитрий Федорович.
“Yes, it is, Dmitri Fyodorovitch, just what you need; the very thing you’re yearning for, though you don’t realize it yourself. I am not at	— То самое, Дмитрий Федорович, именно то, что вам надо, чего вы жаждете, сами не зная того. Я вовсе
all opposed to the present woman movement, Dmitri	не прочь от теперешнего женского вопроса, Дмитрий
Fyodorovitch. The development of woman, and even	Федорович. Женское развитие и даже политическая
the political emancipation of woman in the near future—that’s my ideal. I’ve a daughter myself, Dmitri	роль женщины в самом ближайшем будущем — вот мой идеал. У меня у самой дочь, Дмитрий Федорович, и с
Fyodorovitch, people don’t know that side of me.	этой стороны меня мало знают. Я написала по
I wrote a letter to the author, Shtchedrin, on	этому поводу писателю Щедрину. Этот писатель
that subject. He has taught me so much, so much	мне столько указал, столько указал в назначении
about the vocation of woman. So last year I sent him an anonymous letter of two lines: ‘I kiss and	женщины, что я отправила ему прошлого года анонимное письмо в две строки: «Обнимаю и целую вас, мой
embrace you, my teacher, for the modern woman. Persevere.’ And I signed myself, ‘A Mother.’ I thought	писатель, за современную женщину, продолжайте».
of signing myself ‘A contemporary Mother,’ and	И подписалась: «мать». Я хотела было подписаться
hesitated, but I stuck to the simple ‘Mother’;	«современная мать» и колебалась, но остановилась
there’s more moral beauty in that, Dmitri Fyodorovitch. And the word ‘contemporary’ might have reminded him of ‘_The Contemporary_’—a painful recollection	просто на матери: больше красоты нравственной, Дмитрий Федорович, да и слово «современная» напомнило бы им «Современник» — воспоминание для них горькое
owing to the censorship.... Good Heavens, what is the matter!”	ввиду нынешней цензуры... Ах, боже мой, что с вами?
“Madam!” cried Mitya, jumping up at last, clasping	— Сударыня, — вскочил наконец Митя, складывая пред
his hands before her in helpless entreaty. “You	ней руки ладонями в бессильной мольбе, — вы
will make me weep if you delay what you have so generously—”	меня заставите заплакать, сударыня, если будете откладывать то, что так великодушно...
“Oh, do weep, Dmitri Fyodorovitch, do weep! That’s	— И поплачьте, Дмитрий Федорович, поплачьте! Это
a noble feeling ... such a path lies open before you! Tears will ease your heart, and later on you will return rejoicing. You will hasten to me from Siberia on purpose to share your joy with me—”	прекрасные чувства... вам предстоит такой путь! Слезы облегчат вас, потом возвратитесь и будете радоваться. Нарочно прискачете ко мне из Сибири, чтобы со мной порадоваться...
“But allow me, too!” Mitya cried suddenly. “For the last time I entreat you, tell me, can I have the sum you promised me to‐day, if not, when may I come for it?”	— Но позвольте же и мне, — завопил вдруг Митя, — в последний раз умоляю вас, скажите, могу я получить от вас сегодня эту обещанную сумму? Если же нет, то когда именно мне явиться за ней?
“What sum, Dmitri Fyodorovitch?” “The three thousand you promised me ... that you so generously—”	— Какую сумму, Дмитрий Федорович? — Обещанные вами три тысячи... которые вы так великодушно... — Три тысячи? Это рублей? Ох нет, у меня
“Three thousand? Roubles? Oh, no, I haven’t got three thousand,” Madame Hohlakov announced with serene amazement. Mitya was stupefied. “Why, you said just now ... you said ... you said it was as good as in my hands—”	нет трех тысяч, — с каким-то спокойным удивлением произнесла госпожа Хохлакова. Митя обомлел... — Как же вы... сейчас... вы сказали... вы выразились даже, что они всё равно как у меня в кармане...
“Oh, no, you misunderstood me, Dmitri Fyodorovitch.	— Ох нет, вы меня не так поняли, Дмитрий Федорович.
In that case you misunderstood me. I was talking	Если так, то вы не поняли меня. Я говорила про прииски...
of the gold‐mines. It’s true I promised you more,	Правда, я вам обещала больше, бесконечно больше,
infinitely more than three thousand, I remember it all now, but I was referring to the gold‐mines.” “But the money? The three thousand?” Mitya exclaimed, awkwardly.	чем три тысячи, я теперь всё припоминаю, но я имела в виду одни прииски. — А деньги? А три тысячи? — нелепо воскликнул Дмитрий
“Oh, if you meant money, I haven’t any. I haven’t a penny, Dmitri Fyodorovitch. I’m quarreling with	Федорович. — О, если вы разумели деньги, то у меня их нет. У меня теперь совсем нет денег, Дмитрий Федорович,
my steward about it, and I’ve just borrowed five	я как раз воюю теперь с моим управляющим и сама на
hundred roubles from Miüsov, myself. No, no, I’ve	днях заняла пятьсот рублей у Миусова. Нет, нет, денег
no money. And, do you know, Dmitri Fyodorovitch,	у меня нет. И знаете, Дмитрий Федорович, если б у
if I had, I wouldn’t give it to you. In the first place I never lend money. Lending money means losing friends. And I wouldn’t give it to you particularly.	меня даже и были, я бы вам не дала. Во-первых, я никому не даю взаймы. Дать взаймы значит поссориться. Но вам, вам я особенно бы не дала, любя вас, не
I wouldn’t give it you, because I like you and want to save you, for all you need is the gold‐mines, the gold‐mines, the gold‐mines!”	дала бы, чтобы спасти вас, не дала бы, потому что вам нужно только одно: прииски, прииски и прииски!..
“Oh, the devil!” roared Mitya, and with all his might brought his fist down on the table.	— О, чтобы черт!.. — взревел вдруг Митя и изо всех сил ударил кулаком по столу.
“Aie! Aie!” cried Madame Hohlakov, alarmed, and she flew to the other end of the drawing‐room.	— А-ай! — закричала Хохлакова в испуге и отлетела в другой конец гостиной.
Mitya spat on the ground, and strode rapidly out of the room, out of the house, into the street,	Митя плюнул и быстрыми шагами вышел из
into the darkness! He walked like one possessed,	комнаты, из дому, на улицу, в темноту! Он шел как
and beating himself on the breast, on the spot	помешанный, ударяя себя по груди, по тому самому
where he had struck himself two days previously,	месту груди, по которому ударял себя два
before Alyosha, the last time he saw him in the dark,	дня тому назад пред Алешей, когда виделся с ним в
on the road. What those blows upon his breast signified, _on that spot_, and what he meant by it—that was, for the time, a secret which was known to no	последний раз вечером, в темноте, на дороге. Что означало это битье себя по груди по этому месту и на что он тем хотел указать — это была пока еще
one in the world, and had not been told even to Alyosha. But that secret meant for him more	тайна, которую не знал никто в мире, которую он не открыл тогда даже Алеше, но в тайне этой
than disgrace; it meant ruin, suicide. So he had	заключался для него более чем позор, заключались
determined, if he did not get hold of the three	гибель и самоубийство, он так уж решил, если не
thousand that would pay his debt to Katerina Ivanovna, and so remove from his breast, from _that spot on	достанет тех трех тысяч, чтоб уплатить Катерине Ивановне и тем снять с своей груди, «с того места
his breast_, the shame he carried upon it, that	груди» позор, который он носил на ней и который
weighed on his conscience. All this will be fully	так давил его совесть. Всё это вполне объяснится
explained to the reader later on, but now that his last hope had vanished, this man, so strong in appearance,	читателю впоследствии, но теперь, после того как исчезла последняя надежда его, этот, столь сильный физически
burst out crying like a little child a few steps	человек, только что прошел несколько шагов от
from the Hohlakovs’ house. He walked on, and not knowing what he was doing, wiped away his tears with his fist. In this way he reached the square, and suddenly became aware that he had stumbled against	дому Хохлаковой, вдруг залился слезами, как малый ребенок. Он шел и в забытьи утирал кулаком слезы. Так вышел он на площадь и вдруг почувствовал,
something. He heard a piercing wail from an old woman whom he had almost knocked down. “Good Lord, you’ve nearly killed me! Why don’t you look where you’re going, scapegrace?”	что наткнулся на что-то всем телом. Раздался пискливый вой какой-то старушонки, которую он чуть не опрокинул. — Господи, чуть не убил! Чего зря шагаешь, сорванец!
“Why, it’s you!” cried Mitya, recognizing the	— Как, это вы? — вскричал Митя, разглядев в темноте
old woman in the dark. It was the old servant who waited on Samsonov, whom Mitya had particularly noticed the day before. “And who are you, my good sir?” said the old woman, in quite a different voice. “I don’t know you in the dark.”	старушонку. Это была та самая старая служанка, которая прислуживала Кузьме Самсонову и которую слишком заметил вчера Митя. — А вы сами кто таковы, батюшка? — совсем другим голосом проговорила старушка, — не признать мне вас в темноте-то.
“You live at Kuzma Kuzmitch’s. You’re the servant there?” “Just so, sir, I was only running out to Prohoritch’s.... But I don’t know you now.”	— Вы у Кузьмы Кузьмича живете, ему прислуживаете? — Точно так, батюшка, сейчас только к Прохорычу сбегала... Да чтой-то я вас всё признать не могу?
“Tell me, my good woman, is Agrafena Alexandrovna there now?” said Mitya, beside himself with suspense. “I saw her to the house some time ago.” “She has been there, sir. She stayed a little while, and went off again.” “What? Went away?” cried Mitya. “When did she go?”	— Скажите, матушка, Аграфена Александровна у вас теперь? — вне себя от ожидания произнес Митя. — Давеча я ее сам проводил. — Была, батюшка, приходила, посидела время и ушла. — Как? Ушла? — вскричал Митя. — Когда ушла?
“Why, as soon as she came. She only stayed a minute.	— Да в ту пору и ушла же, минутку только и побыла
She only told Kuzma Kuzmitch a tale that made him laugh, and then she ran away.”	у нас. Кузьме Кузьмичу сказку одну рассказала, рассмешила его, да и убежала.
“You’re lying, damn you!” roared Mitya. “Aie! Aie!” shrieked the old woman, but Mitya had vanished.	— Врешь, проклятая! — завопил Митя. — А-ай! — закричала старушонка, но Мити и след простыл;
He ran with all his might to the house where Grushenka lived. At the moment he reached it, Grushenka	он побежал что было силы в дом Морозовой. Это
was on her way to Mokroe. It was not more than a quarter of an hour after her departure.	именно было то время, когда Грушенька укатила в Мокрое, прошло не более четверти часа после ее
Fenya was sitting with her grandmother, the old	отъезда. Феня сидела со своею бабушкой, кухаркой
cook, Matryona, in the kitchen when “the captain” ran in. Fenya uttered a piercing shriek on seeing him. “You scream?” roared Mitya, “where is she?” But without giving the terror‐stricken Fenya time to utter a word, he fell all of a heap at her feet.	Матреной, в кухне, когда вдруг вбежал «капитан». Увидав его, Феня закричала благим матом. — Кричишь? — завопил Митя. — Где она? — Но не дав ответить еще слова обомлевшей от страху Фене, он вдруг повалился ей в ноги:
“Fenya, for Christ’s sake, tell me, where is she?”	— Феня, ради господа Христа нашего, скажи, где она?
“I don’t know. Dmitri Fyodorovitch, my dear, I don’t know. You may kill me but I can’t tell you.”	— Батюшка, ничего не знаю, голубчик Дмитрий Федорович, ничего не знаю, хоть убейте, ничего не знаю, —
Fenya swore and protested. “You went out with her yourself not long ago—”	заклялась-забожилась Феня, — сами вы давеча с ней пошли...
“She came back!” “Indeed she didn’t. By God I swear she didn’t come back.”	— Она назад пришла!.. — Голубчик, не приходила, богом клянусь, не приходила!
“You’re lying!” shouted Mitya. “From your terror I know where she is.”	— Врешь, — вскричал Митя, — уж по одному твоему испугу знаю, где она!..
He rushed away. Fenya in her fright was glad she had	Он бросился вон. Испуганная Феня рада была, что дешево
got off so easily. But she knew very well that it was only that he was in such haste, or she	отделалась, но очень хорошо поняла, что ему было
might not have fared so well. But as he ran,	только некогда, а то бы ей, может, несдобровать.
he surprised both Fenya and old Matryona by an unexpected action. On the table stood a brass mortar,	Но убегая, он всё же удивил и Феню, и старуху Матрену одною самою неожиданною выходкой: на столе стояла
with a pestle in it, a small brass pestle, not much more than six inches long. Mitya already had opened the door with one hand when, with the other,	медная ступка, а в ней пестик, небольшой медный пестик, в четверть аршина всего длиною. Митя, выбегая и уже отворив одною рукой дверь, другою вдруг
he snatched up the pestle, and thrust it in his side‐pocket. “Oh, Lord! He’s going to murder some one!” cried Fenya, flinging up her hands.	на лету выхватил пестик из ступки и сунул себе в боковой карман, с ним и был таков. — Ах господи, он убить кого хочет! — всплеснула руками Феня.
Chapter IV. In The Dark Where was he running? “Where could she be	IV В ТЕМНОТЕ Куда побежал он? Известно: «Где же она могла быть,
except at Fyodor Pavlovitch’s? She must have run straight to him from Samsonov’s, that was clear	как не у Федора Павловича? От Самсонова прямо
now. The whole intrigue, the whole deceit was evident.” ... It all rushed whirling through	и побежала к нему, теперь-то уж это ясно. Вся интрига, весь обман теперь очевидны...» Всё это
his mind. He did not run to Marya Kondratyevna’s.	летело, как вихрь, в голове его. На двор к Марье
“There was no need to go there ... not the slightest	Кондратьевне он не забежал: «Туда не надо, отнюдь
need ... he must raise no alarm ... they would run and tell directly.... Marya Kondratyevna was clearly in the plot, Smerdyakov too, he too, all had been bought over!”	не надо... чтобы ни малейшей тревоги... тотчас передадут и предадут... Марья Кондратьевна, очевидно, в заговоре, Смердяков тоже, тоже, все подкуплены!»
He formed another plan of action: he ran a long	У него создалось другое намерение: он обежал большим
way round Fyodor Pavlovitch’s house, crossing the lane, running down Dmitrovsky Street, then over	крюком, чрез переулок, дом Федора Павловича, пробежал
the little bridge, and so came straight to the	Дмитровскую улицу, перебежал потом мостик и прямо
deserted alley at the back, which was empty and uninhabited,	попал в уединенный переулок на задах, пустой и
with, on one side the hurdle fence of a neighbor’s	необитаемый, огороженный с одной стороны плетнем
kitchen‐garden, on the other the strong high fence, that ran all round Fyodor Pavlovitch’s garden.	соседского огорода, а с другой — крепким высоким забором, обходившим кругом сада Федора Павловича.
Here he chose a spot, apparently the very place, where	Тут он выбрал место и, кажется, то самое, где,
according to the tradition, he knew Lizaveta had	по преданию, ему известному, Лизавета Смердящая
once climbed over it: “If she could climb over it,” the thought, God knows why, occurred to	перелезла когда-то забор. «Если уж та смогла перелезть, — бог знает почему мелькнуло в его голове, — то
him, “surely I can.” He did in fact jump up, and	как же бы я-то не перелез?» И действительно, он подскочил
instantly contrived to catch hold of the top of the	и мигом сноровил схватиться рукой за верх забора,
fence. Then he vigorously pulled himself up and sat astride on it. Close by, in the garden stood	затем энергически приподнялся, разом влез и сел на
the bath‐house, but from the fence he could see the lighted windows of the house too.	заборе верхом. Тут вблизи в саду стояла банька, но с забора видны были и освещенные окна дома. «Так
“Yes, the old man’s bedroom is lighted up. She’s	и есть, у старика в спальне освещено, она там!» —
there!” and he leapt from the fence into the garden.	и он спрыгнул с забора в сад. Хоть он и знал, что
Though he knew Grigory was ill and very likely Smerdyakov,	Григорий болен, а может быть, и Смердяков
too, and that there was no one to hear him, he instinctively	в самом деле болен и что услышать его некому,
hid himself, stood still, and began to listen.	но инстинктивно притаился, замер на месте и стал
But there was dead silence on all sides and,	прислушиваться. Но всюду было мертвое молчание
as though of design, complete stillness, not the slightest breath of wind.	и, как нарочно, полное затишье, ни малейшего ветерка.
“And naught but the whispering silence,” the line	«"И только шепчет тишина", — мелькнул почему-то
for some reason rose to his mind. “If only no one heard me jump over the fence! I think not.” Standing	этот стишок в голове его, — вот только не услышал бы кто, как я перескочил; кажется, нет». Постояв
still for a minute, he walked softly over the grass in the garden, avoiding the trees and shrubs. He walked slowly, creeping stealthily at every step,	минутку, он тихонько пошел по саду, по траве; обходя деревья и кусты, шел долго, скрадывая каждый шаг,
listening to his own footsteps. It took him five minutes	к каждому шагу своему сам прислушиваясь. Минут с
to reach the lighted window. He remembered that just under the window there were several thick and high	пять добирался он до освещенного окна. Он помнил, что там под самыми окнами есть несколько больших,
bushes of elder and whitebeam. The door from the	высоких, густых кустов бузины и калины. Выходная
house into the garden on the left‐hand side, was shut; he had carefully looked on purpose to see, in passing. At last he reached the bushes and	дверь из дома в сад в левой стороне фасада была заперта, и он это нарочно и тщательно высмотрел проходя. Наконец достиг и кустов и притаился за
hid behind them. He held his breath. “I must wait	ними. Он не дышал. «Переждать теперь надобно, —
now,” he thought, “to reassure them, in case they heard my footsteps and are listening ... if only I don’t cough or sneeze.”	подумал он, — если они слышали мои шаги и теперь прислушиваются, то чтобы разуверились... как бы только не кашлянуть, не чихнуть...»
He waited two minutes. His heart was beating violently,	Он переждал минуты две, но сердце его билось ужасно,
and, at moments, he could scarcely breathe.	и мгновениями он почти задыхался. «Нет, не пройдет
“No, this throbbing at my heart won’t stop,” he thought. “I can’t wait any longer.” He was standing behind	сердцебиение, — подумал он, — не могу дольше ждать».
a bush in the shadow. The light of the window fell on the front part of the bush. “How red the whitebeam berries are!” he murmured, not knowing why. Softly and noiselessly, step by step,	Он стоял за кустом в тени; передняя половина куста была освещена из окна. «Калина, ягоды, какие красные!» — прошептал он, не зная зачем. Тихо, раздельными неслышными шагами подошел он
he approached the window, and raised himself on	к окну и поднялся на цыпочки. Вся спаленка Федора
tiptoe. All Fyodor Pavlovitch’s bedroom lay open before him. It was not a large room, and was divided in two parts by a red screen, “Chinese,”	Павловича предстала пред ним как на ладони. Это была небольшая комнатка, вся разделенная поперек красными ширмочками, «китайскими», как называл
as Fyodor Pavlovitch used to call it. The word “Chinese” flashed into Mitya’s mind, “and behind the screen,	их Федор Павлович. «Китайские, — пронеслось
is Grushenka,” thought Mitya. He began watching	в уме Мити, — а за ширмами Грушенька». Он стал разглядывать
Fyodor Pavlovitch, who was wearing his new striped‐silk dressing‐gown, which Mitya had never seen, and a silk cord with tassels round the waist. A clean, dandified shirt of fine linen with gold studs peeped out under the collar of the dressing‐gown. On his	Федора Павловича. Тот был в своем новом полосатом шелковом халатике, которого никогда еще не видал у него Митя, подпоясанном шелковым же шнурком с кистями. Из-под ворота халата выглядывало чистое щегольское белье, тонкая голландская рубашка с
head Fyodor Pavlovitch had the same red bandage which Alyosha had seen. “He has got himself up,” thought Mitya. His father was standing near the window, apparently	золотыми запонками. На голове у Федора Павловича была та же красная повязка, которую видел на нем Алеша. «Разоделся», — подумал Митя. Федор Павлович стоял
lost in thought. Suddenly he jerked up his head, listened a moment, and hearing nothing went up to the table, poured out half a glass of brandy from a decanter and drank it off. Then he uttered a deep sigh, again stood still a moment, walked	близ окна, по-видимому, в задумчивости, вдруг он вздернул голову, чуть-чуть прислушался и, ничего не услыхав, подошел к столу, налил из графина полрюмочки коньячку и выпил. Затем вздохнул всею грудью,
carelessly up to the looking‐glass on the wall,	опять постоял, рассеянно подошел к зеркалу в
with his right hand raised the red bandage on his forehead a little, and began examining his bruises and scars, which had not yet disappeared.	простенке, правою рукой приподнял немного красную повязку со лба и стал разглядывать свои синяки
“He’s alone,” thought Mitya, “in all probability he’s alone.” Fyodor Pavlovitch moved away from the looking‐glass,	и болячки, которые еще не прошли. «Он один, — подумал Митя, — по всем вероятностям один». Федор
turned suddenly to the window and looked out. Mitya instantly slipped away into the shadow. “She may be there behind the screen. Perhaps she’s	Павлович отошел от зеркала, вдруг повернулся к окну и глянул в него. Митя мигом отскочил в тень. «Она, может быть, у него за ширмами, может быть
asleep by now,” he thought, with a pang at his heart. Fyodor Pavlovitch moved away from the window. “He’s	уже спит»,— кольнуло его в сердце. Федор Павлович
looking for her out of the window, so she’s not there. Why should he stare out into the dark? He’s wild with impatience.” ... Mitya slipped back at once,	от окна отошел. «Это он в окошко ее высматривал, стало быть, ее нет: чего ему в темноту смотреть?.. нетерпение значит пожирает...» Митя тотчас подскочил и
and fell to gazing in at the window again. The old man was sitting down at the table, apparently disappointed. At last he put his elbow on the	опять стал глядеть в окно. Старик уже сидел пред столиком, видимо пригорюнившись. Наконец
table, and laid his right cheek against his hand. Mitya watched him eagerly. “He’s alone, he’s alone!” he repeated again. “If she were here, his face would be different.”	облокотился и приложил правую ладонь к щеке. Митя жадно вглядывался. «Один, один! — твердил он опять. — Если б она была тут, у него было бы другое лицо». Странное дело: в
Strange to say, a queer, irrational vexation rose up in his heart that she was not here. “It’s not	его сердце вдруг закипела какая-то бессмысленная и чудная досада на то, что ее тут нет. «Не на
that she’s not here,” he explained to himself,	то, что ее тут нет, — осмыслил и сам ответил
immediately, “but that I can’t tell for certain whether	Митя себе тотчас же, — а на то, что никак наверно
she is or not.” Mitya remembered afterwards that his mind was at that moment exceptionally clear, that he took in everything to the slightest detail, and missed no point. But a feeling of misery, the	узнать не могу, тут она или нет». Митя припоминал потом сам, что ум его был в ту минуту ясен необыкновенно и соображал всё до последней подробности, схватывал каждую черточку. Но тоска, тоска неведения
misery of uncertainty and indecision, was growing	и нерешимости нарастала в сердце его с быстротой
in his heart with every instant. “Is she here	непомерною. «Здесь она, наконец, или не здесь?»
or not?” The angry doubt filled his heart, and suddenly, making up his mind, he put out his	— злобно закипело у него в сердце. И он вдруг решился,
hand and softly knocked on the window frame. He knocked	протянул руку и потихоньку постучал в раму окна. Он
the signal the old man had agreed upon with Smerdyakov,	простучал условный знак старика со Смердяковым: два
twice slowly and then three times more quickly, the signal that meant “Grushenka is here!”	первые раза потише, а потом три раза поскорее: тук-тук-тук — знак, обозначавший, что «Грушенька пришла».
The old man started, jerked up his head, and, jumping up quickly, ran to the window. Mitya slipped away	Старик вздрогнул, вздернул голову, быстро вскочил
into the shadow. Fyodor Pavlovitch opened the window and thrust his whole head out.	и бросился к окну. Митя отскочил в тень. Федор Павлович отпер окно и высунул всю свою голову.
“Grushenka, is it you? Is it you?” he said, in a sort of trembling half‐ whisper. “Where are	— Грушенька, ты? Ты, что ли? — проговорил он каким-то дрожащим полушепотом. — Где ты, маточка,
you, my angel, where are you?” He was fearfully agitated and breathless.	ангелочек, где ты? — Он был в страшном волнении, он задыхался.
“He’s alone.” Mitya decided.	«Один!» — решил Митя.
“Where are you?” cried the old man again; and he	— Где же ты? — крикнул опять старик и высунул еще
thrust his head out farther, thrust it out to the shoulders, gazing in all directions, right and left. “Come here, I’ve a little present for you. Come, I’ll show you....”	больше голову, высунул ее с плечами, озираясь на все стороны, направо и налево, — иди сюда; я гостинчику приготовил, иди, покажу!..
“He means the three thousand,” thought Mitya. “But where are you? Are you at the door? I’ll open it directly.”	«Это он про пакет с тремя тысячами», — мелькнуло у Мити. — Да где же?.. Али у дверей? Сейчас отворю...
And the old man almost climbed out of the window,	И старик чуть не вылез из окна, заглядывая направо,
peering out to the right, where there was a door into the garden, trying to see into the darkness.	в сторону, где была дверь в сад, и стараясь
In another second he would certainly have run out to open the door without waiting for Grushenka’s answer.	разглядеть в темноте. Чрез секунду он непременно побежал бы отпирать двери, не дождавшись ответа Грушеньки.
Mitya looked at him from the side without stirring. The old man’s profile that he loathed so, his pendent	Митя смотрел сбоку и не шевелился. Весь столь противный ему профиль старика, весь отвисший кадык его, нос
Adam’s apple, his hooked nose, his lips that smiled in greedy expectation, were all brightly lighted	крючком, улыбающийся в сладостном ожидании, губы его,
up by the slanting lamplight falling on the left from the room. A horrible fury of hatred suddenly	всё это ярко было освещено косым светом лампы слева из комнаты. Страшная, неистовая злоба закипела
surged up in Mitya’s heart: “There he was, his rival, the man who had tormented him, had ruined his life!” It was a rush of that sudden, furious,	вдруг в сердце Мити: «Вот он, его соперник, его мучитель, мучитель его жизни!» Это был прилив той самой внезапной, мстительной и неистовой злобы,
revengeful anger of which he had spoken, as though	про которую, как бы предчувствуя ее, возвестил
foreseeing it, to Alyosha, four days ago in the arbor,	он Алеше в разговоре с ним в беседке четыре дня
when, in answer to Alyosha’s question, “How can you say you’ll kill our father?” “I don’t know,	назад, когда ответил на вопрос Алеши: «Как можешь ты говорить, что убьешь отца?»
I don’t know,” he had said then. “Perhaps I shall	«Я ведь не знаю, не знаю, — сказал он тогда, — может,
not kill him, perhaps I shall. I’m afraid he’ll suddenly be so loathsome to me at that moment.	не убью, а может, убью. Боюсь, что ненавистен он вдруг мне станет своим лицом в ту самую минуту.
I hate his double chin, his nose, his eyes, his shameless grin. I feel a personal repulsion. That’s what I’m	Ненавижу я его кадык, его нос, его глаза, его бесстыжую
afraid of, that’s what may be too much for me.” ... This personal repulsion was growing unendurable. Mitya was beside himself, he suddenly pulled the brass pestle out of his pocket. “God was watching over me then,” Mitya himself said	насмешку. Личное омерзение чувствую. Вот этого боюсь, вот и не удержусь...» Личное омерзение нарастало нестерпимо. Митя уже не помнил себя и вдруг выхватил медный пестик из кармана... **************************************************************** «Бог, — как сам Митя говорил потом, — сторожил меня
afterwards. At that very moment Grigory waked up	тогда»: как раз в то самое время проснулся на одре
on his bed of sickness. Earlier in the evening he had undergone the treatment which Smerdyakov had described to Ivan. He had rubbed himself all over with vodka mixed with a secret, very strong decoction, had drunk what was left of the mixture	своем больной Григорий Васильевич. К вечеру того же дня он совершил над собою известное лечение, о котором Смердяков рассказывал Ивану Федоровичу, то есть вытерся весь с помощию супруги водкой с каким-то секретным крепчайшим настоем, а остальное выпил
while his wife repeated a “certain prayer” over him, after which he had gone to bed. Marfa	с «некоторою молитвой», прошептанною над ним супругой,
Ignatyevna had tasted the stuff, too, and, being unused to strong drink, slept like the dead beside her husband.	и залег спать. Марфа Игнатьевна вкусила тоже и, как непьющая, заснула подле супруга мертвым сном.
But Grigory waked up in the night, quite suddenly, and, after a moment’s reflection, though he immediately	Но вот совсем неожиданно Григорий вдруг проснулся в ночи, сообразил минутку и хоть тотчас же опять
felt a sharp pain in his back, he sat up in bed.	почувствовал жгучую боль в пояснице, но поднялся
Then he deliberated again, got up and dressed hurriedly. Perhaps his conscience was uneasy at the thought of	на постели. Затем опять что-то обдумал, встал и наскоро оделся. Может быть, угрызение совести кольнуло
sleeping while the house was unguarded “in such perilous	его за то, что он спит, а дом без сторожа «в такое
times.” Smerdyakov, exhausted by his fit, lay motionless in the next room. Marfa Ignatyevna did not stir. “The	опасное время». Разбитый падучею Смердяков лежал в другой каморке без движения. Марфа Игнатьевна не
stuff’s been too much for the woman,” Grigory thought, glancing at her, and groaning, he went out on the steps. No doubt he only intended to look out from	шевелилась. «Ослабела баба», — подумал, глянув на нее, Григорий Васильевич и кряхтя вышел на крылечко. Конечно, он хотел только глянуть с крылечка,
the steps, for he was hardly able to walk, the pain	потому что ходить был не в силах, боль в пояснице
in his back and his right leg was intolerable. But he suddenly remembered that he had not locked the little gate into the garden that evening. He	и в правой ноге была нестерпимая. Но как раз вдруг припомнил, что калитку в сад он с вечера на замок не запер. Это был человек аккуратнейший и
was the most punctual and precise of men, a man who adhered to an unchangeable routine, and habits	точнейший, человек раз установившегося порядка
that lasted for years. Limping and writhing with pain he went down the steps and towards the garden. Yes, the gate stood wide open. Mechanically he stepped into the garden. Perhaps he fancied something,	и многолетних привычек. Хромая и корчась от боли, сошел он с крылечка и направился к саду. Так и есть, калитка совсем настежь, Машинально ступил он в сад: может быть, ему что померещилось, может,
perhaps caught some sound, and, glancing to the	услыхал какой-нибудь звук, но, глянув налево, увидал
left he saw his master’s window open. No one was looking out of it then.	отворенное окно у барина, пустое уже окошко, никто уже из него не выглядывал. «Почему отворено, теперь
“What’s it open for? It’s not summer now,” thought Grigory, and suddenly, at that very instant he caught	не лето!» — подумал Григорий, и вдруг, как

---

a glimpse of something extraordinary before him in the garden. Forty paces in front of him a man seemed	раз в то самое мгновение прямо пред ним в саду замелькало что-то необычайное. Шагах в сорока пред ним
to be running in the dark, a sort of shadow was moving very fast. “Good Lord!” cried Grigory beside himself, and forgetting the pain in his back, he hurried to intercept	как бы пробегал в темноте человек, очень быстро двигалась какая-то тень. «Господи!» — проговорил Григорий и, не помня себя, забыв про свою боль
the running figure. He took a short cut, evidently	в пояснице, пустился наперерез бегущему. Он
he knew the garden better; the flying figure went	взял короче, сад был ему, видимо, знакомее, чем
towards the bath‐house, ran behind it and rushed	бегущему; тот же направлялся к бане, пробежал за
to the garden fence. Grigory followed, not losing sight of him, and ran, forgetting everything. He	баню, бросился к стене... Григорий следил его, не теряя из виду, и бежал не помня себя. Он добежал
reached the fence at the very moment the man	до забора как раз в ту минуту, когда беглец уже перелезал
was climbing over it. Grigory cried out, beside	забор. Вне себя завопил Григорий, кинулся
himself, pounced on him, and clutched his leg in his two hands.	и вцепился обеими руками в его ногу. Так и есть,
Yes, his foreboding had not deceived him. He recognized him, it was he, the “monster,” the “parricide.”	предчувствие не обмануло его; он узнал его, это был он, «изверг-отцеубивец»!
“Parricide!” the old man shouted so that the whole neighborhood could hear, but he had not time to shout more, he fell at once, as though struck by lightning.	— Отцеубивец! — прокричал старик на всю окрестность, но только это и успел прокричать; он вдруг упал как
Mitya jumped back into the garden and bent	пораженный громом. Митя соскочил опять в сад и
over the fallen man. In Mitya’s hands was a	нагнулся над поверженным. В руках Мити был медный
brass pestle, and he flung it mechanically in the grass. The pestle fell two paces from Grigory, not in the grass but on the path, in a most conspicuous	пестик, и он машинально отбросил его в траву. Пестик упал в двух шагах от Григория, но не в траву,
place. For some seconds he examined the prostrate	а на тропинку, на самое видное место. Несколько
figure before him. The old man’s head was covered	секунд рассматривал он лежащего пред ним. Голова
with blood. Mitya put out his hand and began feeling	старика была вся в крови; Митя протянул руку и стал
it. He remembered afterwards clearly, that he had been awfully anxious to make sure whether he had broken the old man’s skull, or simply stunned	ее ощупывать. Он припомнил потом ясно, что ему ужасно захотелось в ту минуту «вполне убедиться», проломил он череп старику или только «огорошил»
him with the pestle. But the blood was flowing	его пестиком по темени? Но кровь лилась, лилась
horribly; and in a moment Mitya’s fingers were drenched with the hot stream. He remembered taking out of his pocket the clean white handkerchief with which he had provided himself for his visit to Madame	ужасно и мигом облила горячею струей дрожащие пальцы Мити. Он помнил, что выхватил из кармана свой белый новый платок, которым запасся,
Hohlakov, and putting it to the old man’s head, senselessly	идя к Хохлаковой, и приложил к голове старика,
trying to wipe the blood from his face and temples. But the handkerchief was instantly soaked with blood. “Good heavens! what am I doing it for?” thought Mitya, suddenly pulling himself together. “If I have	бессмысленно стараясь оттереть кровь со лба и с лица. Но и платок мигом весь намок кровью. «Господи, да для чего это я? — очнулся вдруг Митя, — коли уж
broken his skull, how can I find out now? And what difference does it make now?” he added, hopelessly. “If I’ve killed him, I’ve killed him.... You’ve come to grief, old man, so there you must	проломил, то как теперь узнать... Да и не всё ли теперь равно! — прибавил он вдруг безнадежно, — убил так убил... Попался старик и лежи!»
lie!” he said aloud. And suddenly turning to the fence, he vaulted over it into the lane and fell	— громко проговорил он и вдруг кинулся на забор, перепрыгнул
to running—the handkerchief soaked with blood he	в переулок и пустился бежать. Намокший кровью платок
held, crushed up in his right fist, and as he ran	был скомкан у него в правом кулаке, и он на бегу
he thrust it into the back pocket of his coat. He	сунул его в задний карман сюртука. Он
ran headlong, and the few passers‐by who met him in	бежал сломя голову, и несколько редких прохожих,
the dark, in the streets, remembered afterwards that they had met a man running that night. He flew back again to the widow Morozov’s house. Immediately after he had left it that evening,	повстречавшихся ему в темноте, на улицах города, запомнили потом, как встретили они в ту ночь неистово бегущего человека. Летел он опять в дом Морозовой. Давеча Феня, тотчас по уходе его,
Fenya had rushed to the chief porter, Nazar Ivanovitch, and besought him, for Christ’s sake, “not to let	бросилась к старшему дворнику Назару Ивановичу и «Христом-богом» начала молить его, чтоб он «не впускал
the captain in again to‐day or to‐morrow.” Nazar	уж больше капитана ни сегодня, ни завтра».
Ivanovitch promised, but went upstairs to his mistress	Назар Иванович, выслушав, согласился, но на грех отлучился наверх к барыне, куда его внезапно
who had suddenly sent for him, and meeting his nephew, a boy of twenty, who had recently come from the country,	позвали, и на ходу, встретив своего племянника, парня лет двадцати, недавно только прибывшего из
on the way up told him to take his place, but forgot	деревни, приказал ему побыть на дворе, но забыл
to mention “the captain.” Mitya, running up to the gate, knocked. The lad instantly recognized him, for Mitya had more than once tipped him. Opening the gate at once, he let him in, and hastened	приказать о капитане. Добежав до ворот, Митя постучался. Парень мигом узнал его: Митя не раз уже давал ему на чай. Тотчас же отворил ему калитку, впустил
to inform him with a good‐humored smile that “Agrafena Alexandrovna is not at home now, you know.” “Where is she then, Prohor?” asked Mitya, stopping short. “She set off this evening, some two hours ago, with Timofey, to Mokroe.” “What for?” cried Mitya. “That I can’t say. To see some officer. Some one invited her and horses were sent to fetch her.”	и, весело улыбаясь, предупредительно поспешил уведомить, что «ведь Аграфены Александровны теперь дома-то и нет-с». — Где же она, Прохор? — вдруг остановился Митя. — Давеча уехала, часа с два тому, с Тимофеем, в Мокрое. — Зачем? — крикнул Митя. — Этого знать не могу-с, к офицеру какому-то, кто-то их позвал оттудова и лошадей прислали...
Mitya left him, and ran like a madman to Fenya. Chapter V. A Sudden Resolution	Митя бросил его и как полоумный вбежал к Фене. V ВНЕЗАПНОЕ РЕШЕНИЕ
She was sitting in the kitchen with her grandmother;	Та сидела в кухне с бабушкой, обе собирались
they were both just going to bed. Relying on Nazar	ложиться спать. Надеясь на Назара Ивановича,
Ivanovitch, they had not locked themselves in. Mitya ran in, pounced on Fenya and seized her by the throat.	они изнутри опять-таки не заперлись. Митя вбежал, кинулся на Феню и крепко схватил ее за горло.
“Speak at once! Where is she? With whom is she now, at Mokroe?” he roared furiously.	— Говори сейчас, где она, с кем теперь в Мокром? — завопил он в исступлении.
Both the women squealed.	Обе женщины взвизгнули.
“Aie! I’ll tell you. Aie! Dmitri Fyodorovitch, darling, I’ll tell you everything directly, I won’t hide	— Ай скажу, ай, голубчик Дмитрий Федорович, сейчас всё скажу, ничего не потаю, — прокричала
anything,” gabbled Fenya, frightened to death; “she’s gone to Mokroe, to her officer.”	скороговоркой насмерть испуганная Феня. — Она в Мокрое к офицеру поехала.
“What officer?” roared Mitya.	— К какому офицеру? — вопил Митя.
“To her officer, the same one she used to know, the one who threw her over five years ago,” cackled Fenya, as fast as she could speak. Mitya withdrew the hands with which he was squeezing	— К прежнему офицеру, к тому самому, к прежнему своему, пять лет тому который был, бросил и уехал, — тою же скороговоркой протрещала Феня. Дмитрий Федорович отнял руки, которыми сжимал
her throat. He stood facing her, pale as death, unable to utter a word, but his eyes showed that he realized it all, all, from the first word, and guessed the whole position. Poor Fenya was not in a condition	ей горло. Он стоял пред нею бледный как мертвец и безгласный, но по глазам его было видно, что он всё разом понял, всё, всё разом с полслова понял до последней черточки и обо всем догадался. Не бедной
at that moment to observe whether he understood	Фене, конечно, было наблюдать в ту секунду, понял
or not. She remained sitting on the trunk as she had been when he ran into the room, trembling all over, holding her hands out before her as though trying to defend herself. She seemed to have grown rigid	он или нет. Она как была, сидя на сундуке, когда он вбежал, так и осталась теперь, вся трепещущая и, выставив пред собою руки, как бы желая защититься,
in that position. Her wide‐opened, scared eyes were fixed immovably upon him. And to make matters worse,	так и замерла в этом положении. Испуганными, расширенными от страха зрачками глаз впилась она в него
both his hands were smeared with blood. On the way, as he ran, he must have touched his forehead with them, wiping off the perspiration,	неподвижно. А у того как раз к тому обе руки были запачканы в крови. Дорогой, когда бежал, он, должно быть, дотрогивался ими до своего лба,
so that on his forehead and his right cheek were	вытирая с лица пот, так что и на лбу, и на правой
blood‐stained patches. Fenya was on the verge	щеке остались красные пятна размазанной крови. С
of hysterics. The old cook had jumped up and was staring at him like a mad woman, almost unconscious with terror. Mitya stood for a moment, then mechanically sank on to a chair next to Fenya. He sat, not reflecting but, as it were, terror‐stricken,	Феней могла сейчас начаться истерика, старуха же кухарка вскочила и глядела как сумасшедшая, почти потеряв сознание. Дмитрий Федорович простоял с минуту и вдруг машинально опустился возле Фени на стул. Он сидел и не то чтобы соображал, а был как бы
benumbed. Yet everything was clear as day: that	в испуге, точно в каком-то столбняке. Но всё было
officer, he knew about him, he knew everything perfectly,	ясно как день: этот офицер — он знал про него, знал
he had known it from Grushenka herself, had known	ведь отлично всё, знал от самой же Грушеньки,
that a letter had come from him a month before.	знал, что месяц назад он письмо прислал. Значит,
So that for a month, for a whole month, this had been going on, a secret from him, till the very	месяц, целый месяц это дело велось в глубокой от него тайне до самого теперешнего приезда этого
arrival of this new man, and he had never thought of him! But how could he, how could he not have	нового человека, а он-то и не думал о нем!
thought of him? Why was it he had forgotten this	Но как мог, как мог он не думать о нем? Почему он
officer, like that, forgotten him as soon as he heard	так-таки и забыл тогда про этого офицера, забыл тотчас
of him? That was the question that faced him like some monstrous thing. And he looked at this monstrous thing with horror, growing cold with horror. But suddenly, as gently and mildly as a gentle and affectionate child, he began speaking to Fenya as though he had utterly forgotten how he had scared	же, как узнал про него? Вот вопрос, который стоял пред ним, как какое-то чудище. И он созерцал это чудище действительно в испуге, похолодев от испуга. Но вдруг он тихо и кротко, как тихий и ласковый ребенок, заговорил с Феней, совсем точно и забыв, что сейчас ее так перепугал, обидел и измучил.
and hurt her just now. He fell to questioning Fenya with an extreme preciseness, astonishing in his position,	Он вдруг с чрезвычайною и даже удивительною в его положении точностью принялся расспрашивать Феню.
and though the girl looked wildly at his blood‐stained	А Феня хоть и дико смотрела на окровавленные
hands, she, too, with wonderful readiness and rapidity,	руки его, но тоже с удивительною готовностью
answered every question as though eager to put the whole truth and nothing but the truth	и поспешностью принялась отвечать ему на каждый вопрос, даже как бы спеша выложить ему всю «правду правдинскую».
before him. Little by little, even with a sort of enjoyment, she began explaining every detail, not wanting to torment him, but, as it were, eager to be of the utmost service to him. She described the whole of that day, in great detail, the visit	Мало-помалу, даже с какою-то радостью начала излагать все подробности, и вовсе не желая мучить, а как бы спеша изо всех сил от сердца услужить ему. До последней подробности рассказала она ему и весь
of Rakitin and Alyosha, how she, Fenya, had stood on the watch, how the mistress had set off, and how she had called out of the window to Alyosha to give	сегодняшний день, посещение Ракитина и Алеши, как она, Феня, стояла на сторожах, как барыня поехала и что она прокричала в окошко Алеше поклон ему, Митеньке,
him, Mitya, her greetings, and to tell him “to remember for ever how she had loved him for an hour.”	и чтобы «вечно помнил, как любила она его часочек».
Hearing of the message, Mitya suddenly smiled, and there was a flush of color on his pale cheeks.	Выслушав о поклоне, Митя вдруг усмехнулся, и на бледных щеках его вспыхнул румянец. Феня в ту же
At the same moment Fenya said to him, not a bit afraid now to be inquisitive:	минуту сказала ему, уже ни крошечки не боясь за свое любопытство:
“Look at your hands, Dmitri Fyodorovitch. They’re all over blood!”	— Руки-то какие у вас, Дмитрий Федорович, все-то в крови!
“Yes,” answered Mitya mechanically. He looked carelessly	— Да, — ответил машинально Митя, рассеянно посмотрел
at his hands and at once forgot them and Fenya’s question. He sank into silence again. Twenty minutes had passed since he had run in. His first horror was over, but evidently some new fixed determination had taken possession of him. He suddenly stood up, smiling dreamily. “What has happened to you, sir?” said	на свои руки и тотчас забыл про них и про вопрос Фени. Он опять погрузился в молчание. С тех пор как вбежал он, прошло уже минут двадцать. Давешний испуг его прошел, но, видимо, им уже овладела вполне какая-то новая непреклонная решимость. Он вдруг встал с места и задумчиво улыбнулся. — Барин, что с вами это такое было? — проговорила
Fenya, pointing to his hands again. She spoke compassionately, as though she felt very near to him now in his grief. Mitya looked at his hands again.	Феня, опять показывая ему на его руки, — проговорила с сожалением, точно самое близкое теперь к нему в горе его существо. Митя опять посмотрел себе на руки.
“That’s blood, Fenya,” he said, looking at her with a strange expression. “That’s human blood, and my	— Это кровь, Феня, — проговорил он, со странным выражением смотря на нее, — это кровь человеческая и, боже,
God! why was it shed? But ... Fenya ... there’s a fence here” (he looked at her as though setting	зачем она пролилась! Но... Феня... тут один забор (он глядел на нее как бы загадывая ей загадку), один
her a riddle), “a high fence, and terrible to look at. But at dawn to‐morrow, when the sun rises,	высокий забор и страшный на вид, но... завтра на
Mitya will leap over that fence.... You don’t	рассвете, когда «взлетит солнце», Митенька через этот
understand what fence, Fenya, and, never mind....	забор перескочит... Не понимаешь, Феня, какой забор,
You’ll hear to‐morrow and understand ... and now, good‐by. I won’t stand in her way. I’ll step aside, I know how to step aside. Live, my joy....	ну да ничего... всё равно, завтра услышишь и всё поймешь... а теперь прощай! Не помешаю и устранюсь, сумею устраниться. Живи, моя радость...
You loved me for an hour, remember Mityenka Karamazov	любила меня часок, так и помни навеки Митеньку Карамазова...
so for ever.... She always used to call me Mityenka, do you remember?”	Ведь она меня всё называла Митенькой, помнишь?
And with those words he went suddenly out of the kitchen. Fenya was almost more frightened at this sudden departure than she had been when he ran in and attacked her.	И с этими словами вдруг вышел из кухни. А Феня выхода этого испугалась чуть не больше еще, чем когда он давеча вбежал и бросился на нее.
Just ten minutes later Dmitri went in to Pyotr	Ровно десять минут спустя Дмитрий Федорович
Ilyitch Perhotin, the young official with whom he had pawned his pistols. It was by now half‐past	вошел к тому молодому чиновнику, Петру Ильичу Перхотину, которому давеча заложил пистолеты. Было уже половина
eight, and Pyotr Ilyitch had finished his evening tea, and had just put his coat on again to go to the “Metropolis” to play billiards. Mitya caught him coming out. Seeing him with his face all smeared with blood, the young man uttered a cry of surprise. “Good heavens! What is the matter?”	девятого, и Петр Ильич, напившись дома чаю, только что облекся снова в сюртук, чтоб отправиться в трактир «Столичный город» поиграть на биллиарде. Митя захватил его на выходе. Тот, увидев его и его запачканное кровью лицо, так и вскрикнул: — Господи! Да что это с вами?
“I’ve come for my pistols,” said Mitya, “and brought you the money. And thanks very much. I’m in a hurry, Pyotr Ilyitch, please make haste.” Pyotr Ilyitch grew more and more surprised; he suddenly caught sight of a bundle of bank‐notes in Mitya’s hand, and what was more, he had walked in holding	— А вот, — быстро проговорил Митя, — за пистолетами моими пришел и вам деньги принес. С благодарностию. Тороплюсь, Петр Ильич, пожалуйста поскорее. Петр Ильич всё больше и больше удивлялся: в руках Мити он вдруг рассмотрел кучу денег, а главное, он
the notes as no one walks in and no one carries money: he had them in his right hand, and held them outstretched as if to show them. Perhotin’s	держал эту кучу и вошел с нею, как никто деньги не держит и никто с ними не входит: все кредитки нес в правой руке, точно напоказ, прямо держа руку
servant‐boy, who met Mitya in the passage, said afterwards that he walked into the passage in the same way, with the money outstretched in his hand, so he must have been carrying them like that even in the streets. They were all rainbow‐colored hundred‐rouble notes, and the fingers holding them were covered with blood. When Pyotr Ilyitch was questioned later on as to the sum of money, he said that it was difficult to judge	пред собою. Мальчик, слуга чиновника, встретивший Митю в передней, сказывал потом, что он так и в переднюю вошел с деньгами в руках, стало быть, и по улице всё так же нес их пред собою в правой руке. Бумажки были всё сторублевые, радужные, придерживал он их окровавленными пальцами. Петр Ильич потом на позднейшие вопросы интересовавшихся лиц: сколько было денег? — заявлял, что тогда сосчитать на глаз трудно
at a glance, but that it might have been two thousand, or perhaps three, but it was a big, “fat”	было, может быть, две тысячи, может быть, три, но пачка была большая, «плотненькая». Сам же Дмитрий
bundle. “Dmitri Fyodorovitch,” so he testified afterwards, “seemed unlike himself, too; not drunk, but, as it were, exalted, lost to everything, but at the same time, as it were, absorbed, as though	Федорович, как показывал он тоже потом, «был как бы тоже совсем не в себе, но не пьян, а точно в каком-то восторге, очень рассеян, а в то же время
pondering and searching for something and unable to come to a decision. He was in great haste, answered	как будто и сосредоточен, точно об чем-то думал и добивался и решить не мог. Очень торопился, отвечал
abruptly and very strangely, and at moments seemed not at all dejected but quite cheerful.” “But what _is_ the matter with you? What’s wrong?” cried Pyotr Ilyitch, looking wildly at his guest. “How is it that you’re all covered with blood? Have you had a fall? Look at yourself!” He took him by the elbow and led him to the glass.	резко, очень странно, мгновениями же был как будто вовсе не в горе, а даже весел». — Да с вами-то что, с вами-то что теперь? — прокричал опять Петр Ильич, дико рассматривая гостя. — Как это вы так раскровенились, упали, что ли, посмотрите! Он схватил его за локоть и поставил к зеркалу. Митя,
Seeing his blood‐stained face, Mitya started and scowled wrathfully. “Damnation! That’s the last straw,” he muttered angrily, hurriedly changing the notes from his right	увидав свое запачканное кровью лицо, вздрогнул и гневно нахмурился. — Э, черт! Этого недоставало, — пробормотал он со
hand to the left, and impulsively jerked the handkerchief out of his pocket. But the handkerchief turned out to be soaked with blood, too (it was the	злобой, быстро переложил из правой руки кредитки в левую и судорожно выдернул из кармана платок. Но и платок оказался весь в крови (этим самым платком
handkerchief he had used to wipe Grigory’s face). There was scarcely a white spot on it, and it had not merely begun to dry, but had stiffened into	он вытирал голову и лицо Григорию): ни одного почти местечка не было белого, и не то что начал
a crumpled ball and could not be pulled apart. Mitya threw it angrily on the floor. “Oh, damn it!” he said. “Haven’t you a rag of some sort ... to wipe my face?”	засыхать, а как-то заскоруз в комке и не хотел развернуться. Митя злобно шваркнул его об пол. — Э, черт! Нет ли у вас какой тряпки... обтереться бы...
“So you’re only stained, not wounded? You’d better wash,” said Pyotr Ilyitch. “Here’s a wash‐stand. I’ll pour you out some water.”	— Так вы только запачкались, а не ранены? Так уж лучше вымойтесь, — ответил Петр Ильич.
“A wash‐stand? That’s all right ... but where am I to put this?” With the strangest perplexity he indicated his bundle of hundred‐rouble notes, looking inquiringly at Pyotr Ilyitch as though it were for him to decide what he, Mitya, was to do with his own money.	— Вот рукомойник, я вам подам. — Рукомойник? Это хорошо... только куда же я это дену? — в каком-то совсем уж странном недоумении указал он Петру Ильичу на свою пачку сторублевых, вопросительно глядя на него, точно тот должен был решить, куда ему девать свои собственные деньги.
“In your pocket, or on the table here. They won’t be lost.” “In my pocket? Yes, in my pocket. All right.... But, I say, that’s all nonsense,” he cried, as though	— В карман суньте али на стол вот здесь положите, не пропадут. — В карман? Да, в карман. Это хорошо... Нет, видите ли, это всё вздор! — вскричал он, как бы вдруг выходя
suddenly coming out of his absorption. “Look here,	из рассеянности. — Видите: мы сперва это дело кончим,
let’s first settle that business of the pistols. Give them back to me. Here’s your money ... because I am in great need of them ... and I haven’t a minute, a minute to spare.”	пистолеты-то, вы мне их отдайте, а вот ваши деньги... потому что мне очень, очень нужно... и времени, времени ни капли...
And taking the topmost note from the bundle he held it out to Pyotr Ilyitch. “But I shan’t have change enough. Haven’t you less?”	И, сняв с пачки верхнюю сторублевую, он протянул ее чиновнику. — Да у меня и сдачи не будет, — заметил тот, —
“No,” said Mitya, looking again at the bundle, and as though not trusting his own words he turned over two or three of the topmost ones.	у вас мельче нет? — Нет, — сказал Митя, поглядев опять на пачку, и, как бы неуверенный в словах своих, попробовал пальцами две-три бумажки сверху,
“No, they’re all alike,” he added, and again he looked inquiringly at Pyotr Ilyitch.	— нет, всё такие же, — прибавил он и опять вопросительно поглядел на Петра Ильича.
“How have you grown so rich?” the latter asked. “Wait,	— Да откуда вы так разбогатели? — спросил тот.
I’ll send my boy to Plotnikov’s, they close late—to see if they won’t change it. Here, Misha!” he called into the passage.	— Постойте, я мальчишку своего пошлю сбегать к Плотниковым. Они запирают поздно — вот не разменяют ли. Эй, Миша! — крикнул он в переднюю. — В лавку
“To Plotnikov’s shop—first‐rate!” cried Mitya, as	к Плотниковым — великолепнейшее дело! — крикнул и
though struck by an idea. “Misha,” he turned	Митя, как бы осененный какою-то мыслью. — Миша, —
to the boy as he came in, “look here, run to Plotnikov’s	обернулся он к вошедшему мальчику, — видишь,
and tell them that Dmitri Fyodorovitch sends his greetings, and will be there directly....	беги к Плотниковым и скажи, что Дмитрий Федорович велел кланяться и сейчас сам будет... Да
But listen, listen, tell them to have champagne,	слушай, слушай: чтобы к его приходу приготовили
three dozen bottles, ready before I come, and packed	шампанского, этак дюжинки три, да уложили как тогда,
as it was to take to Mokroe. I took four dozen with me then,” he added (suddenly addressing Pyotr Ilyitch);	когда в Мокрое ездил... Я тогда четыре дюжины у них взял, — вдруг обратился он к Петру Ильичу, — они
“they know all about it, don’t you trouble, Misha,”	уж знают, не беспокойся, Миша, — повернулся
he turned again to the boy. “Stay, listen; tell them	он опять к мальчику. — Да слушай: чтобы сыру там,
to put in cheese, Strasburg pies, smoked fish,	пирогов страсбургских, сигов копченых, ветчины,
ham, caviare, and everything, everything they’ve got, up to a hundred roubles, or a hundred and twenty	икры, ну и всего, всего, что только есть у них, рублей этак на сто или на сто двадцать, как прежде было...
as before.... But wait: don’t let them forget dessert,	Да слушай: гостинцев чтобы не забыли, конфет,
sweets, pears, water‐melons, two or three or four—no,	груш, арбуза два или три, аль четыре — ну нет,
one melon’s enough, and chocolate, candy, toffee, fondants; in fact, everything I took to Mokroe	арбуза-то одного довольно, а шоколаду, леденцов, монпансье, тягушек — ну всего, что тогда со мной в Мокрое уложили,
before, three hundred roubles’ worth with the	с шампанским рублей на триста чтобы было... Ну,
champagne ... let it be just the same again. And remember, Misha, if you are called Misha—His name	вот и теперь чтобы так же точно. Да вспомни ты, Миша,
is Misha, isn’t it?” He turned to Pyotr Ilyitch again.	если ты Миша... Ведь его Мишей зовут? — опять обратился он к Петру Ильичу.
“Wait a minute,” Protr Ilyitch intervened, listening and watching him uneasily, “you’d better go yourself and tell them. He’ll muddle it.”	— Да постойте, — перебил Петр Ильич, с беспокойством его слушая и рассматривая, — вы лучше сами пойдете, тогда и скажете, а он переврет.
“He will, I see he will! Eh, Misha! Why, I was	— Переврет, вижу, что переврет! Эх, Миша, а я
going to kiss you for the commission.... If you don’t	было тебя поцеловать хотел за комиссию... Коли
make a mistake, there’s ten roubles for you, run along,	не переврешь, десять рублей тебе, скачи скорей...
make haste.... Champagne’s the chief thing, let them bring up champagne. And brandy, too, and red and white wine, and all I had then.... They know what I had then.”	Шампанское, главное шампанское чтобы выкатили, да и коньячку, и красного, и белого, и всего этого, как тогда... Они уж знают, как тогда было.
“But listen!” Pyotr Ilyitch interrupted with some	— Да слушайте вы! — с нетерпением уже перебил
impatience. “I say, let him simply run and change the money and tell them not to close, and you go and tell them.... Give him your note. Be off, Misha! Put your best leg forward!”	Петр Ильич. — Я говорю: пусть он только сбегает разменять да прикажет, чтобы не запирали, а вы пойдете и сами скажете... Давайте вашу кредитку. Марш, Миша, одна нога там, другая тут! — Петр Ильич,
Pyotr Ilyitch seemed to hurry Misha off on purpose, because the boy remained standing with his mouth and eyes wide open, apparently understanding little of Mitya’s orders, gazing up with amazement and terror at his blood‐stained face and the trembling bloodstained fingers that held the notes.	кажется, нарочно поскорей прогнал Мишу, потому что тот как стал пред гостем, выпуча глаза на его кровавое лицо и окровавленные руки с пучком денег в дрожавших пальцах, так и стоял, разиня рот от удивления и страха, и, вероятно, мало понял изо всего того, что ему наказывал Митя.
“Well, now come and wash,” said Pyotr Ilyitch sternly.	— Ну, теперь пойдемте мыться, — сурово сказал Петр
“Put the money on the table or else in your pocket.... That’s right, come along. But take off your coat.” And beginning to help him off with his coat, he cried out again: “Look, your coat’s covered with blood, too!”	Ильич. — Положите деньги на стол али суньте в карман... Вот так, идем. Да снимите сюртук. И он стал ему помогать снять сюртук и вдруг опять вскрикнул: — Смотрите, у вас и сюртук в крови!
“That ... it’s not the coat. It’s only a little here on the sleeve.... And that’s only here where the handkerchief lay. It must have soaked	— Это... это не сюртук. Только немного тут у рукава... А это вот только здесь, где платок лежал. Из
through. I must have sat on the handkerchief at Fenya’s, and the blood’s come through,” Mitya explained at once with a childlike unconsciousness that was astounding. Pyotr Ilyitch listened, frowning. “Well, you must have been up to something; you must have been fighting with some one,” he muttered.	кармана просочилось. Я на платок-то у Фени сел, кровь-то и просочилась, — с какою-то удивительною доверчивостью тотчас же объяснил Митя. ПетрИльич выслушал, нахмурившись. — Угораздило же вас; подрались, должно быть, с
They began to wash. Pyotr Ilyitch held the jug and	кем, — пробормотал он. Начали мыться. Петр Ильич
poured out the water. Mitya, in desperate haste,	держал кувшин и подливал воду. Митя торопился и плохо
scarcely soaped his hands (they were trembling, and Pyotr Ilyitch remembered it afterwards). But the young official insisted on his soaping them	было намылил руки. (Руки у него дрожали, как припомнил потом Петр Ильич.) Петр Ильич тотчас
thoroughly and rubbing them more. He seemed to exercise more and more sway over Mitya, as time went on. It may be noted in passing that he was a young man of sturdy character.	же велел намылить больше и тереть больше. Он как будто брал какой-то верх над Митей в эту минуту, чем дальше, тем больше. Заметим кстати: молодой человек был характера неробкого.
“Look, you haven’t got your nails clean. Now rub	— Смотрите, не отмыли под ногтями; ну, теперь трите
your face; here, on your temples, by your ear.... Will you go in that shirt? Where are you going? Look, all the cuff of your right sleeve is covered with blood.”	лицо, вот тут: на висках, у уха... Вы в этой рубашке и поедете? Куда это вы едете? Смотрите, весь обшлаг правого рукава в крови.
“Yes, it’s all bloody,” observed Mitya, looking at the cuff of his shirt. “Then change your shirt.”	— Да, в крови, — заметил Митя, рассматривая обшлаг рубашки. — Так перемените белье.
“I haven’t time. You see I’ll ...” Mitya went on	— Некогда. А я вот, вот видите... — продолжал с
with the same confiding ingenuousness, drying his	тою же доверчивостью Митя, уже вытирая полотенцем
face and hands on the towel, and putting on his coat. “I’ll turn it up at the wrist. It won’t be seen under the coat.... You see!”	лицо и руки и надевая сюртук, — я вот здесь край рукава загну, его и не видно будет под сюртуком... Видите!
“Tell me now, what game have you been up to? Have you been fighting with some one? In the tavern again,	— Говорите теперь, где это вас угораздило? Подрались, что ли, с кем? Не в трактире ли опять, как тогда?
as before? Have you been beating that captain again?”	Не опять ли с капитаном, как тогда, били его и таскали?
Pyotr Ilyitch asked him reproachfully. “Whom have you been beating now ... or killing, perhaps?” “Nonsense!” said Mitya. “Why ‘nonsense’?”	— как бы с укоризною припомнил Петр Ильич. — Кого еще прибили... али убили, пожалуй? — Вздор! — проговорил Митя. — Как вздор?
“Don’t worry,” said Mitya, and he suddenly laughed. “I smashed an old woman in the market‐place just now.”	— Не надо, — сказал Митя и вдруг усмехнулся. — Это я старушонку одну на площади сейчас раздавил.
“Smashed? An old woman?”	— Раздавили? Старушонку?
“An old man!” cried Mitya, looking Pyotr Ilyitch straight in the face, laughing, and shouting at him as though he were deaf.	— Старика! — крикнул Митя, смотря Петру Ильичу прямо в лицо, смеясь и крича ему как глухому.
“Confound it! An old woman, an old man.... Have you killed some one?” “We made it up. We had a row—and made it up. In	— Э, черт возьми, старика, старушонку... Убили, что ли, кого? — Помирились. Сцепились — и помирились. В одном месте.
a place I know of. We parted friends. A fool.... He’s forgiven me.... He’s sure to have forgiven	Разошлись приятельски. Один дурак... он мне простил...
me by now ... if he had got up, he wouldn’t have forgiven	теперь уж наверно простил... Если бы встал, так
me”—Mitya suddenly winked—“only damn him, you know, I say, Pyotr Ilyitch, damn him! Don’t worry about him! I don’t want to just now!” Mitya snapped out, resolutely. “Whatever do you want to go picking quarrels with every one for? ... Just as you did with that captain over some nonsense.... You’ve	не простил бы, — подмигнул вдруг Митя, — только знаете, к черту его, слышите, Петр Ильич, к черту, не надо! В сию минуту не хочу! — решительно отрезал Митя. — Я ведь к тому, что охота же вам со всяким связываться... как тогда из пустяков с этим штабс-капитаном...
been fighting and now you’re rushing off on the spree—that’s you all over! Three dozen champagne—what do you want all that for?”	Подрались и кутить теперь мчитесь — весь ваш характер. Три дюжины шампанского — это куда же столько?
“Bravo! Now give me the pistols. Upon my honor I’ve	— Браво! Давайте теперь пистолеты. Ей-богу, нет
no time now. I should like to have a chat with you, my dear boy, but I haven’t the time. And there’s	времени. И хотел бы с тобой поговорить, голубчик,
no need, it’s too late for talking. Where’s my money?	да времени нет. Да и не надо вовсе, поздно говорить.
Where have I put it?” he cried, thrusting his hands into his pockets.	А! где же деньги, куда я их дел? — вскрикнул он и принялся совать по карманам руки.
“You put it on the table ... yourself.... Here it	— На стол положили... сами... вон они лежат. Забыли?
is. Had you forgotten? Money’s like dirt or water	Подлинно деньги у вас точно сор аль вода. Вот ваши
to you, it seems. Here are your pistols. It’s an odd	пистолеты. Странно, в шестом часу давеча заложил
thing, at six o’clock you pledged them for ten roubles, and now you’ve got thousands. Two or three I should say.”	их за десять рублей, а теперь эвона у вас, тысяч-то. Две или три, небось?
“Three, you bet,” laughed Mitya, stuffing the notes into the side‐pocket of his trousers. “You’ll lose it like that. Have you found a gold‐mine?” “The mines? The gold‐mines?” Mitya shouted at the top of his voice and went off into a roar	— Три небось, — засмеялся Митя, суя деньги в боковой карман панталон. — Потеряете этак-то. Золотые прииски у вас, что ли? — Прииски? Золотые прииски! — изо всей силы закричал
of laughter. “Would you like to go to the mines,	Митя и закатился смехом. — Хотите, Перхотин,
Perhotin? There’s a lady here who’ll stump up three thousand for you, if only you’ll go. She did it for	на прииски? Тотчас вам одна дама здесь три тысячи
me, she’s so awfully fond of gold‐mines. Do you know Madame Hohlakov?”	отсыплет, чтобы только ехали. Мне отсыпала, уж так она прииски любит! Хохлакову знаете?
“I don’t know her, but I’ve heard of her and seen her. Did she really give you three thousand? Did she really?” said Pyotr Ilyitch, eyeing him dubiously.	— Незнаком, а слыхал и видал. Неужто это она вам три тысячи дала? Так и отсыпала? — недоверчиво глядел Петр Ильич.
“As soon as the sun rises to‐morrow, as soon as Phœbus, ever young, flies upwards, praising	— А вы завтра, как солнце взлетит, вечно юный-то
and glorifying God, you go to her, this Madame Hohlakov,	Феб как взлетит, хваля и славя бога, вы завтра пойдите
and ask her whether she did stump up that three thousand or not. Try and find out.”	к ней, Хохлаковой-то, и спросите у ней сами: отсыпала она мне три тысячи али нет? Справьтесь-ка.
“I don’t know on what terms you are ... since you say it so positively, I suppose she did give	— Я не знаю ваших отношений... коли вы так утвердительно
it to you. You’ve got the money in your hand, but	говорите, значит дала... А вы денежки-то в лапки,
instead of going to Siberia you’re spending it all.... Where are you really off to now, eh?”	да вместо Сибири-то, по всем по трем... Да куда вы в самом деле теперь, а? — В Мокрое.
“To Mokroe.” “To Mokroe? But it’s night!” “Once the lad had all, now the lad has naught,” cried Mitya suddenly. “How ‘naught’? You say that with all those thousands!”	— В Мокрое? Да ведь ночь! — Был Мастрюк во всем, стал Мастрюк ни в чем! — проговорил вдруг Митя. — Как ни в чем? Это с такими-то тысячами, да ни в чем?
“I’m not talking about thousands. Damn thousands! I’m talking of the female character. Fickle is the heart of woman Treacherous and full of vice;	— Я не про тысячи. К черту тысячи! Я про женский нрав говорю: Легковерен женский нрав, И изменчив, и порочен.
I agree with Ulysses. That’s what he says.”	Я с Улиссом согласен, это он говорит.
“I don’t understand you!” “Am I drunk?” “Not drunk, but worse.” “I’m drunk in spirit, Pyotr Ilyitch, drunk in spirit! But that’s enough!”	— Не понимаю я вас! — Пьян, что ли? — Не пьян, а хуже того. — Я духом пьян, Петр Ильич, духом пьян, и довольно, довольно... — Что это вы, пистолет заряжаете?
“What are you doing, loading the pistol?” “I’m loading the pistol.” Unfastening the pistol‐case, Mitya actually opened	— Пистолет заряжаю. Митя действительно, раскрыв ящик с пистолетами, отомкнул
the powder horn, and carefully sprinkled and rammed in the charge. Then he took the bullet and, before inserting it, held it in two fingers in front of the candle.	рожок с порохом и тщательно всыпал и забил заряд. Затем взял пулю и, пред тем как вкатить ее, поднял ее в двух пальцах пред собою над свечкой.
“Why are you looking at the bullet?” asked Pyotr Ilyitch, watching him with uneasy curiosity. “Oh, a fancy. Why, if you meant to put that bullet in your brain, would you look at it or not?”	— Чего это вы на пулю смотрите? — с беспокойным любопытством следил Петр Ильич. — Так. Воображение. Вот если бы ты вздумал эту пулю всадить себе в мозг, то, заряжая пистолет, посмотрел бы на нее или нет?
“Why look at it?”	— Зачем на нее смотреть?
“It’s going into my brain, so it’s interesting to look and see what it’s like. But that’s foolishness, a moment’s foolishness. Now that’s done,” he added, putting in the bullet and driving it home with the ramrod. “Pyotr Ilyitch, my dear fellow, that’s nonsense, all nonsense, and if only you knew what nonsense! Give me a little piece of paper now.”	— В мой мозг войдет, так интересно на нее взглянуть, какова она есть... А впрочем, вздор, минутный вздор. Вот и кончено, — прибавил он, вкатив пулю и заколотив ее паклей. — Петр Ильич, милый, вздор, всё вздор, и если бы ты знал, до какой степени вздор! Дай-ка мне теперь бумажки кусочек.
“Here’s some paper.” “No, a clean new piece, writing‐paper. That’s right.”	— Вот бумажка. — Нет, гладкой, чистой, на которой пишут. Вот так.
And taking a pen from the table, Mitya rapidly	— И Митя, схватив со стола перо, быстро написал
wrote two lines, folded the paper in four, and thrust it in his waistcoat pocket. He put the pistols in the case, locked it up, and kept it in	на бумажке две строки, сложил вчетверо бумажку и сунул в жилетный карман. Пистолеты вложил в ящик, запер ключиком и взял ящик в руки. Затем
his hand. Then he looked at Pyotr Ilyitch with a slow, thoughtful smile. “Now, let’s go.”	посмотрел на Петра Ильича и длинно, вдумчиво улыбнулся. — Теперь идем, — сказал он.
“Where are we going? No, wait a minute.... Are you thinking of putting that bullet in your brain, perhaps?” Pyotr Ilyitch asked uneasily. “I was fooling about the bullet! I want to live.	— Куда идем? Нет, постойте... Это вы, пожалуй, себе в мозг ее хотите послать, пулю-то... — с беспокойством произнес Петр Ильич.
I love life! You may be sure of that. I love golden‐haired Phœbus and his warm light.... Dear Pyotr Ilyitch, do you know how to step aside?” “What do you mean by ‘stepping aside’?”	— Пуля вздор! Я жить хочу, я жизнь люблю! Знай ты это. Я златокудрого Феба и свет его горячий люблю... Милый Петр Ильич, умеешь ты устраниться? — Как это устраниться?
“Making way. Making way for a dear creature, and for one I hate. And to let the one I hate become dear—that’s what making way means! And to say to	— Дорогу дать. Милому существу и ненавистному дать дорогу. И чтоб и ненавистное милым стало, — вот
them: God bless you, go your way, pass on, while I—” “While you—?” “That’s enough, let’s go.”	как дать дорогу! И сказать им: бог с вами, идите, проходите мимо, а я... — А вы? — Довольно, идем.
“Upon my word. I’ll tell some one to prevent your	— Ей-богу, скажу кому-нибудь, — глядел на него Петр
going there,” said Pyotr Ilyitch, looking at him. “What are you going to Mokroe for, now?” “There’s a woman there, a woman. That’s enough for you. You shut up.” “Listen, though you’re such a savage I’ve always liked you.... I feel anxious.” “Thanks, old fellow. I’m a savage you say.	Ильич, — чтобы вас не пустить туда. Зачем вам теперь в Мокрое? — Женщина там, женщина, и довольно с тебя, Петр Ильич, и шабаш! — Послушайте, вы хоть и дики, но вы мне всегда как-то нравились... я вот и беспокоюсь. — Спасибо тебе, брат. Я дикий, говоришь ты. Дикари,
Savages, savages! That’s what I am always saying. Savages! Why, here’s Misha! I was forgetting him.” Misha ran in, post‐haste, with a handful of notes in change, and reported that every one was in a	дикари! Я одно только и твержу: дикари! А да, вот Миша, а я-то его и забыл. Вошел впопыхах Миша с пачкой размененных денег и отрапортовал, что
bustle at the Plotnikovs’; “They’re carrying down the bottles, and the fish, and the tea; it will all be ready directly.” Mitya seized ten roubles	у Плотниковых «все заходили» и бутылки волокут, и рыбу, и чай — сейчас всё готово будет. Митя схватил
and handed it to Pyotr Ilyitch, then tossed another ten‐rouble note to Misha. “Don’t dare to do such a thing!” cried Pyotr Ilyitch. “I won’t have it in my house, it’s a bad, demoralizing habit. Put your money away. Here, put it here, why	десятирублевую и подал Петру Ильичу, а другую десятирублевую кинул Мише. — Не сметь! — вскричал Петр Ильич. — У меня дома нельзя, да и дурное баловство это. Спрячьте ваши
waste it? It would come in handy to‐morrow, and	деньги, вот сюда положите, чего их сорить-то? Завтра
I dare say you’ll be coming to me to borrow ten roubles again. Why do you keep putting the notes in your side‐pocket? Ah, you’ll lose them!”	же пригодятся, ко мне же ведь и придете десять рублей просить. Что это вы в боковой карман всё суете? Эй, потеряете!
“I say, my dear fellow, let’s go to Mokroe together.” “What should I go for?” “I say, let’s open a bottle at once, and drink	— Слушай, милый человек, поедем в Мокрое вместе? — Mнe-то зачем туда? — Слушай, хочешь сейчас бутылку откупорю, выпьем за
to life! I want to drink, and especially to drink with you. I’ve never drunk with you, have I?” “Very well, we can go to the ‘Metropolis.’ I was just going there.” “I haven’t time for that. Let’s drink at the Plotnikovs’, in the back room. Shall I ask you a riddle?”	жизнь! Мне хочется выпить, а пуще всего с тобою выпить. Никогда я с тобою не пил, а? — Пожалуй, в трактире можно, пойдем, я туда сам сейчас отправляюсь. — Некогда в трактире, а у Плотниковых в лавке, в задней комнате. Хочешь, я тебе одну загадку загадаю сейчас.
“Ask away.”	— Загадай.
Mitya took the piece of paper out of his waistcoat pocket, unfolded it and showed it. In a large, distinct	Митя вынул из жилета свою бумажку, развернул ее и показал. Четким и крупным почерком было на ней
hand was written: “I punish myself for my whole life, my whole life I punish!”	написано: «Казню себя за всю жизнь, всю жизнь мою наказую!»
“I will certainly speak to some one, I’ll go at once,” said Pyotr Ilyitch, after reading the paper.	— Право, скажу кому-нибудь, пойду сейчас и скажу, — проговорил, прочитав бумажку, Петр Ильич.
“You won’t have time, dear boy, come and have a drink. March!”	— Не успеешь, голубчик, идем и выпьем, марш!
Plotnikov’s shop was at the corner of the street, next door but one to Pyotr Ilyitch’s. It was the	Лавка Плотниковых приходилась почти через один только дом от Петра Ильича, на углу улицы. Это был
largest grocery shop in our town, and by no means	самый главный бакалейный магазин в нашем городе,
a bad one, belonging to some rich merchants. They kept everything that could be got in a Petersburg	богатых торговцев, и сам по себе весьма недурной. Было всё, что и в любом магазине в столице,
shop, grocery of all sort, wines “bottled by the brothers Eliseyev,” fruits, cigars, tea, coffee, sugar,	всякая бакалея: вина «разлива братьев Елисеевых», фрукты, сигары, чай, сахар, кофе и проч. Всегда
and so on. There were three shop‐assistants and two	сидели три приказчика и бегали два рассыльных
errand boys always employed. Though our part of the country had grown poorer, the landowners	мальчика. Хотя край наш и обеднел, помещики разъехались,
had gone away, and trade had got worse, yet the grocery stores flourished as before, every year with increasing prosperity; there were plenty of purchasers for their goods.	торговля затихла, а бакалея процветала по-прежнему и даже всё лучше и лучше с каждым годом: на эти
They were awaiting Mitya with impatience in the shop. They had vivid recollections of how he had bought,	предметы не переводились покупатели. Митю ждали в лавке с нетерпением. Слишком помнили, как он
three or four weeks ago, wine and goods of all sorts to the value of several hundred roubles, paid	недели три-четыре назад забрал точно так же разом всякого товару и вин на несколько сот рублей чистыми
for in cash (they would never have let him have anything on credit, of course). They remembered that then, as now, he had had a bundle of hundred‐rouble	деньгами (в кредит-то бы ему ничего, конечно, не поверили), помнили, что так же, как и теперь,
notes in his hand, and had scattered them at random,	в руках его торчала целая пачка радужных и он разбрасывал
without bargaining, without reflecting, or caring	их зря, не торгуясь, не соображая и не желая соображать,
to reflect what use so much wine and provisions would be to him. The story was told all over the town that, driving off then with Grushenka to	на что ему столько товару, вина и проч.? Во всем городе потом говорили, что он тогда, укатив
Mokroe, he had “spent three thousand in one night and the following day, and had come back from the spree without a penny.” He had picked up a whole	с Грушенькой в Мокрое, «просадил в одну ночь и следующий за тем день три тысячи разом и воротился с кутежа без гроша, в чем мать родила». Поднял тогда цыган
troop of gypsies (encamped in our neighborhood	целый табор (в то время у нас заночевавший), которые
at the time), who for two days got money without stint out of him while he was drunk, and drank expensive	в два дня вытащили-де у него у пьяного
wine without stint. People used to tell, laughing	без счету денег и выпили без счету дорогого вина.
at Mitya, how he had given champagne to grimy‐ handed	Рассказывали, смеясь над Митей, что в Мокром он
peasants, and feasted the village women and girls on sweets and Strasburg pies. Though to laugh at Mitya to his face was rather a risky proceeding, there was much laughter behind his back, especially in the tavern, at his own ingenuous public avowal	запоил шампанским сиволапых мужиков, деревенских девок и баб закормил конфетами и страсбургскими пирогами. Смеялись тоже у нас, в трактире особенно, над собственным откровенным и публичным тогдашним признанием Мити (не в глаза ему, конечно, смеялись, в глаза ему смеяться было несколько опасно),
that all he had got out of Grushenka by this “escapade” was “permission to kiss her foot, and that was the utmost she had allowed him.”	что от Грушеньки он за всю ту «эскападу» только и получил, что «позволила ему свою ножку поцеловать, а более ничего не позволила».
By the time Mitya and Pyotr Ilyitch reached the shop, they found a cart with three horses harnessed	Когда Митя с Петром Ильичом подошли к лавке, то у входа нашли уже готовую тройку, в телеге, покрытой
abreast with bells, and with Andrey, the driver,	ковром, с колокольчиками и бубенчиками и с ямщиком
ready waiting for Mitya at the entrance. In the shop they had almost entirely finished packing one box	Андреем, ожидавшим Митю. В лавке почти совсем успели
of provisions, and were only waiting for Mitya’s arrival to nail it down and put it in the cart. Pyotr Ilyitch was astounded.	«сладить» один ящик с товаром и ждали только появления Мити, чтобы заколотить и уложить его на телегу. Петр Ильич удивился.
“Where did this cart come from in such a hurry?” he asked Mitya.	— Да откуда поспела у тебя тройка? — спросил он Митю.
“I met Andrey as I ran to you, and told him to drive straight here to the shop. There’s no time to lose.	— К тебе бежал, вот его, Андрея, встретил и велел ему прямо сюда к лавке и подъезжать. Времени
Last time I drove with Timofey, but Timofey now	терять нечего! В прошлый раз с Тимофеем
has gone on before me with the witch. Shall we be very late, Andrey?”	ездил, да Тимофей теперь тю-тю-тю, вперед меня с волшебницей одной укатил. Андрей, опоздаем очень?
“They’ll only get there an hour at most before us, not even that maybe. I got Timofey ready to	— Часом только разве прежде нашего прибудут, да и того не будет, часом всего упредят! — поспешно отозвался Андрей. — Я Тимофея и снарядил,
start. I know how he’ll go. Their pace won’t be	знаю, как поедут. Их езда не наша езда, Дмитрий
ours, Dmitri Fyodorovitch. How could it be? They won’t get there an hour earlier!” Andrey, a lanky, red‐haired, middle‐aged driver, wearing a full‐ skirted coat, and with a kaftan on his arm, replied warmly.	Федорович, где им до нашего. Часом не потрафят раньше! — с жаром перебил Андрей, еще не старый ямщик, рыжеватый, сухощавый парень в поддевке и с армяком на левой руке.
“Fifty roubles for vodka if we’re only an hour behind them.”	— Пятьдесят рублей на водку, коли только часом отстанешь.
“I warrant the time, Dmitri Fyodorovitch. Ech, they won’t be half an hour before us, let alone an hour.”	— За час времени ручаемся, Дмитрий Федорович, эх, получасом не упредят, не то что часом!
Though Mitya bustled about seeing after things, he gave his orders strangely, as it were disconnectedly, and inconsecutively. He began a	Митя хоть и засуетился, распоряжаясь, но говорил и приказывал как-то странно, вразбивку, а не по
sentence and forgot the end of it. Pyotr Ilyitch found himself obliged to come to the rescue.	порядку. Начинал одно и забывал окончание. Петр Ильич нашел необходимым ввязаться и помочь делу.
“Four hundred roubles’ worth, not less than four	— На четыреста рублей, не менее как на четыреста,
hundred roubles’ worth, just as it was then,” commanded	чтобы точь-в-точь по-тогдашнему, — командовал Митя.
Mitya. “Four dozen champagne, not a bottle less.” “What do you want with so much? What’s it for? Stay!”	— Четыре дюжины шампанского, ни одной бутылки меньше. — Зачем тебе столько, к чему это? Стой! — завопил
cried Pyotr Ilyitch. “What’s this box? What’s in it? Surely there isn’t four hundred roubles’ worth here?”	Петр Ильич. — Это что за ящик? С чем? Неужели тут на четыреста рублей?
The officious shopmen began explaining with oily	Ему тотчас же объяснили суетившиеся приказчики
politeness that the first box contained only half	со слащавою речью, что в этом первом ящике всего
a dozen bottles of champagne, and only “the most indispensable	лишь полдюжины шампанского и «всякие необходимые
articles,” such as savories, sweets, toffee, etc. But the main part of the goods ordered would be	на первый случай предметы» из закусок, конфет, монпансье и проч. Но что главное «потребление»
packed and sent off, as on the previous occasion, in a special cart also with three horses traveling at full speed, so that it would arrive not more than an hour later than Dmitri Fyodorovitch himself.	уложится и отправится сей же час особо, как и в тогдашний раз, в особой телеге и тоже тройкой и потрафит к сроку, «разве всего только часом позже Дмитрия Федоровича к месту прибудет».
“Not more than an hour! Not more than an hour! And	— Не более часу, чтоб не более часу, и как можно больше
put in more toffee and fondants. The girls there are so fond of it,” Mitya insisted hotly. “The fondants are all right. But what do you want with four dozen of champagne? One would be enough,”	монпансье и тягушек положите; это там девки любят, — с жаром настаивал Митя. — Тягушек — пусть. Да четыре-то дюжины к чему
said Pyotr Ilyitch, almost angry. He began bargaining, asking for a bill of the goods, and refused to be satisfied. But he only succeeded in saving a hundred roubles. In the end it was agreed that only three hundred roubles’ worth should be sent.	тебе? Одной довольно, — почти осердился уже Петр Ильич. Он стал торговаться, он потребовал счет, он не хотел успокоиться. Спас, однако, всего одну сотню рублей. Остановились на том, чтобы всего товару доставлено было не более как на триста рублей.
“Well, you may go to the devil!” cried Pyotr Ilyitch, on second thoughts. “What’s it to do with me? Throw away your money, since it’s cost you nothing.”	— А, черт вас подери! — вскричал Петр Ильич, как бы вдруг одумавшись, — да мне-то тут что? Бросай свои деньги, коли даром нажил!
“This way, my economist, this way, don’t be angry.”	— Сюда, эконом, сюда, не сердись, — потащил
Mitya drew him into a room at the back of the shop.	его Митя в заднюю комнату лавки. — Вот здесь нам
“They’ll give us a bottle here directly. We’ll taste it. Ech, Pyotr Ilyitch, come along with me, for you’re a nice fellow, the sort I like.”	бутылку сейчас подадут, мы и хлебнем. Эх, Петр Ильич, поедем вместе, потому что ты человек милый, таких люблю.
Mitya sat down on a wicker chair, before a little table, covered with a dirty dinner‐napkin. Pyotr	Митя уселся на плетеный стульчик пред крошечным столиком,
Ilyitch sat down opposite, and the champagne soon appeared, and oysters were suggested to the gentlemen. “First‐class oysters, the last lot in.” “Hang the oysters. I don’t eat them. And we	накрытым грязнейшею салфеткой. Петр Ильич примостился напротив него, и мигом явилось шампанское. Предложили, не пожелают ли господа устриц, «первейших устриц, самого последнего получения». — К черту устриц,
don’t need anything,” cried Pyotr Ilyitch, almost angrily.	я не ем, да и ничего не надо, — почти злобно огрызнулся Петр Ильич.
“There’s no time for oysters,” said Mitya. “And I’m not hungry. Do you know, friend,” he said suddenly, with feeling, “I never have liked all this disorder.” “Who does like it? Three dozen of champagne for peasants, upon my word, that’s enough to make any one angry!”	— Некогда устриц, — заметил Митя, — да и аппетита нет. Знаешь, друг, — проговорил он вдруг с чувством, — не любил я никогда всего этого беспорядка. — Да кто ж его любит! Три дюжины, помилуй, на мужиков, это хоть кого взорвет.
“That’s not what I mean. I’m talking of a higher	— Я не про это. Я про высший порядок. Порядку
order. There’s no order in me, no higher order. But ... that’s all over. There’s no need to grieve about	во мне нет, высшего порядка... Но... всё это закончено,
it. It’s too late, damn it! My whole life has been disorder, and one must set it in order. Is that a pun, eh?” “You’re raving, not making puns!” “Glory be to God in Heaven, Glory be to God in me....	горевать нечего. Поздно, и к черту! Вся жизнь моя была беспорядок, и надо положить порядок. Каламбурю, а? — Бредишь, а не каламбуришь. — Слава Высшему на свете, Слава Высшему во мне!
“That verse came from my heart once, it’s not	Этот стишок у меня из души вырвался когда-то, не
a verse, but a tear.... I made it myself ... not while I was pulling the captain’s beard, though....” “Why do you bring him in all of a sudden?”	стих, а слеза... сам сочинил... не тогда, однако, когда штабс-капитана за бороденку тащил... — Чего это ты вдруг о нем?
“Why do I bring him in? Foolery! All things come to an end; all things are made equal. That’s the long and short of it.”	— Чего я вдруг о нем? Вздор! Всё кончается, всё равняется, черта — и итог.
“You know, I keep thinking of your pistols.”	— Право, мне всё твои пистолеты мерещатся.
“That’s all foolery, too! Drink, and don’t be fanciful. I love life. I’ve loved life too much, shamefully much. Enough! Let’s drink to life, dear boy, I propose	— И пистолеты вздор! Пей и не фантазируй. Жизнь люблю, слишком уж жизнь полюбил, так слишком, что и мерзко. Довольно! За жизнь, голубчик, за жизнь выпьем, за
the toast. Why am I pleased with myself? I’m a scoundrel, but I’m satisfied with myself. And yet	жизнь предлагаю тост! Почему я доволен собой? Я подл,
I’m tortured by the thought that I’m a scoundrel, but satisfied with myself. I bless the creation. I’m ready to bless God and His creation directly, but ... I must kill one noxious insect for fear	но доволен собой. И, однако ж, я мучусь тем, что я подл, но доволен собой. Благословляю творение, сейчас готов бога благословить и его творение, но... надо истребить одно смрадное насекомое, чтобы
it should crawl and spoil life for others.... Let us drink to life, dear brother. What can be more	не ползало, другим жизни не портило... Выпьем за
precious than life? Nothing! To life, and to one queen of queens!” “Let’s drink to life and to your queen, too, if you like.”	жизнь, милый брат! Что может быть дороже жизни! Ничего, ничего! За жизнь и за одну царицу из цариц. — Выпьем за жизнь, а пожалуй, и за твою царицу.
They drank a glass each. Although Mitya was excited and expansive, yet he was melancholy, too. It was	Выпили по стакану. Митя был хотя и восторжен,
as though some heavy, overwhelming anxiety were weighing upon him.	и раскидчив, но как-то грустен. Точно какая-то непреодолимая и тяжелая забота стояла за ним.
“Misha ... here’s your Misha come! Misha, come here, my boy, drink this glass to Phœbus, the golden‐haired, of to‐morrow morn....” “What are you giving it him for?” cried Pyotr Ilyitch, irritably. “Yes, yes, yes, let me! I want to!” “E—ech!” Misha emptied the glass, bowed, and ran out.	— Миша... это твой Миша вошел? Миша, голубчик, Миша, поди сюда, выпей ты мне этот стакан, за Феба златокудрого, завтрашнего... — Да зачем ты ему! — крикнул Петр Ильич раздражительно. — Ну позволь, ну так, ну я хочу. — Э-эх! Миша выпил стакан, поклонился и убежал.
“He’ll remember it afterwards,” Mitya remarked.	— Запомнит дольше, — заметил Митя. — Женщину
“Woman, I love woman! What is woman? The queen of creation! My heart is sad, my heart is sad, Pyotr Ilyitch. Do you remember Hamlet? ‘I am very	я люблю, женщину! Что есть женщина? Царица земли! Грустно мне, грустно, Петр Ильич. Помнишь Гамлета:
sorry, good Horatio! Alas, poor Yorick!’ Perhaps that’s me, Yorick? Yes, I’m Yorick now, and a skull afterwards.” Pyotr Ilyitch listened in silence. Mitya, too, was silent for a while.	«Мне так грустно, так грустно, Горацио... Ах, бедный Иорик!» Это я, может быть, Иорик и есть. Именно теперь я Иорик, а череп потом. Петр Ильич слушал и молчал, помолчал и Митя.
“What dog’s that you’ve got here?” he asked the shopman, casually, noticing a pretty little lap‐dog with dark eyes, sitting in the corner. “It belongs to Varvara Alexyevna, the mistress,” answered the clerk. “She brought it and forgot it here. It must be taken back to her.”	— Это какая у вас собачка? — спросил он вдруг рассеянно приказчика, заметив в углу маленькую хорошенькую болоночку с черными глазками. — Это Варвары Алексеевны, хозяйки нашей, болоночка, — ответил приказчик, — сами занесли давеча да и забыли у нас. Отнести надо будет обратно.
“I saw one like it ... in the regiment ...” murmured	— Я одну такую же видел... в полку... — вдумчиво
Mitya dreamily, “only that one had its hind leg broken.... By the way, Pyotr Ilyitch, I wanted to ask you: have you ever stolen anything in your life?”	произнес Митя, — только у той задняя ножка была сломана... Петр Ильич, хотел я тебя спросить кстати: крал ты когда что в своей жизни аль нет?
“What a question!” “Oh, I didn’t mean anything. From somebody’s pocket, you know. I don’t mean government money, every one steals that, and no doubt you do, too....” “You go to the devil.”	— Это что за вопрос? — Нет, я так. Видишь, из кармана у кого-нибудь, чужое? Я не про казну говорю, казну все дерут, и ты, конечно, тоже...
“I’m talking of other people’s money. Stealing straight out of a pocket? Out of a purse, eh?”	— Убирайся к черту. — Я про чужое: прямо из кармана, из кошелька, а?
“I stole twenty copecks from my mother when I was nine years old. I took it off the table on the sly, and held it tight in my hand.” “Well, and what happened?”	— Украл один раз у матери двугривенный, девяти лет был, со стола. Взял тихонько и зажал в руку.
“Oh, nothing. I kept it three days, then I felt ashamed, confessed, and gave it back.” “And what then?” “Naturally I was whipped. But why do you ask? Have you stolen something?”	— Ну и что же? — Ну и ничего. Три дня хранил, стыдно стало, признался и отдал. — Ну и что же? — Натурально, высекли. Да ты чего уж, ты сам не украл ли?
“I have,” said Mitya, winking slyly. “What have you stolen?” inquired Pyotr Ilyitch curiously.	— Украл, — хитро подмигнул Митя. — Что украл? — залюбопытствовал Петр Ильич.
“I stole twenty copecks from my mother when I was nine years old, and gave it back three days after.” As he said this, Mitya suddenly got up.	— У матери двугривенный, девяти лет был, через три дня отдал. — Сказав это, Митя вдруг встал с места.
“Dmitri Fyodorovitch, won’t you come now?” called Andrey from the door of the shop.	— Дмитрий Федорович, не поспешить ли? — крикнул вдруг у дверей лавки Андрей.
“Are you ready? We’ll come!” Mitya started. “A few	— Готово? Идем! — всполохнулся Митя. — Еще последнее
more last words and—Andrey, a glass of vodka at	сказанье и... Андрею стакан водки на дорогу сейчас!
starting. Give him some brandy as well! That box”	Да коньяку ему, кроме водки, рюмку! Этот ящик (с
(the one with the pistols) “put under my seat. Good‐by, Pyotr Ilyitch, don’t remember evil against me.”	пистолетами) мне под сиденье. Прощай, Петр Ильич, не поминай лихом.
“But you’re coming back to‐morrow?”	— Да ведь завтра воротишься?
“Of course.” “Will you settle the little bill now?” cried the clerk, springing forward.	— Непременно. — Расчетец теперь изволите покончить? — подскочил приказчик.
“Oh, yes, the bill. Of course.”	— А, да, расчет! Непременно!
He pulled the bundle of notes out of his pocket again,	Он опять выхватил из кармана свою пачку кредиток,

---

picked out three hundred roubles, threw them on the counter, and ran hurriedly out of the shop. Every	снял три радужных, бросил на прилавок и спеша вышел
one followed him out, bowing and wishing him good luck. Andrey, coughing from the brandy he had just	из лавки. Все за ним последовали и, кланяясь, провожали с приветствиями и пожеланиями. Андрей крякнул
swallowed, jumped up on the box. But Mitya was	от только что выпитого коньяку и вскочил на сиденье.
only just taking his seat when suddenly to his surprise he saw Fenya before him. She ran up	Но едва только Митя начал садиться, как вдруг пред ним совсем неожиданно очутилась Феня. Она прибежала
panting, clasped her hands before him with a cry, and plumped down at his feet. “Dmitri Fyodorovitch, dear good Dmitri Fyodorovitch, don’t harm my mistress. And it was I told you all about it.... And don’t murder him, he came first, he’s hers! He’ll marry Agrafena Alexandrovna now.	вся запыхавшись, с криком сложила пред ним руки и бухнулась ему в ноги: — Батюшка, Дмитрий Федорович, голубчик, не погубите барыню! А я-то вам всё рассказала!.. И его не погубите, прежний ведь он, ихний! Замуж теперь Аграфену Александровну возьмет, с тем и из
That’s why he’s come back from Siberia. Dmitri Fyodorovitch, dear, don’t take a fellow creature’s life!”	Сибири вернулся... Батюшка, Дмитрий Федорович, не загубите чужой жизни!
“Tut—tut—tut! That’s it, is it? So you’re off there	— Те-те-те, вот оно что! Ну, наделаешь ты теперь
to make trouble!” muttered Pyotr Ilyitch. “Now,	там дел! — пробормотал про себя Петр Ильич. —
it’s all clear, as clear as daylight. Dmitri Fyodorovitch,	Теперь всё понятно, теперь как не понять. Дмитрий
give me your pistols at once if you mean to behave	Федорович, отдай-ка мне сейчас пистолеты, если хочешь
like a man,” he shouted aloud to Mitya. “Do you hear, Dmitri?”	быть человеком, — воскликнул он громко Мите, — слышишь, Дмитрий!
“The pistols? Wait a bit, brother, I’ll throw	— Пистолеты? Подожди, голубчик, я их дорогой в
them into the pool on the road,” answered Mitya.	лужу выброшу, — ответил Митя. — Феня, встань, не лежи
“Fenya, get up, don’t kneel to me. Mitya won’t	ты предо мной. Не погубит Митя, впредь никого уж
hurt any one, the silly fool won’t hurt any one again.	не погубит этот глупый человек. Да вот что, Феня,
But I say, Fenya,” he shouted, after having taken his seat. “I hurt you just now, so forgive me and	— крикнул он ей, уже усевшись, — обидел я тебя давеча,
have pity on me, forgive a scoundrel.... But it doesn’t	так прости меня и помилуй, прости подлеца... А
matter if you don’t. It’s all the same now. Now then, Andrey, look alive, fly along full speed!” Andrey whipped up the horses, and the bells began ringing.	не простишь, всё равно! Потому что теперь уже всё равно! Трогай, Андрей, живо улетай!
“Good‐by, Pyotr Ilyitch! My last tear is for you!...” “He’s not drunk, but he keeps babbling like a lunatic,”	Андрей тронул; колокольчик зазвенел. — Прощай, Петр Ильич! Тебе последняя слеза!.. «Не пьян ведь, а какую ахинею порет!» — подумал вслед
Pyotr Ilyitch thought as he watched him go. He had	ему Петр Ильич. Ои расположился было остаться
half a mind to stay and see the cart packed with the remaining wines and provisions, knowing	присмотреть за тем, как будут снаряжать воз (на тройке же) с остальными припасами и винами,
that they would deceive and defraud Mitya. But, suddenly	предчувствуя, что надуют и обсчитают Митю, но вдруг,
feeling vexed with himself, he turned away with a curse and went to the tavern to play billiards.	caм на себя рассердившись, плюнул и пошел в свой трактир играть на биллиарде.
“He’s a fool, though he’s a good fellow,” he	— Дурак, хоть и хороший малый... — бормотал он
muttered as he went. “I’ve heard of that officer,	про себя дорогой. — Про этого какого-то офицера «прежнего»
Grushenka’s former flame. Well, if he has turned	Грушенькинова я слыхал. Ну, если прибыл, то... Эх,
up.... Ech, those pistols! Damn it all! I’m not his nurse! Let them do what they like! Besides, it’ll all come to nothing. They’re a set of brawlers,	пистолеты эти! А, черт, что я, его дядька, что ли? Пусть их! Да и ничего не будет. Горланы, и
that’s all. They’ll drink and fight, fight and make friends again. They are not men who do anything real. What does he mean by ‘I’m stepping aside, I’m	больше ничего. Напьются и подерутся, подерутся и помирятся. Разве это люди дела? Что это за «устранюсь»,
punishing myself?’ It’ll come to nothing! He’s shouted such phrases a thousand times, drunk,	«казню себя» — ничего не будет! Тысячу раз кричал
in the taverns. But now he’s not drunk. ‘Drunk in spirit’—they’re fond of fine phrases, the villains.	этим слогом пьяный в трактире. Теперь-то не пьян. «Пьян духом» — слог любят подлецы. Дядька я ему, что
Am I his nurse? He must have been fighting, his face was all over blood. With whom? I shall find out at the ‘Metropolis.’ And his handkerchief	ли? И не мог не подраться, вся харя в крови. С
was soaked in blood.... It’s still lying on my floor.... Hang it!” He reached the tavern in a bad humor and at once made up a game. The game cheered him. He played	кем бы это? В трактире узнаю. И платок в крови... Фу, черт, у меня на полу остался... наплевать! Пришел в трактир он в сквернейшем расположении духа и тотчас же начал партию. Партия развеселила
a second game, and suddenly began telling one of his partners that Dmitri Karamazov had come in	его. Сыграл другую и вдруг заговорил с одним из партнеров о том, что у Дмитрия Карамазова опять
for some cash again—something like three thousand roubles, and had gone to Mokroe again to spend it with Grushenka.... This news roused singular interest in his listeners. They all spoke of it, not laughing, but with a strange gravity. They left off playing.	деньги появились, тысяч до трех, сам видел, и что он опять укатил кутить в Мокрое с Грушенькой. Это было принято почти с неожиданным любопытством слушателями. И все они заговорили не смеясь, а как-то странно серьезно. Даже игру перервали.
“Three thousand? But where can he have got three thousand?”	— Три тысячи? Да откуда у него быть трем тысячам?
Questions were asked. The story of Madame Hohlakov’s present was received with skepticism. “Hasn’t he robbed his old father?—that’s the question.” “Three thousand! There’s something odd about it.”	Стали расспрашивать дальше. Известие о Хохлаковой приняли сомнительно. — А не ограбил ли старика, вот что? — Три тысячи! Что-то не ладно.
“He boasted aloud that he would kill his father; we all heard him, here. And it was three thousand he talked about ...” Pyotr Ilyitch listened. All at once he became	— Похвалялся же убить отца вслух, все здесь слышали. Именно про три тысячи говорил... Петр Ильич слушал и вдруг стал отвечать на расспросы
short and dry in his answers. He said not a word about the blood on Mitya’s face and hands, though he had meant to speak of it at first. They began a third game, and by degrees the talk about	сухо и скупо. Про кровь, которая была на лице и на руках Мити, не упомянул ни слова, а когда шел сюда, хотел было рассказать. Начали третью партию, мало-помалу
Mitya died away. But by the end of the third game,	разговор о Мите затих; но, докончив третью партию,
Pyotr Ilyitch felt no more desire for billiards; he laid down the cue, and without having supper as he had intended, he walked out of the tavern. When	Петр Ильич больше играть не пожелал, положил кий и, не поужинав, как собирался, вышел из трактира.
he reached the market‐place he stood still in perplexity,	Выйдя на площадь, он стал в недоумении и даже дивясь
wondering at himself. He realized that what he wanted was to go to Fyodor Pavlovitch’s and find out if anything had happened there. “On account of some stupid nonsense—as it’s sure to turn out—am I going	на себя. Он вдруг сообразил, что ведь он хотел сейчас идти в дом Федора Павловича, узнать, не произошло ли чего. «Из-за вздора, который окажется, разбужу
to wake up the household and make a scandal? Fooh! damn it, is it my business to look after them?” In a very bad humor he went straight home, and suddenly	чужой дом и наделаю скандала. Фу, черт, дядька я им, что ли?» В сквернейшем расположении духа направился он
remembered Fenya. “Damn it all! I ought to have questioned her just now,” he thought with vexation, “I should have heard everything.” And the desire to speak to her, and so find out, became so pressing and importunate that when he was half‐way home he	прямо к себе домой и вдруг вспомнил про Феню: «Э, черт, вот бы давеча расспросить ее, — подумал он в досаде, — всё бы и знал». И до того вдруг загорелось в нем самое нетерпеливое и упрямое желание поговорить с нею и разузнать, что с полдороги
turned abruptly and went towards the house where Grushenka lodged. Going up to the gate he knocked. The sound	он круто повернул к дому Морозовой, в котором квартировала Грушенька. Подойдя к воротам, он постучался,
of the knock in the silence of the night sobered him and made him feel annoyed. And no one answered him; every one in the house was asleep.	и раздавшийся в тишине ночи стук опять как бы вдруг отрезвил и обозлил его. К тому же никто не откликнулся, все в доме спали. «И тут скандалу
“And I shall be making a fuss!” he thought, with a feeling of positive discomfort. But instead of	наделаю!» — подумал он с каким-то уже страданием в душе, но вместо того чтоб уйти окончательно,
going away altogether, he fell to knocking again with all his might, filling the street with clamor.	принялся вдруг стучать снова и изо всей уже силы. Поднялся гам на всю улицу. «Так вот нет же,
“Not coming? Well, I will knock them up, I will!” he muttered at each knock, fuming at himself, but at the same time he redoubled his knocks on the gate.	достучусь, достучусь!» — бормотал он, с каждым звуком злясь на себя до остервенения, но с тем вместе и усугубляя удары в ворота.
Chapter VI. “I Am Coming, Too!” But Dmitri Fyodorovitch was speeding along the	VI САМ ЕДУ!
road. It was a little more than twenty versts to Mokroe,	А Дмитрий Федорович летел по дороге. До Мокрого было
but Andrey’s three horses galloped at such a pace that the distance might be covered in an hour and	двадцать верст с небольшим, но тройка Андреева скакала так, что могла поспеть в час с четвертью.
a quarter. The swift motion revived Mitya. The air was fresh and cool, there were big stars shining in	Быстрая езда как бы вдруг освежила Митю. Воздух был свежий и холодноватый, на чистом небе сияли крупные
the sky. It was the very night, and perhaps the very	звезды. Это была та самая ночь, а может, и тот самый
hour, in which Alyosha fell on the earth, and rapturously swore to love it for ever and ever.	час, когда Алеша, упав на землю, «исступленно клялся любить ее во веки веков». Но смутно, очень
All was confusion, confusion, in Mitya’s soul, but although many things were goading his heart, at that moment his whole being was yearning for her, his queen, to whom he was flying to look on her for the last time. One thing I can say for certain;	смутно было в душе Мити, и хоть многое терзало теперь его душу, но в этот момент всё существо его неотразимо устремилось лишь к ней, к его царице, к которой летел он, чтобы взглянуть на нее в последний раз.
his heart did not waver for one instant. I shall	Скажу лишь одно: даже и не спорило сердце его ни
perhaps not be believed when I say that this jealous	минуты. Не поверят мне, может быть, если
lover felt not the slightest jealousy of this	скажу, что этот ревнивец не ощущал к этому новому
new rival, who seemed to have sprung out of the	человеку, новому сопернику, выскочившему из-под
earth. If any other had appeared on the scene, he would have been jealous at once, and would perhaps have stained his fierce hands with blood again. But as he flew through the night, he felt no envy, no hostility even, for the man who had been her first lover.... It is true he had not yet seen him.	земли, к этому «офицеру» ни малейшей ревности. Ко всякому другому, явись такой, приревновал бы тотчас же и, может, вновь бы намочил свои страшные руки кровью, а к этому, к этому «ее первому», не ощущал он теперь, летя на своей тройке, не только ревнивой ненависти, но даже враждебного чувства — правда,
“Here there was no room for dispute: it was her right	еще не видал его. «Тут уж бесспорно, тут право ее
and his; this was her first love which, after five	и его; тут ее первая любовь, которую она в пять
years, she had not forgotten; so she had loved him	лет не забыла: значит, только его и любила в эти
only for those five years, and I, how do I come in?	пять лет, а я-то, я зачем тут подвернулся? Что я-то
What right have I? Step aside, Mitya, and make	тут и при чем? Отстранись, Митя, и дай дорогу!
way! What am I now? Now everything is over apart from the officer—even if he had not appeared, everything would be over ...”	Да и что я теперь? Теперь уж и без офицера всё кончено, хотя бы и не явился он вовсе, то всё равно всё было бы кончено...»
These words would roughly have expressed his feelings, if he had been capable of reasoning. But he could not reason at that moment. His present plan of action had arisen without reasoning. At Fenya’s	Вот в каких словах он бы мог приблизительно изложить свои ощущения, если бы только мог рассуждать. Но он уже не мог тогда рассуждать. Вся теперешняя решимость его родилась без рассуждений, в один миг,
first words, it had sprung from feeling, and been adopted in a flash, with all its consequences. And yet, in spite of his resolution, there was confusion	была сразу почувствована и принята целиком со всеми последствиями еще давеча, у Фени, с первых слов ее. И все-таки, несмотря на всю принятую решимость,
in his soul, an agonizing confusion: his resolution	было смутно в душе его, смутно до страдания: не дала
did not give him peace. There was so much behind	и решимость спокойствия. Слишком многое
that tortured him. And it seemed strange to him,	стояло сзади его и мучило. И странно было ему это
at moments, to think that he had written his own	мгновениями: ведь уж написан был им самим себе приговор
sentence of death with pen and paper: “I punish	пером на бумаге: «казню себя и наказую»; и бумажка
myself,” and the paper was lying there in his pocket,	лежала тут, в кармане его, приготовленная; ведь
ready; the pistol was loaded; he had already resolved	уж заряжен пистолет, ведь уж решил же он,
how, next morning, he would meet the first warm ray of “golden‐haired Phœbus.” And yet he could not be quit of the past, of all	как встретит он завтра первый горячий луч «Феба златокудрого», а между тем с прежним, со всем стоявшим
that he had left behind and that tortured him. He	сзади и мучившим его, все-таки нельзя было рассчитаться,
felt that miserably, and the thought of it sank into his heart with despair. There was one moment	чувствовал он это до мучения, и мысль о том впивалась в его душу отчаянием. Было одно мгновение в
when he felt an impulse to stop Andrey, to jump out	пути, что ему вдруг захотелось остановить Андрея,
of the cart, to pull out his loaded pistol, and to make an end of everything without waiting for the dawn. But that moment flew by like a spark.	выскочить из телеги, достать свой заряженный пистолет и покончить всё, не дождавшись и рассвета. Но мгновение это пролетело как искорка. Да и
The horses galloped on, “devouring space,” and as	тройка летела, «пожирая пространство», и по мере
he drew near his goal, again the thought	приближения к цели опять-таки мысль о ней, о ней одной,
of her, of her alone, took more and more complete	всё сильнее и сильнее захватывала ему дух и отгоняла
possession of his soul, chasing away the fearful images that had been haunting it. Oh, how he longed to look upon her, if only for a moment, if only from a distance! “She’s now with _him_,” he thought, “now I shall see what she looks like with him, her first love, and that’s all I want.” Never had this woman, who was such a fateful influence in his life, aroused such love in his breast, such new and unknown feeling, surprising even to himself, a feeling tender to devoutness,	все остальные страшные призраки от его сердца. О, ему так хотелось поглядеть на нее, хоть мельком, хоть издали! «Она теперь с ним, ну вот и погляжу, как она теперь с ним, со своим прежним милым, и только этого мне и надо». И никогда еще не подымалось из груди его столько любви к этой роковой в судьбе его женщине, столько нового, не испытанного им еще никогда чувства, чувства неожиданного даже для него самого, чувства нежного до моления, до исчезновения
to self‐effacement before her! “I will efface myself!” he said, in a rush of almost hysterical ecstasy.	пред ней. «И исчезну!» — проговорил он вдруг в припадке какого-то истерического восторга.
They had been galloping nearly an hour. Mitya was silent, and though Andrey was, as a rule, a talkative peasant, he did not utter a word, either. He seemed	Скакали уже почти час. Митя молчал, а Андрей, хотя и словоохотливый был мужик, тоже не вымолвил еще ни слова, точно опасался заговорить, и только живо
afraid to talk, he only whipped up smartly his	погонял своих «одров», свою гнедую, сухопарую,
three lean, but mettlesome, bay horses. Suddenly Mitya cried out in horrible anxiety:	но резвую тройку. Как вдруг Митя в страшном беспокойстве воскликнул:
“Andrey! What if they’re asleep?”	— Андрей! А что, если спят?
This thought fell upon him like a blow. It had not occurred to him before. “It may well be that they’re gone to bed, by now, Dmitri Fyodorovitch.”	Ему это вдруг вспало на ум, а до сих пор он о том и не подумал. — Надо думать, что уж легли, Дмитрий Федорович.
Mitya frowned as though in pain. Yes, indeed ...	Митя болезненно нахмурился: что, в самом деле, он
he was rushing there ... with such feelings ... while they were asleep ... she was asleep, perhaps, there too.... An angry feeling surged up in his heart.	прилетит... с такими чувствами... а они спят... спит и она, может быть, тут же... Злое чувство закипело в его сердце.
“Drive on, Andrey! Whip them up! Look alive!” he cried, beside himself.	— Погоняй, Андрей, катай, Андрей, живо! — закричал он в исступлении.
“But maybe they’re not in bed!” Andrey went on after	— А может, еще и не полегли, — рассудил, помолчав,
a pause. “Timofey said they were a lot of them there—” “At the station?”	Андрей. — Даве Тимофей сказывал, что там много их собралось...
“Not at the posting‐station, but at Plastunov’s, at the inn, where they let out horses, too.”	— На станции? — Не в станции, а у Пластуновых, на постоялом дворе, вольная, значит, станция.
“I know. So you say there are a lot of them?	— Знаю; так как же ты говоришь, что много? Где
How’s that? Who are they?” cried Mitya, greatly dismayed at this unexpected news.	же много? Кто такие? — вскинулся Митя в страшной тревоге при неожиданном известии.
“Well, Timofey was saying they’re all gentlefolk. Two from our town—who they are I can’t say—and there	— Да сказывал Тимофей, всё господа: из города двое, кто таковы — не знаю, только сказывал Тимофей,
are two others, strangers, maybe more besides. I didn’t ask particularly. They’ve set to playing cards, so Timofey said.”	двое из здешних господ, да тех двое, будто бы приезжих, а может, и еще кто есть, не спросил я его толково. В карты, говорил, стали играть.
“Cards?”	— В карты?
“So, maybe they’re not in bed if they’re at cards. It’s most likely not more than eleven.”	— Так вот, может, и не спят, коли в карты зачали. Думать надо, теперь всего одиннадцатый час в исходе, не более того.
“Quicker, Andrey! Quicker!” Mitya cried again, nervously. “May I ask you something, sir?” said Andrey, after a pause. “Only I’m afraid of angering you, sir.” “What is it?”	— Погоняй, Андрей, погоняй! — нервно вскричал опять Митя. — Что это, я вас спрошу, сударь, — помолчав начал снова Андрей, — вот только бы не осердить мне вас, боюсь, барин. — Чего тебе?
“Why, Fenya threw herself at your feet just now, and begged you not to harm her mistress, and some one else, too ... so you see, sir— It’s I	— Давеча Федосья Марковна легла вам в ноги, молила, барыню чтобы вам не сгубить и еще кого... так
am taking you there ... forgive me, sir, it’s my conscience ... maybe it’s stupid of me to speak of it—”	вот, сударь, что везу-то я вас туда... Простите, сударь, меня, так, от совести, может, глупо что сказал.
Mitya suddenly seized him by the shoulders from behind. “Are you a driver?” he asked frantically. “Yes, sir.” “Then you know that one has to make way. What would	Митя вдруг схватил его сзади за плечи. — Ты ямщик? Ямщик? — начал он исступленно. — Ямщик... — Знаешь ты, что надо дорогу давать. Что ямщик,
you say to a driver who wouldn’t make way for any one, but would just drive on and crush people? No,	так уж никому и дороги не дать, дави, дескать, я
a driver mustn’t run over people. One can’t run over	еду! Нет, ямщик, не дави! Нельзя давить человека,
a man. One can’t spoil people’s lives. And if you have spoilt a life—punish yourself.... If only	нельзя людям жизнь портить; а коли испортил жизнь
you’ve spoilt, if only you’ve ruined any one’s life—punish yourself and go away.”	— наказуй себя... если только испортил, если только загубил кому жизнь — казни себя и уйди.
These phrases burst from Mitya almost hysterically. Though Andrey was surprised at him, he kept up the conversation.	Всё это вырвалось у Мити как бы в совершенной истерике. Андрей хоть и подивился на барина, но разговор поддержал.
“That’s right, Dmitri Fyodorovitch, you’re quite right, one mustn’t crush or torment a man, or any kind of creature, for every creature is created by God. Take a horse, for instance, for some folks, even among us drivers, drive anyhow. Nothing will restrain them, they just force it along.” “To hell?” Mitya interrupted, and went off into his	— Правда это, батюшка Дмитрий Федорович, это вы правы, что не надо человека давить, тоже и мучить, равно как и всякую тварь, потому всякая тварь — она тварь созданная, вот хоть бы лошадь, потому другой ломит зря, хоша бы и наш ямщик... И удержу ему нет, так он и прет, прямо тебе так и прет. — Во ад? — перебил вдруг Митя и захохотал своим
abrupt, short laugh. “Andrey, simple soul,” he	неожиданным коротким смехом, — Андрей, простая
seized him by the shoulders again, “tell me, will	душа, — схватил он опять его крепко за плечи, —
Dmitri Fyodorovitch Karamazov go to hell, or not, what do you think?”	говори: попадет Дмитрий Федорович Карамазов во ад али нет, как по-твоему?
“I don’t know, darling, it depends on you, for	— Не знаю, голубчик, от вас зависит, потому вы у
you are ... you see, sir, when the Son of God was	нас... Видишь, сударь, когда сын божий на кресте был
nailed on the Cross and died, He went straight down to hell from the Cross, and set free all sinners	распят и помер, то сошел он со креста прямо во ад
that were in agony. And the devil groaned, because he thought that he would get no more sinners in hell. And God said to him, then, ‘Don’t groan, for you shall have all the mighty of the earth, the	и освободил всех грешников, которые мучились. И застонал ад об том, что уж больше, думал, к нему никто теперь не придет, грешников-то. И сказал тогда аду господь: «Не стони, аде, ибо приидут к тебе
rulers, the chief judges, and the rich men, and shall	отселева всякие вельможи, управители, главные судьи и богачи, и будешь восполнен так же точно, как
be filled up as you have been in all the ages till I come again.’ Those were His very words ...”	был во веки веков, до того времени, пока снова приду». Это точно, это было такое слово...
“A peasant legend! Capital! Whip up the left, Andrey!”	— Народная легенда, великолепно! Стегни левую, Андрей!
“So you see, sir, who it is hell’s for,” said Andrey,	— Так вот, сударь, для кого ад назначен, — стегнул
whipping up the left horse, “but you’re like a little child ... that’s how we look on you ... and though	Андрей левую, — а вы у нас, сударь, всё одно как малый ребенок... так мы вас почитаем... И хоть
you’re hasty‐tempered, sir, yet God will forgive you for your kind heart.”	гневливы вы, сударь, это есть, но за простодушие ваше простит господь.
“And you, do you forgive me, Andrey?” “What should I forgive you for, sir? You’ve never done me any harm.”	— А ты, ты простишь меня, Андрей? — Мне что же вас прощать, вы мне ничего не сделали.
“No, for every one, for every one, you here alone, on the road, will you forgive me for every one? Speak, simple peasant heart!” “Oh, sir! I feel afraid of driving you, your talk is so strange.”	— Нет, за всех, за всех ты один, вот теперь, сейчас, здесь, на дороге, простишь меня за всех? Говори, душа простолюдина! — Ох, сударь! Боязно вас и везти-то, странный какой-то ваш разговор...
But Mitya did not hear. He was frantically praying and muttering to himself.	Но Митя не расслышал. Он исступленно молился и дико шептал про себя.
“Lord, receive me, with all my lawlessness, and do	— Господи, прими меня во всем моем беззаконии, но
not condemn me. Let me pass by Thy judgment ... do	не суди меня. Пропусти мимо без суда твоего...
not condemn me, for I have condemned myself, do not condemn me, for I love Thee, O Lord. I am a wretch, but I love Thee. If Thou sendest me to	Не суди, потому что я сам осудил себя; не суди, потому что люблю тебя, господи! Мерзок сам, а люблю тебя:
hell, I shall love Thee there, and from there	во ад пошлешь, и там любить буду и оттуда буду
I shall cry out that I love Thee for ever and ever....	кричать, что люблю тебя во веки веков... Но дай
But let me love to the end.... Here and now for just	и мне долюбить... здесь, теперь долюбить, всего
five hours ... till the first light of Thy day ...	пять часов до горячего луча твоего... Ибо люблю
for I love the queen of my soul ... I love her and I cannot help loving her. Thou seest my whole heart.... I shall gallop up, I shall fall before her and say, ‘You are right to pass on and leave me.	царицу души моей. Люблю и не могу не любить. Сам видишь меня всего. Прискачу, паду пред нею: права
Farewell and forget your victim ... never fret yourself about me!’ ”	ты, что мимо меня прошла... Прощай и забудь твою жертву, не тревожь себя никогда!
“Mokroe!” cried Andrey, pointing ahead with his whip.	— Мокрое! — крикнул Андрей, указывая вперед кнутом.
Through the pale darkness of the night loomed a	Сквозь бледный мрак ночи зачернелась вдруг
solid black mass of buildings, flung down, as it were, in the vast plain. The village of Mokroe	твердая масса строений, раскинутых на огромном пространстве.
numbered two thousand inhabitants, but at that hour all were asleep, and only here and there a few lights still twinkled. “Drive on, Andrey, I come!” Mitya exclaimed, feverishly. “They’re not asleep,” said Andrey again, pointing	Село Мокрое было в две тысячи душ, но в этот час всё оно уже спало, и лишь кое-где из мрака мелькали еще редкие огоньки. — Гони, гони, Андрей, еду! — воскликнул как бы в горячке Митя. — Не спят! — проговорил опять Андрей, указывая
with his whip to the Plastunovs’ inn, which was	кнутом на постоялый двор Пластуновых, стоявший
at the entrance to the village. The six windows, looking on the street, were all brightly lighted up.	сейчас же на въезде и в котором все шесть окон на улицу были ярко освещены.
“They’re not asleep,” Mitya repeated joyously. “Quicker, Andrey! Gallop! Drive up with a dash! Set the bells ringing! Let all know that I have come. I’m coming! I’m coming, too!”	— Не спят! — радостно подхватил Митя, — греми, Андрей, гони вскачь, звени, подкати с треском. Чтобы знали все, кто приехал! Я еду! Сам еду! — исступленно восклицал Митя.
Andrey lashed his exhausted team into a gallop,	Андрей пустил измученную тройку вскачь и действительно
drove with a dash and pulled up his steaming, panting horses at the high flight of steps. Mitya jumped out of the cart just as the innkeeper,	с треском подкатил к высокому крылечку и осадил своих запаренных полузадохшихся коней. Митя соскочил с телеги, и как раз хозяин двора, правда
on his way to bed, peeped out from the steps curious to see who had arrived.	уходивший уже спать, полюбопытствовал заглянуть с крылечка, кто это таков так подкатил.
“Trifon Borissovitch, is that you?” The innkeeper bent down, looked intently, ran down the steps, and rushed up to the guest with obsequious delight.	— Трифон Борисыч, ты? Хозяин нагнулся, вгляделся, стремглав сбежал с крылечка и в подобострастном восторге кинулся к гостю.
“Dmitri Fyodorovitch, your honor! Do I see you again?”	— Батюшка, Дмитрий Федорыч! Вас ли вновь видим?
Trifon Borissovitch was a thick‐set, healthy peasant,	Этот Трифон Борисыч был плотный и здоровый мужик,
of middle height, with a rather fat face. His expression was severe and uncompromising, especially with the peasants of Mokroe, but he had the power of assuming the most obsequious countenance, when	среднего роста, с несколько толстоватым лицом, виду строгого и непримиримого, с мокринскими мужиками особенно, но имевший дар быстро изменять лицо свое
he had an inkling that it was to his interest. He	на самое подобострастное выражение, когда чуял
dressed in Russian style, with a shirt buttoning down on one side, and a full‐skirted coat. He had saved a good sum of money, but was for ever dreaming of improving his position. More than half the peasants were in his clutches, every one in the neighborhood was in debt to him. From the	взять выгоду. Ходил по-русски, в рубахе с косым воротом и в поддевке, имел деньжонки значительные, но мечтал и о высшей роли неустанно. Половина с лишком мужиков была у него в когтях, все были ему должны
neighboring landowners he bought and rented lands	кругом. Он арендовал у помещиков землю и сам покупал,
which were worked by the peasants, in payment of	а обработывали ему мужики эту землю за долг, из которого
debts which they could never shake off. He was a widower, with four grown‐up daughters. One of them was	никогда не могли выйти. Был он вдов и имел четырех
already a widow and lived in the inn with her two children, his grandchildren, and worked for him	взрослых дочерей; одна была уже вдовой, жила у него с двумя малолетками, ему внучками, и работала
like a charwoman. Another of his daughters was married	на него как поденщица. Другая дочка-мужичка была замужем за чиновником, каким-то выслужившимся писаречком,
to a petty official, and in one of the rooms	и в одной из комнат постоялого двора на стенке
of the inn, on the wall could be seen, among the family photographs, a miniature photograph of this official in uniform and official epaulettes. The two younger	можно было видеть в числе семейных фотографий, миниатюрнейшего размера, фотографию и этого чиновничка в мундире и в чиновных погонах. Две младшие дочери, в храмовой праздник али отправляясь куда в гости,
daughters used to wear fashionable blue or green dresses, fitting tight at the back, and with trains a yard long, on Church holidays or when they went to pay visits. But next morning they would get up at dawn, as usual, sweep out the rooms with a birch‐broom, empty the slops, and clean up after lodgers.	надевали голубые или зеленые платья, сшитые по-модному, с обтяжкою сзади и с аршинным хвостом, но на другой же день утром, как и во всякий день, подымались чем свет и с березовыми вениками в руках выметали горницы, выносили помои и убирали сор после постояльцев.
In spite of the thousands of roubles he had saved, Trifon Borissovitch was very fond of emptying the pockets of a drunken guest, and remembering that not a month ago he had, in twenty‐four hours, made two	Несмотря на приобретенные уже тысячки, Трифон Борисыч очень любил сорвать с постояльца кутящего и, помня, что еще месяца не прошло, как он в одни сутки поживился
if not three hundred roubles out of Dmitri, when he had come on his escapade with Grushenka, he met	от Дмитрия Федоровича, во время кутежа его с Грушенькой, двумя сотнями рубликов с лишком, если не всеми тремя,
him now with eager welcome, scenting his prey the moment Mitya drove up to the steps. “Dmitri Fyodorovitch, dear sir, we see you once more!”	встретил его теперь радостно и стремительно, уже по тому одному, как подкатил ко крыльцу его Митя, почуяв снова добычу. — Батюшка, Дмитрий Федорович, вас ли вновь обретаем?
“Stay, Trifon Borissovitch,” began Mitya, “first and foremost, where is she?”	— Стой, Трифон Борисыч, — начал Митя, — прежде всего самое главное: где она?
“Agrafena Alexandrovna?” The inn‐keeper understood	— Аграфена Александровна? — тотчас понял хозяин, зорко
at once, looking sharply into Mitya’s face. “She’s here, too ...”	вглядываясь в лицо Мити, — да здесь и она... пребывает...
“With whom? With whom?” “Some strangers. One is an official gentleman, a Pole,	— С кем, с кем? — Гости проезжие-с... Один-то чиновник, надоть быть
to judge from his speech. He sent the horses for her from here; and there’s another with him, a friend of his, or a fellow traveler, there’s no telling. They’re dressed like civilians.” “Well, are they feasting? Have they money?” “Poor sort of a feast! Nothing to boast of, Dmitri Fyodorovitch.” “Nothing to boast of? And who are the others?”	из поляков, по разговору судя, он-то за ней и послал лошадей отсюдова; а другой с ним товарищ его али попутчик, кто разберет; по-штатски одеты... — Что же, кутят? Богачи? — Какое кутят! Небольшая величина, Дмитрий Федорович. — Небольшая? Ну, а другие?
“They’re two gentlemen from the town.... They’ve come back from Tcherny, and are putting up here. One’s quite a young gentleman, a relative of Mr.	— Из города эти, двое господ... Из Черней возвращались, да и остались. Один-то, молодой, надоть быть родственник
Miüsov, he must be, but I’ve forgotten his name ... and I expect you know the other, too, a gentleman called Maximov. He’s been on a pilgrimage, so he says, to the monastery in the town. He’s traveling with this young relation of Mr. Miüsov.” “Is that all?”	господину Миусову, вот только как звать забыл... а другого, надо полагать, вы тоже знаете: помещик Максимов, на богомолье, говорит, заехал в монастырь ваш там, да вот с родственником этим молодым господина Миусова и ездит... — Только и всех?
“Yes.” “Stay, listen, Trifon Borissovitch. Tell me the chief thing: What of her? How is she?”	— Только. — Стой, молчи, Трифон Борисыч, говори теперь самое главное: что она, как она?
“Oh, she’s only just come. She’s sitting with them.” “Is she cheerful? Is she laughing?”	— Да вот давеча прибыла и сидит с ними. — Весела? Смеется?
“No, I think she’s not laughing much. She’s sitting quite dull. She’s combing the young gentleman’s hair.” “The Pole—the officer?”	— Нет, кажись, не очень смеется... Даже скучная совсем сидит, молодому человеку волосы расчесывала. — Это поляку, офицеру?
“He’s not young, and he’s not an officer, either.	— Да какой же он молодой, да и не офицер он вовсе;
Not him, sir. It’s the young gentleman that’s Mr. Miüsov’s relation ... I’ve forgotten his name.”	нет, сударь, не ему, а миусовскому племяннику этому, молодому-то... вот только имя забыл.
“Kalganov.” “That’s it, Kalganov!” “All right. I’ll see for myself. Are they playing cards?”	— Калганов? — Именно Калганов. — Хорошо, сам решу. В карты играют?
“They have been playing, but they’ve left off. They’ve been drinking tea, the official gentleman asked for liqueurs.” “Stay, Trifon Borissovitch, stay, my good soul, I’ll see for myself. Now answer one more question: are the gypsies here?”	— Играли, да перестали, чай отпили, наливки чиновник потребовал. — Стой, Трифон Борисыч, стой, душа, сам решу. Теперь отвечай самое главное: нет цыган?
“You can’t have the gypsies now, Dmitri Fyodorovitch. The authorities have sent them away. But we’ve Jews that play the cymbals and the fiddle in the village, so one might send for them. They’d come.” “Send for them. Certainly send for them!” cried	— Цыган теперь вовсе не слышно, Дмитрий Федорович, согнало начальство, а вот жиды здесь есть, на цимбалах играют и на скрипках, в Рождественской, так это можно бы за ними хоша и теперь послать. Прибудут.
Mitya. “And you can get the girls together as you did then, Marya especially, Stepanida, too, and Arina. Two hundred roubles for a chorus!” “Oh, for a sum like that I can get all the village	— Послать, непременно послать! — вскричал Митя. — А девок можно поднять как тогда, Марью особенно, Степаниду тоже, Арину. Двести рублей за хор! — Да за этакие деньги я всё село тебе подыму,
together, though by now they’re asleep. Are the peasants here worth such kindness, Dmitri Fyodorovitch, or the girls either? To spend a sum like that on such coarseness and rudeness! What’s	хоть и полегли теперь дрыхнуть. Да и стоят ли, батюшка Дмитрий Федорович, здешние мужики такой ласки, али вот девки? Этакой подлости да грубости такую сумму определять! Ему ли, нашему мужику, цигарки
the good of giving a peasant a cigar to smoke, the	курить, а ты им давал. Ведь от него смердит,
stinking ruffian! And the girls are all lousy. Besides,	от разбойника. А девки все, сколько их ни есть, вшивые.
I’ll get my daughters up for nothing, let alone a sum like that. They’ve only just gone to bed, I’ll give them a kick and set them singing for you. You gave the peasants champagne to drink the other day, e—ech!”	Да я своих дочерей тебе даром подыму, не то что за такую сумму, полегли только спать теперь, так я их ногой в спину напинаю да для тебя петь заставлю. Мужиков намедни шампанским поили, э-эх!
For all his pretended compassion for Mitya, Trifon Borissovitch had hidden half a dozen bottles of champagne on that last occasion, and had picked up a hundred‐rouble note under the table, and it had remained in his clutches.	Трифон Борисыч напрасно сожалел Митю: он тогда у него сам с полдюжины бутылок шампанского утаил, а под столом сторублевую бумажку поднял и зажал себе в кулак. Так и осталась она у него в кулаке.
“Trifon Borissovitch, I sent more than one thousand flying last time I was here. Do you remember?”	— Трифон Борисыч, растряс я тогда не одну здесь тысячку. Помнишь?
“You did send it flying. I may well remember. You must have left three thousand behind you.” “Well, I’ve come to do the same again, do you see?” And he pulled out his roll of notes, and held them up before the innkeeper’s nose.	— Растрясли, голубчик, как вас не вспомнить, три тысячки у нас небось оставили. — Ну, так и теперь с тем приехал, видишь? И он вынул и поднес к самому носу хозяина свою пачку кредиток.
“Now, listen and remember. In an hour’s time the wine	— Теперь слушай и понимай: через час вино придет,
will arrive, savories, pies, and sweets—bring them all up at once. That box Andrey has got is	закуски, пироги и конфеты — всё тотчас же туда наверх. Этот ящик, что у Андрея, туда тоже
to be brought up at once, too. Open it, and hand champagne immediately. And the girls, we must have the girls, Marya especially.” He turned to the cart and pulled out the box of pistols.	сейчас наверх, раскрыть и тотчас же шампанское подавать... А главное — девок, девок, и Марью чтобы непременно... Он повернулся к телеге и вытащил из-под сиденья свой ящик с пистолетами.
“Here, Andrey, let’s settle. Here’s fifteen roubles	— Расчет, Андрей, принимай! Вот тебе пятнадцать
for the drive, and fifty for vodka ... for your readiness, for your love.... Remember Karamazov!” “I’m afraid, sir,” faltered Andrey. “Give me five roubles extra, but more I won’t take. Trifon Borissovitch, bear witness. Forgive my foolish words ...”	рублей за тройку, а вот пятьдесят на водку... за готовность, за любовь твою... Помни барина Карамазова! — Боюсь я, барин... — заколебался Андрей, — пять рублей на чай пожалуйте, а больше не приму. Трифон Борисыч свидетелем. Уж простите глупое слово мое...
“What are you afraid of?” asked Mitya, scanning him. “Well, go to the devil, if that’s it!” he cried, flinging him five roubles. “Now, Trifon	— Чего боишься, — обмерил его взглядом Митя, — ну и черт с тобой, коли так! — крикнул он, бросая ему пять рублей. — Теперь, Трифон Борисыч,
Borissovitch, take me up quietly and let me first	проводи меня тихо и дай мне на них на всех перво-наперво
get a look at them, so that they don’t see me. Where are they? In the blue room?”	глазком глянуть, так чтоб они меня, не заметили. Где они там, в голубой комнате?
Trifon Borissovitch looked apprehensively at Mitya, but at once obediently did his bidding. Leading	Трифон Борисыч опасливо поглядел на Митю, но тотчас же послушно исполнил требуемое: осторожно
him into the passage, he went himself into the first large room, adjoining that in which the	провел его в сени, сам вошел в большую первую комнату,
visitors were sitting, and took the light away.	соседнюю с той, в которой сидели гости, и вынес из
Then he stealthily led Mitya in, and put him in a	нее свечу. Затем потихоньку ввел Митю и поставил
corner in the dark, whence he could freely watch	его в углу, в темноте, откуда бы он мог свободно
the company without being seen. But Mitya did not	разглядеть собеседников ими не видимый. Но Митя недолго
look long, and, indeed, he could not see them, he saw her, his heart throbbed violently, and all was dark before his eyes. She was sitting sideways to the table in a low chair,	глядел, да и не мог разглядывать: он увидел ее, и сердце его застучало, в глазах помутилось. Она сидела за столом сбоку, в креслах, а рядом с нею,
and beside her, on the sofa, was the pretty youth,	на диване, хорошенький собою и еще очень молодой
Kalganov. She was holding his hand and seemed	Калганов; она держала его за руку и, кажется,
to be laughing, while he, seeming vexed and not	смеялась, а тот, не глядя на нее, что-то громко
looking at her, was saying something in a loud voice to Maximov, who sat the other side of the table, facing Grushenka. Maximov was laughing	говорил, как будто с досадой, сидевшему чрез стол напротив Грушеньки Максимову. Максимов же чему-то очень смеялся. На диване сидел он, а подле дивана,
violently at something. On the sofa sat _he_, and on a chair by the sofa there was another stranger.	на стуле, у стены, какой-то другой незнакомец.
The one on the sofa was lolling backwards, smoking a pipe, and Mitya had an impression of a stoutish, broad‐faced, short little man, who was	Тот, который сидел на диване развалясь, курил трубку, и у Мити лишь промелькнуло, что это какой-то толстоватый и широколицый человечек, ростом, должно быть, невысокий
apparently angry about something. His friend, the	и как будто на что-то сердитый. Товарищ же
other stranger, struck Mitya as extraordinarily tall, but he could make out nothing more. He caught his breath. He could not bear it for a minute, he put the pistol‐ case on a chest, and with a throbbing heart he walked, feeling cold all over, straight into the blue room to face the company. “Aie!” shrieked Grushenka, the first to notice him. Chapter VII. The First And Rightful Lover	его, другой незнакомец, показался Мите что-то уж чрезвычайно высокого роста; но более он ничего не мог разглядеть. Дух у него захватило. И минуты он не смог выстоять, поставил ящик на комод и прямо, холодея и замирая, направился в голубую комнату к собеседникам. — Ай! — взвизгнула в испуге Грушенька, заметив его первая. VII ПРЕЖНИЙ И БЕССПОРНЫЙ
With his long, rapid strides, Mitya walked straight up to the table.	Митя скорыми и длинными своими шагами подступил вплоть
“Gentlemen,” he said in a loud voice, almost shouting,	к столу. — Господа, — начал он громко, почти крича,
yet stammering at every word, “I ... I’m all right! Don’t be afraid!” he exclaimed, “I—there’s	но заикаясь на каждом слове, — я... я ничего! Не бойтесь,
nothing the matter,” he turned suddenly to Grushenka,	— воскликнул он, — я ведь ничего, ничего, — повернулся
who had shrunk back in her chair towards Kalganov, and clasped his hand tightly. “I ... I’m coming, too. I’m here till morning. Gentlemen, may I stay with you till morning? Only till morning, for the last time, in this same room?”	он вдруг к Грушеньке, которая отклонилась на кресле в сторону Калганова и крепко уцепилась за его руку. — Я... Я тоже еду. Я до утра. Господа, проезжему путешественнику... можно с вами до утра? Только до утра, в последний раз, в этой самой комнате?
So he finished, turning to the fat little man,	Это уже он докончил, обращаясь к толстенькому человечку,
with the pipe, sitting on the sofa. The latter removed his pipe from his lips with dignity and observed severely:	сидевшему на диване с трубкой. Тот важно отнял от губ своих трубку и строго произнес:
“_Panie_, we’re here in private. There are other rooms.”	— Пане, мы здесь приватно. Имеются иные покои.
“Why, it’s you, Dmitri Fyodorovitch! What do you	— Да это вы, Дмитрий Федорович, да чего это вы?
mean?” answered Kalganov suddenly. “Sit down with us. How are you?”	— отозвался вдруг Калганов, — да садитесь с нами, здравствуйте!
“Delighted to see you, dear ... and precious fellow, I always thought a lot of you.” Mitya responded, joyfully and eagerly, at once holding out his hand across the table.	— Здравствуйте, дорогой человек... и бесценный! Я всегда уважал вас... — радостно и стремительно отозвался Митя, тотчас же протянув ему через стол свою руку.
“Aie! How tight you squeeze! You’ve quite broken my fingers,” laughed Kalganov. “He always squeezes like that, always,” Grushenka	— Ай, как вы крепко пожали! Совсем сломали пальцы, — засмеялся Калганов. — Вот он так всегда жмет, всегда так! — весело отозвалась,
put in gayly, with a timid smile, seeming suddenly convinced from Mitya’s face that he was not going to make a scene. She was watching him with	еще робко улыбаясь, Грушенька, кажется вдруг убедившаяся по виду Мити, что тот не будет буянить, с ужасным
intense curiosity and still some uneasiness. She	любопытством и всё еще с беспокойством в него
was impressed by something about him, and indeed the last thing she expected of him was that he would come in and speak like this at such a moment.	вглядываясь. Было что-то в нем чрезвычайно ее поразившее, да и вовсе не ожидала она от него, что в такую минуту он так войдет и так заговорит.
“Good evening,” Maximov ventured blandly on the left. Mitya rushed up to him, too.	— Здравствуйте-с, — сладко отозвался слева и помещик Максимов. Митя бросился и к нему:
“Good evening. You’re here, too! How glad I am to find you here, too! Gentlemen, gentlemen, I—”	— Здравствуйте, и вы тут, как я рад, что и вы тут!
(He addressed the Polish gentleman with the pipe again, evidently taking him for the most important person	Господа, господа, я... — Он снова обратился к пану с трубкой, видимо принимая его за главного здесь
present.) “I flew here.... I wanted to spend my	человека. — Я летел... Я хотел последний день и
last day, my last hour in this room, in this very room ... where I, too, adored ... my queen.... Forgive	последний час мой провести в этой комнате, в этой самой комнате... где и я обожал... мою царицу!..
me, _panie_,” he cried wildly, “I flew here and vowed— Oh, don’t be afraid, it’s my last night! Let’s drink to our good understanding. They’ll bring	Прости, пане! — крикнул он исступленно, — я летел и дал клятву... О, не бойтесь, последняя ночь моя!
the wine at once.... I brought this with me.” (Something made him pull out his bundle of notes.) “Allow me, _panie_! I want to have music, singing, a revel, as we had before. But the worm, the unnecessary	Выпьем, пане, мировую! Сейчас подадут вино... Я привез вот это. — Он вдруг для чего-то вытащил свою пачку кредиток. — Позволь, пане! Я хочу музыки, грому, гаму,
worm, will crawl away, and there’ll be no more of	всего что прежде... Но червь, ненужный червь проползет
him. I will commemorate my day of joy on my last night.”	по земле, и его не будет! День моей радости помяну в последнюю ночь мою!..
He was almost choking. There was so much, so much he wanted to say, but strange exclamations were all that came from his lips. The Pole gazed fixedly at	Он почти задохся; он многое, многое хотел сказать, но выскочили одни странные восклицания. Пан неподвижно
him, at the bundle of notes in his hand; looked at Grushenka, and was in evident perplexity.	смотрел на него, на пачку его кредиток, смотрел на Грушеньку и был в видимом недоумении.
“If my suverin lady is permitting—” he was beginning. “What does ‘suverin’ mean? ‘Sovereign,’ I suppose?”	— Ежели поволит моя крулева... — начал было он. — Да что крулева, это королева, что ли? — перебила
interrupted Grushenka. “I can’t help laughing at	вдруг Грушенька. — И смешно мне на вас, как вы все
you, the way you talk. Sit down, Mitya, what are you talking about? Don’t frighten us, please. You	говорите. Садись, Митя, и что это ты говоришь? Не
won’t frighten us, will you? If you won’t, I am glad to see you ...”	пугай, пожалуйста. Не будешь пугать, не будешь? Коли не будешь, так я тебе рада...
“Me, me frighten you?” cried Mitya, flinging up	— Мне, мне пугать? — вскричал вдруг Митя, вскинув
his hands. “Oh, pass me by, go your way, I won’t hinder you!...” And suddenly he surprised them all, and no doubt	вверх свои руки. — О, идите мимо, проходите, не помешаю!.. — И вдруг он совсем неожиданно для всех и, уж конечно,
himself as well, by flinging himself on a chair, and bursting into tears, turning his head away	для себя самого бросился на стул и залился слезами,
to the opposite wall, while his arms clasped the back of the chair tight, as though embracing it.	отвернув к противоположной стене свою голову, а руками крепко обхватив спинку стула, точно обнимая ее.
“Come, come, what a fellow you are!” cried Grushenka reproachfully. “That’s just how he comes to see me—he begins talking, and I can’t make out what he means. He cried like that once before, and now he’s crying again! It’s shameful! Why are you crying? _As	— Ну вот, ну вот, экой ты! — укоризненно воскликнула Грушенька. — Вот он такой точно ходил ко мне, — вдруг заговорит, а я ничего не понимаю. А один раз так же заплакал, а теперь вот в другой — экой
though you had anything to cry for!_” she added enigmatically, emphasizing each word with some irritability. “I ... I’m not crying.... Well, good evening!” He	стыд! С чего ты плачешь-то? Было бы еще с чего? — прибавила она вдруг загадочно и с каким-то раздражением напирая на свое словечко. — Я... я не плачу... Ну, здравствуйте! — повернулся
instantly turned round in his chair, and suddenly	он в один миг на стуле и вдруг засмеялся, но
laughed, not his abrupt wooden laugh, but a long, quivering, inaudible nervous laugh.	не деревянным своим отрывистым смехом, а каким-то неслышным длинным, нервозным и сотрясающимся смехом.
“Well, there you are again.... Come, cheer up, cheer	— Ну вот, опять... Ну, развеселись, развеселись!
up!” Grushenka said to him persuasively. “I’m very	— уговаривала его Грушенька. — Я очень рада, что
glad you’ve come, very glad, Mitya, do you hear,	ты приехал, очень рада, Митя, слышишь ты, что я
I’m very glad! I want him to stay here with us,” she said peremptorily, addressing the whole company,	очень рада? Я хочу, чтоб он сидел здесь с нами, — повелительно обратилась она как бы ко всем, хотя
though her words were obviously meant for the man sitting on the sofa. “I wish it, I wish it! And if he goes away I shall go, too!” she added with flashing eyes.	слова ее видимо относились к сидевшему на диване. — Хочу, хочу! А коли он уйдет, так и я уйду, вот что! — прибавила она с загоревшимися вдруг глазами.
“What my queen commands is law!” pronounced the	— Что изволит моя царица — то закон! — произнес
Pole, gallantly kissing Grushenka’s hand. “I beg you, _panie_, to join our company,” he added politely, addressing Mitya.	пан, галантно поцеловав ручку Грушеньки. — Прошу пана до нашей компаньи! — обратился он любезно
Mitya was jumping up with the obvious intention of	к Мите. Митя опять привскочил было с видимым намерением
delivering another tirade, but the words did not come. “Let’s drink, _panie_,” he blurted out instead of making a speech. Every one laughed.	снова разразиться тирадой, но вышло другое. — Выпьем, пане! — оборвал он вдруг вместо речи. Все рассмеялись.
“Good heavens! I thought he was going to begin again!”	— Господи! А я думала, он опять говорить хочет, —
Grushenka exclaimed nervously. “Do you hear, Mitya,”	нервозно воскликнула Грушенька. — Слышишь, Митя, —
she went on insistently, “don’t prance about, but	настойчиво прибавила она, — больше не вскакивай,
it’s nice you’ve brought the champagne. I want some	а что шампанского привез, так это славно. Я сама
myself, and I can’t bear liqueurs. And best of all, you’ve come yourself. We were fearfully dull here.... You’ve come for a spree again, I	пить буду, а наливки я терпеть не могу. А лучше всего, что сам прикатил, а то скучища... Да ты кутить,
suppose? But put your money in your pocket. Where did you get such a lot?” Mitya had been, all this time, holding in his hand the crumpled bundle of notes on which the eyes	что ли, приехал опять? Да спрячь деньги-то в карман! Откуда столько достал? Митя, у которого в руке всё еще скомканы были кредитки,
of all, especially of the Poles, were fixed. In confusion	очень всеми и особенно панами замеченные, быстро
he thrust them hurriedly into his pocket. He flushed.	и конфузливо сунул их в карман. Он покраснел. В эту
At that moment the innkeeper brought in an uncorked	самую минуту хозяин принес откупоренную бутылку шампанского
bottle of champagne, and glasses on a tray. Mitya snatched up the bottle, but he was so bewildered	на подносе и стаканы. Митя схватил было бутылку, но так растерялся, что забыл, что с ней надо делать.
that he did not know what to do with it. Kalganov took it from him and poured out the champagne.	Взял у него ее уже Калганов и разлил за него вино.
“Another! Another bottle!” Mitya cried to the innkeeper, and, forgetting to clink glasses with the Pole	— Да еще, еще бутылку! — закричал Митя хозяину и, забыв чокнуться с паном, которого так торжественно
whom he had so solemnly invited to drink to their good understanding, he drank off his	приглашал выпить с ним мировую, вдруг выпил весь
glass without waiting for any one else. His whole	свой стакан один, никого не дождавшись. Всё лицо
countenance suddenly changed. The solemn and tragic expression with which he had entered vanished completely, and a look of something childlike came into his face.	его вдруг изменилось. Вместо торжественного и трагического выражения, с которым он вошел, в нем явилось как бы что-то младенческое. Он вдруг как
He seemed to have become suddenly gentle and subdued. He looked shyly and happily at every one, with a continual nervous little laugh, and the blissful expression of a dog who has done wrong, been punished, and forgiven. He seemed to have forgotten everything,	бы весь смирился и принизился. Он смотрел на всех робко и радостно, часто и нервно хихикая, с благодарным видом виноватой собачонки, которую опять приласкали и опять впустили. Он как будто всё
and was looking round at every one with a childlike	забыл и оглядывал всех с восхищением, с детскою улыбкой.
smile of delight. He looked at Grushenka, laughing	На Грушеньку смотрел беспрерывно смеясь и придвинул
continually, and bringing his chair close up to her. By degrees he had gained some idea of the two Poles, though he had formed no definite conception of them yet. The Pole on the sofa struck him by his dignified demeanor and his Polish accent; and, above all, by his	свой стул вплоть к самому ее креслу. Помаленьку разглядел и обоих панов, хотя еще мало осмыслив их. Пан на диване поражал его своею осанкой, польским
pipe. “Well, what of it? It’s a good thing he’s smoking a pipe,” he reflected. The Pole’s puffy,	акцентом, а главное — трубкой. «Ну что же такое, ну и хорошо, что он курит трубку», — созерцал Митя. Несколько обрюзглое, почти уже сорокалетнее
middle‐aged face, with its tiny nose and	лицо пана с очень маленьким носиком, под которым
two very thin, pointed, dyed and impudent‐looking mustaches, had not so far roused the faintest doubts	виднелись два претоненькие востренькие усика, нафабренные и нахальные, не возбудило в Мите тоже ни малейших пока вопросов. Даже очень дрянненький паричок
in Mitya. He was not even particularly struck by the Pole’s absurd wig made in Siberia, with love‐locks foolishly combed forward over the temples. “I suppose it’s all right since he wears a wig,” he went on, musing blissfully. The other,	пана, сделанный в Сибири, с преглупо зачесанными вперед височками, не поразил особенно Митю: «Значит, так и надо, коли парик», — блаженно продолжал он созерцать. Другой же пан, сидевший у стены, более
younger Pole, who was staring insolently	молодой, чем пан на диване, смотревший на всю компанию
and defiantly at the company and listening to	дерзко и задорно и с молчаливым презрением слушавший
the conversation with silent contempt, still only impressed Mitya by his great height, which was in striking contrast to the Pole on the sofa. “If he stood up he’d be six foot three.” The thought	общий разговор, опять-таки поразил Митю только очень высоким своим ростом, ужасно непропорциональным с паном, сидевшим на диване. «Коли встанет на ноги, будет вершков одиннадцати», — мелькнуло
flitted through Mitya’s mind. It occurred to him, too, that this Pole must be the friend of the other, as it were, a “bodyguard,” and no doubt the big	в голове Мити. Мелькнуло у него тоже, что этот высокий пан, вероятно, друг и приспешник пану на диване, как бы «телохранитель его», и что
Pole was at the disposal of the little Pole with the pipe. But this all seemed to Mitya perfectly right and not to be questioned. In his mood of doglike submissiveness all feeling of rivalry had died away. Grushenka’s mood and the enigmatic tone of some of	маленький пан с трубкой, конечно, командует паном высоким. Но и это всё казалось Мите ужасно как хорошо и бесспорно. В маленькой собачке замерло всякое соперничество. В Грушеньке и в загадочном
her words he completely failed to grasp. All he understood,	тоне нескольких фраз ее он еще ничего не понял; а
with thrilling heart, was that she was kind to him,	понимал лишь, сотрясаясь всем сердцем своим, что она
that she had forgiven him, and made him sit by	к нему ласкова, что она его «простила» и подле
her. He was beside himself with delight, watching	себя посадила. Он был вне себя от восхищения, увидев,
her sip her glass of champagne. The silence of the company seemed somehow to strike him, however, and he looked round at every one with expectant eyes. “Why are we sitting here though, gentlemen? Why don’t you begin doing something?” his smiling eyes seemed to ask.	как она хлебнула из стакана вино. Молчание компании как бы вдруг, однако, поразило его, и он стал обводить всех ожидающими чего-то глазами: «Что же мы, однако, сидим, что же вы ничего не начинаете, господа?» — как бы говорил осклабленный взор его.
“He keeps talking nonsense, and we were all laughing,”	— Да вот он всё врет, и мы тут всё смеялись,
Kalganov began suddenly, as though divining his thought, and pointing to Maximov. Mitya immediately stared at Kalganov and then at Maximov.	— начал вдруг Калганов, точно угадав его мысль и показывая на Максимова. Митя стремительно уставился на Калганова и потом тотчас же на Максимова.
“He’s talking nonsense?” he laughed, his short, wooden laugh, seeming suddenly delighted at something—“ha ha!” “Yes. Would you believe it, he will have it that all our cavalry officers in the twenties married Polish women. That’s awful rot, isn’t it?”	— Врет? — рассмеялся он своим коротким деревянным смехом, тотчас же чему-то обрадовавшись, — ха-ха! — Да. Представьте, он утверждает, что будто бы вся наша кавалерия в двадцатых годах переженилась на польках; но это ужасный вздор, не правда ли?
“Polish women?” repeated Mitya, perfectly ecstatic. Kalganov was well aware of Mitya’s attitude to Grushenka, and he guessed about the Pole, too, but that did not so much interest him, perhaps did not interest him	— На польках? — подхватил опять Митя и уже в решительном восхищении. Калганов очень хорошо понимал отношения Мити к Грушеньке, догадывался и о пане, но его всё это не так занимало, даже, может быть, вовсе не занимало, а
at all; what he was interested in was Maximov. He	занимал его всего более Максимов. Попал он сюда
had come here with Maximov by chance, and he met	с Максимовым случайно и панов встретил здесь на постоялом
the Poles here at the inn for the first time in his life. Grushenka he knew before, and had once been with some one to see her; but she had	дворе в первый раз в жизни. Грушеньку же знал прежде и раз даже был у нее с кем-то; тогда он ей
not taken to him. But here she looked at him very affectionately: before Mitya’s arrival, she had	не понравился. Но здесь она очень ласково на него поглядывала; до приезда Мити даже ласкала его,
been making much of him, but he seemed somehow to	но он как-то оставался бесчувственным. Это был

---

be unmoved by it. He was a boy, not over twenty, dressed like a dandy, with a very charming fair‐ skinned face, and splendid thick, fair hair.	молодой человек, лет не более двадцати, щегольски одетый, с очень милым беленьким личиком и с прекрасными густыми русыми волосами. Но на этом
From his fair face looked out beautiful pale blue eyes, with an intelligent and sometimes even deep expression, beyond his age indeed, although the young	беленьком личике были прелестные светлоголубые глаза, с умным, а иногда и глубоким выражением, не по возрасту даже, несмотря на то что молодой человек
man sometimes looked and talked quite like a child, and was not at all ashamed of it, even when he was aware of it himself. As a rule he was very willful, even capricious, though always friendly.	иногда говорил и смотрел совсем как дитя и нисколько этим не стеснялся, даже сам это сознавая. Вообще он был очень своеобразен, даже капризен, хотя всегда
Sometimes there was something fixed and obstinate in his expression. He would look at you and listen, seeming all the while to be persistently dreaming over something else. Often he was listless and lazy, at other times he would grow excited,	ласков. Иногда в выражении лица его мелькало что-то неподвижное и упрямое: он глядел на вас, слушал, а сам как будто упорно мечтал о чем-то своем. То становился вял и ленив, то вдруг начинал
sometimes, apparently, over the most trivial matters. “Only imagine, I’ve been taking him about with me for the last four days,” he went on, indolently drawling	волноваться, иногда, по-видимому, от самой пустой причины. — Вообразите, я его уже четыре дня вожу с собою, — продолжал он, немного как бы растягивая лениво
his words, quite naturally though, without the slightest	слова, но безо всякого фатовства, а совершенно натурально.
affectation. “Ever since your brother, do you remember,	— Помните, с тех пор, как ваш брат его тогда из коляски
shoved him off the carriage and sent him flying. That made me take an interest in him at the time,	вытолкнул и он полетел. Тогда он меня очень этим
and I took him into the country, but he keeps	заинтересовал, и я взял его в деревню, а он всё
talking such rot I’m ashamed to be with him. I’m taking him back.” “The gentleman has not seen Polish ladies, and says what is impossible,” the Pole with the pipe observed to Maximov.	теперь врет, так что с ним стыдно. Я его назад везу... — Пан польской пани не видзел и муви, что быть не мо́гло, — заметил пан с трубкой Максимову. Пан с трубкой говорил по-русски порядочно,
He spoke Russian fairly well, much better, anyway, than he pretended. If he used Russian words, he always distorted them into a Polish form. “But I was married to a Polish lady myself,” tittered Maximov.	по крайней мере гораздо лучше, чем представлялся. Русские слова, если и употреблял их, коверкал на польский лад. — Да ведь я и сам был женат на польской пани-с, — отхихикнулся в ответ Максимов.
“But did you serve in the cavalry? You were talking about the cavalry. Were you a cavalry officer?” put in Kalganov at once. “Was he a cavalry officer indeed? Ha ha!” cried Mitya, listening eagerly, and turning his inquiring eyes to each as he spoke, as though there were no knowing what he might hear from each.	— Ну, так вы разве служили в кавалерии? Ведь это вы про кавалерию говорили. Так разве вы кавалерист? — ввязался сейчас Калганов. — Да, конечно, разве он кавалерист? ха-ха! — крикнул Митя, жадно слушавший и быстро переводивший свой вопросительный взгляд на каждого, кто заговорит, точно бог знает что ожидал от каждого услышать.
“No, you see,” Maximov turned to him. “What I mean is that those pretty Polish ladies ... when they danced the mazurka with our Uhlans ... when one of them	— Нет-с, видите-с, — повернулся к нему Максимов, — я про то-с, что эти там паненки... хорошенькие-с... как оттанцуют с нашим уланом
dances a mazurka with a Uhlan she jumps on his	мазурку... как оттанцевала она с ним мазурку, так
knee like a kitten ... a little white one ... and the _pan_‐father and _pan_‐mother look on and	тотчас и вскочит ему на коленки, как кошечка-с... беленькая-с... а пан-ойц и пани-матка видят и
allow it.... They allow it ... and next day the Uhlan	позволяют... и позволяют-с... а улан-то назавтра
comes and offers her his hand.... That’s how it is ... offers her his hand, he he!” Maximov ended, tittering.	пойдет и руку предложит... вот-с... и предложит руку, хи-хи! — хихикнул, закончив, Максимов.
“The _pan_ is a _lajdak_!” the tall Pole on the chair growled suddenly and crossed one leg over the	— Пан — лайдак! — проворчал вдруг высокий пан на стуле и переложил ногу на ногу. Мите только
other. Mitya’s eye was caught by his huge greased boot, with its thick, dirty sole. The dress of both the Poles looked rather greasy.	бросился в глаза огромный смазной сапог его с толстою и грязною подошвой. Да и вообще оба пана были одеты довольно засаленно.
“Well, now it’s _lajdak_! What’s he scolding about?” said Grushenka, suddenly vexed.	— Ну вот, и лайдак! Чего он бранится? — рассердилась вдруг Грушенька.
“_Pani_ Agrippina, what the gentleman saw in Poland were servant girls, and not ladies of	— Пани Агриппина, пан видзел в польском краю хлопок,
good birth,” the Pole with the pipe observed to Grushenka.	а не шляхетных паней, — заметил пан с трубкой Грушеньке.
“You can reckon on that,” the tall Pole snapped contemptuously.	— Можешь на́ то раховаць! — презрительно отрезал высокий пан на стуле.
“What next! Let him talk! People talk, why hinder	— Вот еще! Дайте ему говорить-то! Люди говорят,
them? It makes it cheerful,” Grushenka said crossly.	чего мешать? С ними весело, — огрызнулась Грушенька.
“I’m not hindering them, _pani_,” said the Pole in the wig, with a long look at Grushenka, and relapsing into dignified silence he sucked his pipe again.	— Я не мешаю, пани, — значительно заметил пан в паричке с продолжительным взглядом ко Грушеньке и, важно замолчав, снова начал сосать свою трубку.
“No, no. The Polish gentleman spoke the truth.” Kalganov got excited again, as though it were a question of vast import. “He’s never been in Poland, so how can he talk about it? I suppose you weren’t married in Poland, were you?”	— Да нет, нет, это пан теперь правду сказал, — загорячился опять Калганов, точно бог знает о чем шло дело. — Ведь он в Польше не был, как же он говорит про Польшу? Ведь вы же не в Польше женились, ведь нет?
“No, in the Province of Smolensk. Only, a Uhlan	— Нет-с, в Смоленской губернии-с. А только ее
had brought her to Russia before that, my future	улан еще прежде того вывез-с, супругу-то мою-с,
wife, with her mamma and her aunt, and another female	будущую-с, и с пани-маткой, и с тантой, и еще с
relation with a grown‐up son. He brought her straight	одною родственницей со взрослым сыном, это уж из
from Poland and gave her up to me. He was a lieutenant	самой Польши, из самой... и мне уступил. Это
in our regiment, a very nice young man. At first he	один наш поручик, очень хороший молодой человек.
meant to marry her himself. But he didn’t marry her, because she turned out to be lame.” “So you married a lame woman?” cried Kalganov.	Сначала он сам хотел жениться, да и не женился, потому что она оказалась хромая... — Так вы на хромой женились? — воскликнул Калганов.
“Yes. They both deceived me a little bit at the time, and concealed it. I thought she was hopping; she kept hopping.... I thought it was for fun.” “So pleased she was going to marry you!” yelled Kalganov, in a ringing, childish voice.	— На хромой-с. Это уж они меня оба тогда немножечко обманули и скрыли. Я думал, что она подпрыгивает... она всё подпрыгивала, я и думал, что она это от веселости... — От радости, что за вас идет? — завопил каким-то детски звонким голосом Калганов.
“Yes, so pleased. But it turned out to be	— Да-с, от радости-с. А вышло, что совсем от иной
quite a different cause. Afterwards, when we were married, after the wedding, that very	причины-с. Потом, когда мы обвенчались, она мне
evening, she confessed, and very touchingly asked forgiveness. ‘I once jumped over a puddle when I was a child,’ she said, ‘and injured my leg.’ He he!”	после венца в тот же вечер и призналась и очень чувствительно извинения просила, чрез лужу, говорит, в молодых годах однажды перескочила и ножку тем повредила, хи-хи!
Kalganov went off into the most childish laughter,	Калганов так и залился самым детским смехом и почти
almost falling on the sofa. Grushenka, too, laughed. Mitya was at the pinnacle of happiness.	упал на диван. Рассмеялась и Грушенька. Митя же был на верху счастья.
“Do you know, that’s the truth, he’s not lying now,” exclaimed Kalganov, turning to Mitya; “and do	— Знаете, знаете, это он теперь уже вправду, это он теперь не лжет! — восклицал, обращаясь к Мите,
you know, he’s been married twice; it’s his first	Калганов. — И знаете, он ведь два раза был женат
wife he’s talking about. But his second wife, do you know, ran away, and is alive now.”	— это он про первую жену говорит — а вторая жена его, знаете, сбежала и жива до сих пор, знаете вы это?
“Is it possible?” said Mitya, turning quickly to Maximov with an expression of the utmost astonishment. “Yes. She did run away. I’ve had that unpleasant experience,” Maximov modestly assented, “with a _monsieur_. And what was worse, she’d had all my little property transferred to her beforehand. ‘You’re an educated man,’ she said to me. ‘You can always get your living.’ She settled my business	— Неужто? — быстро повернулся к Максимову Митя, выразив необыкновенное изумление в лице. — Да-с, сбежала-с, я имел эту неприятность, — скромно подтвердил Максимов. — С одним мусью-с. А главное, всю деревушку мою перво-наперво на одну себя предварительно отписала. Ты, говорит, человек образованный, ты и сам найдешь себе кусок. С тем и посадила.
with that. A venerable bishop once said to me: ‘One	Мне раз один почтенный архиерей и заметил: у тебя
of your wives was lame, but the other was too light‐footed.’ He he!”	одна супруга была хромая, а другая уж чресчур легконогая, хи-хи!
“Listen, listen!” cried Kalganov, bubbling over,	— Послушайте, послушайте! — так и кипел Калганов,
“if he’s telling lies—and he often is—he’s only doing it to amuse us all. There’s no harm in that, is there?	— если он и лжет — а он часто лжет — то он лжет, единственно чтобы доставить всем удовольствие: это ведь не
You know, I sometimes like him. He’s awfully low, but it’s natural to him, eh? Don’t you think so? Some people are low from self‐ interest, but he’s	подло, не подло? Знаете, я люблю его иногда. Ои очень подл, но он натурально подл, а? Как вы думаете? Другой подличает из-за чего-нибудь, чтобы выгоду получить,
simply so, from nature. Only fancy, he claims (he was arguing about it all the way yesterday) that Gogol wrote _Dead Souls_ about him. Do you remember,	а он просто, он от натуры... Вообразите, например, он претендует (вчера всю дорогу спорил), что Гоголь в «Мертвых душах» это про него сочинил. Помните,
there’s a landowner called Maximov in it, whom Nozdryov thrashed. He was charged, do you remember, ‘for inflicting bodily injury with rods on the landowner Maximov	там есть помещик Максимов, которого высек Ноздрев и был предан суду: «за нанесение помещику
in a drunken condition.’ Would you believe it, he	Максимову личной обиды розгами в пьяном виде» — ну
claims that he was that Maximov and that he was beaten! Now can it be so? Tchitchikov made his journey,	помните? Так что ж, представьте, он претендует, что это он и был и что это его высекли! Ну может ли это быть? Чичиков ездил, самое позднее, в двадцатых
at the very latest, at the beginning of the twenties,	годах, в начале, так что совсем годы не сходятся.
so that the dates don’t fit. He couldn’t have been thrashed then, he couldn’t, could he?”	Не могли его тогда высечь. Ведь не могли, не могли?
It was difficult to imagine what Kalganov was excited about, but his excitement was genuine. Mitya followed his lead without protest.	Трудно было представить, из-за чего так горячился Калганов, но горячился он искренно. Митя беззаветно входил в его интересы.
“Well, but if they did thrash him!” he cried, laughing. “It’s not that they thrashed me exactly, but what I mean is—” put in Maximov. “What do you mean? Either they thrashed you or they didn’t.”	— Ну, да ведь коли высекли! — крикнул он хохоча. — Не то чтобы высекли-с, а так, — вставил вдруг Максимов. — Как так? Или высекли, или нет?
“What o’clock is it, _panie_?” the Pole, with	— Ктура годзина, пане? (который час?) — обратился
the pipe, asked his tall friend, with a bored	со скучающим видом пан с трубкой к высокому пану на
expression. The other shrugged his shoulders in reply. Neither of them had a watch.	стуле. Тот вскинул в ответ плечами: часов у них у обоих не было.
“Why not talk? Let other people talk. Mustn’t other people talk because you’re bored?” Grushenka flew at him with evident intention of finding fault. Something seemed for the first time to flash upon Mitya’s mind. This time the Pole answered with unmistakable irritability.	— Отчего не поговорить? Дайте и другим говорить. Коли вам скучно, так другие и не говори, — вскинулась опять Грушенька, видимо нарочно привязываясь. У Мити как бы в первый раз что-то промелькнуло в уме. На этот раз пан ответил уже с видимою раздражительностью:
“_Pani_, I didn’t oppose it. I didn’t say anything.”	— Пани, я ниц не мувен против, ниц не поведзялем. (Я не противоречу, я ничего не сказал.)
“All right then. Come, tell us your story,” Grushenka cried to Maximov. “Why are you all silent?” “There’s nothing to tell, it’s all so	— Ну да хорошо, а ты рассказывай, — крикнула Грушенька Максимову.— Что ж вы все замолчали? — Да тут и рассказывать-то нечего-с, потому всё
foolish,” answered Maximov at once, with evident	это одни глупости, — подхватил тотчас Максимов с
satisfaction, mincing a little. “Besides, all that’s by way of allegory in Gogol, for he’s made all the	видимым удовольствием и капельку жеманясь, — да и у Гоголя всё это только в виде аллегорическом,
names have a meaning. Nozdryov was really called Nosov, and Kuvshinikov had quite a different name, he	потому что все фамилии поставил аллегорические: Ноздрев-то ведь был не Ноздрев, а Носов, а Кувшинников — это уже совсем даже и не похоже, потому что он был
was called Shkvornev. Fenardi really was called Fenardi, only he wasn’t an Italian but a Russian,	Шкворнев. А Фенарди действительно был Фенарди, только не итальянец, а русский, Петров-с, и мамзель
and Mamsel Fenardi was a pretty girl with her pretty little legs in tights, and she had a little short	Фенарди была хорошенькая-с, и ножки в трико хорошенькие-с,
skirt with spangles, and she kept turning round	юпочка коротенькая в блестках, и это она вертелась,
and round, only not for four hours but for four minutes only, and she bewitched every one...” “But what were you beaten for?” cried Kalganov.	да только не четыре часа, а всего только четыре минутки-с... и всех обольстила... — Да за что высекли-то, высекли-то тебя за что? — вопил Калганов.
“For Piron!” answered Maximov. “What Piron?” cried Mitya.	— За Пирона-с, — ответил Максимов. — За какого Пирона? — крикнул Митя.
“The famous French writer, Piron. We were all drinking	— За французского известного писателя, Пирона-с. Мы тогда все вино пили в большом обществе,
then, a big party of us, in a tavern at that very fair. They’d invited me, and first of all I began	в трактире, на этой самой ярмарке. Они меня и пригласили, а я перво-наперво стал эпиграммы говорить:
quoting epigrams. ‘Is that you, Boileau? What a funny	«Ты ль это, Буало, какой смешной наряд». А Буало-то
get‐up!’ and Boileau answers that he’s going to a masquerade, that is to the baths, he he! And they took it to themselves, so I made haste to	отвечает, что он в маскарад собирается, то есть в баню-с, хи-хи, они и приняли на свой счет.
repeat another, very sarcastic, well known to all educated people: Yes, Sappho and Phaon are we! But one grief is weighing on me. You don’t know your way to the sea!	А я поскорее другую сказал, очень известную всем образованным людям, едкую-с: Ты Сафо, я Фаон, об этом я не спорю, Но, к моему ты горю, Пути не знаешь к морю.
They were still more offended and began abusing me in the most unseemly way for it. And as ill‐luck	Они еще пуще обиделись и начали меня неприлично за это ругать, а я как раз, на беду себе, чтобы
would have it, to set things right, I began telling a very cultivated anecdote about Piron, how he was not accepted into the French Academy, and to revenge himself wrote his own epitaph: Ci‐gît Piron qui ne fut rien, Pas même académicien. They seized me and thrashed me.” “But what for? What for?”	поправить обстоятельства, тут и рассказал очень образованный анекдот про Пирона, как его не приняли во французскую академию, а он, чтоб отмстить, написал свою эпитафию для надгробного камня: Ci-gît Piron qui nе fut rien Pas même académicien. Они взяли да меня и высекли. — Да за что же, за что?
“For my education. People can thrash a	— За образование мое. Мало ли из-за чего люди
man for anything,” Maximov concluded, briefly and sententiously.	могут человека высечь, — кротко и нравоучительно заключил Максимов.
“Eh, that’s enough! That’s all stupid, I don’t want to listen. I thought it would be amusing,” Grushenka cut them short, suddenly.	— Э, полно, скверно всё это, не хочу слушать, я думала, что веселое будет, — оборвала вдруг
Mitya started, and at once left off laughing. The tall Pole rose upon his feet, and with the haughty	Грушенька. Митя всполохнулся и тотчас же перестал смеяться. Высокий пан поднялся с места и с
air of a man, bored and out of his element, began	высокомерным видом скучающего не в своей компании
pacing from corner to corner of the room, his hands behind his back. “Ah, he can’t sit still,” said Grushenka, looking at him contemptuously. Mitya began to feel anxious.	человека начал шагать по комнате из угла в угол, заложив за спину руки. — Ишь зашагал! — презрительно поглядела на него Грушенька. Митя забеспокоился, к тому же заметил,
He noticed besides, that the Pole on the sofa was looking at him with an irritable expression. “_Panie!_” cried Mitya, “let’s drink! and the other _pan_, too! Let us drink.”	что пан на диване с раздражительным видом поглядывает на него. — Пан, — крикнул Митя, — выпьем, пане! И с другим
In a flash he had pulled three glasses towards him, and filled them with champagne.	паном тоже: выпьем, панове! — Он мигом сдвинул три стакана и разлил в них шампанское.
“To Poland, _panovie_, I drink to your Poland!” cried Mitya. “I shall be delighted, _panie_,” said the Pole on	— За Польшу, панове, пью за вашу Польшу, за польский край! — воскликнул Митя. — Бардзо ми то мило, пане, выпием (это мне очень
the sofa, with dignity and affable condescension, and he took his glass. “And the other _pan_, what’s his name? Drink, most illustrious, take your glass!” Mitya urged.	приятно, пане, выпьем), — важно и благосклонно проговорил пан на диване и взял свой стакан. — И другой пан, как его, эй, ясневельможный, бери стакан! — хлопотал Митя.
“Pan Vrublevsky,” put in the Pole on the sofa.	— Пан Врублевский, — подсказал пан на диване.
Pan Vrublevsky came up to the table, swaying as he walked. “To Poland, _panovie!_” cried Mitya, raising his glass. “Hurrah!” All three drank. Mitya seized the bottle and again poured out three glasses. “Now to Russia, _panovie_, and let us be brothers!” “Pour out some for us,” said Grushenka; “I’ll drink to Russia, too!” “So will I,” said Kalganov.	Пан Врублевский, раскачиваясь, подошел к столу и стоя принял свой стакан. — За Польшу, панове? ура! — прокричал Митя, подняв стакан. Все трое выпили. Митя схватил бутылку и тотчас же налил опять три стакана. — Теперь за Россию, панове, и побратаемся! — Налей и нам, — сказала Грушенька, — за Россию и я хочу пить. — И я, — сказал Калганов.
“And I would, too ... to Russia, the old grandmother!” tittered Maximov.	— Да и я бы тоже-с... за Россеюшку, старую бабусеньку, — подхихикнул Максимов.
“All! All!” cried Mitya. “Trifon Borissovitch, some more bottles!”	— Все, все! — восклицал Митя. — Хозяин, еще бутылок!
The other three bottles Mitya had brought with him were put on the table. Mitya filled the glasses.	Принесли все три оставшиеся бутылки из привезенных Митей. Митя разлил.
“To Russia! Hurrah!” he shouted again. All drank	— За Россию, ура! — провозгласил он снова. Все, кроме
the toast except the Poles, and Grushenka tossed off her whole glass at once. The Poles did not touch theirs. “How’s this, _panovie_?” cried Mitya, “won’t you drink it?”	панов, выпили, а Грушенька выпила разом весь свой стакан. Панове же и не дотронулись до своих. — Как же вы, панове? — воскликнул Митя. — Так вы так-то?
Pan Vrublevsky took the glass, raised it and said with a resonant voice: “To Russia as she was before 1772.” “Come, that’s better!” cried the other Pole, and they both emptied their glasses at once.	Пан Врублевский взял стакан, поднял его и зычным голосом проговорил: — За Россию в пределах до семьсот семьдесят второго года! — Ото бардзо пенкне! (Вот так хорошо!) — крикнул другой пан, и оба разом осушили свои стаканы.
“You’re fools, you _panovie_,” broke suddenly from Mitya. “_Panie!_” shouted both the Poles, menacingly,	— Дурачье же вы, панове! — сорвалось вдруг у Мити. — Па-не!! — прокричали оба пана с угрозою, наставившись
setting on Mitya like a couple of cocks. Pan Vrublevsky was specially furious.	на Митю, как петухи. Особенно вскипел пан Врублевский. — Але не можно не мець слабосьци до своего краю?
“Can one help loving one’s own country?” he shouted.	— возгласил он. (Разве можно не любить своей стороны?)
“Be silent! Don’t quarrel! I won’t have any quarreling!” cried Grushenka imperiously, and she	— Молчать! Не ссориться! Чтобы не было ссор! — крикнула
stamped her foot on the floor. Her face glowed, her	повелительно Грушенька и стукнула ножкой об пол.
eyes were shining. The effects of the glass she had just drunk were apparent. Mitya was terribly alarmed.	Лицо ее загорелось, глаза засверкали. Только что выпитый стакан сказался. Митя страшно испугался.
“_Panovie_, forgive me! It was my fault, I’m sorry. Vrublevsky, _panie_ Vrublevsky, I’m sorry.”	— Панове, простите! Это я виноват, я не буду. Врублевский, пан Врублевский, я не буду!..
“Hold your tongue, you, anyway! Sit down, you stupid!” Grushenka scolded with angry annoyance. Every one sat down, all were silent, looking at one another.	— Да молчи хоть ты-то, садись, экой глупый! — со злобною досадой огрызнулась на него Грушенька. Все уселись, все примолкли, все смотрели друг на друга.
“Gentlemen, I was the cause of it all,” Mitya began	— Господа, всему я причиной! — начал опять Митя, ничего
again, unable to make anything of Grushenka’s words.	не понявший в возгласе Грушеньки. — Ну чего
“Come, why are we sitting here? What shall we do ... to amuse ourselves again?” “Ach, it’s certainly anything but amusing!” Kalganov mumbled lazily.	же мы сидим? Ну чем же нам заняться... чтобы было весело, опять весело? — Ах, в самом деле ужасно невесело, — лениво промямлил
“Let’s play faro again, as we did just now,” Maximov tittered suddenly.	Калганов. — В банчик бы-с сыграть-с, как давеча... — хихикнул вдруг Максимов.
“Faro? Splendid!” cried Mitya. “If only the _panovie_—” “It’s lite, _panovie_,” the Pole on the sofa responded, as it were unwillingly.	— Банк? Великолепно! — подхватил Митя, — если только панове... — Пузьно, пане! — как бы нехотя отозвался пан на диване...
“That’s true,” assented Pan Vrublevsky. “Lite? What do you mean by ‘lite’?” asked Grushenka.	— То правда, — поддакнул и пан Врублевский. — Пузьно? Это что такое пузьно? — спросила Грушенька.
“Late, _pani_! ‘a late hour’ I mean,” the Pole on the sofa explained. “It’s always late with them. They can never do anything!” Grushenka almost shrieked in her anger. “They’re dull themselves, so they want others to be dull. Before you came, Mitya, they were just as silent and kept turning up their noses at me.”	— То значи поздно, пани, поздно, час поздний, — разъяснил пан на диване. — И всё-то им поздно, и всё-то им нельзя! — почти взвизгнула в досаде Грушенька. — Сами скучные сидят, так и другим чтобы скучно было. Пред тобой, Митя, они всё вот этак молчали и надо мной фуфырились...
“My goddess!” cried the Pole on the sofa, “I see you’re not well‐disposed to me, that’s why I’m	— Богиня моя! — крикнул пан на диване, — цо мувишь, то сень стане. Видзен неласкен, и естем смутны. (Вижу нерасположение, оттого я и печальный.) Естем
gloomy. I’m ready, _panie_,” added he, addressing Mitya.	готув (я готов), пане, — докончил он, обращаясь к Мите.
“Begin, _panie_,” Mitya assented, pulling	— Начинай, пане! — подхватил Митя, выхватывая
his notes out of his pocket, and laying two hundred‐rouble	из кармана свои кредитки и выкладывая из них две
notes on the table. “I want to lose a lot to you. Take your cards. Make the bank.”	сторублевых на стол. — Я тебе много, пан, хочу проиграть. Бери карты, закладывай банк!
“We’ll have cards from the landlord, _panie_,” said the little Pole, gravely and emphatically. “That’s much the best way,” chimed in Pan Vrublevsky. “From the landlord? Very good, I understand, let’s	— Карты чтоб от хозяина, пане, — настойчиво и серьезно произнес маленький пан. — То найлепши спосуб (самый лучший способ), — поддакнул пан Врублевский. — От хозяина? Хорошо, понимаю, пусть от хозяина,
get them from him. Cards!” Mitya shouted to the landlord.	это вы хорошо, панове! Карты! — скомандовал Митя хозяину.
The landlord brought in a new, unopened pack, and informed Mitya that the girls were getting ready,	Хозяин принес нераспечатанную игру карт и объявил
and that the Jews with the cymbals would most likely be here soon; but the cart with the provisions had	Мите, что уж сбираются девки, жидки с цимбалами прибудут тоже, вероятно, скоро, а что тройка с припасами
not yet arrived. Mitya jumped up from the table and	еще не успела прибыть. Митя выскочил из-за
ran into the next room to give orders, but only three girls had arrived, and Marya was not there	стола и побежал в соседнюю комнату сейчас же распорядиться. Но девок всего пришло только три, да
yet. And he did not know himself what orders to give and why he had run out. He only told them to	и Марьи еще не было. Да и сам он не знал, как ему распорядиться и зачем он выбежал: велел только
take out of the box the presents for the girls, the sweets, the toffee and the fondants. “And vodka	достать из ящика гостинцев, леденцов и тягушек и
for Andrey, vodka for Andrey!” he cried in haste. “I was rude to Andrey!”	оделить девок. «Да Андрею водки, водки Андрею! — приказал он наскоро, — я обидел Андрея!» Тут его
Suddenly Maximov, who had followed him out, touched him on the shoulder. “Give me five roubles,” he whispered to Mitya. “I’ll stake something at faro, too, he he!” “Capital! Splendid! Take ten, here!”	вдруг тронул за плечо прибежавший вслед за ним Максимов. — Дайте мне пять рублей, — прошептал он Мите, — я бы тоже в банчик рискнул, хи-хи! — Прекрасно, великолепно! Берите десять, вот! — Он
Again he took all the notes out of his pocket and picked out one for ten roubles. “And if you lose that, come again, come again.”	вытащил опять все кредитки из кармана и отыскал десять рублей. — А проиграешь, еще приходи, еще приходи...
“Very good,” Maximov whispered joyfully, and he ran back again. Mitya, too, returned, apologizing for having kept them waiting. The Poles had already sat down, and opened the pack. They looked much more	— Хорошо-с, — радостно прошептал Максимов и побежал в залу. Воротился тотчас и Митя и извинился, что заставил ждать себя. Паны уже уселись и распечатали игру. Смотрели же гораздо приветливее, почти
amiable, almost cordial. The Pole on the sofa had lighted another pipe and was preparing to throw. He wore an air of solemnity.	ласково. Пан на диване закурил новую трубку и приготовился метать; в лице его изобразилась даже некая торжественность.
“To your places, gentlemen,” cried Pan Vrublevsky.	— На мейсца, панове! — провозгласил пан Врублевский.
“No, I’m not going to play any more,” observed Kalganov, “I’ve lost fifty roubles to them just now.” “The _pan_ had no luck, perhaps he’ll be lucky this time,” the Pole on the sofa observed in his direction.	— Нет, я не стану больше играть, — отозвался Калганов, — я давеча уж им проиграл пятьдесят рублей. — Пан был нещенсливый, пан может быть опять щенсливым, — заметил в его сторону пан на диване.
“How much in the bank? To correspond?” asked Mitya.	— Сколько в банке? Ответный? — горячился Митя.
“That’s according, _panie_, maybe a hundred, maybe two hundred, as much as you will stake.”	— Слухам, пане, может сто, може двесьце, сколько ставить будешь. — Миллион! — захохотал Митя.
“A million!” laughed Mitya. “The Pan Captain has heard of Pan Podvysotsky, perhaps?” “What Podvysotsky?”	— Пан капитан, может, слышал про пана Подвысоцкего? — Какого Подвысоцкого?
“In Warsaw there was a bank and any one comes and stakes against it. Podvysotsky comes, sees a thousand gold pieces, stakes against the bank. The banker says, ‘_Panie_ Podvysotsky, are you laying down the gold, or must we trust to your honor?’ ‘To my honor, _panie_,’ says Podvysotsky. ‘So much the	— В Варшаве банк ответный ставит кто идет. Приходит
better.’ The banker throws the dice. Podvysotsky	Подвысоцкий, видит тысёнц злотых, ставит: ва-банк. Ба́нкер муви: «Пане Подвысоцки, ставишь злото чи на го́нор?» — «На го́нор, пане», — муви Подвысоцкий. «Тем лепей, пане». Ба́нкер мечет
wins. ‘Take it, _panie_,’ says the banker, and pulling out the drawer he gives him a million. ‘Take it,	талью, Подвысоцкий берет тысёнц злотых. «Почекай, пане, — муви ба́нкер, вынул ящик и дает миллион,
_panie_, this is your gain.’ There was	— бери, пане, ото есть твой рахунек» (вот твой счет)!
a million in the bank. ‘I didn’t know that,’ says Podvysotsky. ‘_Panie_ Podvysotsky,’ said the	Банк был миллионным. «Я не знал того», — муви Подвысоцкий. «Пане Подвысоцки, — муви ба́нкер, — ты ставилэсь
banker, ‘you pledged your honor and we pledged ours.’ Podvysotsky took the million.” “That’s not true,” said Kalganov. “_Panie_ Kalganov, in gentlemanly society one doesn’t say such things.”	на го́нор, и мы на го́нор». Подвысоцкий взял миллион. — Это неправда, — сказал Калганов. — Пане Калганов, в шляхетной компании так мувиць не пржистои (в порядочном обществе так не говорят).
“As if a Polish gambler would give away a million!”	— Так и отдаст тебе польский игрок миллион! —
cried Mitya, but checked himself at once. “Forgive	воскликнул Митя, но тотчас спохватился. — Прости,
me, _panie_, it’s my fault again, he would, he	пане, виновен, вновь виновен, отдаст, отдаст миллион,
would give away a million, for honor, for Polish honor. You see how I talk Polish, ha ha! Here, I stake ten roubles, the knave leads.” “And I put a rouble on the queen, the queen of hearts, the pretty little _panienotchka_, he he!”	на го́нор, на польску честь! Видишь, как я говорю по-польски, ха-ха! Вот ставлю десять рублей, идет — валет. — А я рублик на дамочку, на червонную, на хорошенькую,
laughed Maximov, pulling out his queen, and,	на паненочку, хи-хи! — прохихикал Максимов, выдвинув
as though trying to conceal it from every one,	свою даму и как бы желая скрыть ото всех, придвинулся
he moved right up and crossed himself hurriedly under the table. Mitya won. The rouble won, too.	вплоть к столу и наскоро перекрестился под столом. Митя выиграл. Выиграл и рублик.
“A corner!” cried Mitya. “I’ll bet another rouble, a ‘single’ stake,” Maximov muttered gleefully, hugely delighted at having won a rouble. “Lost!” shouted Mitya. “A ‘double’ on the seven!” The seven too was trumped. “Stop!” cried Kalganov suddenly. “Double! Double!” Mitya doubled his stakes, and each time he doubled the stake, the card he doubled	— Угол! — крикнул Митя. — А я опять рублик, я семпелечком, я маленьким, маленьким семпелечком, — блаженно бормотал Максимов в страшной радости, что выиграл рублик. — Бита! — крикнул Митя. — Семерку на пе! Убили и на пе. — Перестаньте, — сказал вдруг Калганов. — На пе, на пе, — удваивал ставки Митя,
was trumped by the Poles. The rouble stakes kept winning.	и что ни ставил на пе, — всё убивалось. А рублики выигрывали.
“On the double!” shouted Mitya furiously.	— На пе! — рявкнул в ярости Митя.
“You’ve lost two hundred, _panie_. Will you stake another hundred?” the Pole on the sofa inquired. “What? Lost two hundred already? Then another two hundred! All doubles!”	— Двесьце проиграл, пане. Еще ставишь двесьце? — осведомился пан на диване. — Как, двести уж проиграл? Так еще двести! Все двести
And pulling his money out of his pocket, Mitya was	на пе! — И, выхватив из кармана деньги, Митя бросил
about to fling two hundred roubles on the queen, but Kalganov covered it with his hand.	было двести рублей на даму, как вдруг Калганов накрыл ее рукой.
“That’s enough!” he shouted in his ringing voice. “What’s the matter?” Mitya stared at him. “That’s enough! I don’t want you to play any more. Don’t!”	— Довольно! — крикнул он своим звонким голосом. — Что вы это? — уставился на него Митя. — Довольно, не хочу! Не будете больше играть. — Почему?
“Why?” “Because I don’t. Hang it, come away. That’s why. I won’t let you go on playing.” Mitya gazed at him in astonishment. “Give it up, Mitya. He may be right. You’ve lost	— А потому. Плюньте и уйдите, вот почему. Не дам больше играть! Митя глядел на него в изумлении. — Брось, Митя, он, может, правду говорит; и без того
a lot as it is,” said Grushenka, with a curious note in her voice. Both the Poles rose from their seats with a deeply offended air.	много проиграл, — со странною ноткой в голосе произнесла и Грушенька. Оба пана вдруг поднялись с места со страшно обиженным видом.
“Are you joking, _panie_?” said the short man, looking severely at Kalganov. “How dare you!” Pan Vrublevsky, too, growled at Kalganov.	— Жартуешь (шутишь), пане? — проговорил маленький пан, строго осматривая Калганова. — Як сен поважашь то робиць, пане! (Как вы смеете это делать!) — рявкнул на Калганова и пан Врублевский.
“Don’t dare to shout like that,” cried Grushenka. “Ah, you turkey‐cocks!” Mitya looked at each of them in turn. But something	— Не сметь, не сметь кричать! — крикнула Грушенька. — Ах петухи индейские! Митя смотрел на них на всех поочередно; но что-то
in Grushenka’s face suddenly struck him, and at the same instant something new flashed into his mind—a strange new thought! “_Pani_ Agrippina,” the little Pole was beginning,	вдруг поразило его в лице Грушеньки, и в тот же миг что-то совсем новое промелькнуло и в уме его — странная новая мысль! — Пани Агриппина! — начал было маленький пан,
crimson with anger, when Mitya suddenly went up to him and slapped him on the shoulder. “Most illustrious, two words with you.” “What do you want?”	весь красный от задора, как вдруг Митя, подойдя к нему, хлопнул его по плечу. — Ясневельможный, на два слова. — Чего хцешь, пане? (Что угодно?)
“In the next room, I’ve two words to say to you, something pleasant, very pleasant. You’ll be glad to hear it.”	— В ту комнату, в тот покой, два словечка скажу тебе хороших, самых лучших, останешься доволен.
The little _pan_ was taken aback and looked apprehensively at Mitya. He agreed at once, however, on condition that Pan Vrublevsky went with them.	Маленький пан удивился и опасливо поглядел на Митю. Тотчас же, однако, согласился, но с непременным условием, чтобы шел с ним и пан Врублевский.
“The bodyguard? Let him come, and I want him, too. I must have him!” cried Mitya. “March, _panovie_!”	— Телохранитель-то? Пусть и он, и его надо! Его даже непременно! — воскликнул Митя. — Марш, панове! — Куда это вы? — тревожно спросила Грушенька.
“Where are you going?” asked Grushenka, anxiously. “We’ll be back in one moment,” answered Mitya. There was a sort of boldness, a sudden confidence shining in his eyes. His face had looked very different when he entered the room an hour before. He led the Poles, not into the large room where	— В один миг вернемся, — ответил Митя. Какая-то смелость, какая-то неожиданная бодрость засверкала в лице его; совсем не с тем лицом вошел он час назад в эту комнату. Он провел панов в комнатку направо, не
the chorus of girls was assembling and the table was being laid, but into the bedroom on the right, where	в ту, в большую, в которой собирался хор девок и накрывался стол, а в спальную, в которой
the trunks and packages were kept, and there were two large beds, with pyramids of cotton pillows on each. There was a lighted candle on a small deal table in the corner. The small man and Mitya sat	помещались сундуки, укладки и две большие кровати с ситцевыми подушками горой на каждой. Тут на маленьком тесовом столике в самом углу горела свечка. Пан
down to this table, facing each other, while the huge Vrublevsky stood beside them, his hands	и Митя расположились у этого столика друг против друга, а огромный пан Врублевский сбоку их,
behind his back. The Poles looked severe but were evidently inquisitive.	заложив руки за спину. Паны смотрели строго, но с видимым любопытством.
“What can I do for you, _panie_?” lisped the little Pole. “Well, look here, _panie_, I won’t keep you long. There’s money for you,” he pulled out his notes. “Would you like three thousand? Take it and go your way.” The Pole gazed open‐eyed at Mitya, with a searching look.	— Чем моген служиць пану? — пролепетал маленький пан. — А вот чем, пане, я много говорить не буду: вот тебе деньги, — он вытащил свои кредитки, — хочешь три тысячи, бери и уезжай куда знаешь. Пан смотрел пытливо, во все глаза, так и впился взглядом в лицо Мити.
“Three thousand, _panie_?” He exchanged glances with Vrublevsky.	— Тржи тысенцы, пане? — Он переглянулся с Врублевским.
“Three, _panovie_, three! Listen, _panie_, I see	— Тржи, панове, тржи! Слушай, пане, вижу, что ты
you’re a sensible man. Take three thousand and go	человек разумный. Бери три тысячи и убирайся ко
to the devil, and Vrublevsky with you—d’you hear?	всем чертям, да и Врублевского с собой захвати
But, at once, this very minute, and for ever. You	— слышишь это? Но сейчас же, сию же минуту, и это
understand that, _panie_, for ever. Here’s the door, you go out of it. What have you got there, a great‐coat, a fur coat? I’ll bring it out to you. They’ll get the horses out directly, and then—good‐by, _panie_!”	навеки, понимаешь, пане, навеки вот в эту самую дверь и выйдешь. У тебя что там: пальто, шуба? Я тебе вынесу. Сию же секунду тройку тебе заложат и — до видзенья, пане! А? Митя уверенно
Mitya awaited an answer with assurance. He had no doubts. An expression of extraordinary resolution passed over the Pole’s face.	ждал ответа. Он не сомневался. Нечто чрезвычайно решительное мелькнуло в лице пана.
“And the money, _panie_?”	— А ру́бли, пане?
“The money, _panie_? Five hundred roubles I’ll give you this moment for the journey, and as a first	— Рубли-то вот как, пане: пятьсот рублей сию минуту
installment, and two thousand five hundred to‐ morrow, in the town—I swear on my honor, I’ll get it, I’ll get it at any cost!” cried Mitya.	тебе на извозчика и в задаток, а две тысячи пятьсот завтра в городе — честью клянусь, будут, достану из-под земли! — крикнул Митя. Поляки
The Poles exchanged glances again. The short man’s face looked more forbidding.	переглянулись опять. Лицо пана стало изменяться к худшему.
“Seven hundred, seven hundred, not five hundred, at once, this minute, cash down!” Mitya added, feeling something wrong. “What’s the matter,	— Семьсот, семьсот, а не пятьсот, сейчас, сию минуту в руки! — надбавил Митя, почувствовав нечто нехорошее.
_panie_? Don’t you trust me? I can’t give you the whole three thousand straight off. If I give it,	— Чего ты, пан? Не веришь? Не все же три тысячи дать тебе сразу. Я дам, а ты и воротишься к
you may come back to her to‐morrow.... Besides, I haven’t the three thousand with me. I’ve got it	ней завтра же... Да теперь и нет у меня всех
at home in the town,” faltered Mitya, his spirit sinking at every word he uttered. “Upon my word, the money’s there, hidden.” In an instant an extraordinary sense of personal dignity showed itself in the little man’s face.	трех тысяч, у меня в городе дома лежат, — лепетал Митя, труся и падая духом с каждым своим словом, — ей-богу, лежат, спрятаны... В один миг чувство необыкновенного собственного достоинства засияло в лице маленького пана:
“What next?” he asked ironically. “For shame!” and he spat on the floor. Pan Vrublevsky spat too.	— Чи не потшебуешь еще чего? — спросил он иронически. — Пфе! А пфе! (стыд, срам!) — И он плюнул. Плюнул и пан Врублевский.
“You do that, _panie_,” said Mitya, recognizing with despair that all was over, “because you hope	— Это ты оттого плюешься, пане, — проговорил Митя как отчаянный, поняв, что всё кончилось, —
to make more out of Grushenka? You’re a couple of capons, that’s what you are!” “This is a mortal insult!” The little Pole turned	оттого, что от Грушеньки думаешь больше тяпнуть. Каплуны вы оба, вот что! — Естем до живего доткнентным! (Я оскорблен до последней степени) — раскраснелся вдруг маленький пан как рак и живо, в страшном негодовании,
as red as a crab, and he went out of the room, briskly, as though unwilling to hear another word. Vrublevsky swung out after him, and Mitya followed, confused	как бы не желая больше ничего слушать, вышел из комнаты. За ним, раскачиваясь, последовал и Врублевский, а за ними уж и Митя, сконфуженный и опешенный.
and crestfallen. He was afraid of Grushenka, afraid that the _pan_ would at once raise an outcry. And so indeed he did. The Pole walked into the room and threw himself in a theatrical attitude before Grushenka.	Он боялся Грушеньки, он предчувствовал, что пан сейчас раскричится. Так и случилось. Пан вошел в залу и театрально встал пред Грушенькой.
“_Pani_ Agrippina, I have received a mortal insult!”	— Пани Агриппина, естем до живего доткнентным!
he exclaimed. But Grushenka suddenly lost all	— воскликнул было он, но Грушенька как бы вдруг
patience, as though they had wounded her in the tenderest spot.	потеряла всякое терпение, точно тронули ее по самому больному месту.
“Speak Russian! Speak Russian!” she cried, “not	— По-русски, говори по-русски, чтобы ни одного слова
another word of Polish! You used to talk Russian. You can’t have forgotten it in five years.” She was red with passion.	польского не было! — закричала она на него. — Говорил же прежде по-русски, неужели забыл в пять лет! — Она вся покраснела от гнева. — Пани Агриппина...
“_Pani_ Agrippina—” “My name’s Agrafena, Grushenka, speak Russian or I won’t listen!” The Pole gasped with offended dignity, and quickly and pompously delivered himself in broken Russian: “_Pani_ Agrafena, I came here to forget the past and forgive it, to forget all that has happened till to‐day—”	— Я Аграфена, я Грушенька, говори по-русски, или слушать не хочу! — Пан запыхтел от гонора и, ломая русскую речь, быстро и напыщенно произнес: — Пани Аграфена, я пшиехал забыть старое и простить его, забыть, что было допрежь сегодня...
“Forgive? Came here to forgive me?” Grushenka cut him short, jumping up from her seat.	— Как простить? Это меня-то ты приехал простить? — перебила Грушенька и вскочила с места.
“Just so, _pani_, I’m not pusillanimous, I’m magnanimous. But I was astounded when I saw your lovers. Pan Mitya offered me three thousand, in the other room to depart. I spat in the _pan’s_ face.”	— Так есть, пани (точно так, пани), я не малодушны, я великодушны. Но я был ем здзивёны (был удивлен), когда видел твоих любовников. Пан Митя в том покое давал мне тржи тысёнцы, чтоб я отбыл. Я плюнул пану в физию.
“What? He offered you money for me?” cried Grushenka,	— Как? Он тебе деньги за меня давал? — истерически
hysterically. “Is it true, Mitya? How dare you? Am I for sale?” “_Panie, panie!_” yelled Mitya, “she’s pure and shining,	вскричала Грушенька. — Правда, Митя? Да как ты смел! Разве я продажная? — Пане, пане, — возопил Митя, — она чиста
and I have never been her lover! That’s a lie....”	и сияет, и никогда я не был ее любовником! Это ты соврал...
“How dare you defend me to him?” shrieked Grushenka.	— Как смеешь ты меня пред ним защищать, — вопила
“It wasn’t virtue kept me pure, and it wasn’t that I was afraid of Kuzma, but that I might hold up my head when I met him, and tell him he’s a scoundrel. And he did actually refuse the money?”	Грушенька, — не из добродетели я чиста была и не потому, что Кузьмы боялась, а чтобы пред ним гордой быть и чтобы право иметь ему подлеца сказать, когда встречу. Да неужто ж он с тебя денег не взял?
“He took it! He took it!” cried Mitya; “only he wanted	— Да брал же, брал! — воскликнул Митя, — да только
to get the whole three thousand at once, and I could only give him seven hundred straight off.” “I see: he heard I had money, and came here to marry me!”	все три тысячи разом захотел, а я всего семьсот задатку давал. — Ну и понятно: прослышал, что у меня деньги есть, а потому и приехал венчаться!
“_Pani_ Agrippina!” cried the little Pole. “I’m—a knight, I’m—a nobleman, and not a _lajdak_. I came here to make you my wife and I find you a different woman, perverse and shameless.”	— Пани Агриппина, — закричал пан, — я рыцарь, я шляхтич, а не лайдак! Я пшибыл взять тебя в супругу, а вижу нову пани, не ту, что прежде, а упарту и без встыду (своенравную и бесстыдную).
“Oh, go back where you came from! I’ll tell them to turn you out and you’ll be turned out,” cried Grushenka, furious. “I’ve been a fool, a fool,	— А и убирайся откуда приехал! Велю тебя сейчас прогнать, и прогонят! — крикнула в исступлении
to have been miserable these five years! And	Грушенька. — Дура, дура была я, что пять лет себя
it wasn’t for his sake, it was my anger made me	мучила! Да и не за него себя мучила вовсе, я со
miserable. And this isn’t he at all! Was he like this? It might be his father! Where did you get your wig from? He was a falcon, but this is a gander. He used to laugh and sing to me....	злобы себя мучила! Да и не он это вовсе! Разве он был такой? Это отец его какой-то! Это где ты парик-то себе заказал? Тот был сокол, а это селезень. Тот смеялся и мне песни пел... А я-то,
And I’ve been crying for five years, damned fool, abject, shameless I was!”	я-то пять лет слезами заливалась, проклятая я дура, низкая я, бесстыжая!
She sank back in her low chair and hid her face in	Она упала на свое кресло и закрыла лицо ладонями.
her hands. At that instant the chorus of Mokroe began singing in the room on the left—a rollicking dance song. “A regular Sodom!” Vrublevsky roared suddenly. “Landlord, send the shameless hussies away!” The landlord, who had been for some time past inquisitively peeping in at the door, hearing shouts and guessing that his guests were quarreling, at once entered the room. “What are you shouting for? D’you want to split your throat?” he said, addressing Vrublevsky, with surprising rudeness.	В эту минуту вдруг раздался в соседней комнате слева хор собравшихся наконец мокринских девок — залихватская плясовая песня. — То есть со́дом!— взревел вдруг пан Врублевский. — Хозяин, прогони бесстыжих! Хозяин, который давно уже с любопытством заглядывал в дверь, слыша крик и чуя, что гости перессорились, тотчас явился в комнату. — Ты чего кричишь, глотку рвешь? — обратился он к Врублевскому с какою-то непонятною даже невежливостью.
“Animal!” bellowed Pan Vrublevsky.	— Скотина! — заорал было пан Врублевский.
“Animal? And what sort of cards were you playing with just now? I gave you a pack and you hid it.	— Скотина? А ты в какие карты сейчас играл? Я подал
You played with marked cards! I could send you to	тебе колоду, а ты мои спрятал! Ты в поддельные
Siberia for playing with false cards, d’you know that, for it’s just the same as false banknotes....”	карты играл! Я тебя за поддельные карты в Сибирь могу упрятать, знаешь ты это, потому оно всё одно
And going up to the sofa he thrust his fingers	что бумажки поддельные... — И, подойдя к дивану,
between the sofa back and the cushion, and pulled out an unopened pack of cards. “Here’s my pack unopened!” He held it up and showed it to all in the room. “From where I stood I saw him slip my pack away, and put his in place of it—you’re a cheat and not a gentleman!”	он засунул пальцы между спинкой и подушкой дивана и вытащил оттуда нераспечатанную колоду карт. — Вот она моя колода, не распечатана! — Он поднял ее и показал всем кругом. — Я ведь видел оттелева, как он мою колоду сунул в щель, а своей подменил — шильник ты этакой, а не пан!
“And I twice saw the _pan_ change a card!” cried Kalganov.	— А я видел, как тот пан два раза передернул, — крикнул Калганов.
“How shameful! How shameful!” exclaimed Grushenka, clasping her hands, and blushing for genuine shame. “Good Lord, he’s come to that!”	— Ах как стыдно, ах как стыдно! — воскликнула Грушенька, всплеснув руками, и воистину покраснела от стыда. — Господи, экой, экой стал человек!
“I thought so, too!” said Mitya. But before he had uttered the words, Vrublevsky, with a confused	— И я это думал, — крикнул Митя. Но не успел он это выговорить, как пан Врублевский, сконфуженный
and infuriated face, shook his fist at Grushenka, shouting: “You low harlot!”	и взбешенный, обратясь ко Грушеньке и грозя ей кулаком, закричал: — Публична шельма! — Но не успел он и воскликнуть,
Mitya flew at him at once, clutched him in both	как Митя бросился на него, обхватил его обеими руками,
hands, lifted him in the air, and in one instant	поднял на воздух и в один миг вынес его из залы в
had carried him into the room on the right, from which they had just come.	комнату направо, в которую сейчас только водил их обоих.
“I’ve laid him on the floor, there,” he announced,	— Я его там на пол положил! — возвестил он, тотчас
returning at once, gasping with excitement. “He’s struggling, the scoundrel! But he won’t come back, no fear of that!...”	же возвратившись и задыхаясь от волнения, — дерется, каналья, небось не придет оттуда!.. — Он запер
He closed one half of the folding doors, and holding the other ajar called out to the little Pole: “Most illustrious, will you be pleased to retire as well?”	одну половинку двери и, держа настежь другую, воскликнул к маленькому пану: — Ясневельможный, не угодно ли туда же? Пшепрашам!
“My dear Dmitri Fyodorovitch,” said Trifon Borissovitch,	— Батюшка, Митрий Федорович, — возгласил Трифон Борисыч,
“make them give you back the money you lost. It’s as good as stolen from you.”	— да отбери ты у них деньги-то, то, что им проиграл! Ведь всё равно что воровством с тебя взяли.
“I don’t want my fifty roubles back,” Kalganov declared suddenly.	— Я свои пятьдесят рублей не хочу отбирать, — отозвался вдруг Калганов.
“I don’t want my two hundred, either,” cried Mitya, “I wouldn’t take it for anything! Let him keep it as a consolation.”	— И я свои двести, и я не хочу! — воскликнул Митя, — ни за что не отберу, пусть ему в утешенье останутся.
“Bravo, Mitya! You’re a trump, Mitya!” cried Grushenka, and there was a note of fierce anger in the exclamation. The little _pan_, crimson with fury but still mindful of his dignity, was making for the door, but	— Славно, Митя! Молодец, Митя! — крикнула Грушенька, и страшно злобная нотка прозвенела в ее восклицании. Маленький пан, багровый от ярости, но нисколько не потерявший своей сановитости, направился было к двери,
he stopped short and said suddenly, addressing Grushenka:	но остановился и вдруг проговорил, обращаясь ко Грушеньке:
“_Pani_, if you want to come with me, come. If not, good‐by.”	— Пани, ежели хцешь исьць за мною, идзьмы, если не — бывай здрова! (Пани, если хочешь идти за мной — пойдем, а если нет — то прощай!)
And swelling with indignation and importance he	И важно, пыхтя от негодования и амбиции, прошел
went to the door. This was a man of character: he had so good an opinion of himself that after all	в дверь. Человек был с характером: он еще после всего происшедшего не терял надежды, что пани пойдет
that had passed, he still expected that she would marry him. Mitya slammed the door after him.	за ним, — до того ценил себя. Митя прихлопнул за ним дверь.
“Lock it,” said Kalganov. But the key clicked on the other side, they had locked it from within. “That’s capital!” exclaimed Grushenka relentlessly. “Serve them right!” Chapter VIII. Delirium What followed was almost an orgy, a feast to which	— Заприте иx на ключ, — сказал Калганов. Но замок щелкнул с их стороны, они заперлись сами. — Славно! — злобно и беспощадно крикнула опять Грушенька. — Славно! Туда и дорога! VIII БРЕД
all were welcome. Grushenka was the first to call for wine.	Началась почти оргия, пир на весь мир. Грушенька закричала первая, чтоб ей дали вина: «Пить хочу,
“I want to drink. I want to be quite drunk,	совсем пьяная хочу напиться, чтобы как прежде,
as we were before. Do you remember, Mitya, do you remember how we made friends here last time!”	помнишь, Митя, помнишь, как мы здесь тогда
Mitya himself was almost delirious, feeling that his happiness was at hand. But Grushenka was continually sending him away from her.	спознавались!» Сам же Митя был как в бреду и предчувствовал «свое счастье». Грушенька его, впрочем, от себя беспрерывно
“Go and enjoy yourself. Tell them to dance, to make merry, ‘let the stove and cottage dance’; as we	отгоняла: «Ступай, веселись, скажи им, чтобы плясали, чтобы все веселились, "ходи изба, ходи печь", как
had it last time,” she kept exclaiming. She was	тогда, как тогда!» — продолжала она восклицать.
tremendously excited. And Mitya hastened to obey her. The chorus were in the next room. The room in which	Была она ужасно возбуждена. И Митя бросался распоряжаться. Хор собрался в соседней комнате. Та же комната,
they had been sitting till that moment was too	в которой до сих пор сидели, была к тому же и
small, and was divided in two by cotton curtains,	тесна, разгорожена надвое ситцевою занавеской, за
behind which was a huge bed with a puffy feather	которою опятьтаки помещалась огромная кровать с пухлою периной и с такими же ситцевыми подушками
mattress and a pyramid of cotton pillows. In the four	горкой. Да и во всех четырех «чистых»
rooms for visitors there were beds. Grushenka settled herself just at the door. Mitya set an easy chair for her. She had sat in the same place to watch	комнатах этого дома везде были кровати. Грушенька расположилась в самых дверях, Митя ей принес сюда кресло: так же точно сидела она и «тогда», в день
the dancing and singing “the time before,” when they had made merry there. All the girls who had come had been there then; the Jewish band with fiddles	их первого здесь кутежа, и смотрела отсюда на хор и на пляску. Девки собрались все тогдашние же; жидки со скрипками и цитрами тоже прибыли, а
and zithers had come, too, and at last the long expected cart had arrived with the wines and provisions. Mitya bustled about. All sorts of people began coming into the room to look on, peasants and their women, who had been roused from sleep and attracted by	наконец-то прибыл и столь ожидаемый воз на тройке с винами и припасами. Митя суетился. В комнату входили глядеть и посторонние, мужики и бабы, уже
the hopes of another marvelous entertainment	спавшие, но пробудившиеся и почуявшие небывалое
such as they had enjoyed a month before. Mitya remembered	угощение, как и месяц назад. Митя здоровался и обнимался
their faces, greeting and embracing every one he knew. He uncorked bottles and poured out wine for	со знакомыми, припоминал лица, откупоривал
every one who presented himself. Only the	бутылки и наливал всем кому попало. На шампанское
girls were very eager for the champagne. The men	зарились очень только девки, мужикам же нравился
preferred rum, brandy, and, above all, hot punch.	больше ром и коньяк и особенно горячий пунш. Митя
Mitya had chocolate made for all the girls, and ordered	распорядился, чтобы был сварен шоколад на всех девок
that three samovars should be kept boiling all night to provide tea and punch for everyone to help himself.	и чтобы не переводились всю ночь и кипели три самовара для чаю и пунша на всякого приходящего: кто хочет, пусть и угощается. Одним словом, началось нечто беспорядочное
An absurd chaotic confusion followed, but Mitya was in his natural element, and the more foolish it became,	и нелепое, но Митя был как бы в своем родном элементе, и чем нелепее всё становилось, тем больше он оживлялся
the more his spirits rose. If the peasants had asked him for money at that moment, he would have pulled out his notes and given them away right and left. This was probably why the landlord, Trifon Borissovitch, kept hovering about Mitya to protect him. He seemed	духом. Попроси у него какой-нибудь мужик в те минуты денег, он тотчас же вытащил бы всю свою пачку и стал бы раздавать направо и налево без счету. Вот почему, вероятно, чтоб уберечь Митю, сновал кругом его-почти безотлучно хозяин, Трифон Борисыч, совсем
to have given up all idea of going to bed that night;	уж, кажется, раздумавший ложиться спать в эту ночь,
but he drank little, only one glass of punch, and	пивший, однако, мало (всего только выкушал один
kept a sharp look‐out on Mitya’s interests after	стаканчик пунша) и зорко наблюдавший по-своему
his own fashion. He intervened in the nick of time, civilly and obsequiously persuading Mitya not to give	за интересами Мити. В нужные минуты он ласково и подобострастно останавливал его и уговаривал, не давал
away “cigars and Rhine wine,” and, above all, money to the peasants as he had done before. He was very	ему оделять, как «тогда», мужиков «цигарками и
indignant, too, at the peasant girls drinking liqueur, and eating sweets. “They’re a lousy lot, Dmitri Fyodorovitch,” he said.	ренским вином» и, боже сохрани, деньгами, и очень негодовал на то, что девки пьют ликер и едят конфеты: «Вшивость лишь одна, Митрий Федорович,
“I’d give them a kick, every one of them, and they’d take it as an honor—that’s all they’re worth!”	— говорил он, — я их коленком всякую напинаю, да еще за честь почитать прикажу — вот они какие!»
Mitya remembered Andrey again, and ordered punch	Митя еще раз вспомянул про Андрея и велел послать
to be sent out to him. “I was rude to him just now,” he repeated with a sinking, softened voice.	ему пуншу. «Я его давеча обидел», — повторял он
Kalganov did not want to drink, and at first did	ослабевшим и умиленным голосом. Калганов не хотел
not care for the girls’ singing; but after he had drunk a couple of glasses of champagne he became extraordinarily lively, strolling about the room,	было пить, и хор девок ему сначала не понравился очень, но, выпив еще бокала два шампанского, страшно
laughing and praising the music and the songs, admiring every one and everything. Maximov, blissfully drunk, never left his side. Grushenka, too, was beginning to get drunk. Pointing to Kalganov, she said to Mitya: “What a dear, charming boy he is!”	развеселился, шагал по комнатам, смеялся и всё и всех хвалил, и песни и музыку. Максимов, блаженный и пьяненький, не покидал его. Грушенька, тоже начинавшая хмелеть, указывала на Калганова Мите: «Какой он миленький, какой чудесный мальчик!» И
And Mitya, delighted, ran to kiss Kalganov and Maximov. Oh, great were his hopes! She had said nothing yet, and seemed, indeed, purposely to refrain from speaking. But she looked at him from time to time with caressing and passionate eyes. At	Митя с восторгом бежал целоваться с Калгановым и Максимовым. О, он многое предчувствовал; ничего еще она ему не сказала такого и даже видимо нарочно задерживала сказать, изредка только поглядывая на него ласковым, но горячим глазком. Наконец
last she suddenly gripped his hand and drew him vigorously	она вдруг схватила его крепко за руку и с силой притянула
to her. She was sitting at the moment in the low chair by the door.	к себе. Сама она сидела тогда в креслах у дверей.
“How was it you came just now, eh? Have you walked	— Как это ты давеча вошел-то, а? Как ты
in!... I was frightened. So you wanted to give me up to him, did you? Did you really want to?”	вошел-то!.. я так испугалась. Как же ты меня ему уступить-то хотел, а? Неужто хотел?
“I didn’t want to spoil your happiness!” Mitya faltered blissfully. But she did not need his answer. “Well, go and enjoy yourself ...” she sent him away once more. “Don’t cry, I’ll call you back again.” He would run away, and she listened to the singing and looked at the dancing, though her eyes followed	— Счастья твоего губить не хотел! — в блаженстве лепетал ей Митя. Но ей и не надо было его ответа. — Ну, ступай... веселись, — отгоняла она его опять, — да не плачь, опять позову. И он убегал, а она принималась опять слушать песни и глядеть на пляску, следя за ним взглядом,
him wherever he went. But in another quarter of an hour she would call him once more and again he would run back to her.	где бы он ни был, но через четверть часа опять подзывала его, и он опять прибегал.
“Come, sit beside me, tell me, how did you hear	— Ну, садись теперь подле, рассказывай, как ты вчера
about me, and my coming here yesterday? From whom did you first hear it?”	обо мне услышал, что я сюда поехала; от кого от первого узнал?
And Mitya began telling her all about it, disconnectedly, incoherently, feverishly. He spoke strangely, often frowning, and stopping abruptly. “What are you frowning at?” she asked. “Nothing.... I left a man ill there. I’d give ten years of my life for him to get well, to know he was all right!” “Well, never mind him, if he’s ill. So you meant	И Митя начинал всё рассказывать, бессвязно, беспорядочно, горячо, но странно, однако же, рассказывал, часто вдруг хмурил брови и обрывался. — Чего ты хмуришься-то? — спрашивала она. — Ничего... одного больного там оставил. Кабы выздоровел, кабы знал, что выздоровеет, десять бы лет сейчас моих отдал! — Ну, бог с ним, коли больной. Так неужто ты хотел
to shoot yourself to‐ morrow! What a silly boy! What	завтра застрелить себя, экой глупый, да из-за чего?
for? I like such reckless fellows as you,” she lisped, with a rather halting tongue. “So you would go any	Я вот этаких, как ты, безрассудных, люблю, — лепетала она ему немного отяжелевшим языком. — Так ты для
length for me, eh? Did you really mean to shoot yourself to‐morrow, you stupid? No, wait a little. To‐morrow	меня на всё пойдешь? А? И неужто ж ты, дурачок, вправду хотел завтра застрелиться! Нет, погоди пока,
I may have something to say to you.... I won’t say it to‐day, but to‐morrow. You’d like it to be to‐day? No, I don’t want to to‐day. Come, go along now, go and amuse yourself.”	завтра я тебе, может, одно словечко скажу... не сегодня скажу, а завтра. А ты бы хотел сегодня? Нет, я сегодня не хочу... Ну ступай, ступай теперь, веселись.
Once, however, she called him, as it were, puzzled and uneasy.	Раз, однако, она подозвала его как бы в недоумении и озабоченно.
“Why are you sad? I see you’re sad.... Yes, I see	— Чего тебе грустно? Я вижу, тебе грустно...Нет, уж
it,” she added, looking intently into his eyes. “Though you keep kissing the peasants and shouting, I see something. No, be merry. I’m merry; you be merry, too.... I love somebody here. Guess who it is. Ah, look, my boy has fallen asleep, poor dear, he’s drunk.”	я вижу,— прибавила она, зорко вглядываясь в его глаза. — Хоть ты там и целуешься с мужиками и кричишь, а я что-то вижу. Нет, ты веселись, я весела и ты веселись... Я кого-то здесь люблю, угадай кого?.. Ай, посмотри: мальчик-то мой заснул, охмелел, сердечный.
She meant Kalganov. He was, in fact, drunk, and had dropped asleep for a moment, sitting on the sofa. But he was not merely drowsy from drink; he	Она говорила про Калганова: тот действительно охмелел и заснул на мгновение, сидя на диване. И не от одного хмеля заснул, ему стало вдруг отчего-то
felt suddenly dejected, or, as he said, “bored.”	грустно, или, как он говорил, «скучно». Сильно обескуражили
He was intensely depressed by the girls’ songs, which, as the drinking went on, gradually became coarse and more reckless. And the dances were as bad. Two girls dressed up as bears, and a lively	его под конец и песни девок, начинавшие переходить, постепенно с попойкой, в нечто слишком уже скоромное и разнузданное. Да и пляски их тоже: две девки переоделись
girl, called Stepanida, with a stick in her hand, acted the part of keeper, and began to “show them.” “Look alive, Marya, or you’ll get the stick!” The bears rolled on the ground at last in the most unseemly fashion, amid roars of laughter from the closely‐packed crowd of men and women. “Well, let them! Let them!” said Grushenka sententiously, with an ecstatic expression on her face. “When they do get a day to enjoy themselves, why shouldn’t folks be happy?” Kalganov looked as though he had been besmirched with dirt. “It’s swinish, all this peasant foolery,” he murmured,	в медведей, а Степанида, бойкая девка с палкой в руке, представляя вожака, стала их «показывать». «Веселей, Марья, — кричала она, — не то палкой!» Медведи наконец повалились на пол как-то совсем уж неприлично, при громком хохоте набравшейся не в прорез всякой публики баб и мужиков. «Ну и пусть их, ну и пусть их, — говорила сентенциозно Грушенька с блаженным видом в лице, — кой-то денек выйдет им повеселиться, так и не радоваться людям?» Калганов же смотрел так, как будто чем запачкался. «Свинство это всё, эта вся народность, — заметил он, отходя, — это
moving away; “it’s the game they play when it’s light all night in summer.” He particularly disliked one “new” song to a jaunty dance‐tune. It described how a gentleman came and tried his luck with the girls, to see whether they would love him: The master came to try the girls: Would they love him, would they not?	у них весенние игры, когда они солнце берегут во всю летнюю ночь». Но особенно не понравилась ему одна «новая» песенка с бойким плясовым напевом, пропетая о том, как ехал барин и девушек пытал: Барин девушек пытал, Девки любят али нет?
But the girls could not love the master: He would beat me cruelly And such love won’t do for me. Then a gypsy comes along and he, too, tries:	Но девкам показалось, что нельзя любить барина: Барин будет больно бить, А я его не любить. Ехал потом цыган (произносилось цы́ган), и этот тоже:
The gypsy came to try the girls: Would they love him, would they not? But they couldn’t love the gypsy either: He would be a thief, I fear, And would cause me many a tear. And many more men come to try their luck, among them a soldier:	Цы́ган девушек пытал, Девки любят али нет? Но и цыгана нельзя любить: Цы́ган будет воровать, А я буду горевать. И много проехало так людей, которые пытали девушек, даже солдат:
The soldier came to try the girls: Would they love him, would they not? But the soldier is rejected with contempt, in two indecent lines, sung with absolute frankness and	Солдат девушек пытал, Девки любят али нет? Но солдата с презрением отвергли: Солдат будет ранец несть, А я за ним... Тут следовал самый нецензурный стишок, пропетый

---

producing a furore in the audience. The song ends with a merchant: The merchant came to try the girls: Would they love him, would they not? And it appears that he wins their love because:	совершенно откровенно и произведший фурор в слушавшей публике. Кончилось наконец дело на купце: Купчик девушек пытал, Девки любят али нет? И оказалось, что очень любят, потому, дескать, что
The merchant will make gold for me And his queen I’ll gladly be. Kalvanov was positively indignant.	Купчик будет торговать, А я буду царевать. Калганов даже озлился:
“That’s just a song of yesterday,” he said aloud. “Who writes such things for them? They might just as well have had a railwayman or a Jew come to try	— Это совсем вчерашняя песня, — заметил он вслух, — и кто это им сочиняет! Недостает, чтобы железнодорожник
his luck with the girls; they’d have carried all before them.”	аль жид проехали и девушек пытали: эти всех
And, almost as though it were a personal affront,	бы победили. — И, почти обидевшись, он тут же
he declared, on the spot, that he was bored, sat down on the sofa and immediately fell asleep. His pretty little face looked rather pale, as it fell back on the sofa cushion.	и объявил, что ему скучно, сел на диван и вдруг задремал. Хорошенькое личико его несколько побледнело и откинулось на подушку дивана.
“Look how pretty he is,” said Grushenka, taking Mitya up to him. “I was combing his hair just now; his hair’s like flax, and so thick....”	— Посмотри, какой он хорошенький, — говорила Грушенька, подводя к нему Митю, — я ему давеча головку расчесывала; волоски точно лен и густые...
And, bending over him tenderly, she kissed his forehead.	И, нагнувшись над ним в умилении, она поцеловала
Kalganov instantly opened his eyes, looked at her,	его лоб. Калганов в один миг открыл глаза, взглянул
stood up, and with the most anxious air inquired where was Maximov?	на нее, привстал и с самым озабоченным видом спросил: где Максимов?
“So that’s who it is you want.” Grushenka laughed.	— Вот ему кого надо, — засмеялась Грушенька,
“Stay with me a minute. Mitya, run and find his Maximov.”	— да посиди со мной минутку. Митя, сбегай за его Максимовым.
Maximov, it appeared, could not tear himself away from the girls, only running away from time to time to pour himself out a glass of liqueur. He had drunk	Оказалось, что Максимов уж и не отходил от девок, изредка только отбегал налить себе ликерчику,
two cups of chocolate. His face was red,	шоколаду же выпил две чашки. Личико его раскраснелось,
and his nose was crimson; his eyes were moist and mawkishly sweet. He ran up and announced that he was going to dance the “sabotière.”	а нос побагровел, глаза стали влажные, сладостные. Он подбежал и объявил, что сейчас «под один мотивчик» хочет протанцевать танец саботьеру.
“They taught me all those well‐bred, aristocratic dances when I was little....”	— Меня ведь маленького всем этим благовоспитанным светским танцам обучали-с...
“Go, go with him, Mitya, and I’ll watch from here how he dances,” said Grushenka.	— Ну ступай, ступай с ним, Митя, а я отсюда посмотрю, как он там танцевать будет.
“No, no, I’m coming to look on, too,” exclaimed Kalganov, brushing aside in the most naïve way Grushenka’s	— Нет, и я, и я пойду смотреть, — воскликнул Калганов, самым наивным образом отвергая предложение Грушеньки
offer to sit with him. They all went to look on. Maximov danced his dance. But it roused no great admiration in any one but Mitya. It consisted of	посидеть с ним. И все направились смотреть. Максимов действительно свой танец протанцевал, но, кроме Мити, почти ни в ком не произвел особенного восхищения. Весь танец состоял в каких-то подпрыгиваниях
nothing but skipping and hopping, kicking up	с вывертыванием в стороны ног, подошвами кверху,
the feet, and at every skip Maximov slapped the upturned	и с каждым прыжком Максимов ударял ладонью по подошве.
sole of his foot. Kalganov did not like it at all, but Mitya kissed the dancer.	Калганову совсем не понравилось, а Митя даже облобызал танцора.
“Thanks. You’re tired perhaps? What are you looking for here? Would you like some sweets? A cigar, perhaps?”	— Ну, спасибо, устал, может, что глядишь сюда: конфетку хочешь, а? Цигарочку, может, хочешь?
“A cigarette.” “Don’t you want a drink?” “I’ll just have a liqueur.... Have you any chocolates?” “Yes, there’s a heap of them on the table there. Choose one, my dear soul!” “I like one with vanilla ... for old people. He he!” “No, brother, we’ve none of that special sort.”	— Папиросочку-с. — Выпить не хочешь ли? — Я тут ликерцу-с... А шоколатных конфеточек у вас нет-с? — Да вот на столе целый воз, выбирай любую, голубиная ты душа! — Нет-с, я такую-с, чтобы с ванилью... для старичков-с... Хи-хи! — Нет, брат, таких особенных нет.
“I say,” the old man bent down to whisper in Mitya’s	— Послушайте! — нагнулся вдруг старичок к самому
ear. “That girl there, little Marya, he he! How would it be if you were to help me make friends with her?” “So that’s what you’re after! No, brother, that won’t do!”	уху Мити, — эта вот девочка-с, Марьюшка-с, хи-хи, как бы мне, если бы можно, с нею познакомиться, по доброте вашей... — Ишь ты чего захотел! Нет, брат, врешь.
“I’d do no harm to any one,” Maximov muttered disconsolately.	— Я никому ведь зла не делаю-с, — уныло прошептал Максимов.
“Oh, all right, all right. They only come here to dance and sing, you know, brother. But damn it	— Ну хорошо, хорошо. Здесь, брат, только поют
all, wait a bit!... Eat and drink and be merry, meanwhile. Don’t you want money?”	и пляшут, а впрочем, черт! подожди... Кушай пока, ешь, пей, веселись. Денег не надо ли?
“Later on, perhaps,” smiled Maximov. “All right, all right....” Mitya’s head was burning. He went outside to the	— Потом бы разве-с, — улыбнулся Максимов. — Хорошо, хорошо... Голова горела у Мити. Он вышел в сени на деревянную
wooden balcony which ran round the whole building	верхнюю галерейку, обходившую изнутри, со двора, часть
on the inner side, overlooking the courtyard. The fresh air revived him. He stood alone in a dark corner, and suddenly clutched his head in both	всего строения. Свежий воздух оживил его. Он стоял один, в темноте, в углу и вдруг схватил себя обеими
hands. His scattered thoughts came together; his sensations	руками за голову. Разбросанные мысли его вдруг
blended into a whole and threw a sudden light into	соединились, ощущения слились воедино, и
his mind. A fearful and terrible light! “If I’m	всё дало свет. Страшный, ужасный свет! «Вот
to shoot myself, why not now?” passed through his mind. “Why not go for the pistols, bring them	если застрелиться, так когда же как не теперь? — пронеслось в уме его. — Сходить за пистолетом,
here, and here, in this dark dirty corner, make an end?” Almost a minute he stood, undecided. A few hours earlier, when he had been dashing here, he was pursued by disgrace, by the theft he had	принести его сюда и вот в этом самом, грязном и темном углу и покончить». Почти с минуту он стоял в нерешимости. Давеча, как летел сюда, сзади него стоял позор, совершенное, содеянное уже им воровство и эта кровь,
committed, and that blood, that blood!... But yet	кровь!.. Но тогда было легче, о, легче! Ведь уж
it was easier for him then. Then everything was over:	всё тогда было покончено: ее он потерял, уступил,
he had lost her, given her up. She was gone, for him—oh, then his death sentence had been easier for him; at least it had seemed necessary, inevitable, for what had he to stay on earth for?	она погибла для него, исчезла — о, приговор тогда был легче ему, по крайней мере казался неминуемым, необходимым, ибо для чего же было оставаться на свете? А теперь! Теперь разве то, что тогда?
But now? Was it the same as then? Now one phantom, one terror at least was at an end: that first,	Теперь с одним по крайней мере привидением, страшилищем, покончено: этот ее «прежний», ее бесспорный,
rightful lover, that fateful figure had vanished, leaving no trace. The terrible phantom had turned	фатальный человек этот исчез, не оставив следа. Страшное привидение обратилось вдруг во что-то такое
into something so small, so comic; it had been	маленькое, такое комическое; его снесли руками
carried into the bedroom and locked in. It would never return. She was ashamed, and from her	в спальню и заперли на ключ. Оно никогда не воротится.
eyes he could see now whom she loved. Now he had everything to make life happy ... but he could not go on living,	Ей стыдно, и из глаз ее он уже видит теперь ясно, кого она любит. Ну вот теперь бы только и жить
he could not; oh, damnation! “O God! restore to life the man I knocked down at the fence! Let this fearful cup pass from me! Lord, thou hast wrought	и... и нельзя жить, нельзя, о, проклятие! «Боже, оживи поверженного у забора! Пронеси эту страшную чашу мимо меня! Ведь делал же ты чудеса, господи,
miracles for such sinners as me! But what, what if the old man’s alive? Oh, then the shame of the other disgrace I would wipe away. I would restore the stolen money. I’d give it back; I’d get	для таких же грешников, как и я! Ну что, ну что, если старик жив? О, тогда срам остального позора я уничтожу, я ворочу украденные деньги, я отдам
it somehow.... No trace of that shame will remain	их, достану из-под земли... Следов позора не останется,
except in my heart for ever! But no, no; oh, impossible cowardly dreams! Oh, damnation!”	кроме как в сердце моем навеки! Но нет, нет, о, невозможные малодушные мечты! О, проклятие!»
Yet there was a ray of light and hope in his darkness.	Но всё же как бы луч какой-то светлой надежды блеснул
He jumped up and ran back to the room—to her, to her, his queen for ever! Was not one moment of her love worth all the rest of life, even in the agonies of disgrace? This wild question clutched at his	ему во тьме. Он сорвался с места и бросился в комнаты — к ней, к ней опять, к царице его навеки! «Да неужели один час, одна минута ее любви не стоят всей остальной жизни, хотя бы и в муках позора?» Этот дикий вопрос
heart. “To her, to her alone, to see her, to hear her, to think of nothing, to forget everything, if	захватил его сердце. «К ней, к ней одной, ее видеть, слушать и ни о чем не думать, обо всем забыть, хотя
only for that night, for an hour, for a moment!” Just as he turned from the balcony into	бы только на эту ночь, на час, на мгновение!» Пред самым входом в сени, еще на галерейке, он столкнулся
the passage, he came upon the landlord, Trifon Borissovitch. He thought he looked gloomy and worried, and fancied he had come to find him. “What is it, Trifon Borissovitch? are you looking for me?”	с хозяином Трифоном Борисычем. Тот что-то показался ему мрачным и озабоченным и, кажется, шел его разыскивать. — Что ты, Борисыч, не меня ли искал?
“No, sir.” The landlord seemed disconcerted. “Why should I be looking for you? Where have you been?” “Why do you look so glum? You’re not angry, are	— Нет-с, не вас, — как бы опешил вдруг хозяин, — зачем мне вас разыскивать? А вы... где были-с?
you? Wait a bit, you shall soon get to bed.... What’s the time?”	— Что ты такой скучный? Не сердишься ли? Погоди, скоро спать пойдешь... Который час-то?
“It’ll be three o’clock. Past three, it must be.” “We’ll leave off soon. We’ll leave off.” “Don’t mention it; it doesn’t matter. Keep it up as long as you like....”	— Да уж три часа будет. Надо быть, даже четвертый. — Кончим, кончим. — Помилуйте, ничего-с. Даже сколько угодно-с...
“What’s the matter with him?” Mitya wondered for an instant, and he ran back to the room where the	«Что с ним?» — мельком подумал Митя и вбежал в
girls were dancing. But she was not there. She	комнату, где плясали девки. Но ее там не было. В
was not in the blue room either; there was no one but Kalganov asleep on the sofa. Mitya peeped	голубой комнате тоже не было; один лишь Калганов
behind the curtain—she was there. She was sitting in the corner, on a trunk. Bent forward, with her head and arms on the bed close by, she was crying bitterly, doing her utmost to stifle her sobs	дремал на диване. Митя глянул за занавесы — она была там. Она сидела в углу, на сундуке, и, склонившись с руками и с головой на подле стоявшую кровать, горько плакала, изо всех сил крепясь и
that she might not be heard. Seeing Mitya, she	скрадывая голос, чтобы не услышали. Увидав Митю,
beckoned him to her, and when he ran to her, she grasped his hand tightly.	она поманила его к себе и, когда тот подбежал, крепко схватила его за руку.
“Mitya, Mitya, I loved him, you know. How I have	— Митя, Митя, я ведь любила его! — начала она ему
loved him these five years, all that time! Did I	шепотом, — так любила его, все пять лет, всё, всё
love him or only my own anger? No, him, him! It’s	это время! Его ли любила али только злобу мою? Нет, его! Ох, его! Я ведь лгу, что любила только
a lie that it was my anger I loved and not him. Mitya,	злобу мою, а не его! Митя, ведь я была всего
I was only seventeen then; he was so kind to	семнадцати лет тогда, он тогда был такой со мной
me, so merry; he used to sing to me.... Or so	ласковый, такой развеселый, мне песни пел... Или
it seemed to a silly girl like me.... And now, O	уж показался тогда таким дуре мне, девчонке... А теперь,
Lord, it’s not the same man. Even his face is not	господи, да это не тот, совсем и не он. Да и лицом
the same; he’s different altogether. I shouldn’t have known him. I drove here with Timofey, and all the way I was thinking how I should meet him, what	не он, не он вовсе. Я и с лица его не узнала. Ехала я сюда с Тимофеем и всё-то думала, всю дорогу
I should say to him, how we should look at one another. My soul was faint, and all of a sudden it was just as though he had emptied a pail of dirty water over me. He talked to me like a schoolmaster, all so grave and learned; he met me so solemnly that I was struck dumb. I couldn’t get a word in. At first	думала: «Как встречу его, что-то скажу, как глядеть-то мы друг на друга будем?..» Вся душа замирала, и вот он меня тут точно из шайки помоями окатил. Точно учитель говорит: всё такое ученое, важное, встретил так важно, так я и стала в тупик. Слова некуда ввернуть. Я сначала думала, что он этого своего
I thought he was ashamed to talk before his great big Pole. I sat staring at him and wondering why	длинного поляка-то стыдится. Сижу смотрю на них
I couldn’t say a word to him now. It must have been	и думаю: почему это я так ничего с ним говорить теперь
his wife that ruined him; you know he threw me	не умею? Знаешь, это его жена испортила, вот на которой
up to get married. She must have changed him like	он бросил меня тогда да женился... Это она его там
that. Mitya, how shameful it is! Oh, Mitya, I’m	переделала. Митя, стыд-то какой! Ох, стыдно
ashamed, I’m ashamed for all my life. Curse it, curse it, curse those five years!”	мне, Митя, стыдно, ох, за всю жизнь мою стыдно! Прокляты, прокляты пусть будут эти пять лет, прокляты!
And again she burst into tears, but clung tight to Mitya’s hand and did not let it go.	— И она опять залилась слезами, но Митину руку не выпускала, крепко держалась за нее.
“Mitya, darling, stay, don’t go away. I want to	— Митя, голубчик, постой, не уходи, я тебе одно
say one word to you,” she whispered, and suddenly raised her face to him. “Listen, tell me who it	словечко хочу сказать, — прошептала она и вдруг подняла к нему лицо. — Слушай, скажи ты мне, кого я
is I love? I love one man here. Who is that man? That’s what you must tell me.”	люблю? Я здесь одного человека люблю. Который это человек? вот что скажи ты мне. — На распухшем
A smile lighted up her face that was swollen with weeping, and her eyes shone in the half darkness.	от слез лице ее засветилась улыбка, глаза сияли в
“A falcon flew in, and my heart sank. ‘Fool! that’s the man you love!’ That was what my heart whispered to me at once. You came in and all grew	полутьме. — Вошел давеча один сокол, так сердце и упало во мне. «Дура ты, вот ведь кого ты любишь», — так сразу и шепнуло сердце. Вошел ты и всё
bright. What’s he afraid of? I wondered. For you were	осветил. «Да чего он боится?» — думаю. А ведь ты забоялся,
frightened; you couldn’t speak. It’s not them he’s	совсем забоялся, говорить не умел. Не их же, думаю,
afraid of—could you be frightened of any one? It’s	он боится — разве ты кого испугаться можешь?
me he’s afraid of, I thought, only me. So Fenya	Это меня он боится, думаю, только меня. Так ведь
told you, you little stupid, how I called to Alyosha out of the window that I’d loved Mityenka for	рассказала же тебе, дурачку, Феня, как я Алеше в окно прокричала, что любила часочек Митеньку, а
one hour, and that I was going now to love ... another.	теперь еду любить... другого. Митя, Митя, как это
Mitya, Mitya, how could I be such a fool as to think I could love any one after you? Do you forgive me,	я могла, дура, подумать, что люблю другого после
Mitya? Do you forgive me or not? Do you love me? Do you love me?” She jumped up and held him with	тебя! Прощаешь, Митя? Прощаешь меня или нет? Любишь? Любишь?
both hands on his shoulders. Mitya, dumb with	Она вскочила и схватила его обеими руками за плечи.
rapture, gazed into her eyes, at her face, at her smile, and suddenly clasped her tightly in his arms and kissed her passionately.	Митя, немой от восторга, глядел ей в глаза, в лицо, на улыбку ее, и вдруг, крепко обняв ее, бросился ее целовать.
“You will forgive me for having tormented you? It was through spite I tormented you all. It was for spite I drove the old man out of his mind.... Do you	— А простишь, что мучила? Я ведь со злобы всех вас измучила. Я ведь старикашку того нарочно со злобы
remember how you drank at my house one day and broke	с ума свела... Помнишь, как ты раз у меня пил
the wine‐glass? I remembered that and I broke a	и бокал разбил? Запомнила я это и сегодня тоже
glass to‐day and drank ‘to my vile heart.’ Mitya,	разбила бокал, за «подлое сердце мое» пила. Митя,
my falcon, why don’t you kiss me? He kissed me once,	сокол, что ж ты меня не целуешь? Раз поцеловал
and now he draws back and looks and listens. Why listen	и оторвался, глядит, слушает... Что меня слушать!
to me? Kiss me, kiss me hard, that’s right. If you	Целуй меня, целуй крепче, вот так. Любить, так уж
love, well, then, love! I’ll be your slave now, your slave for the rest of my life. It’s sweet	любить! Раба твоя теперь буду, раба на всю жизнь!
to be a slave. Kiss me! Beat me, ill‐treat me,	Сладко рабой быть!.. Целуй! Прибей меня, мучай меня,
do what you will with me.... And I do deserve	сделай что надо мной... Ох, да и впрямь меня надо
to suffer. Stay, wait, afterwards, I won’t have that....”	мучить... Стой! Подожди, потом, не хочу так... —
she suddenly thrust him away. “Go along, Mitya,	оттолкнула она его вдруг. — Ступай прочь, Митька,
I’ll come and have some wine, I want to be drunk, I’m going to get drunk and dance; I must, I must!”	пойду теперь вина напьюсь, пьяна хочу быть, сейчас пьяная плясать пойду, хочу, хочу!
She tore herself away from him and disappeared behind the curtain. Mitya followed like a drunken man.	Она вырвалась от него из-за занавесок. Митя вышел
“Yes, come what may—whatever may happen now, for	за ней как пьяный. «Да пусть же, пусть, что
one minute I’d give the whole world,” he thought.	бы теперь ни случилось — за минуту одну весь мир
Grushenka did, in fact, toss off a whole glass of champagne at one gulp, and became at once very	отдам», — промелькнуло в его голове, Грушенька в самом деле выпила залпом еще стакан шампанского
tipsy. She sat down in the same chair as before, with	и очень вдруг охмелела. Она уселась в кресле,
a blissful smile on her face. Her cheeks were	на прежнем месте, с блаженною улыбкой. Щеки
glowing, her lips were burning, her flashing eyes were moist; there was passionate appeal in her eyes. Even Kalganov felt a stir at the heart and went up to her.	ее запылали, губы разгорелись, сверкавшие глаза посоловели, страстный взгляд манил. Даже Калганова как будто укусило что-то за сердце, и он подошел к ней.
“Did you feel how I kissed you when you were asleep just now?” she said thickly. “I’m drunk now, that’s	— А ты слышал, как я тебя давеча поцеловала, когда ты спал? — пролепетала она ему. — Опьянела я теперь,
what it is.... And aren’t you drunk? And why isn’t Mitya drinking? Why don’t you drink, Mitya? I’m drunk, and you don’t drink....”	вот что... А ты не опьянел? А Митя чего не пьет? Что ж ты не пьешь, Митя, я выпила, а ты не пьешь...
“I am drunk! I’m drunk as it is ... drunk with you ... and now I’ll be drunk with wine, too.” He drank off another glass, and—he thought it strange himself—that glass made him completely drunk. He was suddenly drunk, although till that moment he had been quite sober, he remembered that.	— Пьян! И так пьян... от тебя пьян, а теперь и от вина хочу. — Он выпил еще стакан и — странно это ему показалось самому — только от этого последнего стакана и охмелел, вдруг охмелел, а до тех пор всё был трезв,
From that moment everything whirled about him,	сам помнил это. С этой минуты всё завертелось
as though he were delirious. He walked, laughed, talked to everybody, without knowing what he was doing. Only one persistent burning sensation made itself felt continually, “like a red‐hot coal in his	кругом него, как в бреду. Он ходил, смеялся, заговаривал со всеми, и всё это как бы уж не помня себя. Одно лишь неподвижное и жгучее чувство сказывалось в нем поминутно, «точно горячий уголь в душе»,
heart,” he said afterwards. He went up to her, sat beside her, gazed at her, listened to her.... She became very talkative, kept calling every one	— вспоминал он потом. Он подходил к ней, садился подле нее, глядел на нее, слушал ее... Она же стала ужасно как словоохотлива, всех к себе подзывала,
to her, and beckoned to different girls out of the chorus. When the girl came up, she either kissed	манила вдруг к себе какую-нибудь девку из хора, та подходила, а она или целовала ее и отпускала,
her, or made the sign of the cross over her.	или иногда крестила ее рукой. Еще минутку,
In another minute she might have cried. She was	и она могла заплакать. Развеселял ее очень и «старикашка»,
greatly amused by the “little old man,” as she called Maximov. He ran up every minute to kiss her hands, “each little finger,” and finally he danced another	как называла она Максимова. Он поминутно подбегал целовать у нее ручки «и всякий пальчик», а под
dance to an old song, which he sang himself. He danced with special vigor to the refrain: The little pig says—umph! umph! umph! The little calf says—moo, moo, moo, The little duck says—quack, quack, quack, The little goose says—ga, ga, ga. The hen goes strutting through the porch; Troo‐roo‐roo‐roo‐roo, she’ll say, Troo‐roo‐roo‐roo‐roo, she’ll say!	конец проплясал еще один танец под одну старую песенку, которую сам же и пропел. В особенности с жаром подплясывал за припевом: Свинушка хрю-хрю, хрю-хрю, Телочка му-му, му-му, Уточка ква-ква, ква-ква, Гусынька га-га, га-га. Курочка по сенюшкам похаживала, Тюрю-рю,рю-рю, выговаривала, Ай, ай, выговаривала!
“Give him something, Mitya,” said Grushenka.	— Дай ему что-нибудь, Митя, — говорила Грушенька,
“Give him a present, he’s poor, you know. Ah, the poor, the insulted!... Do you know, Mitya, I shall go into a nunnery. No, I really shall one	— подари ему, ведь он бедный. Ах, бедные, обиженные!.. Знаешь, Митя, я в монастырь пойду. Нет, вправду, когда-нибудь
day, Alyosha said something to me to‐day that I shall remember all my life.... Yes.... But to‐day let us dance. To‐morrow to the nunnery, but to‐day	пойду. Мне Алеша сегодня на всю жизнь слова сказал... Да... А сегодня уж пусть попляшем. Завтра в монастырь,
we’ll dance. I want to play to‐day, good people,	а сегодня попляшем. Я шалить хочу, добрые люди,
and what of it? God will forgive us. If I were God,	ну и что ж такое, бог простит. Кабы богом была,
I’d forgive every one: ‘My dear sinners, from this day forth I forgive you.’ I’m going to beg	всех бы людей простила: «Милые мои грешнички, с этого
forgiveness: ‘Forgive me, good people, a silly wench.’ I’m a beast, that’s what I am. But I want to pray.	дня прощаю всех». А я пойду прощения просить: «Простите, добрые люди, бабу глупую, вот что». Зверь я, вот
I gave a little onion. Wicked as I’ve been, I want	что. А молиться хочу. Я луковку подала. Злодейке
to pray. Mitya, let them dance, don’t stop them. Every	такой, как я, молиться хочется! Митя, пусть пляшут,
one in the world is good. Every one—even the worst of them. The world’s a nice place. Though we’re bad the world’s all right. We’re good and bad, good	не мешай. Все люди на свете хороши, все до единого. Хорошо на свете. Хоть и скверные мы, а хорошо на свете. Скверные мы и хорошие, и скверные и хорошие...
and bad.... Come, tell me, I’ve something to ask you:	Нет, скажите, я вас спрошу, все подойдите, и
come here every one, and I’ll ask you: Why am	я спрошу; скажите мне все вот что: почему я такая
I so good? You know I am good. I’m very good.... Come, why am I so good?” So Grushenka babbled on, getting more and more drunk. At last she announced that she was going to dance,	хорошая? Я ведь хорошая, я очень хорошая... Ну так вот: почему я такая хорошая? — Так лепетала Грушенька, хмелея всё больше и больше, и наконец прямо объявила, что сейчас сама хочет плясать. Встала
too. She got up from her chair, staggering. “Mitya, don’t give me any more wine—if I ask you,	с кресел и пошатнулась. — Митя, не давай мне больше
don’t give it to me. Wine doesn’t give peace. Everything’s going round, the stove, and everything. I want to	вина, просить буду — не давай. Вино спокойствия не дает. И всё кружится, и печка, и всё кружится.
dance. Let every one see how I dance ... let them see how beautifully I dance....”	Плясать хочу. Пусть все смотрят, как я пляшу... как я хорошо и прекрасно пляшу...
She really meant it. She pulled a white cambric handkerchief out of her pocket, and took it by one corner in her right hand, to wave it in the dance. Mitya ran to	Намерение было серьезное: она вынула из кармана беленький батистовый платочек и взяла его за кончик, в правую ручку, чтобы махать им в пляске. Митя захлопотал,
and fro, the girls were quiet, and got ready to break into a dancing song at the first signal.	девки затихли, приготовясь грянуть хором плясовую
Maximov, hearing that Grushenka wanted to dance,	по первому мановению. Максимов, узнав, что Грушенька
squealed with delight, and ran skipping about in front of her, humming: With legs so slim and sides so trim And its little tail curled tight. But Grushenka waved her handkerchief at him and drove him away.	хочет сама плясать, завизжал от восторга и пошел было пред ней подпрыгивать, припевая: Ножки тонки, бока звонки, Хвостик закорючкой. Грушенька махнула на него платочком и отогнала его:
“Sh‐h! Mitya, why don’t they come? Let every one come ... to look on. Call them in, too, that were	— Ш-шь! Митя, что ж нейдут? Пусть все придут...
locked in.... Why did you lock them in? Tell them I’m going to dance. Let them look on, too....” Mitya walked with a drunken swagger to the locked door, and began knocking to the Poles with his fist. “Hi, you ... Podvysotskys! Come, she’s going to dance. She calls you.”	смотреть. Позови и тех, запертых... За что ты их запер? Скажи им, что я пляшу, пусть и они смотрят, как я пляшу... Митя с пьяным размахом подошел к запертой двери и начал стучать к панам кулаком. — Эй вы... Подвысоцкие! Выходите, она плясать
“_Lajdak!_” one of the Poles shouted in reply.	хочет, вас зовет. — Лайдак! — прокричал в ответ который-то из панов.
“You’re a _lajdak_ yourself! You’re a little scoundrel, that’s what you are.” “Leave off laughing at Poland,” said Kalganov sententiously. He too was drunk.	— А ты по́длайдак! Мелкий ты подлечоночек; вот ты кто. — Перестали бы вы над Польшей-то насмехаться, — сентенциозно заметил Калганов, тоже не под силу себе охмелевший.
“Be quiet, boy! If I call him a scoundrel,	— Молчи, мальчик! Если я ему сказал подлеца,
it doesn’t mean that I called all Poland so. One _lajdak_ doesn’t make a Poland. Be quiet, my pretty boy, eat a sweetmeat.”	не значит, что я всей Польше сказал подлеца. Не составляет один лайдак Польши. Молчи, хорошенький мальчик, конфетку кушай.
“Ach, what fellows! As though they were not men. Why won’t they make friends?” said Grushenka, and went forward to dance. The chorus broke into “Ah,	— Ах какие! Точно они не люди. Чего они не хотят мириться? — сказала Грушенька и вышла плясать. Хор грянул:
my porch, my new porch!” Grushenka flung back	«Ах вы сени, мои сени». Грушенька закинула было
her head, half opened her lips, smiled, waved her handkerchief, and suddenly, with a violent lurch, stood still in the middle of the room, looking bewildered.	головку, полуоткрыла губки, улыбнулась, махнула было платочком и вдруг, сильно покачнувшись на месте, стала посреди комнаты в недоумении.
“I’m weak....” she said in an exhausted voice. “Forgive me.... I’m weak, I can’t.... I’m sorry.” She bowed to the chorus, and then began bowing in all directions. “I’m sorry.... Forgive me....” “The lady’s been drinking. The pretty lady has been drinking,” voices were heard saying. “The lady’s drunk too much,” Maximov explained to the girls, giggling.	— Слаба... — проговорила она измученным каким-то голосом, — простите, слаба, не могу... Виновата... Она поклонилась хору, затем принялась кланяться на все четыре стороны поочередно: — Виновата... Простите... — Подпила, барынька, подпила, хорошенькая барынька, — раздавались голоса. — Они напились-с, — разъяснил, хихикая, девушкам Максимов.
“Mitya, lead me away ... take me,” said Grushenka	— Митя, отведи меня... возьми меня, Митя, — в бессилии
helplessly. Mitya pounced on her, snatched her up in his arms, and carried the precious burden through the curtains. “Well, now I’ll go,” thought Kalganov, and walking	проговорила Грушенька. Митя кинулся к ней, схватил ее на руки и побежал со своею драгоценною добычей за занавески. «Ну уж я теперь уйду», — подумал Калганов и, выйдя из голубой комнаты,
out of the blue room, he closed the two halves of the door after him. But the orgy in the larger room went on and grew louder and louder. Mitya	притворил за собою обе половинки дверей. Но пир в зале гремел и продолжался, загремел еще пуще.
laid Grushenka on the bed and kissed her on the lips.	Митя положил Грушеньку на кровать и впился в ее губы поцелуем.
“Don’t touch me....” she faltered, in an imploring voice. “Don’t touch me, till I’m yours.... I’ve told you I’m yours, but don’t touch me ... spare me.... With them here, with them close, you mustn’t. He’s here. It’s nasty here....”	— Не трогай меня... — молящим голосом пролепетала она ему, — не трогай, пока не твоя... Сказала, что твоя, а ты не трогай... пощади... При тех, подле тех нельзя. Он тут. Гнусно здесь...
“I’ll obey you! I won’t think of it ... I worship you!” muttered Mitya. “Yes, it’s nasty here, it’s abominable.” And still holding her in his arms, he sank on his knees by the bedside.	— Послушен! Не мыслю... благоговею!.. — бормотал Митя. — Да, гнусно здесь, о, презренно. — И, не выпуская ее из объятий, он опустился подле кровати на пол, на колена.
“I know, though you’re a brute, you’re generous,” Grushenka articulated with difficulty. “It must be honorable ... it shall be honorable for the future ... and let us be honest, let us be good, not brutes, but good ... take me away, take me far away, do you	— Я знаю, ты хоть и зверь, а ты благородный, — тяжело выговорила Грушенька, — надо, чтоб это честно... впредь будет честно... и чтоб и мы были честные, чтоб и мы были добрые, не звери, а
hear? I don’t want it to be here, but far, far away....” “Oh, yes, yes, it must be!” said Mitya, pressing her in his arms. “I’ll take you and we’ll fly away....	добрые... Увези меня, увези далеко, слышишь... Я здесь не хочу, а чтобы далеко, далеко... — О да, да, непременно! — сжимал ее в объятиях Митя,
Oh, I’d give my whole life for one year only to know about that blood!”	— увезу тебя, улетим... О, всю жизнь за один год отдам сейчас, чтобы только знать про эту кровь!
“What blood?” asked Grushenka, bewildered. “Nothing,” muttered Mitya, through his teeth. “Grusha,	— Какая кровь? — в недоумении переговорила Грушенька. — Ничего! — проскрежетал Митя. — Груша, ты
you wanted to be honest, but I’m a thief. But I’ve stolen money from Katya.... Disgrace, a disgrace!”	хочешь, чтобы честно, а я вор. Я у Катьки деньги украл... Позор, позор!
“From Katya, from that young lady? No, you didn’t steal it. Give it her back, take it from me.... Why make a fuss? Now everything of mine is	— У Катьки? Это у барышни? Нет, ты не украл. Отдай ей, у меня возьми... Что кричишь? Теперь
yours. What does money matter? We shall waste it anyway....	всё мое — твое. Что нам деньги? Мы их и без того
Folks like us are bound to waste money. But we’d	прокутим... Таковские чтобы не прокутили. А мы пойдем
better go and work the land. I want to dig the earth	с тобою лучше землю пахать. Я землю вот этими руками
with my own hands. We must work, do you hear? Alyosha said so. I won’t be your mistress, I’ll be faithful	скрести хочу. Трудиться надо, слышишь? Алеша приказал. Я не любовница тебе буду, я тебе верная
to you, I’ll be your slave, I’ll work for you. We’ll go to the young lady and bow down to her together, so that she may forgive us, and then we’ll go away.	буду, раба твоя буду, работать на тебя буду. Мы к барышне сходим и поклонимся оба, чтобы простила, и
And if she won’t forgive us, we’ll go, anyway. Take her her money and love me.... Don’t love her....	уедем. А не простит, мы и так уедем. А ты деньги
Don’t love her any more. If you love her, I shall	ей снеси, а меня люби... А ее не люби. Больше ее не
strangle her.... I’ll put out both her eyes with a needle....”	люби. А полюбишь, я ее задушу... Я ей оба глаза иголкой выколю...
“I love you. I love only you. I’ll love you in Siberia....”	— Тебя люблю, тебя одну, в Сибири буду любить...
“Why Siberia? Never mind, Siberia, if you like.	— Зачем в Сибирь? А что ж, и в Сибирь, коли хочешь,
I don’t care ... we’ll work ... there’s snow in Siberia.... I love driving in the snow ... and must have bells....	всё равно... работать будем... в Сибири снег... Я по снегу люблю ехать... и чтобы колокольчик был...
Do you hear, there’s a bell ringing? Where is that bell ringing? There are people coming.... Now it’s stopped.”	Слышишь, звенит колокольчик... Где это звенит колокольчик? Едут какие-то... вот и перестал звенеть.
She closed her eyes, exhausted, and suddenly fell asleep for an instant. There had certainly been the sound of a bell in the distance, but the	Она в бессилии закрыла глаза и вдруг как бы заснула на одну минуту. Колокольчик в самом деле звенел
ringing had ceased. Mitya let his head sink on	где-то в отдалении и вдруг перестал звенеть. Митя
her breast. He did not notice that the bell had	склонился головою к ней на грудь. Он не заметил,
ceased ringing, nor did he notice that the	как перестал звенеть колокольчик, но не заметил
songs had ceased, and that instead of singing and	и того, как вдруг перестали и песни, и на место песен
drunken clamor there was absolute stillness in the house. Grushenka opened her eyes.	и пьяного гама во всем доме воцарилась как бы внезапно мертвая тишина. Грушенька открыла глаза.
“What’s the matter? Was I asleep? Yes ... a bell ...	— Что это, я спала? Да... колокольчик... Я спала и
I’ve been asleep and dreamt I was driving over the snow with bells, and I dozed. I was with some	сон видела: будто я еду, по снегу... колокольчик звенит,
one I loved, with you. And far, far away. I was holding	а я дремлю. С милым человеком, с тобою еду будто.
you and kissing you, nestling close to you. I was	И далеко-далеко... Обнимала- целовала тебя,
cold, and the snow glistened.... You know how the	прижималась к тебе, холодно будто мне, а снег-то
snow glistens at night when the moon shines. It was as though I was not on earth. I woke up, and my dear one is close to me. How sweet that is!...”	блестит... Знаешь, коли ночью снег блестит, а месяц глядит, и точно я где не на земле... Проснулась, а милый-то подле, как хорошо...
“Close to you,” murmured Mitya, kissing her dress,	— Подле, — бормотал Митя, целуя ее платье, грудь,
her bosom, her hands. And suddenly he had a strange	руки. И вдруг ему показалось что-то странное: показалось
fancy: it seemed to him that she was looking straight before her, not at him, not into his face, but over his head, with an intent, almost uncanny	ему, что она глядит прямо пред собой, но не на него, не в лицо ему, а поверх его головы, пристально
fixity. An expression of wonder, almost of alarm, came suddenly into her face.	и до странности неподвижно. Удивление вдруг выразилось в ее лице, почти испуг.
“Mitya, who is that looking at us?” she whispered.	— Митя, кто это оттуда глядит сюда к нам? — прошептала
Mitya turned, and saw that some one had, in fact,	она вдруг. Митя обернулся и увидел, что в
parted the curtains and seemed to be watching them. And not one person alone, it seemed. He jumped up and walked quickly to the intruder.	самом деле кто-то раздвинул занавеску и их как бы высматривает. Да и не один как будто. Он вскочил и быстро ступил к смотревшему.
“Here, come to us, come here,” said a voice, speaking not loudly, but firmly and peremptorily. Mitya passed to the other side of the curtain	— Сюда, пожалуйте к нам сюда, — не громко, но твердо и настойчиво проговорил ему чей-то голос.
and stood stock still. The room was filled with people, but not those who had been there before. An instantaneous shiver ran down his back, and he shuddered. He recognized all those people instantly. That tall, stout old man in the	Митя выступил из-за занавески и стал неподвижно. Вся комната была полна людьми, но не давешними, а совсем новыми. Мгновенный озноб пробежал по спине его, и он вздрогнул. Всех этих людей он узнал в один миг. Вот этот высокий и дебелый старик, в
overcoat and forage‐cap with a cockade—was the police captain, Mihail Makarovitch. And that	пальто и с фуражкой с кокардой, — это исправник,
“consumptive‐looking” trim dandy, “who always has such polished boots”—that was the deputy prosecutor.	Михаил Макарыч. А этот «чахоточный» опрятный щеголь, «всегда в таких вычищенных сапогах», — это товарищ
“He has a chronometer worth four hundred roubles;	прокурора. «У него хронометр в четыреста рублей есть,
he showed it to me.” And that small young man in spectacles.... Mitya forgot his surname though he	он показывал». А этот молоденький, маленький, в очках... Митя вот только фамилию его позабыл, но
knew him, had seen him: he was the “investigating lawyer,” from the “school of jurisprudence,” who had only lately come to the town. And this man—the inspector of police, Mavriky Mavrikyevitch, a man he knew	он знает и его, видел: это следователь, судебный следователь, «из Правоведения», недавно приехал. А этот вот — становой, Маврикий Маврикич, этого-то уж он знает, знакомый
well. And those fellows with the brass plates on, why are they here? And those other two ...	человек. Ну, а эти с бляхами, эти зачем же?
peasants.... And there at the door Kalganov with Trifon Borissovitch....	И еще двое каких-то, мужики... А вот там в дверях Калганов и Трифон Борисыч...
“Gentlemen! What’s this for, gentlemen?” began Mitya, but suddenly, as though beside himself, not knowing what he was doing, he cried aloud, at the top of his voice:	— Господа... Что это вы, господа? — проговорил было Митя, но вдруг, как бы вне себя, как бы не сам собой, воскликнул громко, во весь голос:
“I un—der—stand!”	— По-ни-маю!
The young man in spectacles moved forward suddenly,	Молодой человек в очках вдруг выдвинулся вперед
and stepping up to Mitya, began with dignity, though hurriedly: “We have to make ... in brief, I beg you to come this way, this way to the sofa.... It is absolutely imperative that you should give an explanation.” “The old man!” cried Mitya frantically. “The old man and his blood!... I understand.”	и, подступив к Мите, начал, хоть и осанисто, но немного как бы торопясь: — Мы имеем к вам... одним словом, я вас попрошу сюда, вот сюда, к дивану... Существует настоятельная необходимость с вами объясниться. — Старик! — вскричал Митя в исступлении, — старик и его кровь!.. По-ни-маю!
And he sank, almost fell, on a chair close by, as though he had been mown down by a scythe.	И как подкошенный сел, словно упал, на подле стоявший стул.
“You understand? He understands it! Monster and parricide! Your father’s blood cries out against	— Понимаешь? Понял! Отцеубийца и изверг, кровь
you!” the old captain of police roared suddenly, stepping up to Mitya. He was beside himself, crimson in the face and quivering all over.	старика отца твоего вопиет за тобою! — заревел внезапно, подступая к Мите, старик исправник. Он был вне себя, побагровел и весь так и трясся.
“This is impossible!” cried the small young man.	— Но это невозможно! — вскричал маленький молодой
“Mihail Makarovitch, Mihail Makarovitch, this won’t do!... I beg you’ll allow me to speak. I should never have expected such behavior from you....” “This is delirium, gentlemen, raving delirium,”	человечек. — Михаил Макарыч, Михаил Макарыч! Это не так, не так-с!.. Прошу позволить мне одному говорить... Я никак не мог предположить от вас подобного эпизода...
cried the captain of police; “look at him:	— Но ведь это же бред, господа, бред! — восклицал
drunk, at this time of night, in the company of a	исправник, —посмотрите на него: ночью, пьяный,
disreputable woman, with the blood of his father on his hands.... It’s delirium!...”	с беспутной девкой и в крови отца своего... Бред! Бред!
“I beg you most earnestly, dear Mihail Makarovitch,	— Я вас изо всех сил попрошу, голубчик Михаил Макарыч,
to restrain your feelings,” the prosecutor said in	на сей раз удержать ваши чувства, — зашептал было
a rapid whisper to the old police captain, “or I shall be forced to resort to—” But the little lawyer did not allow him to finish. He turned to Mitya, and delivered himself in a loud, firm, dignified voice:	скороговоркой старику товарищ прокурора, — иначе я принужден буду принять... Но маленький следователь не дал докончить; он обратился к Мите и твердо, громко и важно произнес:
“Ex‐Lieutenant Karamazov, it is my duty to inform	— Господин отставной поручик Карамазов, я должен
you that you are charged with the murder of your father, Fyodor Pavlovitch Karamazov, perpetrated this night....”	вам объявить, что вы обвиняетесь в убийстве отца вашего, Федора Павловича Карамазова, происшедшем в эту ночь...
He said something more, and the prosecutor, too,	Он что-то и еще сказал, тоже и прокурор как будто
put in something, but though Mitya heard them he did not understand them. He stared at them all with wild eyes. Book IX. The Preliminary Investigation Chapter I. The Beginning Of Perhotin’s Official Career	что-то ввернул, но Митя хоть и слушал, но уже не понимал их. Он диким взглядом озирал их всех... Книга девятая ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ СЛЕДСТВИЕ I НАЧАЛО КАРЬЕРЫ ЧИНОВНИКА ПЕРХОТИНА
Pyotr Ilyitch Perhotin, whom we left knocking	Петр Ильич Перхотин, которого мы оставили стучащимся
at the strong locked gates of the widow Morozov’s house, ended, of course, by making himself heard. Fenya, who was still excited by the fright she had	изо всей силы в крепкие запертые ворота дома купчихи Морозовой, кончил, разумеется, тем, что наконец достучался. Заслышав такой неистовый стук в ворота,
had two hours before, and too much “upset” to go to bed, was almost frightened into hysterics on hearing the furious knocking at the gate. Though she had herself seen him drive away, she fancied that it must be Dmitri Fyodorovitch knocking again,	Феня, столь напуганная часа два назад и всё еще от волнения и «думы» не решавшаяся лечь спать, была испугана теперь вновь почти до истерики: ей вообразилось, что стучится опять Дмитрий Федорович (несмотря на то, что сама же видела, как он уехал), потому что
no one else could knock so savagely. She ran to the	стучаться так «дерзко» никто не мог, кроме его. Она
house‐porter, who had already waked up and gone	бросилась к проснувшемуся дворнику, уже шедшему
out to the gate, and began imploring him not to	на стук к воротам, и стала было молить его, чтобы
open it. But having questioned Pyotr Ilyitch, and learned that he wanted to see Fenya on very “important business,” the man made up his mind at last to open. Pyotr Ilyitch was admitted into Fenya’s kitchen, but the girl begged him to allow the house‐porter to be present, “because of her misgivings.” He began questioning her and at once	не впускал. Но дворник опросил стучавшегося и, узнав, кто он и что хочет он видеть Федосью Марковну по весьма важному делу, отпереть ему наконец решился. Войдя к Федосье Марковне всё в ту же кухню, причем «для сумления» она упросила Петра Ильича, чтобы позволил войти и дворнику, Петр Ильич начал ее расспрашивать
learnt the most vital fact, that is, that when Dmitri Fyodorovitch had run out to look for Grushenka, he had snatched up a pestle from the mortar, and that when he returned, the pestle was not with him and his hands were smeared with blood. “And the blood was simply flowing, dripping	и вмиг попал на самое главное: то есть что Дмитрий Федорович, убегая искать Грушеньку, захватил из ступки пестик, а воротился уже без пестика, но с руками окровавленными: «И кровь еще капала, так
from him, dripping!” Fenya kept exclaiming. This horrible detail was simply the product of her disordered	и каплет с них, так и каплет!» — восклицала Феня, очевидно сама создавшая этот ужасный факт в своем
imagination. But although not “dripping,” Pyotr Ilyitch had himself seen those hands stained with blood, and had helped to wash them. Moreover, the question he had to decide was not how soon the blood	расстроенном воображении. Но окровавленные руки видел и сам Петр Ильич, хотя с них и не капало, и сам их помогал отмывать, да и не в том был вопрос,
had dried, but where Dmitri Fyodorovitch had run	скоро ль они высохли, а в том, куда именно бегал с
with the pestle, or rather, whether it really was to Fyodor Pavlovitch’s, and how he could satisfactorily ascertain. Pyotr Ilyitch persisted in returning	пестиком Дмитрий Федорович, то есть наверно ли к Федору Павловичу, и из чего это можно столь решительно заключить? На этом пункте Петр Ильич
to this point, and though he found out nothing	настаивал обстоятельно и хотя в результате твердо
conclusive, yet he carried away a conviction that	ничего не узнал, но всё же вынес почти убеждение,
Dmitri Fyodorovitch could have gone nowhere but to	что никуда Дмитрий Федорович и бегать не мог, как
his father’s house, and that therefore something must have happened there. “And when he came back,” Fenya added with excitement,	в дом родителя, и что, стало быть, там непременно должно было нечто произойти. «А когда он воротился, — с волнением прибавила Феня, — и я призналась ему
“I told him the whole story, and then I began asking him, ‘Why have you got blood on your hands, Dmitri Fyodorovitch?’ and he answered that that was human blood, and that he had just killed some one. He confessed	во всем, то стала я его расспрашивать: отчего у вас, голубчик Дмитрий Федорович, в крови обе руки», то он будто бы ей так и ответил, что эта кровь — человеческая и что он только что сейчас человека убил, — «так и признался, так мне во всем тут
it all to me, and suddenly ran off like a madman. I sat down and began thinking, where’s he run	и покаялся, да вдруг и выбежал как сумасшедший. Я села да и стала думать: куда это он теперь как
off to now like a madman? He’ll go to Mokroe, I thought, and kill my mistress there. I ran out to beg him not to kill her. I was running to his lodgings, but I looked at Plotnikov’s shop, and saw	сумасшедший побежал? Поедет в Мокрое, думаю, и убьет там барыню. Выбежала я этта его молить, чтобы барыню не убивал, к нему на квартиру, да у Плотниковых лавки смотрю и вижу, что он уж
him just setting off, and there was no blood on his hands then.” (Fenya had noticed this and remembered it.) Fenya’s old grandmother confirmed	отъезжает и что руки уж у него не в крови» (Феня это заметила и запомнила). Старуха, бабушка Фени,
her evidence as far as she was capable. After asking some further questions, Pyotr Ilyitch left the house,	сколько могла, подтвердила все показания своей внучки. Расспросив еще кой о чем, Петр Ильич вышел из дома
even more upset and uneasy than he had been when he entered it. The most direct and the easiest thing for him	еще в большем волнении и беспокойстве, чем как вошел в него.
to do would have been to go straight to Fyodor	Казалось бы, что всего прямее и ближе было бы ему
Pavlovitch’s, to find out whether anything had happened there, and if so, what; and only to go to the police captain, as Pyotr Ilyitch firmly intended doing, when he had satisfied himself of the fact.	теперь отправиться в дом Федора Павловича узнать, не случилось ли там чего, а если случилось, то что именно, и, уже убедившись неоспоримо, тогда только идти к исправнику, как твердо уже положил
But the night was dark, Fyodor Pavlovitch’s gates	Петр Ильич. Но ночь была темная, ворота у Федора
were strong, and he would have to knock again. His acquaintance with Fyodor Pavlovitch was of the slightest, and what if, after he had been knocking, they opened	Павловича крепкие, надо опять стучать, с Федором же Павловичем знаком он был отдаленно — и вот
to him, and nothing had happened? Then Fyodor Pavlovitch in his jeering way would go telling the story all	он достучится, ему отворят, и вдруг там ничего не случилось, а насмешливый Федор Павлович пойдет
over the town, how a stranger, called Perhotin, had broken in upon him at midnight to ask if any one had killed him. It would make a scandal. And scandal was what Pyotr Ilyitch dreaded more than anything in the world.	завтра рассказывать по городу анекдот, как в полночь ломился к нему незнакомый чиновник Перхотин, чтоб узнать, не убил ли его кто-нибудь. Скандал! Скандала же Петр Ильич боялся пуще всего на свете. Тем не
Yet the feeling that possessed him was so strong, that though he stamped his foot angrily and	менее чувство, увлекавшее его, было столь сильно, что он, злобно топнув ногой в землю и опять себя выбранив,
swore at himself, he set off again, not to Fyodor Pavlovitch’s but to Madame Hohlakov’s. He decided that if she denied having just given Dmitri Fyodorovitch three thousand roubles, he would go straight to the police captain, but if she admitted having given him the money, he would go home and let the matter rest till next morning. It is, of course, perfectly evident that there was even more likelihood of causing scandal by going	немедленно бросился в новый путь, но уже не к Федору Павловичу, а к госпоже Хохлаковой. Если та, думал он, ответит на вопрос: она ли дала три тысячи давеча, в таком-то часу, Дмитрию Федоровичу, то в случае отрицательного ответа он тут же и пойдет к исправнику, не заходя к Федору Павловичу; в противном же случае отложит всё до завтра и воротится к себе домой. Тут, конечно, прямо представляется, что в решении молодого человека идти ночью, почти в
at eleven o’clock at night to a fashionable lady,	одиннадцать часов, в дом к совершенно незнакомой
a complete stranger, and perhaps rousing her from her bed to ask her an amazing question, than by going to Fyodor Pavlovitch. But that is just how it is,	ему светской барыне, поднять ее, может быть, с постели, с тем чтобы задать ей удивительный по своей обстановке вопрос, заключалось, может быть, гораздо еще больше шансов произвести скандал, чем идти к Федору
sometimes, especially in cases like the present one, with the decisions of the most precise and	Павловичу. Но так случается иногда, особенно в подобных настоящему случаях, с решениями самых точнейших
phlegmatic people. Pyotr Ilyitch was by no means phlegmatic at that moment. He remembered all his life how a haunting uneasiness gradually gained possession of him, growing more and more painful	и флегматических людей. Петр же Ильич, в ту минуту, был уже совсем не флегматиком! Он всю жизнь потом вспоминал, как непреоборимое беспокойство, овладевшее им постепенно, дошло наконец в нем до
and driving him on, against his will. Yet he kept cursing himself, of course, all the way for going to this lady, but “I will get to the bottom	муки и увлекало его даже против воли. Разумеется, он все-таки ругал себя всю дорогу за то, что идет к этой даме, но «доведу, доведу до конца!»
of it, I will!” he repeated for the tenth time, grinding his teeth, and he carried out his intention.	— повторял он в десятый раз, скрежеща зубами, и исполнил свое намерение — довел. Было ровно
It was exactly eleven o’clock when he entered Madame Hohlakov’s house. He was admitted into	одиннадцать часов, когда он вступил в дом госпожи
the yard pretty quickly, but, in response to his inquiry whether the lady was still up, the porter	Хохлаковой. Впустили его во двор довольно скоро, но на вопрос: почивает ли уже барыня или еще
could give no answer, except that she was usually in bed by that time. “Ask at the top of the stairs. If the lady wants to receive you, she’ll receive you. If she won’t, she won’t.” Pyotr Ilyitch went up, but did not find things so easy here. The footman was unwilling to take in his name, but finally called a maid. Pyotr Ilyitch politely but insistently begged her to inform her lady that an official, living in the town, called	не ложилась — дворник не мог ответить в точности, кроме того, что в эту пору обыкновенно ложатся. «Там, наверху, доложитесь; захотят вас принять, то примут, а не захотят — не примут». Петр Ильич поднялся наверх, но тут пошло потруднее. Лакей докладывать не захотел, вызвал наконец девушку. Петр Ильич вежливо, но настоятельно попросил ее доложить барыне, что вот, дескать, пришел
Perhotin, had called on particular business, and	здешний один чиновник, Перхотин, по особому делу,
that if it were not of the greatest importance he would not have ventured to come. “Tell her in those	и если б не важное такое дело, то и не посмел бы
words, in those words exactly,” he asked the girl.	прийти — «именно, именно в этих словах доложите»,
She went away. He remained waiting in the	— попросил он девушку. Та ушла. Он остался ждать
entry. Madame Hohlakov herself was already in	в передней. Сама госпожа Хохлакова хотя еще не
her bedroom, though not yet asleep. She had	започивала, но была уже в своей спальне. Была она
felt upset ever since Mitya’s visit, and had	расстроена с самого давешнего посещения Мити
a presentiment that she would not get through the night without the sick headache which always, with her, followed such excitement. She was surprised	и уже предчувствовала, что в ночь ей не миновать обыкновенного в таких случаях с нею мигреня. Выслушав
on hearing the announcement from the maid. She irritably	доклад девушки и удивившись, она, однако, раздражительно
declined to see him, however, though the unexpected	велела отказать, несмотря на то что неожиданное
visit at such an hour, of an “official living in	посещение в такой час незнакомого ей «здешнего
the town,” who was a total stranger, roused her feminine curiosity intensely. But this time Pyotr Ilyitch was as obstinate as a mule. He begged the maid most earnestly to take another message in these very words: “That he had come on business of the greatest importance, and that Madame Hohlakov might have cause to regret it later, if she refused to see him now.” “I plunged headlong,” he described it afterwards. The maid, gazing at him in amazement, went	чиновника» чрезвычайно заинтересовало ее дамское любопытство. Но Петр Ильич на этот раз уперся как мул: выслушав отказ, он чрезвычайно настойчиво попросил еще раз доложить и передать именно «в этих самых словах», что он «по чрезвычайно важному делу, и они, может быть, сами будут потом сожалеть, если теперь не примут его». «Я точно с горы тогда летел», — рассказывал он потом сам. Горничная, удивленно
to take his message again. Madame Hohlakov was	оглядев его, пошла другой раз докладывать. Госпожа
impressed. She thought a little, asked what he	Хохлакова была поражена, подумала, расспросила,
looked like, and learned that he was “very	каков он с виду, и узнала, что «очень прилично
well dressed, young and so polite.” We may note, parenthetically, that Pyotr Ilyitch was a rather good‐looking young man, and well aware of the fact.	одеты-с, молодые и такие вежливые». Заметим в скобках и мельком, что Петр Ильич был довольно-таки красивый молодой человек, и сам это знал о себе.
Madame Hohlakov made up her mind to see him. She	Госпожа Хохлакова решилась выйти. Была она уже
was in her dressing‐gown and slippers, but	в своем домашнем шлафроке и в туфлях, но на плечи
she flung a black shawl over her shoulders. “The official” was asked to walk into the drawing‐room, the very	она накинула черную шаль. «Чиновника» попросили
room in which Mitya had been received shortly	войти в гостиную, в ту самую, в которой давеча
before. The lady came to meet her visitor, with a sternly inquiring countenance, and, without asking him to sit down, began at once with the question: “What do you want?”	принимали Митю. Хозяйка вышла к гостю с строго вопросительным видом и, не пригласив сесть, прямо начала с вопроса: «Что угодно?»
“I have ventured to disturb you, madam, on a matter concerning our common acquaintance, Dmitri Fyodorovitch Karamazov,” Perhotin began.	— Я решился обеспокоить вас, сударыня, по поводу общего знакомого нашего Дмитрия Федоровича Карамазова, — начал было Перхотин, но только
But he had hardly uttered the name, when the lady’s face showed signs of acute irritation. She almost shrieked, and interrupted him in a fury:	что произнес это имя, как вдруг в лице хозяйки изобразилось сильнейшее раздражение. Она чуть не взвизгнула и с яростью прервала его.
“How much longer am I to be worried by that awful	— Долго ли, долго ли будут меня мучить этим ужасным
man?” she cried hysterically. “How dare you, sir, how could you venture to disturb a lady who	человеком? — вскричала она исступленно. — Как вы смели, милостивый государь, как решились
is a stranger to you, in her own house at such an	обеспокоить незнакомую вам даму в ее доме и в
hour!... And to force yourself upon her to talk of	такой час... и явиться к ней говорить о человеке,
a man who came here, to this very drawing‐room, only three hours ago, to murder me, and went stamping	который здесь же, в этой самой гостиной, всего три часа тому, приходил убить меня, стучал ногами
out of the room, as no one would go out of a decent house. Let me tell you, sir, that I shall lodge a complaint against you, that I will not let it pass. Kindly leave me at once.... I am a mother.... I ... I—”	и вышел как никто не выходит из порядочного дома. Знайте, милостивый государь, что я на вас буду жаловаться, что я не спущу вам, извольте сей же час оставить меня... Я мать, я сейчас же... я... я...
“Murder! then he tried to murder you, too?” “Why, has he killed somebody else?” Madame Hohlakov asked impulsively.	— Убить! Так он и вас хотел убить? — А разве он кого-нибудь уже убил? — стремительно спросила госпожа Хохлакова.
“If you would kindly listen, madam, for half a moment,	— Соблаговолите выслушать, сударыня, только полминуты,
I’ll explain it all in a couple of words,” answered Perhotin, firmly. “At five o’clock this afternoon Dmitri Fyodorovitch borrowed ten roubles from	и я в двух словах разъясню вам всё, — с твердостью ответил Перхотин. — Сегодня, в пять часов пополудни, господин Карамазов занял у меня, по-товарищески, десять рублей, и я положительно
me, and I know for a fact he had no money. Yet at	знаю, что у него денег не было, а сегодня же в девять
nine o’clock, he came to see me with a bundle of hundred‐rouble notes in his hand, about two or	часов он вошел ко мне, неся в руках на виду пачку сторублевых бумажек, примерно в две или даже в

---

three thousand roubles. His hands and face	три тысячи рублей. Руки же у него и лицо были все
were all covered with blood, and he looked like a	окровавлены, сам же казался как бы помешанным.
madman. When I asked him where he had got so much	На вопрос мой, откуда взял столько денег, он с
money, he answered that he had just received it	точностью ответил, что взял их сейчас пред тем
from you, that you had given him a sum of three thousand to go to the gold‐mines....”	от вас и что вы ссудили его суммою в три тысячи, чтоб ехать будто бы на золотые прииски...
Madame Hohlakov’s face assumed an expression of intense and painful excitement. “Good God! He must have killed his old father!” she	В лице госпожи Хохлаковой вдруг выразилось необычайное и болезненное волнение. — Боже! Это он старика отца своего убил! — вскричала
cried, clasping her hands. “I have never given him money, never! Oh, run, run!... Don’t say another	она, всплеснув руками. — Никаких я ему денег не давала, никаких! О, бегите, бегите!.. Не говорите
word! Save the old man ... run to his father ... run!”	больше ни слова! Спасайте старика, бегите к отцу его, бегите!
“Excuse me, madam, then you did not give him money?	— Позвольте, сударыня, итак, вы не давали ему денег?
You remember for a fact that you did not give him any money?”	Вы твердо помните, что не давали ему никакой суммы?
“No, I didn’t, I didn’t! I refused to give it him,	— Не давала, не давала! Я ему отказала, потому
for he could not appreciate it. He ran out in a fury, stamping. He rushed at me, but I slipped	что он не умел оценить. Он вышел в бешенстве и затопал ногами. Он на меня бросился, а я
away.... And let me tell you, as I wish to hide nothing from you now, that he positively spat at	отскочила... И я вам скажу еще, как человеку, от которого теперь уж ничего скрывать не намерена,
me. Can you fancy that! But why are we standing? Ah, sit down.” “Excuse me, I....”	что он даже в меня плюнул, можете это себе представить? Но что же мы стоим? Ах, сядьте... Извините, я... Или
“Or better run, run, you must run and save the poor old man from an awful death!”	лучше бегите, бегите, вам надо бежать и спасти несчастного старика от ужасной смерти!
“But if he has killed him already?” “Ah, good heavens, yes! Then what are we to do now? What do you think we must do now?” Meantime she had made Pyotr Ilyitch sit down and	— Но если уж он убил его? — Ах, боже мой, в самом деле! Так что же мы теперь будем делать? Как вы думаете, что теперь надо делать? Между тем она усадила Петра Ильича и села сама
sat down herself, facing him. Briefly, but fairly clearly, Pyotr Ilyitch told her the history of the affair, that part of it at least which he had himself witnessed. He described, too, his visit to	против него. Петр Ильич вкратце, но довольно ясно изложил ей историю дела, по крайней мере ту часть истории, которой сам сегодня был свидетелем, рассказал
Fenya, and told her about the pestle. All these	и о сейчашнем своем посещении Фени и сообщил
details produced an overwhelming effect on the distracted lady, who kept uttering shrieks, and covering her face with her hands.... “Would you believe it, I foresaw all this! I have that special faculty, whatever I imagine comes to	известие о пестике. Все эти подробности донельзя потрясли возбужденную даму, которая вскрикивала и закрывала глаза руками... — Представьте, я всё это предчувствовала! Я одарена этим свойством, всё, что я себе ни представлю, то
pass. And how often I’ve looked at that awful	и случится. И сколько, сколько раз я смотрела
man and always thought, that man will end by murdering	на этого ужасного человека и всегда думала: вот человек, который кончит тем, что убьет меня. И вот так и случилось...
me. And now it’s happened ... that is, if he hasn’t murdered me, but only his own father, it’s only because	То есть, если он убил теперь не меня, а только отца своего, то, наверное, потому, что тут видимый перст
the finger of God preserved me, and what’s more,	божий, меня охранявший, да и сверх того, сам он постыдился
he was ashamed to murder me because, in this very place, I put the holy ikon from the relics of the holy martyr, Saint Varvara, on his neck.... And to	убить, потому что я ему сама, здесь, на этом месте, надела на шею образок с мощей Варвары-великомученицы...
think how near I was to death at that minute, I went close up to him and he stretched out his neck to me!... Do you know, Pyotr Ilyitch (I think	И как же я была близка в ту минуту от смерти, я ведь совсем подошла к нему, вплоть, и он всю свою шею мне вытянул! Знаете, Петр Ильич (извините, вас,
you said your name was Pyotr Ilyitch), I	кажется, вы сказали, зовут Петром Ильичом)...
don’t believe in miracles, but that ikon and this unmistakable miracle with me now—that shakes me, and I’m ready to believe in anything you like. Have you heard about Father Zossima?... But I don’t know what I’m saying ... and only fancy, with the	знаете, я не верю в чудеса, но этот образок и это явное чудо со мною теперь — это меня потрясает, и я начинаю опять верить во всё что угодно. Слыхали вы о старце Зосиме?.. А впрочем, я не знаю, что говорю... И представьте, ведь он и с образком на
ikon on his neck he spat at me.... He only spat, it’s true, he didn’t murder me and ... he dashed away! But what shall we do, what must we do now? What do you think?”	шее в меня плюнул... Конечно, только плюнул, а не убил, и... и вон куда поскакал! Но куда ж мы-то, нам-то теперь куда, как вы думаете?
Pyotr Ilyitch got up, and announced that he was	Петр Ильич встал и объявил, что пойдет теперь прямо
going straight to the police captain, to tell him all about it, and leave him to do what he thought fit.	к исправнику и всё ему расскажет, а там уж как тот сам знает.
“Oh, he’s an excellent man, excellent! Mihail Makarovitch, I know him. Of course, he’s the person to go to. How practical you are, Pyotr Ilyitch! How well	— Ах, это прекрасный, прекрасный человек, я знакома с Михаилом Макаровичем. Непременно, именно к нему. Как вы находчивы, Петр Ильич, и как хорошо это вы
you’ve thought of everything! I should never have thought of it in your place!”	всё придумали; знаете, я бы никак на вашем месте этого не придумала!
“Especially as I know the police captain very well, too,” observed Pyotr Ilyitch, who still continued to stand, and was obviously anxious to	— Тем более что я и сам хороший знакомый исправнику, — заметил Петр Ильич, всё еще стоя и видимо желая
escape as quickly as possible from the impulsive	как-нибудь поскорее вырваться от стремительной дамы,
lady, who would not let him say good‐by and go away. “And be sure, be sure,” she prattled on, “to come back and tell me what you see there, and what you	которая никак не давала ему проститься с ней и отправиться. — И знаете, знаете, — лепетала она, — придите сказать мне, что там увидите и узнаете... и
find out ... what comes to light ... how they’ll try him ... and what he’s condemned to.... Tell me,	что обнаружится... и как его решат и куда осудят.
we have no capital punishment, have we? But be sure to come, even if it’s at three o’clock at night, at four, at half‐past four.... Tell them to	Скажите, ведь у нас нет смертной казни? Но непременно придите, хоть в три часа ночи, хоть в четыре, даже в половине пятого... Велите меня разбудить,
wake me, to wake me, to shake me, if I don’t get up.... But, good heavens, I shan’t sleep! But wait, hadn’t I better come with you?”	растолкать, если вставать не буду... О боже, да я и не засну даже. Знаете, не поехать ли мне самой с вами?..
“N—no. But if you would write three lines with your own hand, stating that you did not give Dmitri Fyodorovitch money, it might, perhaps, be of use ... in case it’s needed....”	— Н-нет-с, а вот если бы вы написали вашею рукой сейчас три строки, на всякий случай, о том, что денег Дмитрию Федоровичу никаких не давали, то было бы, может быть, не лишнее... на всякий случай...
“To be sure!” Madame Hohlakov skipped, delighted, to her bureau. “And you know I’m simply struck, amazed	— Непременно! — восторженно прыгнула к своему бюро госпожа Хохлакова. — И знаете, вы меня поражаете, вы меня просто потрясаете вашею
at your resourcefulness, your good sense	находчивостью и вашим умением в этих делах... Вы
in such affairs. Are you in the service here? I’m delighted to think that you’re in the service here!”	здесь служите? Как это приятно услышать, что вы здесь служите...
And still speaking, she scribbled on half a sheet of notepaper the following lines:	И еще говоря это, она быстро начертала на полулисте почтовой бумаги три крупные следующие строчки:
I’ve never in my life lent to that unhappy man,	«Никогда в жизни моей я не давала взаймы несчастному
Dmitri Fyodorovitch Karamazov (for, in spite of all, he is unhappy), three thousand roubles to‐day. I’ve never given him money, never: That I swear by all that’s holy! K. HOHLAKOV.	Дмитрию Федоровичу Карамазову (так как он всё же теперь несчастен) трех тысяч рублей сегодня, да и никаких других денег никогда, никогда! В том клянусь всем, что есть святого в нашем мире. Хохлакова».
“Here’s the note!” she turned quickly to Pyotr	— Вот эта записка! — быстро обернулась она к Петру
Ilyitch. “Go, save him. It’s a noble deed on your part!”	Ильичу. — Идите же, спасайте. Это великий подвиг с вашей стороны.
And she made the sign of the cross three times over him. She ran out to accompany him to the passage.	И она три раза его перекрестила. Она выбежала провожать его даже до передней.
“How grateful I am to you! You can’t think how grateful	— Как я вам благодарна! Вы не поверите, как я вам
I am to you for having come to me, first. How is it I haven’t met you before? I shall feel flattered at seeing you at my house in the future. How delightful	теперь благодарна за то, что вы зашли ко мне к первой. Как это мы с вами не встречались? Мне очень лестно бы было вас принимать и впредь в моем доме. И как
it is that you are living here!... Such precision!	это приятно слышать, что вы здесь служите... и с такою точностью, с такою находчивостью... Но вас
Such practical ability!... They must appreciate you,	они должны ценить, вас должны наконец понять, и всё,
they must understand you. If there’s anything I can do, believe me ... oh, I love young people! I’m in love with young people! The younger generation	что я бы могла для вас сделать, то поверьте... О, я так люблю молодежь! Я влюблена в молодежь. Молодые люди — это основание всей теперешней страждущей
are the one prop of our suffering country. Her one hope.... Oh, go, go!...”	нашей России, вся надежда ее... О, идите, идите!..
But Pyotr Ilyitch had already run away or she would not have let him go so soon. Yet Madame	Но Петр Ильич уже выбежал, а то бы она его так скоро не выпустила. Впрочем, госпожа Хохлакова
Hohlakov had made a rather agreeable impression on	произвела на него довольно приятное впечатление,
him, which had somewhat softened his anxiety at being drawn into such an unpleasant affair. Tastes	даже несколько смягчившее тревогу его о том, что он втянулся в такое скверное дело. Вкусы бывают
differ, as we all know. “She’s by no means so elderly,” he thought, feeling pleased, “on the contrary I should have taken her for her daughter.” As for Madame Hohlakov, she was simply enchanted by the young man. “Such sense! such exactness!	чрезвычайно многоразличны, это известно. «И вовсе она не такая пожилая, — подумал он с приятностью, — напротив, я бы принял ее за ее дочь». Что же до самой госпожи Хохлаковой, то она была просто очарована молодым человеком. «Столько уменья, столько аккуратности и в таком молодом человеке
in so young a man! in our day! and all that with such manners and appearance! People say the young people of to‐day are no good for anything, but here’s an example!” etc. So she simply forgot this “dreadful	в наше время, и всё это при таких манерах и наружности. Вот говорят про современных молодых людей, что они ничего не умеют, вот вам пример» и т. д., и т. д. Так что об «ужасном происшествии» она просто даже
affair,” and it was only as she was getting into bed, that, suddenly recalling “how near death	позабыла, и только уж ложась в постель и вдруг вновь
she had been,” she exclaimed: “Ah, it is awful, awful!” But she fell at once into a sound, sweet sleep. I would not, however, have dwelt on such trivial	вспомнив о том, «как близка была от смерти», она проговорила: «Ах, это ужасно, ужасно!» Но тотчас же заснула самым крепким и сладким сном. Я бы, впрочем, и не стал распространяться о таких мелочных и эпизодных подробностях, если б эта сейчас лишь
and irrelevant details, if this eccentric meeting	описанная мною эксцентрическая встреча молодого
of the young official with the by no means elderly widow had not subsequently turned out to be the foundation of the whole career of that practical and precise young man. His story is remembered to	чиновника с вовсе не старою еще вдовицей не послужила впоследствии основанием всей жизненной карьеры этого точного и аккуратного молодого человека, о чем с изумлением вспоминают до сих пор в нашем
this day with amazement in our town, and I shall perhaps have something to say about it, when	городке и о чем, может быть, и мы скажем особое
I have finished my long history of the Brothers Karamazov. Chapter II. The Alarm	словечко, когда заключим наш длинный рассказ о братьях Карамазовых. II ТРЕВОГА
Our police captain, Mihail Makarovitch Makarov, a retired lieutenant‐ colonel, was a widower and	Исправник наш Михаил Макарович Макаров, отставной подполковник, переименованный в надворные советники,
an excellent man. He had only come to us three years previously, but had won general esteem,	был человек вдовый и хороший. Пожаловал же к нам всего назад три года, но уже заслужил общее
chiefly because he “knew how to keep society together.” He was never without visitors, and could not have got on without them. Some one or other was always dining with him; he never sat down to table without	сочувствие тем, главное, что «умел соединить общество». Гости у него не переводились, и, казалось, без них он бы и сам прожить не мог. Непременно кто-нибудь ежедневно у него обедал, хоть два, хоть один только гость, но без гостей и за стол не садились.
guests. He gave regular dinners, too, on all sorts of occasions, sometimes most surprising ones. Though the fare was not _recherché_, it was abundant. The	Бывали и званые обеды, под всякими, иногда даже неожиданными предлогами. Кушанье подавалось хоть и не изысканное,
fish‐pies were excellent, and the wine made up in quantity for what it lacked in quality. The first room his guests entered was a well‐fitted	но обильное, кулебяки готовились превосходные, а вина хоть и не блистали качеством, зато брали количеством. Во входной комнате стоял биллиард с весьма приличною обстановкой, то есть даже с изображениями
billiard‐room, with pictures of English race‐horses, in black frames on the walls, an essential	скаковых английских лошадей в черных рамках по стенам, что, как известно, составляет необходимое
decoration, as we all know, for a bachelor’s billiard‐room.	украшение всякой биллиардной у холостого человека.
There was card‐playing every evening at his house,	Каждый вечер играли в карты, хотя бы на одном
if only at one table. But at frequent intervals,	только столике. Но весьма часто собиралось и
all the society of our town, with the mammas and	всё лучшее общество нашего города, с маменьками
young ladies, assembled at his house to dance. Though Mihail Makarovitch was a widower, he did not live alone. His widowed daughter lived with him, with her two unmarried daughters, grown‐up girls, who had finished their education. They were of agreeable appearance and lively character, and	и девицами, потанцевать. Михаил Макарович хотя и вдовствовал, но жил семейно, имея при себе свою давно уже овдовевшую дочь, в свою очередь мать двух девиц, внучек Михаилу Макаровичу. Девицы были уже взрослые и окончившие свое воспитание, наружности
though every one knew they would have no dowry, they attracted all the young men of fashion to their grandfather’s house.	не неприятной, веселого нрава и, хотя все знали, что за ними ничего не дадут, все-таки привлекавшие в дом
Mihail Makarovitch was by no means very efficient	дедушки нашу светскую молодежь. В делах Михаил Макарович был не совсем далек, но должность
in his work, though he performed his duties no worse	свою исполнял не хуже многих других. Если
than many others. To speak plainly, he was a man	прямо сказать, то был он человек довольно-таки
of rather narrow education. His understanding of	необразованный и даже беспечный в ясном понимании
the limits of his administrative power could not always be relied upon. It was not so much that he failed to grasp certain reforms enacted during the present reign, as that he made conspicuous blunders in his interpretation of them. This was not from any special lack of intelligence, but from carelessness, for he was always in too great a hurry to go into the subject. “I have the heart of a soldier rather than of a civilian,” he used to say of himself. He had not	пределов своей административной власти. Иных реформ современного царствования он не то что не мог вполне осмыслить, но понимал их с некоторыми, иногда весьма заметными, ошибками и вовсе не по особенной какой-нибудь своей неспособности, а просто по беспечности своего характера, потому что всё некогда было вникнуть. «Души я, господа, более военной, чем гражданской», — выражался он сам о себе. Даже о
even formed a definite idea of the fundamental principles of the reforms connected with the emancipation of the serfs, and only picked it up, so to speak, from year to year, involuntarily increasing his	точных основаниях крестьянской реформы он всё еще как бы не приобрел окончательного и твердого понятия и узнавал о них, так сказать, из года в год,
knowledge by practice. And yet he was himself a landowner. Pyotr Ilyitch knew for certain that he	приумножая свои знания практически и невольно, а между тем сам был помещиком. Петр Ильич с
would meet some of Mihail Makarovitch’s visitors there that evening, but he didn’t know which. As	точностию знал, что в этот вечер он непременно у Михаила Макаровича встретит кого-нибудь из гостей, но лишь не знал, кого именно. А между тем как раз у него
it happened, at that moment the prosecutor, and	сидели в эту минуту за ералашем прокурор и наш земский
Varvinsky, our district doctor, a young man, who	врач Варвинский, молодой человек, только что к
had only just come to us from Petersburg after taking a brilliant degree at the Academy of Medicine, were playing whist at the police captain’s.	нам прибывший из Петербурга, один из блистательно окончивших курс в Петербургской медицинской академии.
Ippolit Kirillovitch, the prosecutor (he was really	Прокурор же, то есть товарищ прокурора, но которого
the deputy prosecutor, but we always called him	у нас все звали прокурором, Ипполит Кириллович,
the prosecutor), was rather a peculiar man, of about	был у нас человек особенный, нестарый, всего лишь
five and thirty, inclined to be consumptive, and married to a fat and childless woman. He was vain and irritable, though he had a good intellect, and even a kind heart. It seemed that all that was wrong	лет тридцати пяти, но сильно наклонный к чахотке, присем женатый на весьма толстой и бездетной даме, самолюбивый и раздражительный, при весьма солидном, однако, уме и даже доброй душе. Кажется, вся беда
with him was that he had a better opinion of himself than his ability warranted. And that made him seem constantly uneasy. He had, moreover,	его характера заключалась в том, что думал он о себе несколько выше, чем позволяли его истинные достоинства. И вот почему он постоянно казался беспокойным. Были в нем к тому же некоторые высшие
certain higher, even artistic, leanings, towards	и художественные даже поползновения, например
psychology, for instance, a special study of the human heart, a special knowledge of the criminal and his crime. He cherished a grievance on this ground, considering that he had been passed over in the service,	на психологичность, на особенное знание души человеческой, на особенный дар познавания преступника и его преступления. В этом смысле он считал себя несколько обиженным
and being firmly persuaded that in higher spheres	и обойденным по службе и всегда уверен был, что там,
he had not been properly appreciated, and had enemies.	в высших сферах, его не сумели оценить и что
In gloomy moments he even threatened to give up	у него есть враги. В мрачные минуты грозился
his post, and practice as a barrister in criminal	даже перебежать в адвокаты по делам уголовным. Неожиданное
cases. The unexpected Karamazov case agitated him profoundly: “It was a case that might well be talked about all over Russia.” But I am anticipating.	дело Карамазовых об отцеубийстве как бы встряхнуло его всего: «Дело такое, что всей России могло стать известно». Но это уж я говорю, забегая вперед. В соседней комнате, с барышнями, сидел и наш
Nikolay Parfenovitch Nelyudov, the young investigating	молодой судебный следователь Николай Парфенович
lawyer, who had only come from Petersburg two months before, was sitting in the next room with the young ladies. People talked about it afterwards and wondered that all the gentlemen should, as though	Нелюдов, всего два месяца тому прибывший к нам из Петербурга. Потом у нас говорили и даже
intentionally, on the evening of “the crime” have been gathered together at the house of the	дивились тому, что все эти лица как будто нарочно соединились в вечер «преступления» вместе в
executive authority. Yet it was perfectly simple and happened quite naturally. Ippolit Kirillovitch’s wife had had toothache for the last two days, and he was obliged to go out to escape from her groans. The doctor, from the very nature of his being, could not spend	доме исполнительной власти. А между тем дело было гораздо проще и произошло крайне естественно: у супруги Ипполита Кирилловича другой день как болели зубы, и ему надо же было куда-нибудь убежать от ее стонов; врач же уже по существу своему не мог быть
an evening except at cards. Nikolay Parfenovitch Nelyudov	вечером нигде иначе как за картами. Николай же Парфенович
had been intending for three days past to drop in	Нелюдов даже еще за три дня рассчитывал прибыть
that evening at Mihail Makarovitch’s, so to speak casually, so as slyly to startle the eldest	в этот вечер к Михаилу Макаровичу, так сказать, нечаянно, чтобы вдруг и коварно поразить его старшую
granddaughter, Olga Mihailovna, by showing that he knew her secret, that he knew it was her birthday,	девицу Ольгу Михайловну тем, что ему известен ее секрет, что он знает, что сегодня день ее рождения
and that she was trying to conceal it on purpose, so as not to be obliged to give a dance. He anticipated a great deal of merriment, many playful jests	и что она нарочно пожелала скрыть его от нашего общества, с тем чтобы не созывать город на танцы. Предстояло много смеху и намеков на ее лета, что
about her age, and her being afraid to reveal it, about his knowing her secret and telling everybody,	она будто бы боится их обнаружить, что теперь так как он владетель ее секрета, то завтра же всем
and so on. The charming young man was a great adept at such teasing; the ladies had christened him “the naughty man,” and he seemed to be delighted at	расскажет, и проч., и проч. Милый молоденький человечек был на этот счет большой шалун, его так и прозвали у нас дамы шалуном, и ему, кажется, это очень нравилось.
the name. He was extremely well‐bred, however, of good family, education and feelings, and, though leading a life of pleasure, his sallies were always innocent and in good taste. He was short, and	Впрочем, он был весьма хорошего общества, хорошей фамилии, хорошего воспитания и хороших чувств и хотя жуир, но весьма невинный и всегда приличный. С виду он был маленького роста, слабого и нежного
delicate‐looking. On his white, slender, little fingers	сложения. На тоненьких и бледненьких пальчиках
he always wore a number of big, glittering rings. When he was engaged in his official duties, he always became extraordinarily grave, as though	его всегда сверкали несколько чрезвычайно крупных перстней. Когда же исполнял свою должность, то становился необыкновенно важен, как бы до
realizing his position and the sanctity of the obligations laid upon him. He had a special gift for mystifying murderers and other criminals of the peasant class during interrogation, and if he did not win	святыни понимая свое значение и свои обязанности. Особенно умел он озадачивать при допросах убийц и прочих злодеев из простонародья и действительно
their respect, he certainly succeeded in arousing their wonder. Pyotr Ilyitch was simply dumbfounded when he went into the police captain’s. He saw instantly that	возбуждал в них если не уважение к себе, то всё же некоторое удивление. Петр Ильич, войдя к исправнику, был просто ошеломлен:
every one knew. They had positively thrown down their	он вдруг увидал, что там всё уже знают. Действительно,
cards, all were standing up and talking. Even Nikolay Parfenovitch had left the young ladies and run in, looking strenuous and ready for action. Pyotr Ilyitch was met with the astounding news that old Fyodor Pavlovitch really had been murdered that evening in his own house, murdered and robbed. The news had only just reached them in the following manner.	карты бросили, все стояли и рассуждали, и даже Николай Парфенович прибежал от барышень и имел самый боевой и стремительный вид. Петра Ильича встретило ошеломляющее известие, что старик Федор Павлович действительно и в самом деле убит в этот вечер в своем доме, убит и ограблен. Узналось же это только сейчас пред тем следующим образом.
Marfa Ignatyevna, the wife of old Grigory, who had been knocked senseless near the fence, was	Марфа Игнатьевна, супруга поверженного у забора Григория, хотя и спала крепким сном на своей постеле
sleeping soundly in her bed and might well have slept till morning after the draught she had taken. But, all of a sudden she waked up, no doubt roused by a fearful epileptic scream from Smerdyakov, who was lying in the next room unconscious. That scream always	и могла бы так проспать еще до утра, вдруг, однако же, пробудилась. Способствовал тому страшный эпилептический вопль Смердякова, лежавшего в соседней комнатке без сознания, — тот вопль, которым всегда начинались его припадки падучей и которые всегда, во всю жизнь,
preceded his fits, and always terrified and upset Marfa Ignatyevna. She could never get accustomed to it. She jumped up and ran half‐awake to Smerdyakov’s	страшно пугали Марфу Игнатьевну и действовали на нее болезненно. Не могла она к ним никогда привыкнуть. Спросонья она вскочила и почти без памяти бросилась
room. But it was dark there, and she could only	в каморку к Смердякову. Но там было темно, слышно
hear the invalid beginning to gasp and struggle. Then	было только, что больной начал страшно храпеть
Marfa Ignatyevna herself screamed out and was going to call her husband, but suddenly realized that when she had got up, he was not beside her in bed. She ran back to the bedstead and began groping with	и биться. Тут Марфа Игнатьевна закричала сама и начала было звать мужа, но вдруг сообразила, что ведь Григория-то на кровати, когда она вставала, как бы и не было. Она подбежала к кровати и ощупала
her hands, but the bed was really empty. Then he must	ее вновь, но кровать была в самом деле пуста.
have gone out—where? She ran to the steps and timidly called him. She got no answer, of course, but she caught the sound of groans far away in the garden in the darkness. She listened. The groans were	Стало быть, он ушел, куда же? Она выбежала на крылечко и робко позвала его с крыльца. Ответа, конечно, не получила, но зато услышала среди ночной тишины откуда-то как бы далеко из сада какие-то стоны.
repeated, and it was evident they came from the garden. “Good Lord! Just as it was with Lizaveta Smerdyastchaya!” she thought distractedly. She went timidly down the steps and saw that the gate into the garden was open. “He must be out there, poor dear,” she thought.	Она прислушалась; стоны повторились опять, и ясно стало, что они в самом деле из саду. «Господи, словно как тогда Лизавета Смердящая!» — пронеслось в ее расстроенной голове. Робко сошла она со ступенек и разглядела, что калитка в сад отворена. «Верно, он, сердечный,
She went up to the gate and all at once she distinctly	там», — подумала она, подошла к калитке и вдруг явственно
heard Grigory calling her by name, “Marfa! Marfa!” in a weak, moaning, dreadful voice. “Lord, preserve us from harm!” Marfa Ignatyevna	услышала, что ее зовет Григорий, кличет: «Марфа, Марфа!» — слабым, стенящим, страшным голосом. «Господи, сохрани нас от беды», — прошептала Марфа Игнатьевна
murmured, and ran towards the voice, and that was how she found Grigory. But she found him not by the	и бросилась на зов и вот таким-то образом и нашла Григория. Но нашла не у забора, не на том месте,
fence where he had been knocked down, but about twenty paces off. It appeared later, that he had	где он был повержен, а шагов уже за двадцать от забора.
crawled away on coming to himself, and probably had been a long time getting so far, losing consciousness several times. She noticed at once that he was covered	Потом оказалось, что, очнувшись, он пополз и, вероятно, полз долго, теряя по нескольку раз сознание и вновь впадая в беспамятство. Она тотчас заметила, что
with blood, and screamed at the top of her voice. Grigory was muttering incoherently:	он весь в крови и тут уж закричала благим матом.
“He has murdered ... his father murdered.... Why scream, silly ... run ... fetch some one....”	Григорий же лепетал тихо и бессвязно: «Убил... отца убил... чего кричишь, дура... беги, зови...»
But Marfa continued screaming, and seeing that her master’s window was open and that there was	Но Марфа Игнатьевна не унималась и всё кричала и вдруг, завидев, что у барина отворено окно и в
a candle alight in the window, she ran there and began calling Fyodor Pavlovitch. But peeping in at the	окне свет, побежала к нему и начала звать Федора
window, she saw a fearful sight. Her master was lying on his back, motionless, on the floor. His	Павловича. Но, взглянув в окно, увидала страшное зрелище: барин лежал навзничь на полу, без движения.
light‐colored dressing‐gown and white shirt were soaked with blood. The candle on the table	Светлый халат и белая рубашка на груди были залиты
brightly lighted up the blood and the motionless	кровью. Свечка на столе ярко освещала кровь и неподвижное
dead face of Fyodor Pavlovitch. Terror‐stricken, Marfa rushed away from the window, ran out of	мертвое лицо Федора Павловича. Тут уж в последней степени ужаса Марфа Игнатьевна бросилась от
the garden, drew the bolt of the big gate and ran	окна, выбежала из сада, отворила воротный запор
headlong by the back way to the neighbor, Marya Kondratyevna.	и побежала сломя голову на зады к соседке Марье Кондратьевне. Обе соседки, мать и дочь, тогда уже
Both mother and daughter were asleep, but they waked up at Marfa’s desperate and persistent screaming and knocking at the shutter. Marfa, shrieking and screaming incoherently, managed to tell them the main fact, and to beg for assistance. It happened that Foma had come back from his wanderings	започивали, но на усиленный и неистовый стук в ставни и крики Марфы Игнатьевны проснулись и подскочили к окну. Марфа Игнатьевна бессвязно, визжа и крича, передала, однако, главное и звала на помощь. Как
and was staying the night with them. They got him	раз в эту ночь заночевал у них скитающийся Фома.
up immediately and all three ran to the scene of the crime. On the way, Marya Kondratyevna remembered that at about eight o’clock she heard a dreadful	Мигом подняли его, и все трое побежали на место преступления. Дорогою Марья Кондратьевна успела припомнить, что давеча, в девятом часу, слышала страшный и пронзительный вопль на всю окрестность
scream from their garden, and this was no doubt	из их сада — и это именно был, конечно, тот самый
Grigory’s scream, “Parricide!” uttered when he caught hold of Mitya’s leg.	крик Григория, когда он, вцепившись руками в ногу сидевшего уже на заборе Дмитрия Федоровича,
“Some one person screamed out and then was silent,” Marya Kondratyevna explained as she ran. Running to the place where Grigory lay, the two	прокричал: «Отцеубивец!» «Завопил кто-то один и вдруг перестал», — показывала, бежа, Марья Кондратьевна. Прибежав на место, где лежал Григорий,
women with the help of Foma carried him to the lodge.	обе женщины с помощью Фомы перенесли его во флигель.
They lighted a candle and saw that Smerdyakov was no better, that he was writhing in convulsions,	Зажгли огонь и увидали, что Смердяков всё еще не
his eyes fixed in a squint, and that foam was	унимается и бьется в своей каморке, скосил глаза,
flowing from his lips. They moistened Grigory’s	а с губ его текла пена. Голову Григория
forehead with water mixed with vinegar, and the water revived him at once. He asked immediately: “Is the master murdered?”	обмыли водой с уксусом, и от воды он совсем уже опамятовался и тотчас спросил: «Убит аль нет барин?»
Then Foma and both the women ran to the house and	Обе женщины и Фома пошли тогда к барину и, войдя в
saw this time that not only the window, but also the door into the garden was wide open, though Fyodor Pavlovitch had for the last week locked himself in every night and did not allow even Grigory to come in on any pretext. Seeing that door open, they were afraid to go in to Fyodor Pavlovitch	сад, увидали на этот раз, что не только окно, но и дверь из дома в сад стояла настежь отпертою, тогда как барин накрепко запирался сам с вечера каждую ночь вот уже всю неделю и даже Григорию ни под каким видом не позволял стучать к себе. Увидав отворенною эту дверь, все они тотчас же, обе женщины
“for fear anything should happen afterwards.” And	и Фома, забоялись идти к барину, «чтобы не вышло
when they returned to Grigory, the old man told them to go straight to the police captain. Marya Kondratyevna ran there and gave the alarm to the whole party at the police captain’s. She arrived	чего потом». А Григорий, когда воротились они, велел тотчас же бежать к самому исправнику. Тут-то вот Марья Кондратьевна и побежала и всполошила всех у исправника. Прибытие же Петра Ильича упредила всего
only five minutes before Pyotr Ilyitch, so that his story came, not as his own surmise and theory, but as the direct confirmation, by a witness, of	только пятью минутами, так что тот явился уже не с одними своими догадками и заключениями, а как очевидный свидетель, еще более рассказом своим
the theory held by all, as to the identity of the	подтвердивший общую догадку о том, кто преступник
criminal (a theory he had in the bottom of his heart refused to believe till that moment).	(чему, впрочем, он, в глубине души, до самой этой последней минуты, всё еще отказывался верить).
It was resolved to act with energy. The deputy police inspector of the town was commissioned to take four witnesses, to enter Fyodor Pavlovitch’s house and there to open an inquiry on the spot, according to the regular forms, which I will not go into here.	Решили действовать энергически. Помощнику городового пристава тотчас же поручили набрать штук до четырех понятых и по всем правилам, которых уже я здесь не описываю, проникли в дом Федора Павловича и следствие
The district doctor, a zealous man, new to his work, almost insisted on accompanying the police captain, the prosecutor, and the investigating lawyer.	произвели на месте. Земский врач, человек горячий и новый, сам почти напросился сопровождать исправника, прокурора и следователя. Намечу лишь
I will note briefly that Fyodor Pavlovitch was found	вкратце: Федор Павлович оказался убитым вполне,
to be quite dead, with his skull battered in. But	с проломленною головой, но чем? — вероятнее всего
with what? Most likely with the same weapon with which Grigory had been attacked. And immediately that weapon was found, Grigory, to whom all	тем же самым оружием, которым поражен был потом и Григорий. И вот как раз отыскали и оружие, выслушав от Григория, которому подана была возможная медицинская
possible medical assistance was at once given, described in a weak and breaking voice how he had been knocked down. They began looking with	помощь, довольно связный, хотя слабым и прерывающимся голосом переданный рассказ о том, как он был
a lantern by the fence and found the brass pestle dropped in a most conspicuous place on the garden path. There were no signs of disturbance in the room where Fyodor Pavlovitch was lying. But by the bed,	повержен. Стали искать с фонарем у забора и нашли брошенный прямо на садовую дорожку, на самом виду, медный пестик. В комнате, в которой лежал Федор Павлович, никакого особенного беспорядка не заметили, но за ширмами, у кровати его, подняли
behind the screen, they picked up from the floor	на полу большой, из толстой бумаги, канцелярских
a big and thick envelope with the inscription: “A present of three thousand roubles for my angel Grushenka, if she is willing to come.” And below	размеров конверт с надписью: «Гостинчик в три тысячи рублей ангелу моему Грушеньке, если захочет прийти», а внизу было приписано, вероятно уже потом, самим
had been added by Fyodor Pavlovitch, “For my little chicken.” There were three seals of red sealing‐wax on the envelope, but it had been torn	Федором Павловичем: «и цыпленочку». На конверте были три большие печати красного сургуча, но конверт
open and was empty: the money had been removed. They	был уже разорван и пуст: деньги были унесены. Нашли
found also on the floor a piece of narrow pink ribbon, with which the envelope had been tied up. One piece of Pyotr Ilyitch’s evidence	на полу и тоненькую розовую ленточку, которою был обвязан конверт. В показаниях Петра Ильича одно обстоятельство
made a great impression on the prosecutor and the	между прочими произвело чрезвычайное впечатление
investigating magistrate, namely, his idea that	на прокурора и следователя, а именно: догадка о
Dmitri Fyodorovitch would shoot himself before daybreak, that he had resolved to do so, had spoken of it to Ilyitch, had taken the pistols, loaded	том, что Дмитрий Федорович непременно к рассвету застрелится, что он сам порешил это, сам говорил об этом Петру Ильичу, пистолет зарядил при нем,
them before him, written a letter, put it in	записочку написал, в карман положил и проч., и
his pocket, etc. When Pyotr Ilyitch, though still unwilling to believe in it, threatened to tell	проч. Когда же де Петр Ильич, всё еще не хотевший верить ему, пригрозил, что он пойдет и кому-нибудь
some one so as to prevent the suicide, Mitya had	расскажет, чтобы пресечь самоубийство, то сам-де
answered grinning: “You’ll be too late.” So they	Митя, осклабляясь, ответил ему: «Не успеешь».
must make haste to Mokroe to find the criminal, before he really did shoot himself. “That’s clear, that’s clear!” repeated the prosecutor in great excitement. “That’s just the way with mad fellows like that: ‘I shall kill myself to‐ morrow, so I’ll make merry till I die!’ ”	Стало быть, надо было спешить на место, в Мокрое, чтобы накрыть преступника прежде, чем он, пожалуй, и в самом деле вздумал бы застрелиться. «Это ясно, это ясно! — повторял прокурор в чрезвычайном возбуждении, — это точь-в-точь у подобных сорванцов так и делается: завтра убью себя, а пред смертью
The story of how he had bought the wine and provisions excited the prosecutor more than ever.	кутеж». История, как он забрал в лавке вина и товару, только разгорячила еще больше прокурора.
“Do you remember the fellow that murdered a merchant called Olsufyev, gentlemen? He stole fifteen hundred, went at once to have his hair curled, and then,	«Помните того парня, господа, что убил купца Олсуфьева, ограбил на полторы тысячи и тотчас
without even hiding the money, carrying it almost in his hand in the same way, he went off to the girls.” All were delayed, however, by the inquiry, the search,	же пошел, завился, а потом, не припрятав даже хорошенько денег, тоже почти в руках неся, отправился к девицам». Задерживало, однако, всех следствие, обыск в доме
and the formalities, etc., in the house of Fyodor Pavlovitch. It all took time and so, two hours before starting, they sent on ahead to	Федора Павловича, формы и проч. Всё это требовало времени, а потому и отправили часа за два прежде
Mokroe the officer of the rural police, Mavriky Mavrikyevitch Schmertsov, who had arrived in the town the morning before to get his pay. He was instructed to avoid raising the alarm when he reached Mokroe, but to keep constant watch over the “criminal” till the arrival of the proper authorities, to procure also witnesses for the arrest, police constables, and so on. Mavriky Mavrikyevitch did as he was told, preserving	себя в Мокрое станового Маврикия Маврикиевича Шмерцова, как раз накануне поутру прибывшего в город за жалованьем. Маврикию Маврикиевичу дали инструкцию: прибыв в Мокрое и, не поднимая никакой тревоги, следить за «преступником» неустанно до прибытия надлежащих властей, равно как изготовить понятых, сотских и проч., и проч. Так Маврикий Маврикиевич и
his incognito, and giving no one but his old acquaintance,	поступил, сохранил incognito и лишь одного только
Trifon Borissovitch, the slightest hint of his secret business. He had spoken to him just before	Трифона Борисовича, старого своего знакомого, отчасти лишь посвятил в тайну дела. Время это именно
Mitya met the landlord in the balcony, looking for	совпадало с тем, когда Митя встретил в темноте на галерейке разыскивавшего его хозяина, причем тут
him in the dark, and noticed at once a change in Trifon Borissovitch’s face and voice. So neither Mitya nor any one else knew that he was being watched.	же заметил, что у Трифона Борисовича какая-то в лице и в речах вдруг перемена. Таким образом, ни Митя и никто не знали, что за ними наблюдают; ящик же
The box with the pistols had been carried off by Trifon Borissovitch and put in a suitable place.	его с пистолетами был давно уже похищен Трифоном Борисовичем и припрятан в укромное место. И только уже
Only after four o’clock, almost at sunrise, all the	в пятом часу утра, почти на рассвете, прибыло всё
officials, the police captain, the prosecutor, the investigating lawyer, drove up in two carriages, each	начальство, исправник, прокурор и следователь, в двух
drawn by three horses. The doctor remained at Fyodor Pavlovitch’s to make a post‐mortem next day on the	экипажах и на двух тройках. Доктор же остался в доме Федора Павловича, имея в предмете сделать
body. But he was particularly interested in the condition of the servant, Smerdyakov. “Such violent and protracted epileptic fits, recurring continually for twenty‐four hours, are rarely to be met with, and are of interest	наутро вскрытие трупа убитого, но, главное, заинтересовался именно состоянием больного слуги Смердякова: «Такие ожесточенные и такие длинные припадки падучей, повторяющиеся беспрерывно в течение двух суток, редко встретишь, и это
to science,” he declared enthusiastically to his companions, and as they left they laughingly	принадлежит науке», — проговорил он в возбуждении отъезжавшим своим партнерам, и те его поздравили,
congratulated him on his find. The prosecutor and	смеясь, с находкой. При сем прокурор и следователь
the investigating lawyer distinctly remembered the doctor’s saying that Smerdyakov could not outlive the night.	очень хорошо запомнили, что доктор прибавил самым решительным тоном, что Смердяков до утра не доживет.
After these long, but I think necessary explanations, we will return to that moment of our tale at which we broke off. Chapter III. The Sufferings Of A Soul, The First Ordeal	Теперь, после долгого, но, кажется, необходимого объяснения мы возвратились именно к тому моменту нашего рассказа, на котором остановили его в предыдущей книге. III ХОЖДЕНИЕ ДУШИ ПО МЫТАРСТВАМ МЫТАРСТВО ПЕРВОЕ
And so Mitya sat looking wildly at the people round	Итак, Митя сидел и диким взглядом озирал присутствующих,
him, not understanding what was said to him. Suddenly he got up, flung up his hands, and shouted aloud:	не понимая, что ему говорят. Вдруг он поднялся, вскинул вверх руки и громко прокричал:
“I’m not guilty! I’m not guilty of that blood! I’m not guilty of my father’s blood.... I meant to kill him. But I’m not guilty. Not I.”	— Не повинен! В этой крови не повинен! В крови отца моего не повинен... Хотел убить, но не повинен! Не я!
But he had hardly said this, before Grushenka rushed from behind the curtain and flung herself at the police captain’s feet.	Но только что он успел прокричать это, как из-за занавесок выскочила Грушенька и так и рухнулась исправнику прямо в ноги.
“It was my fault! Mine! My wickedness!” she cried, in a heartrending voice, bathed in tears, stretching out her clasped hands towards them. “He did it through me. I tortured him and drove him to it.	— Это я, я, окаянная, я виновата! — прокричала она раздирающим душу воплем, вся в слезах, простирая ко всем руки, — это из-за меня он убил!..
I tortured that poor old man that’s dead, too, in	Это я его измучила и до того довела! Я и того старичка-покойничка
my wickedness, and brought him to this! It’s my fault, mine first, mine most, my fault!”	бедного измучила, со злобы моей, и до того довела! Я виноватая, я первая, я главная, я виноватая!
“Yes, it’s your fault! You’re the chief criminal! You fury! You harlot! You’re the most to blame!”	— Да, ты виноватая! Ты главная преступница! Ты неистовая, ты развратная, ты главная виноватая, —
shouted the police captain, threatening her	завопил, грозя ей рукой, исправник, но тут уж его
with his hand. But he was quickly and resolutely suppressed. The prosecutor positively seized hold of him.	быстро и решительно уняли. Прокурор даже обхватил его руками.
“This is absolutely irregular, Mihail Makarovitch!”	— Это уж совсем беспорядок будет, Михаил Макарович,
he cried. “You are positively hindering the inquiry.... You’re ruining the case....” he almost gasped.	— вскричал он, — вы положительно мешаете следствию... дело портите... — почти задыхался он.
“Follow the regular course! Follow the regular course!” cried Nikolay Parfenovitch, fearfully excited too, “otherwise it’s absolutely impossible!...”	— Меры принять, меры принять, меры принять! — страшно закипятился и Николай Парфенович, — иначе положительно невозможно!..
“Judge us together!” Grushenka cried frantically,	— Вместе судите нас! — продолжала исступленно восклицать
still kneeling. “Punish us together. I will go with him now, if it’s to death!”	Грушенька, всё еще на коленях. — Вместе казните нас, пойду с ним теперь хоть на смертную казнь!
“Grusha, my life, my blood, my holy one!” Mitya fell on his knees beside her and held her tight in his arms. “Don’t believe her,” he cried, “she’s not guilty of anything, of any blood, of anything!”	— Груша, жизнь моя, кровь моя, святыня моя! — бросился подле нее на колени и Митя и крепко сжал ее в объятиях. — Не верьте ей, — кричал он, — не виновата она ни в чем, ни в какой крови и ни в чем!
He remembered afterwards that he was forcibly dragged away from her by several men, and that she was led out, and that when he recovered himself he was	Он помнил потом, что его оттащили от нее силой несколько человек, а что ее вдруг увели, и что
sitting at the table. Beside him and behind him stood	опамятовался он уже сидя за столом. Подле и сзади
the men with metal plates. Facing him on the other side of the table sat Nikolay Parfenovitch, the	него стояли люди с бляхами. Напротив него через стол на диване сидел Николай Парфенович, судебный
investigating lawyer. He kept persuading him to drink a little water out of a glass that stood on the table.	следователь, и всё уговаривал его отпить из стоявшего на столе стакана немного воды: «Это освежит вас,
“That will refresh you, that will calm you. Be calm, don’t be frightened,” he added, extremely	это вас успокоит, не бойтесь, не беспокойтесь», —
politely. Mitya (he remembered it afterwards)	прибавлял он чрезвычайно вежливо. Мите же вдруг,
became suddenly intensely interested in his big	он помнил это, ужасно любопытны стали его большие
rings, one with an amethyst, and another with a transparent bright yellow stone, of great brilliance.	перстни, один аметистовый, а другой какой-то ярко-желтый, прозрачный и такого прекрасного блеска. И долго
And long afterwards he remembered with wonder how	еще он потом с удивлением вспоминал, что эти перстни
those rings had riveted his attention through all those terrible hours of interrogation, so that he	привлекали его взгляд неотразимо даже во всё время этих страшных часов допроса, так что
was utterly unable to tear himself away from them	он почему-то всё не мог от них оторваться и их забыть,
and dismiss them, as things that had nothing to do with his position. On Mitya’s left side, in	как совершенно неподходящую к его положению вещь.
the place where Maximov had been sitting at the beginning of the evening, the prosecutor was now seated,	Налево, сбоку от Мити, на месте, где сидел в начале вечера Максимов, уселся теперь прокурор, а по правую
and on Mitya’s right hand, where Grushenka had	руку Мити, на месте, где была тогда Грушенька,
been, was a rosy‐cheeked young man in a sort of	расположился один румяный молодой человек, в каком-то охотничьем как бы пиджаке, и весьма
shabby hunting‐jacket, with ink and paper before him. This was the secretary of the investigating	поношенном, пред которым очутилась чернильница и бумага. Оказалось, что это был письмоводитель следователя,
lawyer, who had brought him with him. The police captain was now standing by the window at the other end of the room, beside Kalganov, who was sitting there.	которого привез тот с собою. Исправник же стоял теперь у окна, в другом конце комнаты, подле Калганова, который тоже уселся на стуле у того же окна.
“Drink some water,” said the investigating lawyer softly, for the tenth time.	— Выпейте воды! — мягко повторил в десятый раз следователь.
“I have drunk it, gentlemen, I have ... but ... come, gentlemen, crush me, punish me, decide my	— Выпил, господа, выпил... но... что ж, господа, давите,
fate!” cried Mitya, staring with terribly fixed wide‐ open eyes at the investigating lawyer.	казните, решайте судьбу! — воскликнул Митя со страшно неподвижным выпучившимся взглядом на следователя.
“So you positively declare that you are not guilty	— Итак, вы положительно утверждаете, что в смерти
of the death of your father, Fyodor Pavlovitch?” asked the investigating lawyer, softly but insistently.	отца вашего, Федора Павловича, вы не виновны? — мягко, но настойчиво спросил следователь.
“I am not guilty. I am guilty of the blood of another	— Не виновен! Виновен в другой крови, в крови другого
old man but not of my father’s. And I weep for it! I killed, I killed the old man and knocked him down.... But it’s hard to have to answer for that murder with another, a terrible murder of which I am not guilty.... It’s a terrible accusation, gentlemen,	старика, но не отца моего. И оплакиваю! Убил, убил старика, убил и поверг... Но тяжело отвечать за эту кровь другою кровью, страшною кровью, в которой не повинен... Страшное обвинение, господа, точно по
a knock‐down blow. But who has killed my father,	лбу огорошили! Но кто же убил отца, кто же убил?
who has killed him? Who can have killed him if I didn’t? It’s marvelous, extraordinary, impossible.” “Yes, who can have killed him?” the investigating lawyer was beginning, but Ippolit Kirillovitch, the prosecutor, glancing at him, addressed Mitya.	Кто же мог убить, если не я? Чудо, нелепость, невозможность!.. — Да, вот кто мог убить... — начал было следователь, но прокурор Ипполит Кириллович (товарищ прокурора, но и мы будем его называть для краткости прокурором), переглянувшись со следователем, произнес, обращаясь к Мите:
“You need not worry yourself about the old servant, Grigory Vassilyevitch. He is alive, he has recovered, and in spite of the terrible blows inflicted, according	— Вы напрасно беспокоитесь за старика слугу Григория Васильева. Узнайте, что он жив, очнулся и, несмотря на тяжкие побои, причиненные ему вами, по его
to his own and your evidence, by you, there seems no doubt that he will live, so the doctor says, at least.”	и вашему теперь показанию, кажется, останется жив несомненно, по крайней мере по отзыву доктора.
“Alive? He’s alive?” cried Mitya, flinging up his	— Жив? Так он жив! — завопил вдруг Митя, всплеснув
hands. His face beamed. “Lord, I thank Thee for	руками. Всё лицо его просияло. — Господи, благодарю
the miracle Thou has wrought for me, a sinner	тебя за величайшее чудо, содеянное тобою мне, грешному
and evildoer. That’s an answer to my prayer. I’ve	и злодею, по молитве моей!.. Да, да, это по молитве
been praying all night.” And he crossed himself three times. He was almost breathless. “So from this Grigory we have received such	моей, я молился всю ночь!.. — и он три раза перекрестился. Он почти задыхался. — Так вот от этого-то самого Григория мы и получили
important evidence concerning you, that—” The prosecutor	столь значительные показания на ваш счет, что...
would have continued, but Mitya suddenly jumped up from his chair.	— стал было продолжать прокурор, но Митя вдруг вскочил со стула.
“One minute, gentlemen, for God’s sake, one minute; I will run to her—” “Excuse me, at this moment it’s quite impossible,”	— Одну минуту, господа, ради бога одну лишь минутку; я сбегаю к ней... — Позвольте! В эту минуту никак нельзя! — даже чуть
Nikolay Parfenovitch almost shrieked. He, too, leapt	не взвизгнул Николай Парфенович и тоже вскочил
to his feet. Mitya was seized by the men with the metal plates, but he sat down of his own accord....	на ноги. Митю обхватили люди с бляхами на груди, впрочем он и сам сел на стул...
“Gentlemen, what a pity! I wanted to see her for one minute only; I wanted to tell her that it has	— Господа, как жаль! Я хотел к ней на одно лишь мгновение... хотел возвестить ей, что смыта,
been washed away, it has gone, that blood that was weighing on my heart all night, and that I am not a murderer now! Gentlemen, she is my	исчезла эта кровь, которая всю ночь сосала мне сердце, и что я уже не убийца! Господа, ведь она невеста моя! — восторженно и благоговейно
betrothed!” he said ecstatically and reverently, looking round at them all. “Oh, thank you, gentlemen! Oh, in one minute you have given me new life, new	проговорил он вдруг, обводя всех глазами. — О, благодарю вас, господа! О, как вы возродили, как вы воскресили
heart!... That old man used to carry me in his arms, gentlemen. He used to wash me in the tub when I was	меня в одно мгновение!.. Этот старик — ведь он носил меня на руках, господа, мыл меня в корыте,
a baby three years old, abandoned by every one, he was like a father to me!...”	когда меня трехлетнего ребенка все покинули, был отцом родным!..
“And so you—” the investigating lawyer began.	— Итак вы... — начал было следователь.
“Allow me, gentlemen, allow me one minute more,” interposed Mitya, putting his elbows on the table and covering his face with his hands. “Let me have a moment to think, let me breathe, gentlemen. All	— Позвольте, господа, позвольте еще одну минутку, — прервал Митя, поставив оба локтя на стол и закрыв лицо ладонями, — дайте же чуточку сообразиться, дайте
this is horribly upsetting, horribly. A man is not a drum, gentlemen!” “Drink a little more water,” murmured Nikolay Parfenovitch. Mitya took his hands from his face and laughed. His eyes were confident. He seemed completely transformed in a moment. His whole bearing was	вздохнуть, господа. Всё это ужасно потрясает, ужасно, не барабанная же шкура человек, господа! — Вы бы опять водицы... — пролепетал Николай Парфенович. Митя отнял от лица руки и рассмеялся. Взгляд его был бодр, он весь как бы изменился в одно мгновение.
changed; he was once more the equal of these men,	Изменился и весь тон его: это сидел уже опять равный всем этим людям человек, всем этим прежним
with all of whom he was acquainted, as though	знакомым его, вот точно так, как если бы все
they had all met the day before, when nothing had	они сошлись вчера, когда еще ничего не случилось,
happened, at some social gathering. We may note	где-нибудь в светском обществе. Заметим, однако,
in passing that, on his first arrival, Mitya had	кстати, что у исправника Митя, в начале его
been made very welcome at the police captain’s, but	прибытия к нам, был принят радушно, но потом,
later, during the last month especially, Mitya had hardly called at all, and when the police captain met him, in the street, for instance, Mitya noticed that he frowned and only bowed out of politeness. His acquaintance with the prosecutor was less	в последний месяц особенно, Митя почти не посещал его, а исправник, встречаясь с ним, на улице например, сильно хмурился и только лишь из вежливости отдавал поклон, что очень хорошо заприметил Митя. С прокурором
intimate, though he sometimes paid his wife, a	был знаком еще отдаленнее, но к супруге прокурора, нервной и фантастической даме, иногда хаживал с самыми
nervous and fanciful lady, visits of politeness, without quite knowing why, and she always received	почтительными, однако, визитами, и даже сам не совсем понимая, зачем к ней ходит, и она всегда ласково
him graciously and had, for some reason, taken an interest in him up to the last. He had not had time to get to know the investigating lawyer, though he had met him and talked to him twice, each time about the fair sex.	его принимала, почему-то интересуясь им до самого последнего времени. Со следователем же познакомиться еще не успел, но, однако, встречал и его и даже говорил с ним раз или два, оба раза о женском поле.
“You’re a most skillful lawyer, I see, Nikolay Parfenovitch,”	— Вы, Николай Парфеныч, искуснейший, как я вижу,
cried Mitya, laughing gayly, “but I can help you now. Oh, gentlemen, I feel like a new man, and don’t	следователь, — весело рассмеялся вдруг Митя, — но я вам теперь сам помогу. О господа, я воскрешен... и не претендуйте на меня, что я так
be offended at my addressing you so simply and directly.	запросто и так прямо к вам обращаюсь. К тому
I’m rather drunk, too, I’ll tell you that frankly.	же я немного пьян, я это вам скажу откровенно.
I believe I’ve had the honor and pleasure of	Я, кажется, имел честь... честь и удовольствие
meeting you, Nikolay Parfenovitch, at my kinsman Miüsov’s. Gentlemen, gentlemen, I don’t pretend to be on	встречать вас, Николай Парфеныч, у родственника моего Миусова... Господа, господа, я не претендую
equal terms with you. I understand, of course, in what character I am sitting before you. Oh, of	на равенство, я ведь понимаю же, кто я такой теперь пред вами сижу. На мне лежит... если только
course, there’s a horrible suspicion ... hanging over me ... if Grigory has given evidence.... A horrible suspicion! It’s awful, awful, I understand that! But to business, gentlemen, I am ready, and we will	показания на меня дал Григорий... то лежит — о, конечно, уж лежит — страшное подозрение! Ужас, ужас — я ведь понимаю же это! Но к делу, господа, я готов, и мы это в один миг теперь и покончим, потому что, послушайте,
make an end of it in one moment; for, listen, listen, gentlemen! Since I know I’m innocent, we can put an end to it in a minute. Can’t we? Can’t we?”	послушайте, господа. Ведь если я знаю, что я не виновен, то уж, конечно, в один миг покончим! Так ли? Так ли?
Mitya spoke much and quickly, nervously and effusively,	Митя говорил скоро и много, нервно и экспансивно
as though he positively took his listeners to be his best friends. “So, for the present, we will write that you absolutely	и как бы решительно принимая своих слушателей за лучших друзей своих. — Итак, мы пока запишем, что вы отвергаете взводимое
deny the charge brought against you,” said Nikolay Parfenovitch, impressively, and bending down to the secretary he dictated to him in an undertone what to write. “Write it down? You want to write that down? Well,	на вас обвинение радикально, — внушительно проговорил Николай Парфенович и, повернувшись к писарю, вполголоса продиктовал ему, что надо записать. — Записывать? Вы хотите это записывать? Что ж,
write it; I consent, I give my full consent, gentlemen, only ... do you see?... Stay, stay, write this. Of disorderly conduct I am guilty, of violence on a	записывайте, я согласен, даю полное мое согласие, господа... Только видите... Стойте, стойте, запишите так: «В буйстве он виновен, в тяжких побоях, нанесенных
poor old man I am guilty. And there is something	бедному старику, виновен». Ну там еще про себя, внутри,
else at the bottom of my heart, of which I am guilty, too—but that you need not write down” (he turned suddenly to the secretary); “that’s	в глубине сердца своего виновен — но это уж не надо писать, — повернулся он вдруг к писарю, — это
my personal life, gentlemen, that doesn’t concern	уже моя частная жизнь, господа, это уже вас не
you, the bottom of my heart, that’s to say.... But	касается, эти глубины-то сердца то есть... Но
of the murder of my old father I’m not guilty. That’s a wild idea. It’s quite a wild idea!... I will prove you that and you’ll be convinced directly....	в убийстве старика отца — не виновен! Это дикая мысль! Это совершенно дикая мысль!.. Я вам докажу, и вы
You will laugh, gentlemen. You’ll laugh yourselves at your suspicion!...”	убедитесь мгновенно. Вы будете смеяться, господа, сами будете хохотать над вашим подозрением!..
“Be calm, Dmitri Fyodorovitch,” said the investigating lawyer evidently trying to allay Mitya’s excitement	— Успокойтесь, Дмитрий Федорович, — напомнил следователь, как бы, видимо, желая победить исступленного
by his own composure. “Before we go on with our	своим спокойствием. — Прежде чем будем продолжать
inquiry, I should like, if you will consent to answer,	допрос, я бы желал, если вы только согласитесь ответить,
to hear you confirm the statement that you disliked your father, Fyodor Pavlovitch, that you were involved in continual disputes with him. Here at least, a quarter of an hour ago, you exclaimed	слышать от вас подтверждение того факта, что, кажется, вы не любили покойного Федора Павловича, были с ним в какой-то постоянной ссоре... Здесь, по крайней мере, четверть часа назад, вы, кажется, изволили
that you wanted to kill him: ‘I didn’t kill him,’ you said, ‘but I wanted to kill him.’ ”	произнести, что даже хотели убить его: «Не убил, — воскликнули вы, — но хотел убить!» — Я это
“Did I exclaim that? Ach, that may be so, gentlemen!	воскликнул? Ох, это может быть, господа! Да, к несчастию,
Yes, unhappily, I did want to kill him ... many times I wanted to ... unhappily, unhappily!”	я хотел убить его, много раз хотел... к несчастию, к несчастию!
“You wanted to. Would you consent to explain what	— Хотели. Не согласитесь ли вы объяснить, какие,
motives precisely led you to such a sentiment of hatred for your parent?” “What is there to explain, gentlemen?” Mitya shrugged	собственно, принципы руководствовали вас в такой ненависти к личности вашего родителя? — Что ж объяснять, господа! — угрюмо вскинул
his shoulders sullenly, looking down. “I have never concealed my feelings. All the town knows about it—every one knows in the tavern. Only lately I declared	плечами Митя, потупясь. — Я ведь не скрывал моих чувств, весь город об этом знает — знают все в трактире. Еще недавно в монастыре заявил в келье
them in Father Zossima’s cell.... And the very same day, in the evening I beat my father. I nearly killed him, and I swore I’d come again and kill him, before witnesses.... Oh, a thousand witnesses! I’ve been shouting it aloud for the last month, any one can tell you that!... The fact stares you in the	старца Зосимы... В тот же день, вечером, бил и чуть не убил отца и поклялся, что опять приду и убью, при свидетелях... О, тысяча свидетелей! Весь месяц кричал, все свидетели!.. Факт налицо,

---

face, it speaks for itself, it cries aloud, but feelings, gentlemen, feelings are another matter.	факт говорит, кричит, но — чувства, господа, чувства, это уж другое. Видите, господа, — нахмурился
You see, gentlemen”—Mitya frowned—“it seems to me that about feelings you’ve no right to question me. I know that you are bound by your office,	Митя, — мне кажется, что про чувства вы не имеете права меня спрашивать. Вы хоть и облечены, я понимаю
I quite understand that, but that’s my affair, my private, intimate affair, yet ... since I haven’t concealed my feelings in the past ... in the tavern,	это, но это дело мое, мое внутреннее дело, интимное, но... так как я уж не скрывал моих чувств прежде...
for instance, I’ve talked to every one, so ...	в трактире, например, и говорил всем и каждому, то...
so I won’t make a secret of it now. You see, I understand, gentlemen, that there are terrible facts against	то не сделаю и теперь из этого тайны. Видите, господа,
me in this business. I told every one that I’d kill him, and now, all of a sudden, he’s been killed. So it must have been me! Ha ha! I can make allowances for you, gentlemen, I can quite make allowances. I’m struck all of a heap myself, for who can have murdered him, if not I? That’s what	я ведь понимаю, что в этом случае на меня улики страшные: всем говорил, что его убью, а вдруг его и убили: как же не я в таком случае? Ха-ха! Я вас извиняю, господа, вполне извиняю. Я ведь и сам поражен до эпидермы, потому что кто ж его убил, наконец, в таком случае, если не я?
it comes to, isn’t it? If not I, who can it	Ведь не правда ли? Если не я, так кто же, кто же?
be, who? Gentlemen, I want to know, I insist on knowing!” he exclaimed suddenly. “Where was	Господа, — вдруг воскликнул он, — я хочу знать, я
he murdered? How was he murdered? How, and with	даже требую от вас, господа: где он убит? Как он убит,
what? Tell me,” he asked quickly, looking at the two lawyers.	чем и как? Скажите мне, — быстро спросил он, обводя прокурора и следователя глазами.
“We found him in his study, lying on his back on	— Мы нашли его лежащим на полу, навзничь, в своем
the floor, with his head battered in,” said the prosecutor.	кабинете, с проломленною головой, — проговорил прокурор.
“That’s horrible!” Mitya shuddered and, putting his elbows on the table, hid his face in his right hand.	— Страшно это, господа! — вздрогнул вдруг Митя и, облокотившись на стол, закрыл лицо правою рукой.
“We will continue,” interposed Nikolay Parfenovitch.	— Мы будем продолжать, — прервал Николай Парфенович.
“So what was it that impelled you to this sentiment	— Итак, что же тогда руководило вас в ваших чувствах
of hatred? You have asserted in public, I believe, that it was based upon jealousy?”	ненависти? Вы, кажется, заявляли публично, что чувство ревности?
“Well, yes, jealousy. And not only jealousy.” “Disputes about money?” “Yes, about money, too.”	— Ну да, ревность, и не одна только ревность. — Споры из-за денег? — Ну да, и из-за денег.
“There was a dispute about three thousand roubles, I think, which you claimed as part of your inheritance?”	— Кажется, спор был в трех тысячах, будто бы недоданных вам по наследству.
“Three thousand! More, more,” cried Mitya hotly; “more than six thousand, more than ten, perhaps. I told	— Какое трех! Больше, больше, — вскинулся Митя, — больше шести, больше десяти может быть. Я всем говорил,
every one so, shouted it at them. But I made up my mind to let it go at three thousand. I was	всем кричал! Но я решился, уж так и быть, помириться
desperately in need of that three thousand ...	на трех тысячах. Мне до зарезу нужны были эти
so the bundle of notes for three thousand	три тысячи... так что тот пакет с тремя
that I knew he kept under his pillow, ready for	тысячами, который, я знал, у него под подушкой,
Grushenka, I considered as simply stolen from me. Yes, gentlemen, I looked upon it as mine, as my own property....” The prosecutor looked significantly at the investigating lawyer, and had time to wink at him on the sly.	приготовленный для Грушеньки, я считал решительно как бы у меня украденным, вот что, господа, считал своим, всё равно как моею собственностью... Прокурор значительно переглянулся со следователем и успел незаметно мигнуть ему.
“We will return to that subject later,” said the lawyer promptly. “You will allow us to note that point	— Мы к этому предмету еще возвратимся, — проговорил тотчас следователь, — вы же позволите нам теперь
and write it down; that you looked upon that money as your own property?” “Write it down, by all means. I know that’s another fact that tells against me, but I’m not afraid of facts and I tell them against myself. Do you	отметить и записать именно этот пунктик: что вы считали эти деньги, в том конверте, как бы за свою собственность. — Пишите, господа, я ведь понимаю же, что это опять-таки на меня улика, но я не боюсь улик и сам говорю на
hear? Do you know, gentlemen, you take me for a	себя. Слышите, сам! Видите, господа, вы, кажется,
different sort of man from what I am,” he added, suddenly gloomy and dejected. “You have to deal with a man of honor, a man of the highest honor;	принимаете меня совсем за иного человека, чем я есть, — прибавил он вдруг мрачно и грустно. — С вами говорит благородный человек, благороднейшее
above all—don’t lose sight of it—a man who’s done a lot of nasty things, but has always been, and still is, honorable at bottom, in his inner being. I don’t know how to express it. That’s just what’s made	лицо, главное, — этого не упускайте из виду — человек, наделавший бездну подлостей, но всегда бывший и остававшийся благороднейшим существом, как существо, внутри, в глубине, ну, одним словом, я
me wretched all my life, that I yearned to be honorable, that I was, so to say, a martyr to a sense of honor, seeking for it with a lantern, with the lantern of Diogenes, and yet all my life I’ve been doing filthy things like all of us, gentlemen ... that is like me alone. That was a mistake,	не умею выразиться... Именно тем-то и мучился всю жизнь, что жаждал благородства, был, так сказать, страдальцем благородства и искателем его с фонарем, с Диогеновым фонарем, а между тем всю жизнь делал одни только пакости, как и все мы, господа... то есть, как я один, господа, не все, а я один,
like me alone, me alone!... Gentlemen, my head aches	я ошибся, один, один!.. Господа, у меня голова
...” His brows contracted with pain. “You see, gentlemen, I couldn’t bear the look of him, there	болит, — страдальчески поморщился он, — видите,
was something in him ignoble, impudent, trampling on everything sacred, something sneering and irreverent, loathsome, loathsome. But now that he’s dead, I feel differently.”	господа, мне не нравилась его наружность, что-то бесчестное, похвальба и попирание всякой святыни, насмешка и безверие, гадко, гадко! Но теперь, когда уж он умер, я думаю иначе.
“How do you mean?” “I don’t feel differently, but I wish I hadn’t hated him so.” “You feel penitent?”	— Как это иначе? — Не иначе, но я жалею, что так его ненавидел. — Чувствуете раскаяние?
“No, not penitent, don’t write that. I’m not much	— Нет, не то чтобы раскаяние, этого не записывайте.
good myself, I’m not very beautiful, so I had no right to consider him repulsive. That’s what I mean. Write that down, if you like.”	Сам-то я нехорош, господа, вот что, сам-то я не очень красив, а потому права не имел и его считать отвратительным, вот что! Это, пожалуй, запишите.
Saying this Mitya became very mournful. He had grown more and more gloomy as the inquiry continued.	Проговорив это, Митя стал вдруг чрезвычайно грустен. Уже давно постепенно с ответами на вопросы следователя он становился всё мрачнее и мрачнее. И вдруг как
At that moment another unexpected scene followed. Though Grushenka had been removed, she had not been	раз в это мгновение разразилась опять неожиданная сцена. Дело в том, что Грушеньку хоть давеча и
taken far away, only into the room next but one from the blue room, in which the examination was	удалили, но увели не очень далеко, всего только в третью комнату от той голубой комнаты, в которой
proceeding. It was a little room with one window, next beyond the large room in which they had danced and feasted so lavishly. She was sitting there with no one by her but Maximov, who was terribly depressed,	происходил теперь допрос. Это была маленькая комнатка в одно окно, сейчас за тою большою комнатой, в которой ночью танцевали и шел пир горой. Там сидела она, а с ней пока один только Максимов, ужасно пораженный,
terribly scared, and clung to her side, as though	ужасно струсивший и к ней прилепившийся, как
for security. At their door stood one of the peasants	бы ища около нее спасения. У ихней двери стоял какой-то
with a metal plate on his breast. Grushenka was crying, and suddenly her grief was too much for	мужик с бляхой на груди. Грушенька плакала, и вот вдруг, когда горе уж слишком подступило к душе
her, she jumped up, flung up her arms and, with a loud wail of sorrow, rushed out of the room to him, to her Mitya, and so unexpectedly that they	ее, она вскочила, всплеснула руками и, прокричав громким воплем: «Горе мое, горе!», бросилась вон из комнаты к нему, к своему Мите, и так неожиданно,
had not time to stop her. Mitya, hearing her cry, trembled, jumped up, and with a yell rushed impetuously to meet her, not knowing what he was doing.	что ее никто не успел остановить. Митя же, заслышав вопль ее, так и задрожал, вскочил, завопил и стремглав бросился к ней навстречу, как бы не помня себя.
But they were not allowed to come together, though they saw one another. He was seized by the arms. He struggled, and tried to tear himself away. It took	Но им опять сойтись не дали, хотя они уже увидели друг друга. Его крепко схватили за руки: он бился,
three or four men to hold him. She was seized too,	рвался, понадобилось троих или четверых, чтобы удержать
and he saw her stretching out her arms to him, crying aloud as they carried her away. When the scene was over, he came to himself again,	его. Схватили и ее, и он видел, как она с криком простирала к нему руки, когда ее увлекали. Когда кончилась сцена, он опомнился опять на прежнем месте,
sitting in the same place as before, opposite the investigating lawyer, and crying out to them:	за столом, против следователя, и выкрикивал, обращаясь к ним:
“What do you want with her? Why do you torment her? She’s done nothing, nothing!...” The lawyers tried to soothe him. About ten minutes passed like this. At last Mihail Makarovitch, who had been absent, came hurriedly into the room, and said in a loud and excited voice to the prosecutor:	— Что вам в ней? Зачем вы ее мучаете? Она невинна, невинна!.. Его уговаривали прокурор и следователь. Так прошло некоторое время, минут десять; наконец в комнату поспешно вошел отлучившийся было Михаил Макарович и громко, в возбуждении, проговорил прокурору:
“She’s been removed, she’s downstairs. Will	— Она удалена, она внизу, не позволите ли мне сказать,
you allow me to say one word to this unhappy man, gentlemen? In your presence, gentlemen, in your presence.”	господа, всего одно слово этому несчастному человеку? При вас, господа, при вас!
“By all means, Mihail Makarovitch,” answered the investigating	— Сделайте милость, Михаил Макарович, — ответил
lawyer. “In the present case we have nothing against it.” “Listen, Dmitri Fyodorovitch, my dear fellow,” began the police captain, and there was a look of	следователь, — в настоящем случае мы не имеем ничего сказать против. — Дмитрий Федорович, слушай, батюшка, — начал, обращаясь к Мите, Михаил Макарович, и всё
warm, almost fatherly, feeling for the luckless prisoner	взволнованное лицо его выражало горячее отеческое
on his excited face. “I took your Agrafena Alexandrovna downstairs myself, and confided her to the care	почти сострадание к несчастному, — я твою Аграфену Александровну отвел вниз сам и передал хозяйским
of the landlord’s daughters, and that old fellow	дочерям, и с ней там теперь безотлучно этот
Maximov is with her all the time. And I soothed her, do you hear? I soothed and calmed her. I impressed	старичок Максимов, и я ее уговорил, слышь ты? — уговорил и успокоил, внушил, что тебе надо
on her that you have to clear yourself, so she mustn’t hinder you, must not depress you, or you may lose your head and say the wrong thing in your evidence. In fact, I talked to her and she understood. She’s a sensible girl, my boy,	же оправдаться, так чтоб она не мешала, чтоб не нагоняла на тебя тоски, не то ты можешь смутиться и на себя неправильно показать, понимаешь? Ну, одним словом, говорил, и она поняла. Она, брат, умница,
a good‐hearted girl, she would have kissed my old hands, begging help for you. She sent me herself, to tell you not to worry about her. And I must go,	она добрая, она руки у меня, старого, полезла было целовать, за тебя просила. Сама послала меня сюда сказать тебе, чтоб ты за нее был спокоен, да
my dear fellow, I must go and tell her that you are calm and comforted about her. And so you must	и надо, голубчик, надо, чтоб я пошел и сказал ей,
be calm, do you understand? I was unfair to her;	что ты спокоен и за нее утешен. Итак, успокойся, пойми
she is a Christian soul, gentlemen, yes, I tell	ты это. Я пред ней виноват, она христианская
you, she’s a gentle soul, and not to blame	душа, да, господа, это кроткая душа и ни
for anything. So what am I to tell her, Dmitri Fyodorovitch? Will you sit quiet or not?” The good‐natured police captain said a great deal that was irregular, but Grushenka’s suffering,	в чем не повинная. Так как же ей сказать, Дмитрий Федорович, будешь сидеть спокоен аль нет? Добряк наговорил много лишнего, но горе Грушеньки,
a fellow creature’s suffering, touched his good‐	горе человеческое, проникло в его добрую душу,
natured heart, and tears stood in his eyes. Mitya jumped up and rushed towards him.	и даже слезы стояли в глазах его. Митя вскочил и бросился к нему.
“Forgive me, gentlemen, oh, allow me, allow me!” he	— Простите, господа, позвольте, о, позвольте!
cried. “You’ve the heart of an angel, an angel, Mihail	— вскричал он, — ангельская, ангельская вы душа,
Makarovitch, I thank you for her. I will, I will be calm, cheerful, in fact. Tell her, in the kindness of your heart, that I am cheerful, quite	Михаил Макарович, благодарю за нее! Буду, буду спокоен, весел буду, передайте ей по безмерной доброте души вашей, что я весел, весел,
cheerful, that I shall be laughing in a minute, knowing that she has a guardian angel like you. I shall have done with all this directly, and as	смеяться даже начну сейчас, зная, что с ней такой ангел-хранитель, как вы. Сейчас всё покончу и только
soon as I’m free, I’ll be with her, she’ll see,	что освобожусь, сейчас и к ней, она увидит, пусть
let her wait. Gentlemen,” he said, turning to the two lawyers, “now I’ll open my whole soul to you; I’ll pour out everything. We’ll finish this off directly, finish it off gayly. We shall laugh at it in the	ждет! Господа, — оборотился он вдруг к прокурору и следователю, — теперь всю вам душу мою открою, всю изолью, мы это мигом покончим, весело покончим — под конец ведь будем же смеяться, будем?
end, shan’t we? But, gentlemen, that woman is the queen of my heart. Oh, let me tell you that. That	Но, господа, эта женщина — царица души моей! О, позвольте мне это сказать, это-то я уж вам
one thing I’ll tell you now.... I see I’m with honorable	открою... Я ведь вижу же, что я с благороднейшими
men. She is my light, she is my holy one, and if only you knew! Did you hear her cry, ‘I’ll go	людьми: это свет, это святыня моя, и если б вы только знали! Слышали ее крики: «С тобой хоть на
to death with you’? And what have I, a penniless beggar, done for her? Why such love for me? How can a clumsy, ugly brute like me, with my ugly face,	казнь!» А что я ей дал, я, нищий, голяк, за что такая любовь ко мне, стою ли я, неуклюжая, позорная тварь
deserve such love, that she is ready to go to exile	и с позорным лицом, такой любви, чтоб со мной
with me? And how she fell down at your feet for	ей в каторгу идти? За меня в ногах у вас давеча
my sake, just now!... and yet she’s proud and has done nothing! How can I help adoring her, how can I help crying out and rushing to her as I did	валялась, она, гордая и ни в чем не повинная! Как же мне не обожать ее, не вопить, не стремиться к
just now? Gentlemen, forgive me! But now, now I am comforted.”	ней, как сейчас? О господа, простите! Но теперь, теперь я утешен!
And he sank back in his chair and, covering his face with his hands, burst into tears. But they	И он упал на стул и, закрыв обеими ладонями лицо,
were happy tears. He recovered himself instantly.	навзрыд заплакал. Но это были уже счастливые слезы.
The old police captain seemed much pleased, and the lawyers also. They felt that the examination was passing into a new phase. When the police captain went out, Mitya was positively gay.	Он мигом опомнился. Старик исправник был очень доволен, да, кажется, и юристы тоже: они почувствовали, что допрос вступит сейчас в новый фазис. Проводив исправника, Митя просто повеселел.
“Now, gentlemen, I am at your disposal, entirely at your disposal. And if it were not for all these trivial details, we should understand one another in a minute. I’m at those details again. I’m at	— Ну, господа, теперь ваш, ваш вполне. И... если б только не все эти мелочи, то мы бы сейчас же и
your disposal, gentlemen, but I declare that we	сговорились. Я опять про мелочи. Я ваш, господа,
must have mutual confidence, you in me and I in you, or there’ll be no end to it. I speak in your interests. To business, gentlemen, to business,	но, клянусь, нужно взаимное доверие — ваше ко мне и мое к вам — иначе мы никогда не покончим. Для вас же говорю. К делу, господа, к делу, и, главное,
and don’t rummage in my soul; don’t tease me with	не ройтесь вы так в душе моей, не терзайте ее пустяками,
trifles, but only ask me about facts and what matters, and I will satisfy you at once. And damn the details!”	а спрашивайте одно только дело и факты, и я вас сейчас же удовлетворю. А мелочи к черту!
So spoke Mitya. The interrogation began again. Chapter IV. The Second Ordeal “You don’t know how you encourage us, Dmitri Fyodorovitch, by your readiness to answer,” said	Так восклицал Митя. Допрос начался вновь. IV МЫТАРСТВО ВТОРОЕ — Вы не поверите, как вы нас самих ободряете, Дмитрий Федорович, вашею этою готовностью... — заговорил
Nikolay Parfenovitch, with an animated air, and obvious	Николай Парфенович с оживленным видом и с видимым
satisfaction beaming in his very prominent, short‐sighted, light gray eyes, from which he had	удовольствием, засиявшим в больших светло-серых навыкате, очень близоруких впрочем, глазах его,
removed his spectacles a moment before. “And you have made a very just remark about the	с которых он за минуту пред тем снял очки. — И вы справедливо сейчас заметили насчет этой взаимной
mutual confidence, without which it is sometimes	нашей доверенности, без которой иногда даже и невозможно
positively impossible to get on in cases of such importance, if the suspected party really hopes and desires to defend himself and is in a position to do so. We, on our side, will do everything in our power, and you can see for yourself how	в подобной важности делах, в том случае и смысле, если подозреваемое лицо действительно желает, надеется и может оправдать себя. С нашей стороны мы употребим всё, что от нас зависит, и вы сами могли видеть даже и теперь, как мы ведем это дело...
we are conducting the case. You approve, Ippolit Kirillovitch?” He turned to the prosecutor.	Вы одобряете, Ипполит Кириллович? — обратился он вдруг к прокурору.
“Oh, undoubtedly,” replied the prosecutor.	— О, без сомнения, — одобрил прокурор, хотя и
His tone was somewhat cold, compared with Nikolay Parfenovitch’s impulsiveness.	несколько суховато сравнительно с порывом Николая Парфеновича.
I will note once for all that Nikolay Parfenovitch,	Замечу раз навсегда: новоприбывший к нам Николай
who had but lately arrived among us, had	Парфенович, с самого начала своего у нас поприща,
from the first felt marked respect for Ippolit Kirillovitch, our prosecutor, and had become almost his bosom	почувствовал к нашему Ипполиту Кирилловичу, прокурору, необыкновенное уважение и почти сердцем сошелся с
friend. He was almost the only person	ним. Это был почти единственный человек, который безусловно
who put implicit faith in Ippolit Kirillovitch’s extraordinary talents as a psychologist and orator and in the	поверил в необычайный психологический и ораторский талант нашего «обиженного по службе» Ипполита Кирилловича и вполне верил и в то, что тот обижен. О нем
justice of his grievance. He had heard of him	слышал он еще в Петербурге. Зато в свою
in Petersburg. On the other hand, young Nikolay Parfenovitch	очередь молоденький Николай Парфенович оказался единственным
was the only person in the whole world whom our “unappreciated” prosecutor genuinely liked. On their way to Mokroe they had time to come to an understanding about the present case. And now as they sat at the table, the sharp‐witted junior	тоже человеком в целом мире, которого искренно полюбил наш «обиженный» прокурор. Дорогой сюда они успели кое в чем сговориться в условиться насчет предстоящего дела и теперь, за столом, востренький ум Николая Парфеновича схватывал на лету и понимал всякое
caught and interpreted every indication on his senior colleague’s face—half a word, a glance, or a wink.	указание, всякое движение в лице своего старшего сотоварища, с полуслова, со взгляда, с подмига глазком.
“Gentlemen, only let me tell my own story and don’t interrupt me with trivial questions and I’ll tell you everything in a moment,” said Mitya excitedly.	— Господа, предоставьте мне только самому рассказать и не перебивайте пустяками, и я вам мигом всё изложу, — кипятился Митя.
“Excellent! Thank you. But before we proceed to listen to your communication, will you allow me to inquire as to another little fact of great interest to us?	— Прекрасно-с. Благодарю вас. Но прежде чем перейдем к выслушанию вашего сообщения, вы бы позволили мне только констатировать еще один фактик, для
I mean the ten roubles you borrowed yesterday at about five o’clock on the security of your pistols, from your friend, Pyotr Ilyitch Perhotin.” “I pledged them, gentlemen. I pledged them for ten roubles. What more? That’s all about it. As soon as I got back to town I pledged them.”	нас очень любопытный, именно о тех десяти рублях, которые вы вчера, около пяти часов, взяли взаймы под заклад пистолетов ваших у приятеля вашего Петра Ильича Перхотина. — Заложил, господа, заложил, за десять рублей, и что ж дальше? Вот и всё, как только воротился в
“You got back to town? Then you had been out of town?” “Yes, I went a journey of forty versts into the country. Didn’t you know?” The prosecutor and Nikolay Parfenovitch exchanged glances. “Well, how would it be if you began your story	город с дороги, так и заложил. — А вы воротились с дороги? Вы ездили за город? — Ездил, господа, за сорок верст ездил, а вы и не знали? Прокурор и Николай Парфенович переглянулись. — И вообще, если бы вы начали вашу повесть со систематического
with a systematic description of all you did yesterday,	описания всего вашего вчерашнего дня с самого
from the morning onwards? Allow us, for instance, to inquire why you were absent from the town, and just when you left and when you came back—all those facts.”	утра? Позвольте, например, узнать: зачем вы отлучались из города и когда именно поехали и приехали... и все эти факты...
“You should have asked me like that from the beginning,” cried Mitya, laughing aloud, “and, if you like, we won’t begin from yesterday, but from the morning	— Так вы бы так и спросили с самого начала, — громко рассмеялся Митя, — и если хотите, то дело надо начать не со вчерашнего, а с третьеводнишнего дня, с самого
of the day before; then you’ll understand how, why, and where I went. I went the day before yesterday, gentlemen, to a merchant of the town,	утра, тогда и поймете, куда, как и почему я пошел и поехал. Пошел я, господа, третьего дня утром
called Samsonov, to borrow three thousand roubles from him on safe security. It was a pressing matter, gentlemen, it was a sudden necessity.”	к здешнему купчине Самсонову занимать у него три тысячи денег под вернейшее обеспечение, — это вдруг приспичило, господа, вдруг приспичило...
“Allow me to interrupt you,” the prosecutor put	— Позвольте прервать вас, — вежливо перебил прокурор,
in politely. “Why were you in such pressing need for just that sum, three thousand?”	— почему вам так вдруг понадобилась, и именно такая сумма, то есть в три тысячи рублей?
“Oh, gentlemen, you needn’t go into details, how, when and why, and why just so much money, and not so much, and all that rigmarole. Why, it’ll run to three volumes, and then you’ll want an epilogue!”	— Э, господа, не надо бы мелочи: как, когда и почему, и почему именно денег столько, а не столько, и вся эта гамазня... ведь эдак в трех томах не упишешь, да еще эпилог потребуется!
Mitya said all this with the good‐natured but impatient	Всё это проговорил Митя с добродушною, но нетерпеливою
familiarity of a man who is anxious to tell the whole truth and is full of the best intentions. “Gentlemen!”—he corrected himself hurriedly—“don’t be vexed with me for my restiveness, I beg you again. Believe me once more, I feel the greatest	фамильярностью человека, желающего сказать всю истину и исполненного самыми добрыми намерениями. — Господа, — как бы спохватился он вдруг, — вы на меня не ропщите за мою брыкливость, опять прошу: поверьте еще раз, что я чувствую полную почтительность
respect for you and understand the true position of affairs. Don’t think I’m drunk. I’m quite	и понимаю настоящее положение дела. Не думайте,
sober now. And, besides, being drunk would be no hindrance. It’s with me, you know, like the saying: ‘When he is sober, he is a fool; when he is drunk, he is a wise man.’ Ha ha! But I see, gentlemen, it’s not the proper thing to make	что и пьян. Я уж теперь отрезвился. Да и что пьян не мешало бы вовсе. У меня ведь как: Отрезвел, поумнел — стал глуп, Напился, оглупел — стал умен. Ха-ха! А впрочем, я вижу, господа, что мне пока еще неприлично острить пред вами, пока то есть
jokes to you, till we’ve had our explanation, I mean. And I’ve my own dignity to keep up, too. I	не объяснимся. Позвольте наблюсти и собственное достоинство.
quite understand the difference for the moment. I am, after all, in the position of a criminal, and so, far from being on equal terms with you. And it’s	Понимаю же я теперешнюю разницу: ведь я все-таки пред вами преступник сижу, вам, стало быть, в высшей степени неровня, а вам поручено меня
your business to watch me. I can’t expect you to	наблюдать: не погладите же вы меня по головке
pat me on the head for what I did to Grigory, for	за Григория, нельзя же в самом деле безнаказанно
one can’t break old men’s heads with impunity. I suppose	головы ломать старикам, ведь упрячете же вы
you’ll put me away for him for six months, or a year perhaps, in a house of correction. I don’t know what the punishment is—but it will be without loss of the rights of my rank, without loss of my rank, won’t it? So you see, gentlemen,	меня за него по суду, ну на полгода, ну на год в смирительный, не знаю, как там у вас присудят, хотя и без лишения прав, ведь без лишения прав, прокурор? Ну так вот, господа, понимаю же я это
I understand the distinction between us.... But you	различие... Но согласитесь и в том, что ведь вы можете
must see that you could puzzle God Himself with such questions. ‘How did you step? Where did	самого бога сбить с толку такими вопросами: где
you step? When did you step? And on what did you step?’ I shall get mixed up, if you go on like this, and you will put it all down against me. And what will that lead to? To nothing! And even if it’s	ступил, как ступил, когда ступил и во что ступил? Ведь я собьюсь, если так, а вы сейчас лыко в строку и запишете, и что ж выйдет? Ничего не выйдет! Да наконец, если уж я начал теперь врать, то и
nonsense I’m talking now, let me finish, and you,	докончу, а вы, господа, как высшего образования
gentlemen, being men of honor and refinement, will forgive me! I’ll finish by asking you, gentlemen, to drop that conventional method of questioning. I mean, beginning from some miserable trifle, how I got up, what I had for breakfast, how I spat, and where I spat, and so distracting the attention	и благороднейшие люди, меня простите. Именно закончу просьбой: разучитесь вы, господа, этой казенщине допроса, то есть сперва-де, видите ли, начинай с чего-нибудь мизерного, с ничтожного: как, дескать, встал, что съел, как плюнул, и,
of the criminal, suddenly stun him with an overwhelming	«усыпив внимание преступника», вдруг накрывай его
question, ‘Whom did you murder? Whom did you rob?’	ошеломляющим вопросом: «Кого убил, кого обокрал?»
Ha ha! That’s your regulation method, that’s where all your cunning comes in. You can put peasants	Ха-ха! Ведь вот ваша казенщина, это ведь у вас правило, вот на чем вся ваша хитрость-то зиждется! Да ведь
off their guard like that, but not me. I know the	это вы мужиков усыпляйте подобными хитростями,
tricks. I’ve been in the service, too. Ha ha	а не меня. Я ведь понимаю дело, сам служил, ха-ха-ха!
ha! You’re not angry, gentlemen? You forgive my impertinence?” he cried, looking at them with a good‐nature that was almost surprising. “It’s only Mitya Karamazov, you know, so you can overlook it. It would be inexcusable	Не сердитесь, господа, прощаете дерзость? — крикнул он, смотря на них с удивительным почти добродушием. — Ведь Митька Карамазов сказал, стало
in a sensible man; but you can forgive it in Mitya. Ha ha!”	быть, можно и извинить, потому умному человеку не извинительно, а Митьке извинительно! Ха-ха!
Nikolay Parfenovitch listened, and laughed too. Though the prosecutor did not laugh, he kept his eyes fixed keenly on Mitya, as though anxious	Николай Парфенович слушал и тоже смеялся. Прокурор хоть и не смеялся, но зорко, не спуская глаз, разглядывал Митю, как бы не желая упустить ни
not to miss the least syllable, the slightest movement, the smallest twitch of any feature of his face.	малейшего словечка, ни малейшего движения его, ни малейшего сотрясения малейшей черточки в лице его.
“That’s how we have treated you from the beginning,”	— Мы, однако, так и начали с вами первоначально,
said Nikolay Parfenovitch, still laughing. “We haven’t tried to put you out by asking how you got up in the morning and what you had for breakfast. We began, indeed, with questions of the greatest importance.”	— отозвался, всё продолжая смеяться, Николай Парфенович, — что не стали сбивать вас вопросами: как вы встали поутру и что скушали, а начали даже со слишком существенного.
“I understand. I saw it and appreciated it, and I appreciate still more your present kindness	— Понимаю, понял и оценил, и еще более ценю настоящую
to me, an unprecedented kindness, worthy of your noble hearts. We three here are gentlemen, and let	вашу доброту со мной, беспримерную, достойную благороднейших душ. Мы тут трое сошлись люди благородные,
everything be on the footing of mutual confidence	и пусть всё у нас так и будет на взаимном
between educated, well‐bred people, who have the common	доверии образованных и светских людей, связанных
bond of noble birth and honor. In any case, allow	дворянством и честью. Во всяком случае, позвольте
me to look upon you as my best friends at this moment	мне считать вас за лучших друзей моих в эту минуту
of my life, at this moment when my honor is assailed. That’s no offense to you, gentlemen, is it?” “On the contrary. You’ve expressed all that so well, Dmitri Fyodorovitch,” Nikolay Parfenovitch answered with dignified approbation.	жизни моей, в эту минуту унижения чести моей! Ведь не обидно это вам, господа, не обидно? — Напротив, вы всё это так прекрасно выразили, Дмитрий Федорович, — важно и одобрительно согласился Николай Парфенович.
“And enough of those trivial questions, gentlemen, all those tricky questions!” cried Mitya enthusiastically. “Or there’s simply no knowing where we shall get to! Is there?”	— А мелочи, господа, все эти крючкотворные мелочи прочь, — восторженно воскликнул Митя, — а то это просто выйдет черт знает что, ведь не правда ли?
“I will follow your sensible advice entirely,”	— Вполне последую вашим благоразумным советам, — ввязался
the prosecutor interposed, addressing Mitya.	вдруг прокурор, обращаясь к Мите, — но от
“I don’t withdraw my question, however. It is now vitally important for us to know exactly why you needed that sum, I mean precisely three thousand.”	вопроса моего, однако, не откажусь. Нам слишком существенно необходимо узнать, для чего именно вам понадобилась такая сумма, то есть именно в три тысячи?
“Why I needed it?... Oh, for one thing and another.... Well, it was to pay a debt.” “A debt to whom?” “That I absolutely refuse to answer, gentlemen. Not because I couldn’t, or because I shouldn’t dare, or because it would be damaging, for it’s all a paltry	— Для чего понадобилась? Ну, для того, для сего... ну, долг отдать. — Кому именно? — Это положительно отказываюсь сказать, господа! Видите, не потому, чтоб не мог сказать, али не смел, али опасался, потому что всё это плевое дело
matter and absolutely trifling, but—I won’t, because	и совершенные пустяки, а потому не скажу, что тут
it’s a matter of principle: that’s my private life, and I won’t allow any intrusion into my private	принцип: это моя частная жизнь, и я не позволю вторгаться
life. That’s my principle. Your question has no bearing on the case, and whatever has nothing to do with	в мою частную жизнь. Вот мой принцип. Ваш вопрос до дела не относится, а всё, что до дела не относится,
the case is my private affair. I wanted to pay a debt. I wanted to pay a debt of honor but to whom I won’t say.”	есть моя частная жизнь! Долг хотел отдать, долг чести хотел отдать, а кому — не скажу.
“Allow me to make a note of that,” said the prosecutor.	— Позвольте нам записать это, — сказал прокурор.
“By all means. Write down that I won’t say, that I won’t. Write that I should think it dishonorable to	— Сделайте одолжение. Так и записывайте: что не скажу и не скажу. Пишите, господа, что считаю даже
say. Ech! you can write it; you’ve nothing else to do with your time.” “Allow me to caution you, sir, and to remind	бесчестным это сказать. Эк у вас времени-то много записывать! — Позвольте вас, милостивый государь, предупредить
you once more, if you are unaware of it,” the prosecutor began, with a peculiar and stern impressiveness,	и еще раз вам напомнить, если вы только не знали того, — с особенным и весьма строгим внушением проговорил
“that you have a perfect right not to answer the	прокурор, — что вы имеете полное право не отвечать
questions put to you now, and we on our side have	на предлагаемые вам теперь вопросы, а мы, обратно,
no right to extort an answer from you, if you decline	никакого не имеем права вымогать у вас ответы, если
to give it for one reason or another. That is entirely a matter for your personal decision. But it is our duty, on the other hand, in such cases as the present, to explain and set before you the degree of injury you will be doing yourself by refusing to give this or that piece of evidence. After which I will beg you to continue.”	вы сами уклоняетесь отвечать по той или другой причине. Это дело личного соображения вашего. Но наше дело состоит опять-таки в том, чтобы вам в подобном теперешнему случае представить на вид и разъяснить всю ту степень вреда, который вы сами же себе производите, отказываясь дать то или другое показание. Затем прошу продолжать.
“Gentlemen, I’m not angry ... I ...” Mitya muttered in a rather disconcerted tone. “Well,	— Господа, я ведь не сержусь... я... — забормотал было Митя, несколько сконфуженный внушением,
gentlemen, you see, that Samsonov to whom I went then ...”	— вот-с видите, господа, этот самый Самсонов, к которому я тогда пошел...
We will, of course, not reproduce his account of what is known to the reader already. Mitya was impatiently anxious not to omit the slightest detail. At the same time he was in a hurry to get it over. But as he gave his evidence it was written down, and therefore they had continually to pull him up. Mitya disliked this, but submitted; got angry, though still good‐humoredly. He did, it is true, exclaim, from time to time, “Gentlemen, that’s enough to make an angel out of patience!” Or, “Gentlemen, it’s no good your irritating me.” But even though he exclaimed he still preserved for	Мы, конечно, не станем приводить рассказ его в подробности о том, что уже известно читателю. Рассказчик нетерпеливо хотел рассказать всё до малейшей черточки и в то же время чтобы вышло поскорей. Но по мере показаний их записывали, а стало быть, необходимо его останавливали. Дмитрий Федорович осуждал это, но подчинялся, сердился, но пока еще добродушно. Правда, вскрикивал иногда: «Господа, это самого господа бога взбесит», или: «Господа, знаете ли вы, что вы только напрасно меня раздражаете?», но всё еще, восклицая это, своего дружески экспансивного настроения пока не
a time his genially expansive mood. So he told them how Samsonov had made a fool of him two days before. (He had completely realized by now that he	изменял. Таким образом он рассказал, как «надул» его третьего дня Самсонов. (Он уже догадывался теперь
had been fooled.) The sale of his watch for six roubles to obtain money for the journey was something new to the lawyers. They were at once greatly interested, and even, to Mitya’s intense	вполне, что его тогда надули.) Продажа часов за шесть рублей, чтобы добыть на дорогу денег, совсем еще не известная следователю и прокурору, возбудила тотчас же всё чрезвычайное их внимание, и уже к безмерному
indignation, thought it necessary to write	негодованию Мити: нашли нужным факт этот в подробности
the fact down as a secondary confirmation of the	записать, ввиду вторичного подтверждения того обстоятельства,
circumstance that he had hardly a farthing in his	что у него и накануне не было уже ни гроша почти денег.
pocket at the time. Little by little Mitya began	Мало-помалу Митя начал становиться угрюмым. Затем,
to grow surly. Then, after describing his journey to see Lyagavy, the night spent in the stifling hut, and so on, he came to his return to the town. Here he began, without being particularly urged, to give a minute account of the agonies of jealousy he endured on Grushenka’s account.	описав путешествие к Лягавому и проведенную в угарной избе ночь и проч., довел свой рассказ и до возвращения в город и тут начал сам, без особенной уже просьбы, подробно описывать ревнивые муки свои
He was heard with silent attention. They inquired particularly into the circumstance of his having a place of ambush in Marya Kondratyevna’s house at the back of Fyodor Pavlovitch’s garden to keep watch on Grushenka, and of Smerdyakov’s bringing him information. They laid particular stress on	с Грушенькой. Его слушали молча и внимательно, особенно вникли в то обстоятельство, что у него давно уже завелся наблюдательный пункт за Грушенькой у Федора Павловича «на задах» в доме Марьи Кондратьевны, и о том, что ему сведения переносил Смердяков: это очень отметили и записали. О ревности
this, and noted it down. Of his jealousy he spoke warmly and at length, and though inwardly ashamed at exposing his most intimate feelings to “public ignominy,” so to speak, he evidently overcame	своей говорил он горячо и обширно и хоть и внутренно стыдясь того, что выставляет свои интимнейшие чувства, так сказать, на «всеобщий позор», но видимо пересиливал
his shame in order to tell the truth. The frigid severity, with which the investigating lawyer, and still more the prosecutor, stared intently at him as he told his story, disconcerted him at last considerably. “That boy, Nikolay Parfenovitch, to whom I was	стыд, чтобы быть правдивым. Безучастная строгость устремленных пристально на него, во время рассказа, взглядов следователя и особенно прокурора смутили его наконец довольно сильно: «Этот мальчик Николай Парфенович, с которым я еще всего только несколько
talking nonsense about women only a few days ago, and that sickly prosecutor are not worth my	дней тому говорил глупости про женщин, и этот больной прокурор не стоят того, чтоб я им это
telling this to,” he reflected mournfully. “It’s ignominious. ‘Be patient, humble, hold thy peace.’ ” He wound up his reflections with that line. But he pulled himself together to go on again. When he came to telling of his visit to Madame Hohlakov, he regained his spirits and even wished to tell a little anecdote of that lady which had nothing	рассказывал, — грустно мелькнуло у него в уме, — позор! — "Терпи, смиряйся и молчи"», — заключил он свою думу стихом, но опять-таки скрепился вновь, чтобы продолжать далее. Перейдя к рассказу о Хохлаковой, даже вновь развеселился и даже хотел было рассказать об этой барыньке особый недавний анекдотик, не
to do with the case. But the investigating lawyer stopped him, and civilly suggested that he should pass on to “more essential matters.” At last, when he described his despair and told them how, when	подходящий к делу, но следователь остановил его и вежливо предложил перейти «к более существенному». Наконец, описав свое отчаяние и рассказав о той минуте,
he left Madame Hohlakov’s, he thought that he’d “get	когда, выйдя от Хохлаковой, он даже подумал «скорей
three thousand if he had to murder some one to do it,” they stopped him again and noted down that	зарезать кого-нибудь, а достать три тысячи», его
he had “meant to murder some one.” Mitya let them write it without protest. At last he reached the	вновь остановили и о том, что «зарезать хотел», записали. Митя безмолвно дал записать. Наконец дело дошло до
point in his story when he learned that Grushenka	той точки в рассказе, когда он вдруг узнал, что
had deceived him and had returned from Samsonov’s as soon as he left her there, though she had said that she would stay there till midnight. “If I didn’t kill Fenya then, gentlemen, it was only because I hadn’t time,” broke from him suddenly	Грушенька его обманула и ушла от Самсонова тотчас же, как он привел ее, тогда как сама сказала, что просидит у старика до полуночи: «Если я тогда не убил, господа, эту Феню, то потому только, что мне было некогда», — вырвалось вдруг у него в этом месте
at that point in his story. That, too, was carefully written down. Mitya waited gloomily, and was beginning to tell how he ran into his father’s garden when the	рассказа. И это тщательно записали. Митя мрачно подождал и стал было повествовать о том, как он побежал к отцу в сад, как вдруг его остановил
investigating lawyer suddenly stopped him, and opening the big portfolio that lay on the sofa beside him he brought out the brass pestle.	следователь и, раскрыв свой большой портфель, лежавший подле него на диване, вынул из него медный пестик.
“Do you recognize this object?” he asked, showing it to Mitya.	— Знаком вам этот предмет? — показал он его Мите.
“Oh, yes,” he laughed gloomily. “Of course I recognize it. Let me have a look at it.... Damn it, never mind!”	— Ах да! — мрачно усмехнулся он, — как не знаком! Дайте-ка посмотреть... А черт, не надо!
“You have forgotten to mention it,” observed the investigating lawyer. “Hang it all, I shouldn’t have concealed it from	— Вы о нем упомянуть забыли, — заметил следователь. — А черт! Не скрыл бы от вас, небось без него
you. Do you suppose I could have managed without it? It simply escaped my memory.” “Be so good as to tell us precisely how you came to arm yourself with it.”	бы не обошлось, как вы думаете? Из памяти только вылетело. — Благоволите же рассказать обстоятельно, как вы им вооружились.
“Certainly I will be so good, gentlemen.” And Mitya described how he took the pestle and ran.	— Извольте, благоволю, господа. И Митя рассказал, как он взял пестик и побежал.
“But what object had you in view in arming yourself with such a weapon?”	— Но какую же цель имели вы в предмете, вооружаясь таким орудием?
“What object? No object. I just picked it up and ran off.” “What for, if you had no object?”	— Какую цель? Никакой цели! Захватил и побежал. — Зачем же, если без цели?
Mitya’s wrath flared up. He looked intently at	В Мите кипела досада. Он пристально посмотрел на
“the boy” and smiled gloomily and malignantly. He was feeling more and more ashamed at having	«мальчика» и мрачно и злобно усмехнулся. Дело в том, что ему все стыднее и стыднее становилось за то, что он сейчас так искренно и с такими
told “such people” the story of his jealousy so sincerely and spontaneously.	излияниями рассказал «таким людям» историю своей ревности.
“Bother the pestle!” broke from him suddenly.	— Наплевать на пестик! — вырвалось вдруг у него.
“But still—” “Oh, to keep off dogs.... Oh, because it was dark.... In case anything turned up.” “But have you ever on previous occasions taken	— Однако же-с. — Ну, от собак схватил. Ну, темнота... Ну, на всякий случай.
a weapon with you when you went out, since you’re afraid of the dark?”	— А прежде вы тоже брали, выходя ночью со двора, какое-нибудь оружие, если боялись так темноты?
“Ugh! damn it all, gentlemen! There’s positively no talking to you!” cried Mitya, exasperated beyond endurance, and turning to the secretary, crimson	— Э, черт, тьфу! Господа, с вами буквально нельзя говорить! — вскрикнул Митя в последней степени раздражения и, обернувшись к писарю, весь покраснев от злобы,
with anger, he said quickly, with a note of fury in his voice:	с какою-то исступленною ноткой в голосе быстро проговорил ему:
“Write down at once ... at once ... ‘that I snatched	— Запиши сейчас... сейчас... «что схватил с собой
up the pestle to go and kill my father ... Fyodor	пестик, чтобы бежать убить отца моего... Федора Павловича...
Pavlovitch ... by hitting him on the head with it!’ Well, now are you satisfied, gentlemen? Are your minds relieved?” he said, glaring defiantly at the lawyers.	ударом по голове!» Ну, довольны ли вы теперь, господа? Отвели душу? — проговорил он, уставясь с вызовом на следователя и прокурора.
“We quite understand that you made that statement	— Мы слишком понимаем, что подобное показание
just now through exasperation with us and the questions we put to you, which you consider trivial, though	вы дали сейчас в раздражении на нас и в досаде на вопросы, которые мы вам представляем, которые вы считаете мелочными и которые, в сущности,
they are, in fact, essential,” the prosecutor remarked dryly in reply.	весьма существенны, — сухо проговорил ему в ответ прокурор.
“Well, upon my word, gentlemen! Yes, I took the pestle.... What does one pick things up for at such moments?	— Да помилуйте же, господа! Ну, взял пестик... Ну, для чего берут в таких случаях что-нибудь в руку?
I don’t know what for. I snatched it up and ran—that’s	Я не знаю, для чего. Схватил и побежал. Вот
all. For to me, gentlemen, _passons_, or I declare I won’t tell you any more.”	и всё. Стыдно, господа, passons, а то, клянусь, я перестану рассказывать!
He sat with his elbows on the table and his head in his hand. He sat sideways to them and gazed at	Он облокотился на стол и подпер рукой голову. Он сидел к ним боком и смотрел в стену, пересиливая в
the wall, struggling against a feeling of nausea. He had, in fact, an awful inclination to get up and	себе дурное чувство. В самом деле ему ужасно как хотелось
declare that he wouldn’t say another word, “not if you hang me for it.”	встать и объявить, что более не скажет ни слова, «хоть ведите на смертную казнь».
“You see, gentlemen,” he said at last, with difficulty	— Видите, господа, — проговорил он вдруг, с трудом
controlling himself, “you see. I listen to you	пересиливая себя, — видите. Слушаю я вас, и мне
and am haunted by a dream.... It’s a dream I have sometimes, you know.... I often dream it—it’s always the same ... that some one is hunting me, some one	мерещится... я, видите, вижу иногда во сне один сон... один такой сон, и он мне часто снится, повторяется, что кто-то за мной гонится, кто-то такой,
I’m awfully afraid of ... that he’s hunting me in the dark, in the night ... tracking me, and I hide somewhere from him, behind a door or cupboard,	которого я ужасно боюсь, гонится в темноте, ночью, ищет меня, а я прячусь куда-нибудь от него за дверь или за шкап, прячусь унизительно, а главное, что ему
hide in a degrading way, and the worst of it is, he	отлично известно, куда я от него спрятался, но что
always knows where I am, but he pretends not to know	он будто бы нарочно притворяется, что не знает,
where I am on purpose, to prolong my agony, to	где я сижу, чтобы дольше промучить меня, чтобы
enjoy my terror.... That’s just what you’re doing now. It’s just like that!”	страхом моим насладиться... Вот это и вы теперь делаете! На то похоже!
“Is that the sort of thing you dream about?” inquired the prosecutor.	— Это вы такие видите сны? — осведомился прокурор.
“Yes, it is. Don’t you want to write it down?” said Mitya, with a distorted smile.	— Да, такие вижу сны... А вы уж не хотите ли записать? — криво усмехнулся Митя.
“No; no need to write it down. But still you do have curious dreams.”	— Нет-с, не записать, но всё же любопытные у вас сны.
“It’s not a question of dreams now, gentlemen—this is realism, this is real life! I’m a wolf and you’re the hunters. Well, hunt him down!”	— Теперь уж не сон! Реализм, господа, реализм действительной жизни! Я волк, а вы охотники, ну и травите волка.
“You are wrong to make such comparisons ...” began Nikolay Parfenovitch, with extraordinary softness.	— Вы напрасно взяли такое сравнение... — начал было чрезвычайно мягко Николай Парфенович.
“No, I’m not wrong, not at all!” Mitya flared up again, though his outburst of wrath had obviously relieved his heart. He grew more good‐ humored at every word. “You may not trust a criminal or a man on trial tortured by your questions, but	— Не напрасно, господа, не напрасно! — вскипел опять Митя, хотя и, видимо облегчив душу выходкой внезапного гнева, начал уже опять добреть с каждым словом. — Вы можете не верить преступнику или подсудимому, истязуемому вашими вопросами, но
an honorable man, the honorable impulses of the heart (I say that boldly!)—no! That you must believe you have no right indeed ... but— Be silent, heart, Be patient, humble, hold thy peace. Well, shall I go on?” he broke off gloomily.	благороднейшему человеку, господа, благороднейшим порывам души (смело это кричу!) — нет! этому вам нельзя не верить... права даже не имеете... но — молчи, сердце, Терпи, смиряйся и молчи! Ну, что же, продолжать? — мрачно оборвал он.
“If you’ll be so kind,” answered Nikolay Parfenovitch. Chapter V. The Third Ordeal	— Как же, сделайте одолжение, — ответил Николай Парфенович. V ТРЕТЬЕ МЫТАРСТВО
Though Mitya spoke sullenly, it was evident that	Митя хоть и заговорил сурово, но видимо еще более
he was trying more than ever not to forget or miss a single detail of his story. He told them	стал стараться не забыть и не упустить ни одной
how he had leapt over the fence into his father’s garden; how he had gone up to the window; told them all that had passed under the window. Clearly, precisely, distinctly, he described the feelings	черточки из передаваемого. Он рассказал, как он перескочил через забор в сад отца, как шел до окна и обо всем, наконец, что было под окном. Ясно, точно, как бы
that troubled him during those moments in the garden when he longed so terribly to know whether Grushenka was with his father or not. But, strange to say, both the lawyers listened now with a sort	отчеканивая, передал он о чувствах, волновавших его в те мгновения в саду, когда ему так ужасно хотелось узнать: у отца ли Грушенька или нет? Но странно это: и прокурор, и следователь слушали на
of awful reserve, looked coldly at him, asked few questions. Mitya could gather nothing from their faces.	этот раз как-то ужасно сдержанно, смотрели сухо, вопросов делали гораздо меньше. Митя ничего не мог заключить
“They’re angry and offended,” he thought. “Well, bother them!”	по их лицам. «Рассердились и обиделись, — подумал
When he described how he made up his mind at last to make the “signal” to his father that Grushenka	он, — ну и черт!» Когда же рассказал, как он решился наконец дать отцу знак, что пришла Грушенька и
had come, so that he should open the window, the lawyers	чтобы тот отворил окно, то прокурор и следователь
paid no attention to the word “signal,” as though	совсем не обратили внимание на слово «знак», как
they entirely failed to grasp the meaning of the word in this connection: so much so, that Mitya noticed it. Coming at last to the moment when,	бы не поняв вовсе, какое значение имеет тут это слово, так что Митя это даже заметил. Дойдя наконец до того
seeing his father peering out of the window, his	мгновения, когда, увидев высунувшегося из окна
hatred flared up and he pulled the pestle out	отца, он вскипел ненавистью и выхватил из кармана
of his pocket, he suddenly, as though of design,	пестик, он вдруг как бы нарочно остановился. Он сидел
stopped short. He sat gazing at the wall and was aware that their eyes were fixed upon him.	и глядел в стену и знал, что те так и впились в него глазами.
“Well?” said the investigating lawyer. “You pulled out the weapon and ... and what happened then?”	— Ну-с, — сказал следователь, — вы выхватили оружие и... и что же произошло затем?
“Then? Why, then I murdered him ... hit him on the	— Затем? А затем убил... хватил его в темя и
head and cracked his skull.... I suppose that’s your story. That’s it!”	раскроил ему череп... Ведь так, по-вашему, так!
His eyes suddenly flashed. All his smothered wrath	— засверкал он вдруг глазами. Весь потухший было
suddenly flamed up with extraordinary violence in his soul. “Our story?” repeated Nikolay Parfenovitch. “Well—and yours?”	гнев его вдруг поднялся в его душе с необычайною силой. — По-нашему, — переговорил Николай Парфенович, — ну, а по-вашему?
Mitya dropped his eyes and was a long time silent.	Митя опустил глаза и долго молчал.
“My story, gentlemen? Well, it was like this,” he	— По-моему, господа, по-моему, вот как было,
began softly. “Whether it was some one’s tears, or my mother prayed to God, or a good angel kissed me	— тихо заговорил он, — слезы ли чьи, мать ли моя умолила бога, дух ли светлый облобызал меня
at that instant, I don’t know. But the devil was conquered.	в то мгновение — не знаю, но черт был побежден.
I rushed from the window and ran to the fence. My father was alarmed and, for the first time, he saw me then, cried out, and sprang back from the	Я бросился от окна и побежал к забору... Отец испугался и в первый раз тут меня рассмотрел, вскрикнул
window. I remember that very well. I ran across	и отскочил от окна — я это очень помню. А
the garden to the fence ... and there Grigory caught me, when I was sitting on the fence.”	я через сад к забору... вот тут-то и настиг меня Григорий, когда уже я сидел на заборе...
At that point he raised his eyes at last and looked at his listeners. They seemed to be staring at	Тут он поднял наконец глаза на слушателей. Те, казалось,
him with perfectly unruffled attention. A sort of paroxysm of indignation seized on Mitya’s soul. “Why, you’re laughing at me at this moment, gentlemen!” he broke off suddenly.	с совершенно безмятежным вниманием глядели на него. Какая-то судорога негодования прошла в душе Мити. — А ведь вы, господа, в эту минуту надо мной насмехаетесь! — прервал он вдруг.
“What makes you think that?” observed Nikolay Parfenovitch.	— Почему вы так заключаете? — заметил Николай Парфенович.
“You don’t believe one word—that’s why! I understand, of course, that I have come to the vital point.	— Ни одному слову не верите, вот почему! Ведь
The old man’s lying there now with his skull broken,	понимаю же я, что до главной точки дошел: старик
while I—after dramatically describing how I wanted to kill him, and how I snatched up the pestle—I	теперь там лежит с проломленною головой, а я — трагически описав, как хотел убить и как уже пестик выхватил,
suddenly run away from the window. A romance! Poetry!	я вдруг от окна убегаю... Поэма! В стихах! Можно
As though one could believe a fellow on his word. Ha ha! You are scoffers, gentlemen!”	поверить на слово молодцу! Ха-ха! Насмешники вы, господа!
And he swung round on his chair so that it creaked.	И он всем корпусом повернулся на стуле, так что стул затрещал.
“And did you notice,” asked the prosecutor suddenly, as though not observing Mitya’s excitement, “did	— А не заметили ли вы, — начал вдруг прокурор, как будто и внимания не обратив на волнение Мити, — не
you notice when you ran away from the window, whether the door into the garden was open?”	заметили ли вы, когда отбегали от окна: была ли дверь в сад, находящаяся в другом конце флигеля, отперта или нет?
“No, it was not open.” “It was not?”	— Нет, не была отперта. — Не была?
“It was shut. And who could open it? Bah! the door. Wait a bit!” he seemed suddenly to bethink himself, and almost with a start:	— Была заперта, напротив, и кто ж мог ее отворить? Ба, дверь, постойте! — как бы опомнился он вдруг
“Why, did you find the door open?” “Yes, it was open.” “Why, who could have opened it if you did not open it yourselves?” cried Mitya, greatly astonished. “The door stood open, and your father’s murderer	и чуть не вздрогнул, — а разве вы нашли дверь отпертою? — Отпертою. — Так кто ж ее мог отворить, если не сами вы ее отворили? — страшно удивился вдруг Митя. — Дверь стояла отпертою, и убийца вашего
undoubtedly went in at that door, and, having accomplished the crime, went out again by the same door,” the prosecutor pronounced deliberately, as though chiseling out each word separately. “That is perfectly	родителя несомненно вошел в эту дверь и, совершив убийство, этою же дверью и вышел, — как бы отчеканивая, медленно и раздельно произнес прокурор. — Это нам
clear. The murder was committed in the room	совершенно ясно. Убийство произошло, очевидно, в комнате,
and _not through the window_; that is absolutely certain from the examination that has been made,	а не через окно, что положительно ясно из произведенного
from the position of the body and everything. There can be no doubt of that circumstance.” Mitya was absolutely dumbfounded. “But that’s utterly impossible!” he cried, completely at a loss. “I ... I didn’t go in.... I tell you positively,	акта осмотра, из положения тела и по всему. Сомнений в этом обстоятельстве не может быть никаких. Митя был страшно поражен. — Да это же невозможно, господа! — вскричал он совершенно потерявшись, — я... я не входил... я
definitely, the door was shut the whole time I was	положительно, я с точностью вам говорю, что дверь была заперта всё время, пока я был в саду и когда
in the garden, and when I ran out of the garden. I	я убегал из сада. Я только под окном стоял и в
only stood at the window and saw him through the window. That’s all, that’s all.... I remember	окно его видел, и только, только... До последней минуты
to the last minute. And if I didn’t remember, it would	помню. Да хоть бы и не помнил, то всё равно знаю,
be just the same. I know it, for no one knew the signals except Smerdyakov, and me, and the dead	потому что знаки только и известны были что мне да
man. And he wouldn’t have opened the door to any one in the world without the signals.”	Смердякову, да ему, покойнику, а он, без знаков, никому бы в мире не отворил!
“Signals? What signals?” asked the prosecutor, with greedy, almost hysterical, curiosity. He instantly	— Знаки? Какие же это знаки? — с жадным, почти истерическим
lost all trace of his reserve and dignity. He asked the question with a sort of cringing timidity. He	любопытством проговорил прокурор и вмиг потерял всю сдержанную свою осанку. Он спросил, как бы робко
scented an important fact of which he had known nothing, and was already filled with dread that Mitya might be unwilling to disclose it.	подползая. Он почуял важный факт, ему еще не известный, и тотчас же почувствовал величайший страх, что Митя, может быть, не захочет открыть его в полноте.
“So you didn’t know!” Mitya winked at him with a malicious	— А вы и не знали! — подмигнул ему Митя, насмешливо
and mocking smile. “What if I won’t tell you? From	и злобно улыбнувшись. — А что, коль не скажу?
whom could you find out? No one knew about the signals	От кого тогда узнать? Знали ведь о знаках-то
except my father, Smerdyakov, and me: that was all. Heaven knew, too, but it won’t tell you. But	покойник, я да Смердяков, вот и все, да еще небо
it’s an interesting fact. There’s no knowing	знало, да оно ведь вам не скажет. А фактик-то любопытный,
what you might build on it. Ha ha! Take comfort, gentlemen, I’ll reveal it. You’ve some foolish idea in your hearts. You don’t know the man you have	черт знает что на нем можно соорудить, ха-ха! Утешьтесь, господа, открою, глупости у вас на уме. Не знаете
to deal with! You have to do with a prisoner who gives evidence against himself, to his own damage! Yes, for I’m a man of honor and you—are not.”	вы, с кем имеете дело! Вы имеете дело с таким подсудимым, который сам на себя показывает, во вред себе показывает! Да-с, ибо я рыцарь чести, а вы — нет!
The prosecutor swallowed this without a murmur. He was trembling with impatience to hear the	Прокурор скушал все пилюли, он лишь дрожал
new fact. Minutely and diffusely Mitya told them	от нетерпения узнать про новый факт. Митя точно
everything about the signals invented by Fyodor	и пространно изложил им всё, что касалось знаков,
Pavlovitch for Smerdyakov. He told them exactly	изобретенных Федором Павловичем для Смердякова,
what every tap on the window meant, tapped the signals	рассказал, что именно означал каждый стук в окно,

---

on the table, and when Nikolay Parfenovitch said that he supposed he, Mitya, had tapped the signal “Grushenka has come,” when he tapped to his father,	простучал даже эти знаки по столу и на вопрос Николая Парфеновича: что, стало быть, и он, Митя, когда стучал старику в окно, то простучал именно тот знак, который означал: «Грушенька пришла»,
he answered precisely that he had tapped that signal, that “Grushenka had come.” “So now you can build up your tower,” Mitya broke off, and again turned away from them contemptuously.	— ответил с точностью, что именно точно так и простучал, что, дескать, «Грушенька пришла». — Вот вам, теперь сооружайте башню! — оборвал Митя и с презрением опять от них отвернулся.
“So no one knew of the signals but your dead	— И знали про эти знаки только покойный родитель
father, you, and the valet Smerdyakov? And no one else?” Nikolay Parfenovitch inquired once more.	ваш, вы и слуга Смердяков? И никто более? — еще раз осведомился Николай Парфенович.
“Yes. The valet Smerdyakov, and Heaven. Write down about Heaven. That may be of use. Besides, you will need God yourselves.”	— Да, слуга Смердяков и еще небо. Запишите и про небо; это будет не лишним записать. Да и вам самим бог понадобится.
And they had already, of course, begun writing it down. But while they wrote, the prosecutor said suddenly, as though pitching on a new idea:	И уж конечно стали записывать, но когда записывали, то прокурор вдруг, как бы совсем внезапно наткнувшись на новую мысль, проговорил:
“But if Smerdyakov also knew of these signals and	— А ведь если знал про эти знаки и Смердяков, а вы
you absolutely deny all responsibility for the	радикально отвергаете всякое на себя обвинение в смерти
death of your father, was it not he, perhaps, who knocked the signal agreed upon, induced your father to open to him, and then ... committed the crime?”	вашего родителя, то вот не он ли, простучав условленные знаки, заставил вашего отца отпереть себе, а затем и... совершил преступление?
Mitya turned upon him a look of profound irony and	Митя глубоко насмешливым, но в то же время и страшно
intense hatred. His silent stare lasted so long that it made the prosecutor blink.	ненавистным взглядом посмотрел на него. Он смотрел долго и молча, так что у прокурора глаза замигали.
“You’ve caught the fox again,” commented Mitya at last; “you’ve got the beast by the tail. Ha ha! I	— Опять поймали лисицу! — проговорил наконец Митя, — прищемили мерзавку за хвост, хе-хе! Я вижу вас
see through you, Mr. Prosecutor. You thought, of course, that I should jump at that, catch at your	насквозь, прокурор! Вы ведь так и думали, что я сейчас вскочу, уцеплюсь за то, что вы мне
prompting, and shout with all my might, ‘Aie! it’s	подсказываете, и закричу во всё горло: «Ай, это
Smerdyakov; he’s the murderer.’ Confess that’s what you thought. Confess, and I’ll go on.” But the prosecutor did not confess. He held his tongue and waited. “You’re mistaken. I’m not going to shout ‘It’s Smerdyakov,’ ” said Mitya.	Смердяков, вот убийца!» Признайтесь, что вы это думали, признайтесь, тогда буду продолжать. Но прокурор не признался. Он молчал и ждал. — Ошиблись, не закричу на Смердякова! — сказал Митя.
“And you don’t even suspect him?” “Why, do you suspect him?”	— И даже не подозреваете его вовсе?
“He is suspected, too.” Mitya fixed his eyes on the floor.	— А вы подозреваете? — Подозревали и его. Митя уткнулся глазами в пол.
“Joking apart,” he brought out gloomily. “Listen.	— Шутки в сторону, — проговорил он мрачно, — слушайте:
From the very beginning, almost from the moment when I ran out to you from behind the curtain, I’ve had	с самого начала, вот почти еще тогда, когда я выбежал к вам давеча из-за этой занавески, у
the thought of Smerdyakov in my mind. I’ve been sitting here, shouting that I’m innocent and thinking all the time ‘Smerdyakov!’ I can’t get Smerdyakov	меня мелькнула уж эта мысль: «Смердяков!» Здесь я сидел за столом и кричал, что не повинен в крови, а сам всё думаю: «Смердяков!» И не отставал Смердяков
out of my head. In fact, I, too, thought of Smerdyakov just now; but only for a second. Almost at once I thought, ‘No, it’s not Smerdyakov.’ It’s not his doing, gentlemen.” “In that case is there anybody else you suspect?” Nikolay Parfenovitch inquired cautiously.	от души. Наконец теперь подумал вдруг то же: «Смердяков», но лишь на секунду: тотчас же рядом подумал: «Нет, не Смердяков!» Не его это дело, господа! — Не подозреваете ли вы в таком случае и еще какое другое лицо? — осторожно спросил было Николай Парфенович.
“I don’t know any one it could be, whether it’s the hand of Heaven or Satan, but ... not Smerdyakov,” Mitya jerked out with decision.	— Не знаю, кто или какое лицо, рука небес или сатана, но... не Смердяков! — решительно отрезал Митя.
“But what makes you affirm so confidently and emphatically that it’s not he?”	— Но почему же вы так твердо и с такою настойчивостью утверждаете, что не он?
“From my conviction—my impression. Because Smerdyakov is a man of the most abject character and a coward.	— По убеждению. По впечатлению. Потому что Смердяков
He’s not a coward, he’s the epitome of all the cowardice in the world walking on two legs. He has the	человек нижайшей натуры и трус. Это не трус, это совокупление всех трусостей в мире вместе взятых,
heart of a chicken. When he talked to me, he	ходящее на двух ногах. Он родился от курицы. Говоря
was always trembling for fear I should kill him, though I never raised my hand against him. He fell at	со мной, он трепетал каждый раз, чтоб я не убил его, тогда как я и руки не подымал. Он падал мне в ноги
my feet and blubbered; he has kissed these very boots, literally, beseeching me ‘not to frighten	и плакал, он целовал мне вот эти самые сапоги, буквально,
him.’ Do you hear? ‘Not to frighten him.’ What a thing to say! Why, I offered him money. He’s a puling chicken—sickly, epileptic, weak‐minded—a child of eight could thrash him. He has no character worth talking about. It’s not Smerdyakov, gentlemen. He doesn’t care for money; he wouldn’t take my presents.	умоляя, чтоб я его «не пугал». Слышите: «Не пугал» — что это за слово такое? А я его даже дарил. Это болезненная курица в падучей болезни, со слабым умом и которую прибьет восьмилетний мальчишка. Разве это натура? Не Смердяков, господа, да и денег не любит, подарков от меня вовсе не брал... Да и за
Besides, what motive had he for murdering the old man? Why, he’s very likely his son, you know—his natural son. Do you know that?”	что ему убивать старика? Ведь он, может быть, сын его, побочный сын, знаете вы это?
“We have heard that legend. But you are your father’s son, too, you know; yet you yourself told every one you meant to murder him.” “That’s a thrust! And a nasty, mean one, too! I’m	— Мы слышали эту легенду. Но ведь вот и вы же сын отца вашего, а ведь говорили же всем сами же вы, что хотели убить его. — Камень в огород! И камень низкий, скверный! Не
not afraid! Oh, gentlemen, isn’t it too base of you to say that to my face? It’s base, because I	боюсь! О господа, может быть, вам слишком подло мне же в глаза говорить это! Потому подло, что
told you that myself. I not only wanted to murder him, but I might have done it. And, what’s more, I went out of my way to tell you of my own accord	я это сам говорил вам. Не только хотел, но и мог убить, да еще на себя добровольно натащил, что чуть
that I nearly murdered him. But, you see, I didn’t murder him; you see, my guardian angel saved me—that’s what you’ve not taken into account. And	не убил! Но ведь не убил же его, ведь спас же меня ангел-хранитель мой — вот этого-то вы и не взяли
that’s why it’s so base of you. For I didn’t kill him, I didn’t kill him! Do you hear, I did not kill him.” He was almost choking. He had not been so moved before during the whole interrogation.	в соображение... А потому вам и подло, подло! Потому что я не убил, не убил, не убил! Слышите, прокурор: не убил! Он чуть не задохся. Во всё время допроса он еще ни разу не был в таком волнении.
“And what has he told you, gentlemen—Smerdyakov,	— А что он вам сказал, господа, Смердяков-то?
I mean?” he added suddenly, after a pause. “May I ask that question?”	— заключил он вдруг, помолчав. — Могу я про это спросить у вас?
“You may ask any question,” the prosecutor replied with frigid severity, “any question relating to the facts of the case, and we are, I repeat, bound to answer every inquiry you make. We found the servant Smerdyakov, concerning whom you inquire,	— Вы обо всем нас можете спрашивать, — с холодным и строгим видом ответил прокурор, — обо всем, что касается фактической стороны дела, а мы, повторяю это, даже обязаны удовлетворять вас на каждый вопрос. Мы нашли слугу Смердякова, о котором вы спрашиваете,
lying unconscious in his bed, in an epileptic fit	лежащим без памяти на своей постеле в чрезвычайно
of extreme severity, that had recurred, possibly, ten times. The doctor who was with us told us, after seeing him, that he may possibly not outlive the night.” “Well, if that’s so, the devil must have killed him,” broke suddenly from Mitya, as though until	сильном, может быть, в десятый раз сряду повторявшемся припадке падучей болезни. Медик, бывший с нами, освидетельствовав больного, сказал даже нам, что он не доживет, может быть, и до утра. — Ну, в таком случае отца черт убил! — сорвалось
that moment he had been asking himself: “Was it Smerdyakov or not?”	вдруг у Мити, как будто он даже до сей минуты спрашивал всё себя: «Смердяков или не Смердяков?»
“We will come back to this later,” Nikolay	— Мы еще к этому факту воротимся, — порешил Николай
Parfenovitch decided. “Now, wouldn’t you like to continue your statement?”	Парфенович, — теперь же не пожелаете ли
Mitya asked for a rest. His request was courteously	вы продолжать ваше показание далее. Митя попросил
granted. After resting, he went on with his story. But he was evidently depressed. He was exhausted, mortified and morally shaken. To make things worse the prosecutor exasperated him, as though intentionally, by vexatious interruptions	отдохнуть. Ему вежливо позволили. Отдохнув, он стал продолжать. Но было ему видимо тяжело. Он был измучен, оскорблен и потрясен нравственно. К тому же прокурор, теперь уже точно нарочно, стал поминутно раздражать
about “trifling points.” Scarcely had Mitya	его прицепкой к «мелочам». Едва только Митя описал,
described how, sitting on the wall, he had struck Grigory on the head with the pestle, while the old man had hold of his left leg, and how	как он, сидя верхом на заборе, ударил по голове пестиком вцепившегося в его левую ногу Григория
he had then jumped down to look at him, when	и затем тотчас же соскочил к поверженному, как прокурор
the prosecutor stopped him to ask him to describe exactly how he was sitting on the wall. Mitya was surprised. “Oh, I was sitting like this, astride, one leg on one side of the wall and one on the other.” “And the pestle?” “The pestle was in my hand.”	остановил его и попросил описать подробнее, как он сидел на заборе. Митя удивился. — Ну, вот так сидел, верхом сидел, одна нога там, другая тут... — А пестик? — Пестик в руках.
“Not in your pocket? Do you remember that precisely? Was it a violent blow you gave him?”	— Не в кармане? Вы это так подробно помните? Что ж, вы сильно размахнулись рукой?
“It must have been a violent one. But why do you ask?” “Would you mind sitting on the chair just as you sat on the wall then and showing us just how you moved your arm, and in what direction?”	— Должно быть, что сильно, а вам это зачем? — Если б вы сели на стул точно так, как тогда на заборе, и представили бы нам наглядно, для уяснения, как и куда размахнулись, в какую сторону?
“You’re making fun of me, aren’t you?” asked Mitya, looking haughtily at the speaker; but the latter did not flinch. Mitya turned abruptly, sat astride on his chair, and swung his arm.	— Да уж вы не насмехаетесь ли надо мной? — спросил Митя, высокомерно глянув на допросчика, но тот не мигнул даже глазом. Митя судорожно повернулся, сел верхом на стул и размахнулся рукой:
“This was how I struck him! That’s how I knocked him down! What more do you want?” “Thank you. May I trouble you now to explain why you jumped down, with what object, and what you had in view?”	— Вот как ударил! Вот как убил! Чего вам еще? — Благодарю вас. Не потрудитесь ли вы теперь объяснить: для чего, собственно, соскочили вниз, с какою целью и что, собственно, имея в виду?
“Oh, hang it!... I jumped down to look at the man I’d hurt ... I don’t know what for!” “Though you were so excited and were running away?” “Yes, though I was excited and running away.”	— Ну, черт... к поверженному соскочил... Не знаю для чего! — Бывши в таком волнении? И убегая?
“You wanted to help him?” “Help!... Yes, perhaps I did want to help him.... I don’t remember.”	— Да, в волнении и убегая. — Помочь ему хотели? — Какое помочь... Да, может, и помочь, не помню.
“You don’t remember? Then you didn’t quite know what you were doing?” “Not at all. I remember everything—every detail. I jumped down to look at him, and wiped his face with my handkerchief.”	— Не помнили себя? То есть были даже в некотором беспамятстве? — О нет, совсем не в беспамятстве, всё помню. Всё до нитки. Соскочил поглядеть и платком кровь ему обтирал.
“We have seen your handkerchief. Did you hope to restore him to consciousness?”	— Мы видели ваш платок. Надеялись возвратить поверженного вами к жизни?
“I don’t know whether I hoped it. I simply wanted to make sure whether he was alive or not.”	— Не знаю, надеялся ли? Просто убедиться хотел, жив или нет.
“Ah! You wanted to be sure? Well, what then?”	— А, так хотели убедиться? Ну и что ж?
“I’m not a doctor. I couldn’t decide. I ran away thinking I’d killed him. And now he’s recovered.” “Excellent,” commented the prosecutor. “Thank you. That’s all I wanted. Kindly proceed.”	— Я не медик, решить не мог. Убежал, думая, что убил, а вот он очнулся. — Прекрасно-с, — закончил прокурор. — Благодарю вас. Мне только и нужно было. Потрудитесь продолжать далее.
Alas! it never entered Mitya’s head to tell them, though he remembered it, that he had jumped back	Увы, Мите и в голову не пришло рассказать, хотя он и
from pity, and standing over the prostrate figure	помнил это, что соскочил он из жалости и, став
had even uttered some words of regret: “You’ve come to grief, old man—there’s no help for it. Well, there you must lie.”	над убитым, произнес даже несколько жалких слов: «Попался старик, нечего делать, ну и лежи».
The prosecutor could only draw one conclusion: that the man had jumped back “at such a moment and in such excitement simply with the object	Прокурор же вывел лишь одно заключение, что соскакивал человек, «в такой момент и в таком волнении», лишь для того только, чтобы наверное
of ascertaining whether the _only_ witness of his	убедиться: жив или нет единственный свидетель его
crime were dead; that he must therefore have been a man of great strength, coolness, decision and	преступления. И что, стало быть, какова же была сила, решимость, хладнокровие и расчетливость
foresight even at such a moment,” ... and so on.	человека даже в такой момент... и проч., и проч.
The prosecutor was satisfied: “I’ve provoked the nervous fellow by ‘trifles’ and he has said more than he meant to.”	Прокурор был доволен: «Раздражил-де болезненного человека "мелочами", он и проговорился».
With painful effort Mitya went on. But this time he was pulled up immediately by Nikolay Parfenovitch.	Митя с мучением продолжал далее. Но тотчас же остановил его опять уже Николай Парфенович:
“How came you to run to the servant, Fedosya Markovna,	— Каким же образом могли вы вбежать к служанке Федосье
with your hands so covered with blood, and, as it appears, your face, too?”	Марковой, имея столь окровавленные руки и, как оказалось потом, лицо?
“Why, I didn’t notice the blood at all at the time,” answered Mitya.	— Да я вовсе тогда и не заметил, что я в крови! — ответил Митя. — Это они правдоподобно, это
“That’s quite likely. It does happen sometimes.” The prosecutor exchanged glances with Nikolay Parfenovitch. “I simply didn’t notice. You’re quite right there, prosecutor,” Mitya assented suddenly.	так и бывает, — переглянулся прокурор с Николаем Парфеновичем. — Именно не заметил, это вы прекрасно, прокурор,
Next came the account of Mitya’s sudden determination to “step aside” and make way for their happiness. But he could not make up his mind to open his heart to them as before, and tell them about “the	— одобрил вдруг и Митя. Но далее пошла история внезапного решения Мити «устраниться» и «пропустить счастливых мимо себя». И он уже никак не мог, как давеча, решиться вновь разоблачать свое сердце и
queen of his soul.” He disliked speaking of her before these chilly persons “who were fastening on him like	рассказывать про «царицу души своей». Ему претило пред этими холодными, «впивающимися в него, как
bugs.” And so in response to their reiterated questions he answered briefly and abruptly:	клопы», людьми. А потому на повторенные вопросы заявил кратко и резко:
“Well, I made up my mind to kill myself. What had I left to live for? That question stared me in the face. Her first rightful lover had come back,	— Ну и решился убить себя. Зачем было оставаться жить: это само собой в вопрос вскакивало.
the man who wronged her but who’d hurried back to	Явился ее прежний, бесспорный, ее обидчик, но
offer his love, after five years, and atone for the wrong with marriage.... So I knew it was all	прискакавший с любовью после пяти лет завершить законным браком обиду. Ну и понял, что всё для меня
over for me.... And behind me disgrace, and that	пропало... А сзади позор, и вот эта кровь, кровь
blood—Grigory’s.... What had I to live for? So I went to redeem the pistols I had pledged, to load them and put a bullet in my brain to‐morrow.”	Григория... Зачем же жить? Ну и пошел выкупать заложенные пистолеты, чтобы зарядить и к рассвету себе пулю в башку всадить...
“And a grand feast the night before?” “Yes, a grand feast the night before. Damn it all, gentlemen! Do make haste and finish it. I meant to shoot myself not far from here, beyond the village,	— А ночью пир горой? — Ночью пир горой. Э, черт, господа, кончайте скорей. Застрелиться я хотел наверно, вот тут
and I’d planned to do it at five o’clock in the morning. And I had a note in my pocket already. I	недалеко, за околицей, и распорядился бы с собою часов в пять утра, а в кармане бумажку приготовил, у Перхотина
wrote it at Perhotin’s when I loaded my pistols.	написал, когда пистолет зарядил. Вот она бумажка,
Here’s the letter. Read it! It’s not for you I tell it,” he added contemptuously. He took it from his waistcoat pocket and flung it on the table. The	читайте. Не для вас рассказываю! — прибавил он вдруг презрительно. Он выбросил им на стол бумажку
lawyers read it with curiosity, and, as is usual, added it to the papers connected with the case.	из жилетного своего кармана; следователи прочли с любопытством и, как водится, приобщили к делу.
“And you didn’t even think of washing your	— А руки всё еще не подумали вымыть, даже и входя
hands at Perhotin’s? You were not afraid then of arousing suspicion?” “What suspicion? Suspicion or not, I should have galloped here just the same, and shot myself at five o’clock, and you wouldn’t have been in time to do anything. If it hadn’t been for what’s happened	к господину Перхотину? Не опасались, стало быть, подозрений? — Каких таких подозрений? Подозревай — хоть нет, всё равно, я бы сюда ускакал и в пять часов застрелился, и ничего бы не успели сделать. Ведь
to my father, you would have known nothing about it, and wouldn’t have come here. Oh, it’s the devil’s	если бы не случай с отцом, ведь вы бы ничего не узнали и сюда не прибыли. О, это черт сделал, черт
doing. It was the devil murdered father, it was through the devil that you found it out so soon. How did you manage to get here so quick? It’s marvelous, a dream!”	отца убил, через черта и вы так скоро узнали! Как сюда-то так скоро поспели? Диво, фантазия!
“Mr. Perhotin informed us that when you came to him,	— Господин Перхотин передал нам, что вы, войдя к
you held in your hands ... your blood‐stained hands	нему, держали в руках... в окровавленных
... your money ... a lot of money ... a bundle of hundred‐rouble notes, and that his servant‐boy saw it too.”	руках... ваши деньги... большие деньги... пачку сторублевых бумажек, и что видел это и служивший ему мальчик!
“That’s true, gentlemen. I remember it was so.” “Now, there’s one little point presents itself.	— Так, господа, помнится, что так. — Теперь встречается один вопросик. Не можете
Can you inform us,” Nikolay Parfenovitch began, with extreme gentleness, “where did you get so much	ли вы сообщить, — чрезвычайно мягко начал Николай
money all of a sudden, when it appears from the facts,	Парфенович, — откуда вы взяли вдруг столько денег,
from the reckoning of time, that you had not been home?”	тогда как из дела оказывается по расчету времени даже, что вы не заходили домой?
The prosecutor’s brows contracted at the question	Прокурор немножко поморщился от вопроса,
being asked so plainly, but he did not interrupt Nikolay Parfenovitch.	поставленного так ребром, но не прервал Николая Парфеновича.
“No, I didn’t go home,” answered Mitya, apparently perfectly composed, but looking at the floor.	— Нет, не заходил домой, — ответил Митя, по-видимому очень спокойно, но глядя в землю.
“Allow me then to repeat my question,” Nikolay Parfenovitch went on as though creeping up to the subject. “Where were you able to procure such a sum all at once, when by your own confession, at five o’clock the same day you—”	— Позвольте же повторить вопрос в таком случае, — как-то подползая, продолжал Николай Парфенович. — Откуда же вы могли разом достать такую сумму, когда, по собственному признанию вашему, еще в пять часов того дня...
“I was in want of ten roubles and pledged my pistols with Perhotin, and then went to Madame Hohlakov to borrow three thousand which she wouldn’t give me, and so on, and all the rest of it,” Mitya	— Нуждался в десяти рублях и заложил пистолеты у Перхотина, потом ходил к Хохлаковой за тремя тысячами, а та не дала, и проч., и всякая эта всячина,
interrupted sharply. “Yes, gentlemen, I was in want of it, and suddenly thousands turned up, eh? Do you know, gentlemen, you’re both afraid now ‘what if he won’t tell us where he got it?’ That’s just how it is. I’m not going to tell you, gentlemen.	— резко прервал Митя, — да, вот, господа, нуждался, а тут вдруг тысячи появились, а? Знаете, господа, ведь вы оба теперь трусите: а что как не скажет, откуда взял? Так и есть: не скажу, господа,
You’ve guessed right. You’ll never know,” said Mitya, chipping out each word with extraordinary determination. The lawyers were silent for a moment.	угадали, не узнаете, — отчеканил вдруг Митя с чрезвычайною решимостью. Следователи капельку помолчали.
“You must understand, Mr. Karamazov, that it is	— Поймите, господин Карамазов, что нам это
of vital importance for us to know,” said Nikolay Parfenovitch, softly and suavely.	знать существенно необходимо, — тихо и смиренно проговорил Николай Парфенович.
“I understand; but still I won’t tell you.” The prosecutor, too, intervened, and again reminded the prisoner that he was at liberty to refuse to answer questions, if he thought it to his interest, and so on. But in view of the damage he	— Понимаю, а все-таки не скажу. Ввязался и прокурор и опять напомнил, что допрашиваемый, конечно, может не отвечать на вопросы, если считает для себя это выгоднейшим и т. д., но в видах того, какой ущерб подозреваемый может сам нанести себе
might do himself by his silence, especially in a case of such importance as— “And so on, gentlemen, and so on. Enough! I’ve	своим умолчанием и особенно ввиду вопросов такой важности, которая... — И так далее, господа, и так далее! Довольно, слышал
heard that rigmarole before,” Mitya interrupted again. “I can see for myself how important it is, and that this is the vital point, and still I won’t say.”	эту рацею и прежде! — опять оборвал Митя, — сам понимаю, какой важности дело и что тут самый существенный пункт, а все-таки не скажу.
“What is it to us? It’s not our business, but yours.	— Ведь нам что-с, это ведь не наше дело, а ваше,
You are doing yourself harm,” observed Nikolay Parfenovitch nervously. “You see, gentlemen, joking apart”—Mitya lifted his eyes and looked firmly at them both—“I had	сами себе повредите, — нервно заметил Николай Парфенович. — Видите, господа, шутки в сторону, — вскинулся глазами Митя и твердо посмотрел на них обоих. — Я с самого
an inkling from the first that we should come to loggerheads at this point. But at first when I began to give my evidence, it was all still far	начала уже предчувствовал, что мы на этом пункте сшибемся лбами. Но вначале, когда я давеча начал
away and misty; it was all floating, and I was	показывать, всё это было в дальнейшем тумане,
so simple that I began with the supposition of mutual	всё плавало, и я даже был так прост, что начал с предложения
confidence existing between us. Now I can see for myself that such confidence is out of the question, for in any case we were bound to come to	«взаимного между нами доверия». Теперь сам вижу, что доверия этого и быть не могло, потому что всё
this cursed stumbling‐ block. And now we’ve come	же бы мы пришли к этому проклятому забору! Ну, вот
to it! It’s impossible and there’s an end of it!	и пришли! Нельзя, и кончено! Впрочем, я ведь вас
But I don’t blame you. You can’t believe it all simply on my word. I understand that, of course.”	не виню, нельзя же и вам мне верить на слово, я ведь это понимаю!
He relapsed into gloomy silence.	Он мрачно замолчал.
“Couldn’t you, without abandoning your resolution	— А не могли ли бы вы, не нарушая нисколько вашей
to be silent about the chief point, could you not, at the same time, give us some slight hint as to the nature of the motives which are strong enough to induce you to refuse to answer, at a crisis so full of danger to you?”	решимости умолчать о главнейшем, не могли ли бы вы в то же время дать нам хоть малейший намек на то: какие именно столь сильные мотивы могли бы привести вас к умолчанию в столь опасный для вас момент настоящих показаний?
Mitya smiled mournfully, almost dreamily.	Митя грустно и как-то задумчиво усмехнулся.
“I’m much more good‐natured than you think, gentlemen.	— Я гораздо добрее, чем вы думаете, господа, я вам
I’ll tell you the reason why and give you that hint, though you don’t deserve it. I won’t speak of that,	сообщу почему, и дам этот намек, хотя вы того и не
gentlemen, because it would be a stain on my	стоите. Потому, господа, умалчиваю, что тут для
honor. The answer to the question where I got the money would expose me to far greater disgrace	меня позор. В ответе на вопрос: откуда взял эти деньги, заключен для меня такой позор, с которым не могло
than the murder and robbing of my father, if I had	бы сравняться даже и убийство, и ограбление отца,
murdered and robbed him. That’s why I can’t tell you. I can’t for fear of disgrace. What, gentlemen, are you going to write that down?”	если б я его убил и ограбил. Вот почему не могу говорить. От позора не могу. Что вы это, господа, записывать хотите?
“Yes, we’ll write it down,” lisped Nikolay Parfenovitch.	— Да, мы запишем, — пролепетал Николай Парфенович.
“You ought not to write that down about ‘disgrace.’	— Вам бы не следовало это записывать, про «позор»-то.
I only told you that in the goodness of my heart. I needn’t have told you. I made you a present of it, so to speak, and you pounce upon it at once. Oh, well, write—write what you like,” he	Это я вам по доброте только души показал, а мог и не показывать, я вам, так сказать, подарил, а вы сейчас лыко в строку. Ну пишите, пишите что
concluded, with scornful disgust. “I’m not afraid of you and I can still hold up my head before you.”	хотите, — презрительно и брезгливо заключил он, — не боюсь я вас и... горжусь пред вами.
“And can’t you tell us the nature of that disgrace?” Nikolay Parfenovitch hazarded. The prosecutor frowned darkly.	— А не скажете ли вы, какого бы рода этот позор? — пролепетал было Николай Парфенович. Прокурор ужасно наморщился.
“No, no, _c’est fini_, don’t trouble yourselves. It’s not worth while soiling one’s hands. I have	— Ни-ни, c’est fini, не трудитесь. Да и не стоит мараться.
soiled myself enough through you as it is. You’re not worth it—no one is ... Enough, gentlemen. I’m not going on.” This was said too peremptorily. Nikolay Parfenovitch	Уж и так об вас замарался. Не стоите вы, ни вы и никто... Довольно, господа, обрываю. Проговорено было слишком решительно. Николай Парфенович перестал настаивать, но из взглядов Ипполита
did not insist further, but from Ippolit Kirillovitch’s eyes he saw that he had not given up hope. “Can you not, at least, tell us what	Кирилловича мигом успел усмотреть, что тот еще не теряет надежды. — Не можете ли по крайней мере объявить: какой величины
sum you had in your hands when you went into Mr. Perhotin’s—how many roubles exactly?”	была сумма в руках ваших, когда вы вошли с ней к господину Перхотину, то есть сколько именно рублей?
“I can’t tell you that.”	— Не могу и этого объявить.
“You spoke to Mr. Perhotin, I believe, of having received three thousand from Madame Hohlakov.”	— Господину Перхотину вы, кажется, заявляли о трех тысячах, будто бы полученных вами от госпожи Хохлаковой?
“Perhaps I did. Enough, gentlemen. I won’t say how much I had.”	— Может быть, и заявил. Довольно, господа, не скажу сколько.
“Will you be so good then as to tell us how you came here and what you have done since you arrived?”	— Потрудитесь в таком случае описать, как вы сюда поехали и всё, что вы сделали, сюда приехав?
“Oh! you might ask the people here about that. But I’ll tell you if you like.” He proceeded to do so, but we won’t repeat his story. He told it dryly and curtly. Of the raptures of	— Ох, об этом спросите всех здешних. А впрочем, пожалуй, и я расскажу. Он рассказал, но мы уже приводить рассказа не будем. Рассказывал сухо, бегло. О восторгах любви
his love he said nothing, but told them that he abandoned	своей не говорил вовсе. Рассказал, однако, как
his determination to shoot himself, owing to “new factors in the case.” He told the story without	решимость застрелиться в нем прошла, «ввиду новых фактов». Он рассказывал, не мотивируя, не
going into motives or details. And this time the lawyers did not worry him much. It was obvious that there was no essential point of interest to them here.	вдаваясь в подробности. Да и следователи не очень его на этот раз беспокоили: ясно было, что и для них не в том состоит теперь главный пункт.
“We shall verify all that. We will come back to	— Мы это всё проверим, ко всему еще возвратимся
it during the examination of the witnesses, which will, of course, take place in your presence,” said Nikolay Parfenovitch in conclusion. “And now allow me to request you to lay on the table	при допросе свидетелей, который будет, конечно, происходить в вашем присутствии, — заключил допрос Николай Парфенович. — Теперь же позвольте обратиться к вам с просьбою выложить сюда на стол все ваши вещи, находящиеся
everything in your possession, especially all the money you still have about you.”	при вас, а главное, все деньги, какие только теперь имеете.
“My money, gentlemen? Certainly. I understand that that is necessary. I’m surprised, indeed, that	— Деньги, господа? Извольте, понимаю, что надо.
you haven’t inquired about it before. It’s true I couldn’t get away anywhere. I’m sitting here	Удивляюсь даже, как раньше не полюбопытствовали. Правда, никуда бы не ушел, на виду сижу. Ну,
where I can be seen. But here’s my money—count it—take it. That’s all, I think.”	вот они, мои деньги, вот считайте, берите, все, кажется.
He turned it all out of his pockets; even the small change—two pieces of twenty copecks—he pulled out	Он вынул всё из карманов, даже мелочь, два двугривенных
of his waistcoat pocket. They counted the money,	вытащил из бокового жилетного кармана. Сосчитали
which amounted to eight hundred and thirty‐six roubles, and forty copecks.	деньги, оказалось восемьсот тридцать шесть рублей сорок копеек.
“And is that all?” asked the investigating lawyer. “Yes.”	— И это всё? — спросил следователь. — Всё.
“You stated just now in your evidence that you spent	— Вы изволили сказать сейчас, делая показания ваши,
three hundred roubles at Plotnikovs’. You gave Perhotin ten, your driver twenty, here you lost two hundred, then....”	что в лавке Плотниковых оставили триста рублей, Перхотину дали десять, ямщику двадцать, здесь проиграли двести, потом...
Nikolay Parfenovitch reckoned it all up. Mitya helped	Николай Парфенович пересчитал всё. Митя помог охотно.
him readily. They recollected every farthing and included it in the reckoning. Nikolay Parfenovitch hurriedly added up the total.	Припомнили и включили в счет всякую копейку. Николай Парфенович бегло свел итог.
“With this eight hundred you must have had about fifteen hundred at first?”	— С этими восьмьюстами было, стало быть, всего у вас первоначально около полутора тысяч?
“I suppose so,” snapped Mitya. “How is it they all assert there was much more?”	— Стало быть, — отрезал Митя. — Как же все утверждают, что было гораздо более?
“Let them assert it.” “But you asserted it yourself.” “Yes, I did, too.”	— Пусть утверждают. — Да и вы сами утверждали. — И я сам утверждал.
“We will compare all this with the evidence of other persons not yet examined. Don’t be anxious about your money. It will be properly taken care of and be at your disposal at the conclusion of ...	— Мы еще проверим всё это свидетельствами еще не спрошенных других лиц; о деньгах ваших не беспокойтесь, они сохранятся где следует и окажутся к вашим услугам по окончании всего... начавшегося...
what is beginning ... if it appears, or, so to speak,	если окажется или, так сказать, докажется,
is proved that you have undisputed right to it. Well, and now....”	что вы имеете на них неоспоримое право. Ну-с, а теперь...
Nikolay Parfenovitch suddenly got up, and informed Mitya firmly that it was his duty and obligation to conduct a minute and thorough search “of your clothes and everything else....”	Николай Парфенович вдруг встал и твердо объявил Мите, что «принужден и должен» учинить самый подробный и точнейший осмотр «как платья вашего, так и всего...»
“By all means, gentlemen. I’ll turn out all my pockets, if you like.”	— Извольте, господа, все карманы выверну, если хотите.
And he did, in fact, begin turning out his pockets.	И он действительно принялся было вывертывать карманы.
“It will be necessary to take off your clothes, too.” “What! Undress? Ugh! Damn it! Won’t you search me as I am! Can’t you?”	— Необходимо будет даже снять одежду. — Как? Раздеться? Фу, черт! Да обыщите так! Нельзя ли так?
“It’s utterly impossible, Dmitri Fyodorovitch. You must take off your clothes.”	— Ни за что нельзя, Дмитрий Федорович. Надо одежду снять.
“As you like,” Mitya submitted gloomily; “only, please,	— Как хотите, — мрачно подчинился Митя, — только,
not here, but behind the curtains. Who will search them?” “Behind the curtains, of course.” Nikolay Parfenovitch bent his head in assent. His small face wore an expression of peculiar solemnity. Chapter VI. The Prosecutor Catches Mitya Something utterly unexpected and amazing to Mitya	пожалуйста, не здесь, а за занавесками. Кто будет осматривать? — Конечно, за занавесками, — в знак согласия наклонил голову Николай Парфенович. Личико его изобразило особенную даже важность. VI ПРОКУРОР ПОЙМАЛ МИТЮ Началось нечто совсем для Мити неожиданное и удивительное.
followed. He could never, even a minute before, have	Он ни за что бы не мог прежде, даже за минуту
conceived that any one could behave like that to him,	пред сим, предположить, чтобы так мог кто-нибудь
Mitya Karamazov. What was worst of all, there was	обойтись с ним, с Митей Карамазовым! Главное,
something humiliating in it, and on their side	явилось нечто унизительное, а с их стороны «высокомерное
something “supercilious and scornful.” It was nothing to take off his coat, but he was asked to undress further, or rather not asked but “commanded,” he quite understood that. From pride and contempt he submitted without a word. Several peasants accompanied the lawyers and remained on the same side of the curtain. “To be ready if	и к нему презрительное». Еще ничего бы снять сюртук, но его попросили раздеться и далее. И не то что попросили, а, в сущности, приказали; он это отлично понял. Из гордости и презрения он подчинился вполне, без слов. За занавеску вошли, кроме Николая Парфеновича, и прокурор, присутствовали и несколько мужиков,
force is required,” thought Mitya, “and perhaps for some other reason, too.” “Well, must I take off my shirt, too?” he asked	«конечно, для силы, — подумал Митя, — а может, и еще для чего-нибудь». — Что ж, неужели и рубашку снимать? — резко спросил
sharply, but Nikolay Parfenovitch did not answer.	было он, но Николай Парфенович ему не ответил: он
He was busily engaged with the prosecutor in examining the coat, the trousers, the waistcoat and the cap; and it was evident that they were both much	вместе с прокурором был углублен в рассматривание сюртука, панталон, жилета и фуражки, и видно было,
interested in the scrutiny. “They make no bones	что оба они очень заинтересовались осмотром: «Совсем
about it,” thought Mitya, “they don’t keep up the most elementary politeness.”	не церемонятся, — мелькнуло у Мити, — даже вежливости необходимой не наблюдают».
“I ask you for the second time—need I take off	— Я вас спрашиваю во второй раз: надо или
my shirt or not?” he said, still more sharply and irritably. “Don’t trouble yourself. We will tell you what to do,” Nikolay Parfenovitch said, and his voice was positively peremptory, or so it seemed to Mitya. Meantime a consultation was going on in undertones between the lawyers. There turned out to be on the	нет снимать рубашку? — проговорил он еще резче и раздражительнее. — Не беспокойтесь, мы вас уведомим, — как-то начальственно даже ответил Николай Парфенович. По крайней мере Мите так показалось. Между следователем и прокурором шло между тем заботливое совещание вполголоса. Оказались на
coat, especially on the left side at the back, a huge patch of blood, dry, and still stiff. There	сюртуке, особенно на левой поле, сзади, огромные пятна крови, засохшие, заскорузлые и не очень еще
were bloodstains on the trousers, too. Nikolay	размятые. На панталонах тоже. Николай Парфенович,
Parfenovitch, moreover, in the presence of the	кроме того, собственноручно, в присутствии понятых,
peasant witnesses, passed his fingers along the collar, the cuffs, and all the seams	прошел пальцами по воротнику, по обшлагам и
of the coat and trousers, obviously looking for	по всем швам сюртука и панталон, очевидно чего-то
something—money, of course. He didn’t even hide	отыскивая, — конечно, денег. Главное, не скрывали
from Mitya his suspicion that he was capable of sewing money up in his clothes. “He treats me not as an officer but as a thief,” Mitya muttered to himself. They communicated their ideas to one another with amazing frankness. The secretary, for instance, who was also behind	от Мити подозрений, что он мог и способен был зашить деньги в платье. «Это уж прямо как с вором, а не как с офицером», — проворчал он про себя. Сообщали же друг другу мысли свои при нем до странности откровенно. Например, письмоводитель, очутившийся
the curtain, fussing about and listening, called Nikolay Parfenovitch’s attention to the cap, which they were also fingering.	тоже за занавеской, суетившийся и прислуживавший, обратил внимание Николая Парфеновича на фуражку,
“You remember Gridyenko, the copying‐clerk,” observed	которую тоже ощупали: «Помните Гриденку-писаря-с,
the secretary. “Last summer he received the wages	— заметил письмоводитель, — летом жалованье ездил
of the whole office, and pretended to have lost the money when he was drunk. And where was it found? Why, in just such pipings in his cap. The hundred‐rouble notes were screwed up in little rolls and sewed in the piping.”	получать на всю канцелярию, а вернувшись, заявил, что потерял в пьяном виде, — так где же нашли? Вот в этих самых кантиках, в фуражке-с, сторублевые были свернуты трубочками-с и в кантики зашиты».
Both the lawyers remembered Gridyenko’s case perfectly,	Факт с Гриденкой очень помнили и следователь,
and so laid aside Mitya’s cap, and decided that	и прокурор, а потому и Митину фуражку отложили и
all his clothes must be more thoroughly examined later.	решили, что всё это надо будет потом пересмотреть серьезно, да и всё платье.
“Excuse me,” cried Nikolay Parfenovitch, suddenly,	— Позвольте, — вскрикнул вдруг Николай Парфенович,
noticing that the right cuff of Mitya’s shirt was turned in, and covered with blood, “excuse me, what’s that, blood?” “Yes,” Mitya jerked out. “That is, what blood? ... and why is the cuff turned in?” Mitya told him how he had got the sleeve stained	заметив ввернутый внутрь правый обшлаг правого рукава рубашки Мити, весь залитый кровью, — позвольте-с, это как же, кровь? — Кровь, — отрезал Митя. — То есть это какая же-с... и почему ввернуто внутрь рукава? Митя рассказал, как он запачкал обшлаг,
with blood looking after Grigory, and had turned it inside when he was washing his hands at Perhotin’s.	возясь с Григорием, и ввернул его внутрь еще у Перхотина, когда мыл у него руки.
“You must take off your shirt, too. That’s very important as material evidence.” Mitya flushed red and flew into a rage. “What, am I to stay naked?” he shouted.	— Рубашку вашу тоже придется взять, это очень важно... для вещественных доказательств. — Митя покраснел и рассвирепел. — Что ж, мне голым оставаться? — крикнул он.
“Don’t disturb yourself. We will arrange something. And meanwhile take off your socks.” “You’re not joking? Is that really necessary?” Mitya’s eyes flashed.	— Не беспокойтесь... Мы как-нибудь поправим это, а пока потрудитесь снять и носки. — Вы не шутите? Это действительно так необходимо? — сверкнул глазами Митя.
“We are in no mood for joking,” answered Nikolay Parfenovitch sternly.	— Нам не до шуток, — строго отпарировал Николай Парфенович.
“Well, if I must—” muttered Mitya, and sitting	— Что ж, если надо... я... — забормотал Митя
down on the bed, he took off his socks. He felt unbearably	и, сев на кровать, начал снимать носки. Ему было
awkward. All were clothed, while he was naked,	нестерпимо конфузно: все одеты, а он раздет
and strange to say, when he was undressed he felt somehow guilty in their presence, and was almost	и, странно это, — раздетый, он как бы и сам почувствовал себя пред ними виноватым, и, главное, сам был почти
ready to believe himself that he was inferior	согласен, что действительно вдруг стал всех их
to them, and that now they had a perfect right to despise him.	ниже и что теперь они уже имеют полное право его
“When all are undressed, one is somehow not ashamed, but when one’s the only one undressed and everybody	презирать. «Коли все раздеты, так не стыдно, а один
is looking, it’s degrading,” he kept repeating	раздет, а все смотрят — позор! — мелькало опять
to himself, again and again. “It’s like a dream, I’ve sometimes dreamed of being in such degrading	и опять у него в уме. — Точно во сне, я во сне иногда такие позоры над собою видывал». Но снять
positions.” It was a misery to him to take off his socks. They were very dirty, and so were his	носки ему было даже мучительно: они были очень не
underclothes, and now every one could see it.	чисты, да и нижнее белье тоже, и теперь это все
And what was worse, he disliked his feet. All his	увидали. А главное, он сам не любил свои ноги, почему-то
life he had thought both his big toes hideous. He particularly loathed the coarse, flat, crooked nail on the right one, and now they would all see it. Feeling intolerably ashamed made him, at once	всю жизнь находил свои большие пальцы на обеих ногах уродливыми, особенно один грубый, плоский, как-то загнувшийся вниз ноготь на правой ноге, и вот теперь все они увидят. От нестерпимого стыда он
and intentionally, rougher. He pulled off his shirt, himself. “Would you like to look anywhere else if you’re not ashamed to?”	вдруг стал еще более и уже нарочно груб. Он сам сорвал с себя рубашку. — Не хотите ли и еще где поискать, если вам не стыдно?
“No, there’s no need to, at present.” “Well, am I to stay naked like this?” he added savagely. “Yes, that can’t be helped for the time.... Kindly	— Нет-с, пока не надо. — Что ж, мне так и оставаться голым? — свирепо прибавил он. — Да, это пока необходимо... Потрудитесь пока
sit down here for a while. You can wrap yourself in a quilt from the bed, and I ... I’ll see to all this.” All the things were shown to the witnesses. The	здесь присесть, можете взять с кровати одеяло и завернуться, а я... я это всё улажу.
report of the search was drawn up, and at last Nikolay	Все вещи показали понятым, составили акт осмотра,
Parfenovitch went out, and the clothes were carried out after him. Ippolit Kirillovitch went out,	и наконец Николай Парфенович вышел, а платье вынесли за ним. Ипполит Кириллович тоже вышел.
too. Mitya was left alone with the peasants, who stood	Остались с Митей одни мужики и стояли молча, не спуская
in silence, never taking their eyes off him. Mitya	с него глаз. Митя завернулся в одеяло, ему стало
wrapped himself up in the quilt. He felt cold. His bare feet stuck out, and he couldn’t	холодно. Голые ноги его торчали наружу, и он всё
pull the quilt over so as to cover them. Nikolay Parfenovitch seemed to be gone a long time, “an insufferable time.” “He thinks of me as a puppy,”	никак не мог так напялить на них одеяло, чтоб их закрыть. Николай Парфенович что-то долго не возвращался, «истязательно долго», «за щенка
thought Mitya, gnashing his teeth. “That rotten prosecutor has gone, too, contemptuous no doubt, it disgusts him to see me naked!”	меня почитает», скрежетал зубами Митя. «Эта дрянь прокурор тоже ушел, верно из презрения, гадко стало
Mitya imagined, however, that his clothes would be examined and returned to him. But what was his	смотреть на голого». Митя все-таки полагал, что платье его там где-то осмотрят и принесут обратно.
indignation when Nikolay Parfenovitch came back with quite different clothes, brought in behind him by a peasant.	Но каково же было его негодование, когда Николай Парфенович вдруг воротился совсем с другим платьем, которое нес за ним мужик.
“Here are clothes for you,” he observed airily,	— Ну, вот вам и платье, — развязно проговорил
seeming well satisfied with the success of his mission.	он, по-видимому очень довольный успехом своего
“Mr. Kalganov has kindly provided these for this unusual emergency, as well as a clean shirt.	хождения. — Это господин Калганов жертвует на сей любопытный случай, равно как и чистую
Luckily he had them all in his trunk. You can keep your own socks and underclothes.” Mitya flew into a passion.	вам рубашку. С ним всё это, к счастию, как раз оказалось в чемодане. Нижнее белье и носки можете сохранить свои. Митя страшно вскипел.
“I won’t have other people’s clothes!” he shouted menacingly, “give me my own!” “It’s impossible!” “Give me my own. Damn Kalganov and his clothes, too!” It was a long time before they could persuade him. But they succeeded somehow in quieting him down.	— Не хочу чужого платья! — грозно закричал он, — давайте мое! — Невозможно. — Давайте мое, к черту Калганова, и его платье, и его самого! Его долго уговаривали. Кое-как, однако,
They impressed upon him that his clothes, being	успокоили. Ему внушили, что платье его, как
stained with blood, must be “included with the	запачканное кровью, должно «примкнуть к собранию
other material evidence,” and that they “had not even the right to let him have them now ... taking into consideration the possible outcome of the case.” Mitya at last understood this. He subsided into gloomy silence and hurriedly dressed himself.	вещественных доказательств», оставить же его на нем они теперь «не имеют даже и права... в видах того, чем может окончиться дело». Митя кое-как наконец это понял. Он мрачно замолчал и стал спеша одеваться.
He merely observed, as he put them on, that the	Заметил только, надевая платье, что оно
clothes were much better than his old ones, and that he disliked “gaining by the change.” The coat was,	богаче его старого платья и что он бы не хотел «пользоваться».
besides, “ridiculously tight. Am I to be dressed up like a fool ... for your amusement?”	Кроме того, «унизительно узко. Шута, что ли, я горохового должен в нем разыгрывать... к вашему наслаждению!»
They urged upon him again that he was exaggerating, that Kalganov was only a little taller, so that only the trousers might be a little too long.	Ему опять внушили, что он и тут преувеличивает, что господин Калганов, хоть и выше его ростом, но лишь немного, и разве только вот панталоны выйдут
But the coat turned out to be really tight in the shoulders. “Damn it all! I can hardly button it,” Mitya grumbled.	длинноваты. Но сюртук оказался действительно узок в плечах. — Черт возьми, и застегнуться трудно, — заворчал снова Митя, — сделайте одолжение, извольте от меня
“Be so good as to tell Mr. Kalganov from me that	сей же час передать господину Калганову, что
I didn’t ask for his clothes, and it’s not my doing that they’ve dressed me up like a clown.”	не я просил у него его платья и что меня самого перерядили в шута.
“He understands that, and is sorry ... I mean, not	— Он это очень хорошо понимает и сожалеет... то есть
sorry to lend you his clothes, but sorry about all this business,” mumbled Nikolay Parfenovitch.	не о платье своем сожалеет, а, собственно, обо всем этом случае... — промямлил было Николай Парфенович.
“Confound his sorrow! Well, where now? Am I to go on sitting here?”	— Наплевать на его сожаление! Ну, куда теперь? Или все здесь сидеть?
He was asked to go back to the “other room.” Mitya went in, scowling with anger, and trying	Его попросили выйти опять в «ту комнату». Митя
to avoid looking at any one. Dressed in another	вышел хмурый от злобы и стараясь ни на кого не
man’s clothes he felt himself disgraced, even in the eyes of the peasants, and of Trifon Borissovitch,	глядеть. В чужом платье он чувствовал себя совсем опозоренным, даже пред этими мужиками и Трифоном
whose face appeared, for some reason, in the doorway,	Борисовичем, лицо которого вдруг зачем-то мелькнуло
and vanished immediately. “He’s come to look at	в дверях и исчезло. «На ряженого заглянуть приходил»,
me dressed up,” thought Mitya. He sat down on the same chair as before. He had an absurd nightmarish feeling, as though he were out of his mind. “Well, what now? Are you going to flog me? That’s all that’s left for you,” he said, clenching his	— подумал Митя. Он уселся на своем прежнем стуле. Мерещилось ему что-то кошмарное и нелепое, казалось ему, что он не в своем уме. — Ну что ж теперь, пороть розгами, что ли, меня начнете, ведь больше-то ничего не осталось, —
teeth and addressing the prosecutor. He would not turn to Nikolay Parfenovitch, as though he disdained to speak to him. “He looked too closely at my socks, and turned them inside out on purpose to show every one how dirty they were—the scoundrel!”	заскрежетал он, обращаясь к прокурору. К Николаю Парфеновичу он и повернуться уже не хотел, как бы и говорить с ним не удостоивая. «Слишком уж пристально мои носки осматривал, да еще велел, подлец, выворотить, это он нарочно, чтобы выставить всем, какое у меня грязное белье!»
“Well, now we must proceed to the examination of witnesses,” observed Nikolay Parfenovitch, as though in reply to Mitya’s question.	— Да вот придется теперь перейти к допросу свидетелей, — произнес Николай Парфенович, как бы в ответ на вопрос Дмитрия Федоровича.
“Yes,” said the prosecutor thoughtfully, as though reflecting on something.	— Да-с, — вдумчиво проговорил прокурор, тоже как бы что-то соображая.
“We’ve done what we could in your interest, Dmitri	— Мы, Дмитрий Федорович, сделали что могли в ваших
Fyodorovitch,” Nikolay Parfenovitch went on, “but	же интересах, — продолжал Николай Парфенович, — но,
having received from you such an uncompromising refusal to explain to us the source from which you obtained the money found upon you, we are, at the present moment—”	получив столь радикальный с вашей стороны отказ разъяснить нам насчет происхождения находившейся при вас суммы, мы в данную минуту...
“What is the stone in your ring?” Mitya interrupted suddenly, as though awakening from a reverie. He	— Это из чего у вас перстень? — перебил вдруг Митя, как бы выходя из какой-то задумчивости и указывая
pointed to one of the three large rings adorning Nikolay Parfenovitch’s right hand.	пальцем на один из трех больших перстней, украшавших правую ручку Николая Парфеновича.
“Ring?” repeated Nikolay Parfenovitch with surprise. “Yes, that one ... on your middle finger, with the	— Перстень? — переспросил с удивлением Николай Парфенович. — Да, вот этот... вот на среднем пальце, с жилочками,
little veins in it, what stone is that?” Mitya persisted, like a peevish child.	какой это камень? — как-то раздражительно, словно упрямый ребенок, настаивал Митя.
“That’s a smoky topaz,” said Nikolay Parfenovitch, smiling. “Would you like to look at it? I’ll take it off ...”	— Это дымчатый топаз, — улыбнулся Николай Парфенович, — хотите посмотреть, я сниму...
“No, don’t take it off,” cried Mitya furiously, suddenly waking up, and angry with himself. “Don’t take it off ... there’s no need.... Damn it!... Gentlemen, you’ve sullied my heart! Can you suppose that I	— Нет, нет, не снимайте! — свирепо крикнул Митя, вдруг опомнившись и озлившись на себя самого, — не снимайте, не надо... Черт... Господа, вы огадили мою душу! Неужели
would conceal it from you, if I had really killed	вы думаете, что я стал бы скрывать от вас,
my father, that I would shuffle, lie, and hide myself? No, that’s not like Dmitri Karamazov, that he couldn’t do, and if I were guilty, I swear I shouldn’t have waited for your coming, or for	если бы в самом деле убил отца, вилять, лгать и прятаться? Нет, не таков Дмитрий Карамазов, он бы этого не вынес, и если б я был виновен, клянусь, не ждал бы вашего сюда прибытия и восхода солнца,
the sunrise as I meant at first, but should have killed	как намеревался сначала, а истребил бы себя еще
myself before this, without waiting for the dawn!	прежде, еще не дожидаясь рассвета! Я чувствую
I know that about myself now. I couldn’t have learnt so much in twenty years as I’ve found out in this accursed night!... And should I have been like this	это теперь по себе. Я в двадцать лет жизни не научился бы столькому, сколько узнал в эту проклятую ночь!..
on this night, and at this moment, sitting with you, could I have talked like this, could I have moved	И таков ли, таков ли был бы я в эту ночь и в эту минуту теперь, сидя с вами, — так ли бы я говорил, так
like this, could I have looked at you and at the world like this, if I had really been the murderer	ли двигался, так ли бы смотрел на вас и на мир,
of my father, when the very thought of having accidentally killed Grigory gave me no peace all	если бы в самом деле был отцеубийцей, когда даже нечаянное это убийство Григория не давало мне
night—not from fear—oh, not simply from fear of your	покоя всю ночь, — не от страха, о! не от одного только
punishment! The disgrace of it! And you expect me to be open with such scoffers as you, who see nothing and believe in nothing, blind moles and scoffers, and to tell you another nasty thing I’ve done,	страха вашего наказания! Позор! И вы хотите, чтоб я таким насмешникам, как вы, ничего не видящим и ничему не верящим, слепым кротам и насмешникам, стал открывать и рассказывать еще новую подлость мою,
another disgrace, even if that would save me from your accusation! No, better Siberia! The man who	еще новый позор, хотя бы это и спасло меня от вашего обвинения? Да лучше в каторгу! Тот, который отпер
opened the door to my father and went in at that door, he killed him, he robbed him. Who was he?	к отцу дверь и вошел этою дверью, тот и убил его,
I’m racking my brains and can’t think who. But I can tell you it was not Dmitri Karamazov, and that’s all I can tell you, and that’s enough, enough, leave me alone.... Exile me, punish me, but don’t bother me any more. I’ll say no more. Call your witnesses!”	тот и обокрал. Кто он — я теряюсь и мучаюсь, но это не Дмитрий Карамазов, знайте это, — и вот всё, что я могу вам сказать, и довольно, не приставайте... Ссылайте, казните, но не раздражайте меня больше. Я замолчал. Зовите ваших свидетелей!
Mitya uttered his sudden monologue as though he were determined to be absolutely silent for the	Митя проговорил свой внезапный монолог, как бы совсем
future. The prosecutor watched him the whole time and only when he had ceased speaking, observed, as though it were the most ordinary thing, with the most frigid and composed air:	уже решившись впредь окончательно замолчать. Прокурор всё время следил за ним и, только что он замолчал, с самым холодным и с самым спокойным видом вдруг проговорил точно самую обыкновенную вещь:
“Oh, about the open door of which you spoke just	— Вот именно по поводу этой отворенной двери, о которой
now, we may as well inform you, by the way, now,	вы сейчас упомянули, мы, и как раз кстати, можем
of a very interesting piece of evidence of the greatest	сообщить вам, именно теперь, одно чрезвычайно любопытное
importance both to you and to us, that has been given us by Grigory, the old man you wounded. On	и в высшей степени важное, для вас и для нас, показание раненного вами старика Григория Васильева.
his recovery, he clearly and emphatically stated,	Он ясно и настойчиво передал нам, очнувшись, на расспросы
in reply to our questions, that when, on coming	наши, что в то еще время когда, выйдя на крыльцо
out to the steps, and hearing a noise in the garden, he made up his mind to go into it through the little gate which stood open, before he noticed you running,	и заслышав в саду некоторый шум, он решился войти в сад чрез калитку, стоявшую отпертою, то, войдя в сад, еще прежде чем заметил вас
as you have told us already, in the dark from	в темноте убегающего, как вы сообщили уже нам,
the open window where you saw your father, he,	от отворенного окошка, в котором видели вашего
Grigory, glanced to the left, and, while noticing the open window, observed at the same time, much	родителя, он, Григорий, бросив взгляд налево и заметив действительно это отворенное окошко, заметил
nearer to him, the door, standing wide open—that	в то же время, гораздо ближе к себе, и настежь
door which you have stated to have been shut the whole time you were in the garden. I will not conceal from you that Grigory himself confidently	отворенную дверь, про которую вы заявили, что она всё время, как вы были в саду, оставалась запертою. Не скрою от вас, что сам Васильев твердо
affirms and bears witness that you must have run	заключает и свидетельствует, что вы должны были выбежать
from that door, though, of course, he did not see you do so with his own eyes, since he only noticed you first some distance away in the garden, running towards the fence.”	из двери, хотя, конечно, он своими глазами и не видал, как вы выбегали, заприметив вас в первый момент уже в некотором от себя отдалении, среди сада, убегающего к стороне забора...
Mitya had leapt up from his chair half‐way through this speech.	Митя еще с половины речи вскочил со стула.
“Nonsense!” he yelled, in a sudden frenzy, “it’s a barefaced lie. He couldn’t have seen the door open because it was shut. He’s lying!” “I consider it my duty to repeat that he is firm in	— Вздор! — завопил он вдруг в исступлении, — наглый обман! Он не мог видеть отворенную дверь, потому что она была тогда заперта... Он лжет!.. — Долгом считаю вам повторить, что показание его
his statement. He does not waver. He adheres to it. We’ve cross‐examined him several times.”	твердое. Он не колеблется. Он стоит на нем. Мы несколько раз его переспрашивали.
“Precisely. I have cross‐examined him several times,” Nikolay Parfenovitch confirmed warmly.	— Именно, я несколько раз переспрашивал! — с жаром подтвердил и Николай Парфенович.
“It’s false, false! It’s either an attempt to slander	— Неправда, неправда! Это или клевета на меня, или
me, or the hallucination of a madman,” Mitya	галлюцинация сумасшедшего, — продолжал кричать Митя,

---

still shouted. “He’s simply raving, from loss of blood, from the wound. He must have fancied it when he came to.... He’s raving.”	— просто-запросто в бреду, в крови, от раны, ему померещилось, когда очнулся... Вот он и бредит.
“Yes, but he noticed the open door, not when he	— Да-с, но ведь заметил он отпертую дверь не когда
came to after his injuries, but before that, as soon as he went into the garden from the lodge.”	очнулся от раны, а еще прежде того, когда только он входил в сад из флигеля.
“But it’s false, it’s false! It can’t be so! He’s slandering me from spite.... He couldn’t have seen it ... I didn’t come from the door,” gasped Mitya.	— Да неправда же, неправда, это не может быть! Это он со злобы на меня клевещет... Он не мог видеть... Я не выбегал из двери, — задыхался Митя.
The prosecutor turned to Nikolay Parfenovitch and said to him impressively: “Confront him with it.” “Do you recognize this object?”	Прокурор повернулся к Николаю Парфеновичу и внушительно проговорил ему: — Предъявите. — Знаком вам этот предмет? — выложил вдруг Николай
Nikolay Parfenovitch laid upon the table a large and thick official envelope, on which three seals still remained intact. The envelope was empty, and slit open at one end. Mitya stared at it with open eyes. “It ... it must be that envelope of my father’s,	Парфенович на стол большой, из толстой бумаги, канцелярского размера конверт, на котором виднелись еще три сохранившиеся печати. Самый же конверт был пуст и с одного бока разорван. Митя выпучил на него глаза. — Это... это отцовский, стало быть, конверт, —
the envelope that contained the three thousand roubles ... and if there’s inscribed on it,	пробормотал он, — тот самый, в котором лежали
allow me, ‘For my little chicken’ ... yes—three thousand!”	эти три тысячи... и, если надпись, позвольте: «цыпленочку»...
he shouted, “do you see, three thousand, do you see?”	вот: три тысячи, — вскричал он, — три тысячи, видите?
“Of course, we see. But we didn’t find the money in	— Как же-с, видим, но мы денег уже в нем не нашли,
it. It was empty, and lying on the floor by the bed, behind the screen.”	он был пустой и валялся на полу, у кровати, за ширмами.
For some seconds Mitya stood as though thunderstruck. “Gentlemen, it’s Smerdyakov!” he shouted suddenly, at the top of his voice. “It’s he who’s murdered him! He’s robbed him! No one else knew where the old man hid the envelope. It’s Smerdyakov, that’s clear, now!”	Несколько секунд Митя стоял как ошеломленный. — Господа, это Смердяков! — закричал он вдруг изо всей силы, — это он убил, он ограбил! Только он один и знал, где спрятан у старика конверт... Это он, теперь ясно!
“But you, too, knew of the envelope and that it was under the pillow.”	— Но ведь и вы же знали про конверт и о том, что он лежит под подушкой.
“I never knew it. I’ve never seen it. This is the	— Никогда не знал: я и не видел никогда его вовсе,
first time I’ve looked at it. I’d only heard of it from Smerdyakov.... He was the only one who knew	в первый раз теперь вижу, а прежде только от
where the old man kept it hidden, I didn’t know ...” Mitya was completely breathless.	Смердякова слышал... Он один знал, где у старика спрятано, а я не знал... — совсем задыхался Митя.
“But you told us yourself that the envelope was under your deceased father’s pillow. You especially stated that it was under the pillow, so you must have known it.”	— И однако ж, вы сами показали нам давеча, что конверт лежал у покойного родителя под подушкой. Вы именно сказали, что под подушкой, стало быть, знали же, где лежал.
“We’ve got it written down,” confirmed Nikolay Parfenovitch.	— Мы так и записали! — подтвердил Николай Парфенович.
“Nonsense! It’s absurd! I’d no idea it was under the pillow. And perhaps it wasn’t under the pillow	— Вздор, нелепость! Я совсем не знал, что под подушкой.
at all.... It was just a chance guess that it was	Да, может быть, вовсе и не под подушкой... Я
under the pillow. What does Smerdyakov say? Have	наобум сказал, что под подушкой... Что Смердяков
you asked him where it was? What does Smerdyakov	говорит? Вы его спрашивали, где лежал? Что Смердяков
say? that’s the chief point.... And I went out of my way to tell lies against myself.... I told you	говорит? Это главное... А я нарочно налгал
without thinking that it was under the pillow, and now you— Oh, you know how one says the wrong thing, without meaning it. No one knew but Smerdyakov, only Smerdyakov, and no one else.... He didn’t even tell me where it was! But it’s his doing, his doing; there’s no doubt about it, he	на себя... Я вам соврал не думавши, что лежал под подушкой, а вы теперь... Ну знаете, сорвется с языка, и соврешь. А знал один Смердяков, только один Смердяков, и никто больше!.. Он и мне не открыл, где лежит! Но
murdered him, that’s as clear as daylight	это он, это он; это несомненно он убил, это мне теперь
now,” Mitya exclaimed more and more frantically, repeating himself incoherently, and growing more and more exasperated and excited. “You must	ясно как свет, — восклицал всё более и более в исступлении Митя, бессвязно повторяясь, горячась и ожесточаясь.
understand that, and arrest him at once.... He	— Поймите вы это и арестуйте его скорее, скорей...
must have killed him while I was running away and while Grigory was unconscious, that’s clear now....	Он именно убил, когда я убежал и когда Григорий лежал без чувств, это теперь ясно... Он подал знаки,
He gave the signal and father opened to him ... for no one but he knew the signal, and without the signal father would never have opened the door....” “But you’re again forgetting the circumstance,” the prosecutor observed, still speaking with the	и отец ему отпер... Потому что только он один и знал знаки, а без знаков отец бы никому не отпер... — Но опять вы забываете то обстоятельство,
same restraint, though with a note of triumph,	— всё так же сдержанно, но как бы уже торжествуя,
“that there was no need to give the signal if	заметил прокурор, — что знаков и подавать было
the door already stood open when you were there, while you were in the garden....”	не надо, если дверь уже стояла отпертою, еще при вас, еще когда вы находились в саду...
“The door, the door,” muttered Mitya, and he	— Дверь, дверь, — бормотал Митя и безмолвно уставился
stared speechless at the prosecutor. He sank back helpless in his chair. All were silent.	на прокурора, он в бессилии опустился опять на стул.
“Yes, the door!... It’s a nightmare! God is	Все замолчали. — Да, дверь!.. Это фантом! Бог против
against me!” he exclaimed, staring before him in complete stupefaction. “Come, you see,” the prosecutor went on with dignity, “and you can judge for yourself, Dmitri Fyodorovitch. On the one hand we have the evidence of the	меня! — воскликнул он, совсем уже без мысли глядя пред собою. — Вот видите, — важно проговорил прокурор, — и посудите теперь сами, Дмитрий Федорович: с одной
open door from which you ran out, a fact which	стороны, это показание об отворенной двери, из которой
overwhelms you and us. On the other side your incomprehensible, persistent, and, so to speak,	вы выбежали, подавляющее вас и нас. С другой стороны — непонятное, упорное и почти ожесточенное
obdurate silence with regard to the source from which	умолчание ваше насчет происхождения денег, вдруг
you obtained the money which was so suddenly seen in your hands, when only three hours earlier, on your	появившихся в ваших руках, тогда как еще за три часа до этой суммы вы, по собственному показанию,
own showing, you pledged your pistols for the sake of ten roubles! In view of all these facts, judge for yourself. What are we to believe, and what can we depend upon? And don’t accuse us of	заложили пистолеты ваши, чтобы получить только десять рублей! Ввиду всего этого решите сами: чему же нам верить и на чем остановиться? И не претендуйте на
being ‘frigid, cynical, scoffing people,’ who are	нас, что мы «холодные циники и насмешливые люди»,
incapable of believing in the generous impulses	которые не в состоянии верить благородным порывам
of your heart.... Try to enter into our position ...”	вашей души... Вникните, напротив, и в наше положение...
Mitya was indescribably agitated. He turned pale.	Митя был в невообразимом волнении, он побледнел.
“Very well!” he exclaimed suddenly. “I will tell you my secret. I’ll tell you where I got the	— Хорошо! — воскликнул он вдруг, — я открою вам
money!... I’ll reveal my shame, that I may not have to blame myself or you hereafter.” “And believe me, Dmitri Fyodorovitch,” put in Nikolay Parfenovitch, in a voice of almost pathetic delight,	мою тайну, открою, откуда взял деньги!.. Открою позор, чтобы не винить потом ни вас, ни себя... — И поверьте, Дмитрий Федорович, — каким-то умиленно радостным голоском подхватил Николай Парфенович,
“that every sincere and complete confession on your part at this moment may, later on, have an	— что всякое искреннее и полное сознание ваше, сделанное именно в теперешнюю минуту, может
immense influence in your favor, and may, indeed, moreover—”	впоследствии повлиять к безмерному облегчению участи вашей и даже, кроме того...
But the prosecutor gave him a slight shove under	Но прокурор слегка толкнул его под столом, и тот успел
the table, and he checked himself in time. Mitya, it is true, had not heard him. Chapter VII. Mitya’s Great Secret. Received With Hisses	вовремя остановиться. Митя, правда, его и не слушал. VII ВЕЛИКАЯ ТАЙНА МИТИ. ОСВИСТАЛИ
“Gentlemen,” he began, still in the same agitation, “I want to make a full confession: that money was _my own_.” The lawyers’ faces lengthened. That was not at all what they expected.	— Господа, — начал он всё в том же волнении, — эти деньги... я хочу признаться вполне... эти деньги были мои. У прокурора и следователя даже лица вытянулись, не того совсем они ожидали.
“How do you mean?” faltered Nikolay Parfenovitch, “when at five o’clock on the same day, from your own confession—” “Damn five o’clock on the same day and my own confession!	— Как же ваши, — пролепетал Николай Парфенович, — тогда как еще в пять часов дня, по собственному признанию вашему... — Э, к черту пять часов того дня и собственное признание
That’s nothing to do with it now! That money was my own, my own, that is, stolen by me ...	мое, не в том теперь дело! Эти деньги были мои,
not mine, I mean, but stolen by me, and it was fifteen	мои, то есть краденые мои... не мои то есть, а краденые,
hundred roubles, and I had it on me all the time, all the time ...”	мною украденные, и их было полторы тысячи, и они были со мной, всё время со мной...
“But where did you get it?”	— Да откуда же вы их взяли?
“I took it off my neck, gentlemen, off this very neck ... it was here, round my neck, sewn up in	— С шеи, господа, взял, с шеи, вот с этой самой моей
a rag, and I’d had it round my neck a long time,	шеи... Здесь они были у меня на шее, зашиты в тряпку
it’s a month since I put it round my neck ... to my shame and disgrace!” “And from whom did you ... appropriate it?” “You mean, ‘steal it’? Speak out plainly now. Yes, I consider that I practically stole it, but, if you	и висели на шее, уже давно, уже месяц, как я их на шее со стыдом и с позором носил! — Но у кого же вы их.... присвоили? — Вы хотели сказать: «украли»? Говорите теперь слова прямо. Да, я считаю, что я их всё равно что
prefer, I ‘appropriated it.’ I consider I stole it. And last night I stole it finally.”	украл, а если хотите, действительно «присвоил». Но по-моему, украл. А вчера вечером так уж совсем украл.
“Last night? But you said that it’s a month since you ... obtained it?...”	— Вчера вечером? Но вы сейчас сказали, что уж месяц, как их... достали!
“Yes. But not from my father. Not from my father,	— Да, но не у отца, не у отца, не беспокойтесь,
don’t be uneasy. I didn’t steal it from my father, but from her. Let me tell you without	не у отца украл, а у ней. Дайте рассказать и не
interrupting. It’s hard to do, you know. You see, a month ago, I was sent for by Katerina Ivanovna, formerly my betrothed. Do you know her?” “Yes, of course.” “I know you know her. She’s a noble creature, noblest	перебивайте. Это ведь тяжело. Видите: месяц назад призывает меня Катерина Ивановна Верховцева, бывшая невеста моя... Знаете вы ее? — Как же-с, помилуйте. — Знаю, что знаете. Благороднейшая душа, благороднейшая
of the noble. But she has hated me ever so	из благородных, но меня ненавидевшая давно
long, oh, ever so long ... and hated me with good reason, good reason!”	уже, о, давно, давно... и заслуженно, заслуженно ненавидевшая!
“Katerina Ivanovna!” Nikolay Parfenovitch exclaimed with wonder. The prosecutor, too, stared.	— Катерина Ивановна? — с удивлением переспросил следователь. Прокурор тоже ужасно уставился.
“Oh, don’t take her name in vain! I’m a scoundrel	— О, не произносите имени ее всуе! Я подлец, что ее
to bring her into it. Yes, I’ve seen that she hated	вывожу. Да, я видел, что она меня ненавидела...
me ... a long while.... From the very first, even that evening at my lodging ... but enough, enough. You’re unworthy even to know of that. No need of that at all.... I need only tell you	давно... с самого первого раза, с самого того у меня на квартире еще там... Но довольно, довольно, это вы даже и знать недостойны, это не надо вовсе... А
that she sent for me a month ago, gave me three	надо лишь то, что она призвала меня месяц назад,
thousand roubles to send off to her sister and another	выдала мне три тысячи, чтоб отослать своей сестре
relation in Moscow (as though she couldn’t have sent it off herself!) and I ... it was just at that	и еще одной родственнице в Москву (и как будто сама не могла послать!), а я... это было именно в
fatal moment in my life when I ... well, in fact,	тот роковой час моей жизни, когда я... ну, одним
when I’d just come to love another, her, she’s sitting down below now, Grushenka. I carried her off here	словом, когда я только что полюбил другую, ее, теперешнюю, вон она у вас теперь там внизу сидит, Грушеньку... я схватил ее тогда сюда в Мокрое и
to Mokroe then, and wasted here in two days half	прокутил здесь в два дня половину этих проклятых
that damned three thousand, but the other half I kept on me. Well, I’ve kept that other half, that fifteen hundred, like a locket round my neck, but yesterday I undid it, and spent it. What’s left of	трех тысяч, то есть полторы тысячи, а другую половину удержал на себе. Ну вот эти полторы тысячи, которые я удержал, я и носил с собой на шее, вместо ладонки, а вчера распечатал и прокутил. Сдача
it, eight hundred roubles, is in your hands now, Nikolay Parfenovitch. That’s the change out of the fifteen hundred I had yesterday.”	в восемьсот рублей у вас теперь в руках, Николай Парфенович, это сдача со вчерашних полутора тысяч.
“Excuse me. How’s that? Why, when you were here	— Позвольте, как же это, ведь вы прокутили тогда
a month ago you spent three thousand, not fifteen hundred, everybody knows that.”	здесь месяц назад три тысячи, а не полторы, все это знают?
“Who knows it? Who counted the money? Did I let any one count it?” “Why, you told every one yourself that you’d spent exactly three thousand.”	— Кто ж это знает? Кто считал? Кому я давал считать? — Помилуйте, да вы сами говорили всем, что прокутили тогда ровно три тысячи.
“It’s true, I did. I told the whole town so, and	— Правда, говорил, всему городу говорил, и
the whole town said so. And here, at Mokroe, too,	весь город говорил, и все так считали, и здесь,
every one reckoned it was three thousand. Yet I	в Мокром, так же все считали, что три тысячи. Только
didn’t spend three thousand, but fifteen hundred. And the other fifteen hundred I sewed into a little	все-таки я прокутил не три, а полторы тысячи, а другие
bag. That’s how it was, gentlemen. That’s where I got that money yesterday....”	полторы зашил в ладонку; вот как дело было, господа, вот откуда эти вчерашние деньги...
“This is almost miraculous,” murmured Nikolay Parfenovitch.	— Это почти чудесно... — пролепетал Николай Парфенович.
“Allow me to inquire,” observed the prosecutor at last, “have you informed any one whatever of this circumstance before, I mean that you had fifteen hundred left about you a month ago?”	— Позвольте спросить, — проговорил наконец прокурор, — не объявляли ли вы хоть кому-нибудь об этом обстоятельстве прежде... то есть что полторы эти тысячи оставили тогда же, месяц назад, при себе?
“I told no one.”	— Никому не говорил.
“That’s strange. Do you mean absolutely no one?” “Absolutely no one. No one and nobody.” “What was your reason for this reticence? What was	— Это странно. Неужели так-таки совсем никому? — Совсем никому. Никому и никому. — Но почему же такое умолчание? Что побудило вас сделать
your motive for making such a secret of it?	из этого такой секрет? Я объяснюсь точнее: вы
To be more precise: You have told us at last your secret, in your words, so ‘disgraceful,’ though	объявили нам наконец вашу тайну, по словам вашим
in reality—that is, of course, comparatively speaking—this	столь «позорную», хотя в сущности — то есть, конечно,
action, that is, the appropriation of three thousand	лишь относительно говоря — этот поступок, то есть именно присвоение чужих трех тысяч рублей, и, без
roubles belonging to some one else, and, of course, only for a time is, in my view at least, only	сомнения, лишь временное, — поступок этот, на мой взгляд по крайней мере, есть лишь в высшей
an act of the greatest recklessness and not so disgraceful, when one takes into consideration your character.... Even admitting that it was an action in the highest degree discreditable, still, discreditable is not ‘disgraceful.’... Many people have already guessed, during this last month, about the three thousand of Katerina Ivanovna’s, that you have	степени поступок легкомысленный, но не столь позорный, принимая, кроме того, во внимание и ваш характер... Ну, положим, даже и зазорный в высшей степени поступок, я согласен, но зазорный, всё же не позорный... То есть я веду, собственно, к тому, что про растраченные вами эти три тысячи от госпожи Верховцевой уже многие догадывались
spent, and I heard the legend myself, apart from your confession.... Mihail Makarovitch, for instance, had heard it, too, so that indeed, it was scarcely a legend, but the gossip of the whole town. There are indications, too, if I am not mistaken, that you confessed this yourself to some one, I mean that the money was Katerina Ivanovna’s, and so, it’s extremely surprising to me that hitherto,	в этот месяц и без вашего признания, я слышал эту легенду сам... Михаил Макарович, например, тоже слышал. Так что, наконец, это почти уже не легенда, а сплетня всего города. К тому же есть следы, что и вы сами, если не ошибаюсь, кому-то признавались в этом, то есть именно что деньги эти от госпожи Верховцевой... А потому и удивляет меня слишком,
that is, up to the present moment, you have made such an extraordinary secret of the fifteen	что вы придавали до сих пор, то есть до самой настоящей минуты, такую необычайную тайну этим
hundred you say you put by, apparently connecting a feeling of positive horror with that secret....	отложенным, по вашим словам, полутора тысячам, сопрягая с вашею тайной этою какой-то даже ужас...
It’s not easy to believe that it could cost you such distress to confess such a secret.... You	Невероятно, чтобы подобная тайна могла стоить вам стольких мучений к признанию... потому что
cried out, just now, that Siberia would be better than confessing it ...”	вы кричали сейчас даже, что лучше на каторгу, чем признаться...
The prosecutor ceased speaking. He was provoked. He did not conceal his vexation, which was almost anger, and gave vent to all his accumulated spleen, disconnectedly and incoherently, without choosing words. “It’s not the fifteen hundred that’s the disgrace,	Прокурор замолк. Он разгорячился. Он не скрывал своей досады, почти злобы, и выложил всё накопившееся, даже не заботясь о красоте слога, то есть бессвязно и почти сбивчиво. — Не в полутора тысячах заключался позор, а в
but that I put it apart from the rest of the three thousand,” said Mitya firmly. “Why?” smiled the prosecutor irritably. “What is there disgraceful, to your thinking, in your having set aside half of the three thousand you had discreditably, if you prefer, ‘disgracefully,’ appropriated?	том, что эти полторы тысячи я отделил от тех трех тысяч, — твердо произнес Митя. — Но что же, — раздражительно усмехнулся прокурор, — что именно в том позорного, что уже от взятых зазорно, или, если сами желаете, то и позорно, трех тысяч вы отделили половину по своему усмотрению? Важнее
Your taking the three thousand is more important than	то, что вы три тысячи присвоили, а не то, как с
what you did with it. And by the way, why did you	ними распорядились. Кстати, почему вы именно так
do that—why did you set apart that half, for what	распорядились, то есть отделили эту половину? Для
purpose, for what object did you do it? Can you explain that to us?”	чего, для какой цели так сделали, можете это нам объяснить?
“Oh, gentlemen, the purpose is the whole point!” cried Mitya. “I put it aside because I was vile, that is, because I was calculating, and to be	— О господа, да в цели-то и вся сила! — воскликнул Митя. — Отделил по подлости, то есть по расчету,
calculating in such a case is vile ... and that vileness has been going on a whole month.”	ибо расчет в этом случае и есть подлость... И целый месяц продолжалась эта подлость!
“It’s incomprehensible.” “I wonder at you. But I’ll make it clearer. Perhaps it really is incomprehensible. You see, attend	— Непонятно. — Удивляюсь вам. А впрочем, объяснюсь еще, действительно, может быть, непонятно. Видите, следите за мной:
to what I say. I appropriate three thousand entrusted to my honor, I spend it on a spree, say I spend	я присвояю три тысячи, вверенные моей чести,
it all, and next morning I go to her and say, ‘Katya,	кучу на них, прокутил все, наутро являюсь к
I’ve done wrong, I’ve squandered your three thousand,’ well, is that right? No, it’s not right—it’s	ней и говорю: «Катя, виноват, я прокутил твои три тысячи», — ну что, хорошо? Нет, нехорошо
dishonest and cowardly, I’m a beast, with no more self‐control than a beast, that’s so, isn’t it?	— бесчестно и малодушно, зверь и до зверства не умеющий сдержать себя челjвек, так ли, так ли? Но
But still I’m not a thief? Not a downright thief, you’ll admit! I squandered it, but I didn’t	всё же не вор? Не прямой же ведь вор, не прямой, согласитесь!
steal it. Now a second, rather more favorable alternative: follow me carefully, or I may get confused	Прокутил, но не украл! Теперь второй, еще выгоднейший случай, следите за мной, а то я, пожалуй, опять
again—my head’s going round—and so, for the second	собьюсь — как-то голова кружится — итак, второй случай:
alternative: I spend here only fifteen hundred out of the three thousand, that is, only half. Next day I go and take that half to her: ‘Katya, take this	прокучиваю я здесь только полторы тысячи из трех, то есть половину. На другой день прихожу к ней и приношу эту половину: «Катя, возьми от меня,
fifteen hundred from me, I’m a low beast, and an untrustworthy scoundrel, for I’ve wasted half the money, and I shall waste this, too, so keep me from temptation!’ Well, what of that alternative? I should be a beast and a scoundrel, and whatever you like; but not a thief, not altogether a thief, or I should not have brought back what was left, but have kept	мерзавца и легкомысленного подлеца, эту половину, потому что половину я прокутил, прокучу, стало быть, и эту, так чтобы от греха долой!» Ну как в таком случае? Всё что угодно, и зверь и подлец, но уже не вор, не вор окончательно, ибо, если б вор,
that, too. She would see at once that since I brought back half, I should pay back what I’d spent, that I should never give up trying to, that I should work to get it and pay it back. So in that case I should be a scoundrel, but not a thief, you may say what you like, not a thief!” “I admit that there is a certain distinction,”	то наверно бы не принес назад половину сдачи, а присвоил бы и ее. Тут же она видит, что коль скоро принес половину, то донесет и остальные, то есть прокученные, всю жизнь искать будет, работать будет, но найдет и отдаст. Таким образом, подлец, но не вор, не вор, как хотите, не вор!
said the prosecutor, with a cold smile. “But it’s strange that you see such a vital difference.” “Yes, I see a vital difference! Every man may be a	— Положим, что есть некоторая разница, — холодно усмехнулся прокурор. — Но странно все-таки, что вы видите в этом такую роковую уже разницу. — Да, вижу такую роковую разницу! Подлецом может
scoundrel, and perhaps every man is a scoundrel,	быть всякий, да и есть, пожалуй, всякий, но вором
but not every one can be a thief, it takes an arch‐scoundrel to be that. Oh, of course, I don’t know how to make these fine distinctions ... but a thief is lower than a scoundrel, that’s my	может быть не всякий, а только архиподлец. Ну да я там этим тонкостям не умею... А только вор подлее
conviction. Listen, I carry the money about me a whole	подлеца, вот мое убеждение. Слушайте: я ношу деньги
month, I may make up my mind to give it back to‐morrow, and I’m a scoundrel no longer, but I cannot make	целый месяц на себе, завтра же я могу решиться их отдать, и я уже не подлец, но решиться-то я не
up my mind, you see, though I’m making up my mind	могу, вот что, хотя и каждый день решаюсь,
every day, and every day spurring myself on to do it, and yet for a whole month I can’t bring myself to it, you see. Is that right to your thinking, is that right?”	хотя и каждый день толкаю себя: «Решись, решись, подлец», и вот весь месяц не могу решиться, вот что! Что, хорошо, по-вашему, хорошо?
“Certainly, that’s not right, that I can quite understand,	— Положим, не так хорошо, это я отлично могу
and that I don’t dispute,” answered the prosecutor with reserve. “And let us give up all discussion	понять и в этом я не спорю, — сдержанно ответил прокурор. — Да и вообще отложим всякое препирание
of these subtleties and distinctions, and, if you will be so kind, get back to the point. And	об этих тонкостях и различиях, а вот опять-таки если бы вам угодно было перейти к делу. А дело именно
the point is, that you have still not told us, altogether we’ve asked you, why, in the first place, you halved the money, squandering one half and hiding the	в том, что вы еще не изволили нам объяснить, хотя мы и спрашивали: для чего первоначально сделали такое разделение в этих трех тысячах, то есть одну половину
other? For what purpose exactly did you hide it, what	прокутили, а другую припрятали? Именно для чего, собственно, припрятали, на что хотели, собственно, эти отделенные
did you mean to do with that fifteen hundred? I insist upon that question, Dmitri Fyodorovitch.”	полторы тысячи употребить? Я на этом вопросе настаиваю, Дмитрий Федорович.
“Yes, of course!” cried Mitya, striking himself on	— Ах да, и в самом деле! — вскричал Митя, ударив себя
the forehead; “forgive me, I’m worrying you, and am not explaining the chief point, or you’d understand in a minute, for it’s just the motive of it that’s the disgrace! You see, it was all to do with the	по лбу, — простите, я вас мучаю, а главного и не объясняю, а то бы вы вмиг поняли, ибо в цели-то, в цели-то
old man, my dead father. He was always pestering	этой и позор! Видите, тут всё этот старик, покойник,
Agrafena Alexandrovna, and I was jealous; I thought	он всё Аграфену Александровну смущал, а я ревновал,
then that she was hesitating between me and him. So I kept thinking every day, suppose she were to make up her mind all of a sudden, suppose she were to leave off tormenting me, and were suddenly to	думал тогда, что она колеблется между мною и им; вот и думаю каждый день: что, если вдруг с ее стороны решение, что, если она устанет меня
say to me, ‘I love you, not him; take me to the other end of the world.’ And I’d only forty copecks; how could I take her away, what could I	мучить и вдруг скажет мне: «Тебя люблю, а не его, увози меня на край света». А у меня всего два двугривенных;
do? Why, I’d be lost. You see, I didn’t know her then, I didn’t understand her, I thought she	с чем увезешь, что тогда делать, — вот и пропал. Я ведь ее тогда не знал и не понимал, я думал,
wanted money, and that she wouldn’t forgive my poverty.	что ей денег надо и что нищеты моей она мне не простит.
And so I fiendishly counted out the half of that three thousand, sewed it up, calculating on it,	И вот я ехидно отсчитываю половину от трех тысяч и зашиваю иглой хладнокровно, зашиваю с расчетом,
sewed it up before I was drunk, and after I had sewn it up, I went off to get drunk on the rest. Yes, that was base. Do you understand now?” Both the lawyers laughed aloud.	еще до пьянства зашиваю, а потом, как уж зашил, на остальную половину еду пьянствовать! Нет-с, это подлость! Поняли теперь? Прокурор громко рассмеялся, следователь тоже.
“I should have called it sensible and moral on your	— По-моему, даже благоразумно и нравственно,
part not to have squandered it all,” chuckled Nikolay Parfenovitch, “for after all what does it amount to?”	что удержались и не все прокутили, — прохихикал Николай Парфенович, — потому что что же тут такого-с?
“Why, that I stole it, that’s what it amounts to! Oh, God, you horrify me by not understanding! Every day that I had that fifteen hundred sewn up	— Да то, что украл, вот что! О боже, вы меня ужасаете непониманием! Всё время, пока я носил эти полторы
round my neck, every day and every hour I said	тысячи, зашитые на груди, я каждый день и каждый
to myself, ‘You’re a thief! you’re a thief!’ Yes, that’s why I’ve been so savage all this month, that’s why I fought in the tavern, that’s why I	час говорил себе: «Ты вор, ты вор!» Да я оттого и свирепствовал в этот месяц, оттого и дрался в трактире,
attacked my father, it was because I felt I was a thief. I couldn’t make up my mind, I didn’t dare even to tell Alyosha, my brother, about that	оттого и отца избил, что чувствовал себя вором! Я даже Алеше, брату моему, не решился и не посмел открыть про эти полторы тысячи: до того
fifteen hundred: I felt I was such a scoundrel and such a pickpocket. But, do you know, while I carried	чувствовал, что подлец и мазурик! Но знайте, что пока
it I said to myself at the same time every hour:	я носил, я в то же время каждый день и каждый час
‘No, Dmitri Fyodorovitch, you may yet not be a	мой говорил себе: «Нет, Дмитрий Федорович, ты, может
thief.’ Why? Because I might go next day and pay back that fifteen hundred to Katya. And only	быть, еще и не вор». Почему? А именно потому, что ты можешь завтра пойти и отдать эти полторы
yesterday I made up my mind to tear my amulet off my neck, on my way from Fenya’s to Perhotin. I hadn’t been able till that moment to bring myself to it. And it was only when I tore it off that I became a	тысячи Кате. И вот вчера только я решился сорвать мою ладонку с шеи, идя от Фени к Перхотину, а до той минуты не решался, и только что сорвал, в ту же минуту стал уже окончательный и бесспорный вор,
downright thief, a thief and a dishonest man for the rest of my life. Why? Because, with that	вор и бесчестный человек на всю жизнь. Почему?
I destroyed, too, my dream of going to Katya and saying,	Потому что вместе с ладонкой и мечту мою пойти к
‘I’m a scoundrel, but not a thief!’ Do you understand now? Do you understand?”	Кате и сказать: «Я подлец, а не вор» — разорвал! Понимаете теперь, понимаете!
“What was it made you decide to do it yesterday?” Nikolay Parfenovitch interrupted. “Why? It’s absurd to ask. Because I had condemned	— Почему же вы именно вчера вечером на это решились? — прервал было Николай Парфенович. — Почему? Смешно спрашивать: потому что осудил
myself to die at five o’clock this morning, here, at dawn. I thought it made no difference whether I died a thief or a man of honor. But I see it’s not so, it turns out that it does make a difference. Believe me, gentlemen, what has tortured	себя на смерть, в пять часов утра, здесь на рассвете: «Ведь всё равно, подумал, умирать, подлецом или благородным!» Так вот нет же, не всё равно оказалось! Верите ли, господа, не то, не то меня
me most during this night has not been the thought that I’d killed the old servant, and that I was	мучило больше всего в эту ночь, что я старика слугу
in danger of Siberia just when my love was being	убил и что грозила Сибирь, и еще когда? — когда
rewarded, and Heaven was open to me again. Oh, that did torture me, but not in the same way: not so	увенчалась любовь моя и небо открылось мне снова! О, это мучило, но не так; всё же не так, как это
much as the damned consciousness that I had torn that damned money off my breast at last and spent it, and had become a downright thief! Oh, gentlemen, I tell you again, with a bleeding heart, I have learnt	проклятое сознание, что я сорвал наконец с груди эти проклятые деньги и их растратил, а стало быть, теперь уже вор окончательный! О господа, повторяю
a great deal this night. I have learnt that it’s not only impossible to live a scoundrel, but	вам с кровью сердца: много я узнал в эту ночь! Узнал я, что не только жить подлецом невозможно,
impossible to die a scoundrel.... No, gentlemen, one must die honest....”	но и умирать подлецом невозможно... Нет, господа, умирать надо честно!..
Mitya was pale. His face had a haggard and exhausted look, in spite of his being intensely excited. “I am beginning to understand you, Dmitri Fyodorovitch,” the prosecutor said slowly, in a soft and almost	Митя был бледен. Лицо его имело изможденный и измученный вид, несмотря на то, что он был до крайности разгорячен. — Я начинаю вас понимать, Дмитрий Федорович, — мягко и даже как бы сострадательно протянул
compassionate tone. “But all this, if you’ll excuse my saying so, is a matter of nerves, in my	прокурор, — но всё это, воля ваша, по-моему, лишь
opinion ... your overwrought nerves, that’s what	нервы... болезненные нервы ваши, вот что-с.
it is. And why, for instance, should you not have saved yourself such misery for almost a month, by	И почему бы, например, вам, чтоб избавить себя от стольких мук, почти целого месяца, не пойти и не
going and returning that fifteen hundred to the lady	отдать эти полторы тысячи той особе, которая вам
who had entrusted it to you? And why could you not have explained things to her, and in view	их доверила, и, уже объяснившись с нею, почему
of your position, which you describe as being so awful, why could you not have had recourse to the plan which would so naturally have occurred to one’s	бы вам, ввиду вашего тогдашнего положения, столь ужасного, как вы его рисуете, не испробовать комбинацию, столь естественно представляющуюся уму, то есть
mind, that is, after honorably confessing your errors	после благородного признания ей в ваших ошибках, почему
to her, why could you not have asked her to lend you the sum needed for your expenses, which, with	бы вам у ней же и не попросить потребную на ваши расходы сумму, в которой она, при великодушном сердце
her generous heart, she would certainly not have refused you in your distress, especially if it had been with some guarantee, or even on the security you	своем и видя ваше расстройство, уж конечно бы вам не отказала, особенно если бы под документ, или, наконец,
offered to the merchant Samsonov, and to Madame Hohlakov?	хотя бы под такое же обеспечение, которое вы предлагали
I suppose you still regard that security as of value?” Mitya suddenly crimsoned.	купцу Самсонову и госпоже Хохлаковой? Ведь считаете же вы даже до сих пор это обеспечение ценным? Митя вдруг покраснел:
“Surely you don’t think me such an out and	— Неужто же вы меня считаете даже до такой
out scoundrel as that? You can’t be speaking in earnest?” he said, with indignation, looking the prosecutor straight in the face, and seeming unable to believe his ears.	уж степени подлецом? Не может быть, чтобы вы это серьезно!.. — проговорил он с негодованием, смотря в глаза прокурору и как бы не веря, что от него слышал.
“I assure you I’m in earnest.... Why do you imagine	— Уверяю вас, что серьезно... Почему вы думаете,
I’m not serious?” It was the prosecutor’s turn to be surprised.	что несерьезно? — удивился в свою очередь и прокурор.
“Oh, how base that would have been! Gentlemen, do	— О, как это было бы подло! Господа, знаете ли вы,
you know, you are torturing me! Let me tell you everything, so be it. I’ll confess all my infernal wickedness,	что вы меня мучаете! Извольте, я вам всё скажу, так и быть, я вам теперь уже во всей
but to put you to shame, and you’ll be surprised	моей инфернальности признаюсь, но чтобы вас же
yourselves at the depth of ignominy to which a medley of human passions can sink. You must know that I already had that plan myself, that plan you spoke of, just now, prosecutor! Yes, gentlemen, I, too,	устыдить, и вы сами удивитесь, до какой подлости может дойти комбинация чувств человеческих. Знайте же, что я уже имел эту комбинацию сам, вот эту самую, про которую вы сейчас говорили, прокурор! Да,
have had that thought in my mind all this current	господа, и у меня была эта мысль в этот проклятый
month, so that I was on the point of deciding to go to Katya—I was mean enough for that. But to go to her, to tell her of my treachery, and for that very treachery, to carry it out, for the expenses of that treachery, to beg for money from her, Katya	месяц, так что почти уже решался идти к Кате, до того был подл! Но идти к ней, объявить ей мою измену и на эту же измену, для исполнения же этой измены, для предстоящих расходов на эту измену, у ней же, у Кати же, просить денег (просить,
(to beg, do you hear, to beg), and go straight from her to run away with the other, the rival, who hated	слышите, просить!) и тотчас от нее же убежать с другою, с ее соперницей, с ее ненавистницей
and insulted her—to think of it! You must be mad, prosecutor!” “Mad I am not, but I did speak in haste, without	и обидчицей, — помилуйте, да вы с ума сошли, прокурор! — С ума не с ума, но, конечно, я сгоряча не сообразил...
thinking ... of that feminine jealousy ... if there	насчет этой самой вот женской ревности... если
could be jealousy in this case, as you assert	тут действительно могла быть ревность, как вы
... yes, perhaps there is something of the kind,” said the prosecutor, smiling.	утверждаете... да, пожалуй, тут есть нечто в этом роде, — усмехнулся прокурор.
“But that would have been so infamous!” Mitya brought his fist down on the table fiercely. “That would	— Но это была бы уж такая мерзость, — свирепо ударил Митя кулаком по столу, — это так бы воняло, что
have been filthy beyond everything! Yes, do you know that she might have given me that money, yes, and she would have given it, too; she’d have been	уж я и не знаю! Да знаете ли вы, что она могла бы мне дать эти деньги, да и дала бы, наверно
certain to give it, to be revenged on me, she’d have given it to satisfy her vengeance, to show her contempt for me, for hers is an infernal nature,	дала бы, из отмщения мне дала бы, из наслаждения мщением, из презрения ко мне дала бы, потому
too, and she’s a woman of great wrath. I’d have taken the money, too, oh, I should have taken it; I should have taken it, and then, for the rest of my life	что это тоже инфернальная душа и великого гнева женщина! Я-то бы деньги взял, о, взял бы, взял,
... oh, God! Forgive me, gentlemen, I’m making such	и тогда всю жизнь... о боже! Простите, господа,
an outcry because I’ve had that thought in my mind so lately, only the day before yesterday,	я потому так кричу, что у меня была эта мысль еще так недавно, еще всего только третьего дня,
that night when I was having all that bother with Lyagavy, and afterwards yesterday, all day yesterday, I remember, till that happened ...”	именно когда я ночью с Лягавым возился, и потом вчера, да, и вчера, весь день вчера, я помню это, до самого этого случая...
“Till what happened?” put in Nikolay Parfenovitch inquisitively, but Mitya did not hear it. “I have made you an awful confession,” Mitya said	— До какого случая? — ввернул было Николай Парфенович с любопытством, но Митя не расслышал. — Я сделал вам страшное признание, — мрачно заключил
gloomily in conclusion. “You must appreciate it, and what’s more, you must respect it, for if not,	он. — Оцените же его, господа. Да мало того, мало оценить, не оцените, а цените его, а если нет, если
if that leaves your souls untouched, then you’ve	и это пройдет мимо ваших душ, то тогда уже
simply no respect for me, gentlemen, I tell you that,	вы прямо не уважаете меня, господа, вот что я вам
and I shall die of shame at having confessed it	говорю, и я умру от стыда, что признался таким,
to men like you! Oh, I shall shoot myself! Yes,	как вы! О, я застрелюсь! Да я уже вижу, вижу,
I see, I see already that you don’t believe me. What, you want to write that down, too?” he cried in dismay.	что вы мне не верите! Как, так вы и это хотите записывать? — вскричал он уже в испуге.
“Yes, what you said just now,” said Nikolay Parfenovitch, looking at him in surprise, “that is, that up to the last hour you were still contemplating going to Katerina Ivanovna to beg that sum from her....	— Да вот что вы сейчас сказали, — в удивлении смотрел на него Николай Парфенович, — то есть что вы до самого последнего часа всё еще располагали идти к госпоже Верховцевой просить у нее эту
I assure you, that’s a very important piece of evidence	сумму... Уверяю вас, что это очень важное для нас
for us, Dmitri Fyodorovitch, I mean for the whole	показание, Дмитрий Федорович, то есть про весь этот
case ... and particularly for you, particularly important for you.”	случай... и особенно для вас, особенно для вас важное.
“Have mercy, gentlemen!” Mitya flung up his hands.	— Помилосердуйте, господа, — всплеснул руками Митя,
“Don’t write that, anyway; have some shame. Here I’ve torn my heart asunder before you, and you seize the opportunity and are fingering the wounds in both halves.... Oh, my God!” In despair he hid his face in his hands.	— хоть этого-то не пишите, постыдитесь! Ведь я, так сказать, душу мою разорвал пополам пред вами, а вы воспользовались и роетесь пальцами по разорванному месту в обеих половинах... О боже! Он закрылся в отчаянии руками.
“Don’t worry yourself so, Dmitri Fyodorovitch,” observed the prosecutor, “everything that is written down will be read over to you afterwards, and what you don’t agree to we’ll alter as you like. But now	— Не беспокойтесь так, Дмитрий Федорович, — заключил прокурор, — всё теперь записанное вы потом прослушаете сами и с чем не согласитесь, мы по вашим словам изменим, а теперь я вам один вопросик еще в третий раз повторю:
I’ll ask you one little question for the second time. Has no one, absolutely no one, heard from you of that	неужто в самом деле никто, так-таки вовсе никто,
money you sewed up? That, I must tell you, is almost impossible to believe.”	не слыхал от вас об этих зашитых вами в ладонку деньгах? Это, я вам скажу, почти невозможно представить.
“No one, no one, I told you so before, or you’ve not understood anything! Let me alone!”	— Никто, никто, я сказал, иначе вы ничего не поняли! Оставьте меня в покое.
“Very well, this matter is bound to be explained,	— Извольте-с, это дело должно объясниться и еще много
and there’s plenty of time for it, but meantime,	к тому времени впереди, но пока рассудите: у нас,
consider; we have perhaps a dozen witnesses that	может быть, десятки свидетельств о том, что вы
you yourself spread it abroad, and even shouted almost everywhere about the three thousand you’d spent here; three thousand, not fifteen hundred.	именно сами распространяли и даже кричали везде о трех тысячах, истраченных вами, о трех, а не
And now, too, when you got hold of the money you had yesterday, you gave many people to understand that you had brought three thousand with you.”	о полутора, да и теперь, при появлении вчерашних денег, тоже многим успели дать знать, что денег опять привезли с собою три тысячи...
“You’ve got not dozens, but hundreds of witnesses,	— Не десятки, а сотни свидетельств у вас в
two hundred witnesses, two hundred have heard it, thousands have heard it!” cried Mitya.	руках, две сотни свидетельств, две сотни человек слышали, тысяча слышала! — воскликнул Митя.
“Well, you see, all bear witness to it. And the word _all_ means something.” “It means nothing. I talked rot, and every one began repeating it.” “But what need had you to ‘talk rot,’ as you call it?” “The devil knows. From bravado perhaps ... at	— Ну вот видите-с, все, все свидетельствуют. Так ведь значит же что-нибудь слово все? — Ничего не значит, я соврал, а за мной и все стали врать. — Да зачем же вам-то так надо было «врать», как вы изъясняетесь? — А черт знает. Из похвальбы, может быть... так... что вот так много денег
having wasted so much money.... To try and forget that money I had sewn up, perhaps ... yes, that	прокутил... Из того, может, чтоб об этих зашитых деньгах
was why ... damn it ... how often will you ask me that question? Well, I told a fib, and that was the end of it, once I’d said it, I didn’t care to correct it. What does a man tell lies for sometimes?”	забыть... да, это именно оттого... черт... который раз вы задаете этот вопрос? Ну, соврал, и кончено, раз соврал и уж не хотел переправлять. Из-за чего иной раз врет человек?
“That’s very difficult to decide, Dmitri Fyodorovitch,	— Это очень трудно решить, Дмитрий Федорович,
what makes a man tell lies,” observed the prosecutor	из-за чего врет человек, — внушительно проговорил
impressively. “Tell me, though, was that ‘amulet,’ as you call it, on your neck, a big thing?” “No, not big.” “How big, for instance?” “If you fold a hundred‐rouble note in half, that would be the size.” “You’d better show us the remains of it. You must have them somewhere.”	прокурор. — Скажите, однако, велика ли была эта, как вы называете ее, ладонка, на вашей шее? — Нет, не велика. — А какой, например, величины? — Бумажку сторублевую пополам сложить — вот и величина. — А лучше бы вы нам показали лоскутки? Ведь они где-нибудь при вас.
“Damnation, what nonsense! I don’t know where they are.” “But excuse me: where and when did you take it	— Э, черт... какие глупости... я не знаю, где они. — Но позвольте, однако: где же и когда вы ее сняли
off your neck? According to your own evidence you didn’t go home.” “When I was going from Fenya’s to Perhotin’s, on the way I tore it off my neck and took out the money.” “In the dark?” “What should I want a light for? I did it with my fingers in one minute.” “Without scissors, in the street?”	с шеи? Ведь вы, как сами показываете, домой не заходили? — А вот как от Фени вышел и шел к Перхотину, дорогой и сорвал с шеи и вынул деньги. — В темноте? — Для чего тут свечка? Я это пальцем в один миг сделал.
“In the market‐place I think it was. Why scissors? It was an old rag. It was torn in a minute.”	— Без ножниц, на улице? — На площади, кажется; зачем ножницы? Ветхая тряпка, сейчас разодралась.
“Where did you put it afterwards?” “I dropped it there.” “Where was it, exactly?”	— Куда же вы ее потом дели? — Там же и бросил. — Где именно?
“In the market‐place, in the market‐place! The devil knows whereabouts. What do you want to know for?” “That’s extremely important, Dmitri Fyodorovitch.	— Да на площади же, вообще на площади! Черт ее знает где на площади. Да для чего вам это? — Это чрезвычайно важно, Дмитрий Федорович: вещественные
It would be material evidence in your favor. How is	доказательства в вашу же пользу, и как это вы не
it you don’t understand that? Who helped you to sew it up a month ago?”	хотите понять? Кто же вам помогал зашивать месяц назад?
“No one helped me. I did it myself.”	— Никто не помогал, сам зашил.
“Can you sew?” “A soldier has to know how to sew. No knowledge was needed to do that.” “Where did you get the material, that is, the rag in which you sewed the money?”	— Вы умеете шить? — Солдат должен уметь шить, а тут и уменья никакого не надо. — Где же вы взяли материал, то есть эту тряпку, в которую зашили?
“Are you laughing at me?” “Not at all. And we are in no mood for laughing, Dmitri Fyodorovitch.”	— Неужто вы не смеетесь? — Отнюдь нет, и нам вовсе не до смеха, Дмитрий Федорович.
“I don’t know where I got the rag from—somewhere, I suppose.” “I should have thought you couldn’t have forgotten it?” “Upon my word, I don’t remember. I might have torn a bit off my linen.”	— Не помню, где взял тряпку, где-нибудь взял. — Как бы, кажется, этого-то уж не запомнить? — Да ей-богу же не помню, может, что-нибудь разодрал из белья.
“That’s very interesting. We might find in your lodgings	— Это очень интересно: в вашей квартире могла бы
to‐morrow the shirt or whatever it is from which	завтра отыскаться эта вещь, рубашка, может быть,
you tore the rag. What sort of rag was it, cloth or linen?” “Goodness only knows what it was. Wait a bit.... I believe I didn’t tear it off anything. It was a bit of calico.... I believe I sewed it up in a cap of my landlady’s.”	от которой вы оторвали кусок. Из чего эта тряпка была: из холста, из полотна? — Черт ее знает из чего. Постойте... Я, кажется, ни от чего не отрывал. Она была коленкоровая... Я, кажется, в хозяйкин чепчик зашил.
“In your landlady’s cap?” “Yes. I took it from her.” “How did you get it?” “You see, I remember once taking a cap for a rag, perhaps to wipe my pen on. I took it without asking, because it was a worthless rag. I tore it up, and I took the notes and sewed them up in it.	— В хозяйкин чепчик? — Да, я у ней утащил. — Как это утащили? — Видите, я действительно, помнится, как-то утащил один чепчик на тряпки, а может, перо обтирать. Взял тихонько, потому никуда не годная тряпка, лоскутки у меня валялись, а тут эти полторы тысячи, я взял
I believe it was in that very rag I sewed them. An old piece of calico, washed a thousand times.” “And you remember that for certain now?” “I don’t know whether for certain. I think it was in the cap. But, hang it, what does it matter?”	и зашил... Кажется, именно в эти тряпки зашил. Старая коленкоровая дрянь, тысячу раз мытая. — И вы это твердо уже помните? — Не знаю, твердо ли. Кажется, в чепчик. Ну да наплевать!
“In that case your landlady will remember that the thing was lost?”	— В таком случае ваша хозяйка могла бы по крайней мере припомнить, что у нее пропала эта вещь?
“No, she won’t, she didn’t miss it. It was an old rag, I tell you, an old rag not worth a farthing.”	— Вовсе нет, она и не хватилась. Старая тряпка, говорю вам, старая тряпка, гроша не стоит.
“And where did you get the needle and thread?”	— А иголку откуда взяли, нитки?
“I’ll stop now. I won’t say any more. Enough of it!” said Mitya, losing his temper at last.	— Я прекращаю, больше не хочу. Довольно! — рассердился наконец Митя.
“It’s strange that you should have so completely forgotten where you threw the pieces in the market‐place.”	— И странно опять-таки, что вы так совсем уж забыли, в каком именно месте бросили на площади эту... ладонку.
“Give orders for the market‐place to be swept to‐morrow, and perhaps you’ll find it,” said Mitya, sneering.	— Да велите завтра площадь выместь, может, найдете, — усмехнулся Митя. — Довольно, господа,
“Enough, gentlemen, enough!” he decided, in an exhausted voice. “I see you don’t believe me! Not for a moment! It’s my fault, not yours. I ought	довольно, — измученным голосом порешил он. — Вижу ясно: вы мне не поверили! Ни в чем и ни на грош! Вина
not to have been so ready. Why, why did I degrade	моя, а не ваша, не надо было соваться. Зачем, зачем
myself by confessing my secret to you? It’s a joke	я омерзил себя признанием в тайне моей! А вам
to you. I see that from your eyes. You led me on	это смех, я по глазам вашим вижу. Это вы меня,
to it, prosecutor? Sing a hymn of triumph if you can.... Damn you, you torturers!”	прокурор, довели! Пойте себе гимн, если можете... Будьте вы прокляты, истязатели!
He bent his head, and hid his face in his hands. The lawyers were silent. A minute later he raised	Он склонился головой и закрыл лицо руками. Прокурор и следователь молчали. Через минуту он поднял голову
his head and looked at them almost vacantly. His face	и как-то без мысли поглядел на них. Лицо
now expressed complete, hopeless despair, and he sat mute and passive as though hardly conscious of what was happening. In the meantime they had to finish what they were about. They had immediately	его выражало уже совершившееся, уже безвозвратное отчаяние, и он как-то тихо замолк, сидел и как будто себя не помнил. Между тем надо было оканчивать
to begin examining the witnesses. It was by now	дело: следовало неотложно перейти к допросу свидетелей.
eight o’clock in the morning. The lights had been	Было уже часов восемь утра. Свечи давно уже как
extinguished long ago. Mihail Makarovitch and Kalganov, who had been continually in and out of the room all the while the interrogation had been going on,	потушили. Михаил Макарович и Калганов, всё время допроса входившие и уходившие из комнаты, на этот
had now both gone out again. The lawyers, too,	раз оба опять вышли. Прокурор и следователь имели
looked very tired. It was a wretched morning,	тоже чрезвычайно усталый вид. Наставшее утро было
the whole sky was overcast, and the rain streamed down in bucketfuls. Mitya gazed blankly out of the window.	ненастное, всё небо затянулось облаками, и дождь лил как из ведра. Митя без мысли смотрел на окна.
“May I look out of the window?” he asked Nikolay Parfenovitch, suddenly.	— А можно мне в окно поглядеть? — спросил он вдруг Николая Парфеновича.
“Oh, as much as you like,” the latter replied.	— О, сколько вам угодно, — ответил тот.
Mitya got up and went to the window.... The rain lashed against its little greenish panes. He could see	Митя встал и подошел к окну. Дождь так и сек в маленькие зеленоватые стекла окошек. Виднелась прямо под
the muddy road just below the house, and farther away, in the rain and mist, a row of poor, black, dismal huts, looking even blacker and	окном грязная дорога, а там дальше, в дождливой мгле, черные, бедные, неприглядные ряды изб, еще более, казалось, почерневших и победневших
poorer in the rain. Mitya thought of “Phœbus the golden‐haired,” and how he had meant to shoot	от дождя. Митя вспомнил про «Феба златокудрого»
himself at his first ray. “Perhaps it would be even	и как он хотел застрелиться с первым лучом
better on a morning like this,” he thought with a	его. «Пожалуй, в такое утро было бы и лучше», —
smile, and suddenly, flinging his hand downwards, he turned to his “torturers.”	усмехнулся он и вдруг, махнув сверху вниз рукой, повернулся к «истязателям»:
“Gentlemen,” he cried, “I see that I am lost! But	— Господа! — воскликнул он, — я ведь вижу, что я
she? Tell me about her, I beseech you. Surely she	пропал. Но она? Скажите мне про нее, умоляю вас,
need not be ruined with me? She’s innocent, you	неужели и она пропадет со мной? Ведь она невинна,
know, she was out of her mind when she cried last	ведь она вчера кричала не в уме, что «во всем виновата».
night ‘It’s all my fault!’ She’s done nothing, nothing! I’ve been grieving over her all night as I sat with you.... Can’t you, won’t you tell me what you are going to do with her now?”	Она ни в чем, ни в чем не виновата! Я всю ночь скорбел, с вами сидя... Нельзя ли, не можете ли мне сказать: что вы с нею теперь сделаете?
“You can set your mind quite at rest on that score,	— Решительно успокойтесь на этот счет, Дмитрий
Dmitri Fyodorovitch,” the prosecutor answered at once, with evident alacrity. “We have, so far, no grounds for interfering with the lady in whom	Федорович, — тотчас же и с видимою поспешностью ответил прокурор, — не имеем пока никаких значительных мотивов хоть в чем-нибудь обеспокоить особу, которою
you are so interested. I trust that it may be the	вы так интересуетесь. В дальнейшем ходе дела, надеюсь,
same in the later development of the case.... On the contrary, we’ll do everything that lies in our power in that matter. Set your mind completely at rest.”	окажется то же... Напротив, сделаем в этом смысле всё, что только можно с нашей стороны. Будьте совершенно спокойны.
“Gentlemen, I thank you. I knew that you	— Господа, благодарю вас, я ведь так и знал,
were honest, straight‐forward people in spite of	что вы все-таки же честные и справедливые люди,
everything. You’ve taken a load off my heart.... Well, what are we to do now? I’m ready.”	несмотря ни на что. Вы сняли бремя с души... Ну, что же мы теперь будем делать? Я готов.
“Well, we ought to make haste. We must pass to examining the witnesses without delay. That must be done in your presence and therefore—”	— Да вот-с, поспешить бы надо. Нужно неотложно перейти к допросу свидетелей. Всё это должно произойти непременно в вашем присутствии, а потому...
“Shouldn’t we have some tea first?” interposed Nikolay Parfenovitch, “I think we’ve deserved it!” They decided that if tea were ready downstairs (Mihail Makarovitch had, no doubt, gone down to get some) they would have a glass and then “go on and on,”	— А не выпить ли сперва чайку? — перебил Николай Парфенович, — ведь уж, кажется, заслужили! Порешили, что если есть готовый чай внизу (ввиду того, что Михаил Макарович наверно ушел «почаевать»), то выпить по стаканчику и затем «продолжать и продолжать». Настоящий же чай и «закусочку»
putting off their proper breakfast until a more favorable	отложить до более свободного часа. Чай действительно
opportunity. Tea really was ready below, and was	нашелся внизу, и его вскорости доставили наверх.
soon brought up. Mitya at first refused the glass	Митя сначала отказался от стакана, который ему любезно
that Nikolay Parfenovitch politely offered him, but afterwards he asked for it himself and drank	предложил Николай Парфенович, но потом сам попросил
it greedily. He looked surprisingly exhausted.	и выпил с жадностью. Вообще же имел какой-то даже
It might have been supposed from his Herculean	удивительно измученный вид. Казалось бы, при его
strength that one night of carousing, even accompanied by the most violent emotions, could have had little effect on him. But he felt that he could hardly hold his head up, and from time to time all the objects	богатырских силах, что могла значить одна ночь кутежа и хотя бы самых сильных притом ощущений? Но он сам чувствовал, что едва сидит, а по временам так все предметы начинали как бы ходить и вертеться
about him seemed heaving and dancing before his eyes. “A little more and I shall begin raving,” he said to himself.	у него пред глазами. «Еще немного, и, пожалуй; бредить начну», — подумал он про себя.
Chapter VIII. The Evidence Of The Witnesses. The Babe The examination of the witnesses began. But	VIII ПОКАЗАНИЕ СВИДЕТЕЛЕЙ. ДИТЁ Допрос свидетелей начался. Но мы уже не станем продолжать
we will not continue our story in such detail as	наш рассказ в такой подробности, в какой вели его
before. And so we will not dwell on how Nikolay Parfenovitch	до сих пор. А потому и опустим о том, как Николай
impressed on every witness called that he must	Парфенович внушал каждому призываемому свидетелю,

---

give his evidence in accordance with truth and conscience, and that he would afterwards have to repeat	что тот должен показывать по правде и совести и что впоследствии должен будет повторить это показание
his evidence on oath, how every witness was called	свое под присягой. Как, наконец, от каждого свидетеля
upon to sign the protocol of his evidence, and so	требовалось, чтоб он подписал протокол своих показаний,
on. We will only note that the point principally insisted upon in the examination was the question of the three thousand roubles, that is, was the sum spent here, at Mokroe, by Mitya on the	и проч., и проч. Отметим лишь одно, что главнейший пункт, на который обращалось всё внимание допрашивавших, преимущественно был всё тот же самый вопрос о трех
first occasion, a month before, three thousand or fifteen hundred? And again had he spent three	тысячах, то есть было ли их три или полторы в первый раз, то есть в первый кутеж Дмитрия Федоровича здесь в Мокром, месяц назад, и было ли их три
thousand or fifteen hundred yesterday? Alas, all the evidence given by every one turned out to be against Mitya. There was not one in his favor, and some witnesses introduced new, almost crushing facts, in contradiction of his, Mitya’s, story.	или полторы тысячи вчера, во второй кутеж Дмитрия Федоровича. Увы, все свидетельства, все до единого, оказались против Мити, и ни одного в его пользу, а иные из свидетельств так даже внесли новые, почти ошеломляющие факты в опровержение показаний
The first witness examined was Trifon Borissovitch. He was not in the least abashed as he stood before the lawyers. He had, on the contrary, an air	его. Первым спрошенным был Трифон Борисыч. Он предстал пред допрашивающими без малейшего страха, напротив,
of stern and severe indignation with the accused,	с видом строгого и сурового негодования против
which gave him an appearance of truthfulness	обвиняемого и тем несомненно придал себе вид чрезвычайной
and personal dignity. He spoke little, and with reserve, waited to be questioned, answered precisely and deliberately. Firmly and unhesitatingly	правдивости и собственного достоинства. Говорил мало, сдержанно, ждал вопросов, отвечал точно и обдуманно.
he bore witness that the sum spent a month before could not have been less than three thousand, that	Твердо и не обинуясь показал, что месяц назад не
all the peasants about here would testify that they had heard the sum of three thousand mentioned by Dmitri Fyodorovitch himself. “What a lot of money he flung away on the gypsy girls alone! He wasted a thousand, I daresay, on them alone.”	могло быть истрачено менее трех тысяч, что здесь все мужики покажут, что слышали о трех тысячах от самого «Митрий Федорыча»: «Одним цыганкам сколько денег перебросали. Им одним небось за тысячу перевалило».
“I don’t believe I gave them five hundred,” was Mitya’s gloomy comment on this. “It’s a pity I didn’t count the money at the time, but I was drunk....”	— И пятисот, может, не дал, — мрачно заметил на это Митя, — вот только не считал тогда, пьян был, а жаль...
Mitya was sitting sideways with his back to the curtains. He listened gloomily, with a melancholy and exhausted air, as though he would say: “Oh, say what you like. It makes no difference now.”	Митя сидел на этот раз сбоку, спиной к занавескам, слушал мрачно, имел вид грустный и усталый, как бы говоривший: «Э, показывайте что хотите, теперь всё равно!»
“More than a thousand went on them, Dmitri Fyodorovitch,”	— Больше тысячи пошло на них, Митрий Федорович, —
retorted Trifon Borissovitch firmly. “You flung it	твердо опроверг Трифон Борисович, — бросали зря, а
about at random and they picked it up. They were a rascally, thievish lot, horse‐stealers, they’ve been driven away from here, or maybe they’d bear witness themselves how much they got from you.	они подымали. Народ-то ведь этот вор и мошенник, конокрады они, угнали их отселева, а то они сами, может, показали бы, скольким от вас поживились. Сам
I saw the sum in your hands, myself—count it I didn’t, you didn’t let me, that’s true enough—but by	я в руках у вас тогда сумму видел — считать не считал, вы мне не давали, это справедливо,
the look of it I should say it was far more than fifteen	а на глаз, помню, многим больше было, чем полторы
hundred ... fifteen hundred, indeed! We’ve seen money too. We can judge of amounts....”	тысячи... Куды полторы! Видывали и мы деньги, могим судить...
As for the sum spent yesterday he asserted that Dmitri Fyodorovitch had told him, as soon as he arrived, that he had brought three thousand with him.	Насчет вчерашней же суммы Трифон Борисович прямо показал, что Дмитрий Федорович сам ему, только что встал с лошадей, объявил, что привез три тысячи.
“Come now, is that so, Trifon Borissovitch?” replied	— Полно, так ли, Трифон Борисыч, — возразил было
Mitya. “Surely I didn’t declare so positively that I’d brought three thousand?”	Митя, — неужто так-таки положительно объявил, что привез три тысячи?
“You did say so, Dmitri Fyodorovitch. You said it	— Говорили, Митрий Федорович. При Андрее говорили.
before Andrey. Andrey himself is still here. Send for him. And in the hall, when you were treating	Вот он тут сам Андрей, еще не уехал, призовите
the chorus, you shouted straight out that you	его. А там в зале, когда хор потчевали, так прямо
would leave your sixth thousand here—that is with	закричали, что шестую тысячу здесь оставляете, —
what you spent before, we must understand. Stepan	с прежними то есть, оно так понимать надо. Степан
and Semyon heard it, and Pyotr Fomitch Kalganov, too, was standing beside you at the time. Maybe he’d remember it....” The evidence as to the “sixth” thousand made an extraordinary impression on the two lawyers. They were delighted with this new mode of reckoning;	да Семен слышали, да Петр Фомич Калганов с вами тогда рядом стоял, может, и они тоже запомнили... Показание о шестой тысяче принято было с необыкновенным впечатлением допрашивающими. Понравилась новая редакция: три да три, значит, шесть, стало быть, три тысячи
three and three made six, three thousand then and three now made six, that was clear. They questioned all the peasants suggested by Trifon	тогда да три тысячи теперь, вот они и все шесть, выходило ясно. Опросили всех указанных Трифоном Борисовичем
Borissovitch, Stepan and Semyon, the driver	мужиков, Степана и Семена, ямщика Андрея и Петра
Andrey, and Kalganov. The peasants and the driver unhesitatingly confirmed Trifon Borissovitch’s evidence. They noted down, with particular care,	Фомича Калганова. Мужики и ямщик не обинуясь подтвердили показание Трифона Борисыча. Кроме того, особенно
Andrey’s account of the conversation he had had with	записали, со слов Андрея, о разговоре его с Митей
Mitya on the road: “ ‘Where,’ says he, ‘am I, Dmitri	дорогой насчет того, «куда, дескать, я, Дмитрий
Fyodorovitch, going, to heaven or to hell, and shall I be forgiven in the next world or not?’ ”	Федорович, попаду: на небо аль в ад, и простят
The psychological Ippolit Kirillovitch heard this with a subtle smile, and ended by recommending that	ли мне на том свете аль нет?» «Психолог» Ипполит Кириллович выслушал всё это с тонкою улыбкой и кончил
these remarks as to where Dmitri Fyodorovitch would go should be “included in the case.”	тем, что и это показание о том, куда Дмитрий Федорович попадет, порекомендовал «приобщить к делу».
Kalganov, when called, came in reluctantly, frowning and ill‐humored, and he spoke to the lawyers as though he had never met them before in his life,	Спрошенный Калганов вошел нехотя, хмурый, капризный, и разговаривал с прокурором и с Николаем Парфеновичем
though they were acquaintances whom he had been meeting	так, как бы в первый раз увидел их в жизни, тогда
every day for a long time past. He began by saying	как был давний и ежедневный их знакомый. Он начал
that “he knew nothing about it and didn’t want	с того, что «ничего этого не знает и знать не хочет».
to.” But it appeared that he had heard of the “sixth” thousand, and he admitted that he had been standing	Но о шестой тысяче, оказалось, слышал и он, признался,
close by at the moment. As far as he could see he “didn’t know” how much money Mitya had in his hands. He affirmed that the Poles had cheated at cards. In reply to reiterated questions he	что в ту минуту подле стоял. На его взгляд, денег было у Мити в руках «не знаю сколько». Насчет того, что поляки в картах передернули, показал утвердительно. Объяснил тоже, на повторенные расспросы,
stated that, after the Poles had been turned out,	что по изгнании поляков действительно дела Мити у
Mitya’s position with Agrafena Alexandrovna had certainly improved, and that she had said that she loved him.	Аграфены Александровны поправились и что она сама
He spoke of Agrafena Alexandrovna with reserve	сказала, что его любит. Об Аграфене Александровне
and respect, as though she had been a lady of the	изъяснялся сдержанно и почтительно, как будто она
best society, and did not once allow himself to call her Grushenka. In spite of the young man’s obvious repugnance at giving evidence, Ippolit Kirillovitch examined him at great length, and only from him learnt all the details of what made up Mitya’s “romance,”	была самого лучшего общества барыня, и даже ни разу не позволил себе назвать ее «Грушенькой». Несмотря на видимое отвращение молодого человека показывать, Ипполит Кириллович расспрашивал его долго и лишь от него узнал все подробности того,
so to say, on that night. Mitya did not once pull Kalganov up. At last they let the young man go, and he left the room with unconcealed indignation.	что составляло, так сказать, «роман» Мити в эту ночь. Митя ни разу не остановил Калганова. Наконец юношу отпустили, и он удалился с нескрываемым негодованием.
The Poles, too, were examined. Though they had	Допросили и поляков. Они в своей комнатке хоть и
gone to bed in their room, they had not slept all night, and on the arrival of the police officers they	легли было спать, но во всю ночь не заснули, а с
hastily dressed and got ready, realizing that they would certainly be sent for. They gave their evidence with dignity, though not without some	прибытием властей поскорей оделись и прибрались, сами понимая, что их непременно потребуют. Явились они с достоинством, хотя и не без некоторого
uneasiness. The little Pole turned out to be	страху. Главный, то есть маленький пан, оказался
a retired official of the twelfth class, who had	чиновником двенадцатого класса в отставке, служил
served in Siberia as a veterinary surgeon. His name	в Сибири ветеринаром, по фамилии же
was Mussyalovitch. Pan Vrublevsky turned out to be an uncertificated dentist. Although Nikolay	был пан Муссялович. Пан же Врублевский оказался вольнопрактикующим дантистом, по-русски зубным врачом. Оба они как вошли в комнату, так тотчас же,
Parfenovitch asked them questions on entering the	несмотря на вопросы Николая Парфеновича, стали обращаться
room they both addressed their answers to Mihail Makarovitch, who was standing on one side, taking	с ответами к стоявшему в стороне Михаилу Макаровичу,
him in their ignorance for the most important person and in command, and addressed him at	принимая его, по неведению, за главный чин и начальствующее здесь лицо и называя его с
every word as “Pan Colonel.” Only after several reproofs from Mihail Makarovitch himself, they	каждым словом: «пане пулковнику». И только после нескольких разов и наставления самого Михаила
grasped that they had to address their answers	Макаровича догадались, что надобно обращаться с ответами
to Nikolay Parfenovitch only. It turned out that they could speak Russian quite correctly except	лишь к Николаю Парфеновичу. Оказалось, что по-русски они умели даже весьма и весьма правильно говорить,
for their accent in some words. Of his	кроме разве выговора иных слов. Об отношениях
relations with Grushenka, past and present, Pan	своих к Грушеньке, прежних и теперешних, пап Муссялович
Mussyalovitch spoke proudly and warmly, so that Mitya was roused at once and declared that he would not allow the “scoundrel” to speak like that	стал было заявлять горячо и гордо, так что Митя сразу вышел из себя и закричал, что не позволит
in his presence! Pan Mussyalovitch at once called	«подлецу» при себе так говорить. Пан Муссялович
attention to the word “scoundrel” and begged that it should be put down in the protocol. Mitya fumed with rage. “He’s a scoundrel! A scoundrel! You can put that	тотчас же обратил внимание на слово «подлец» и попросил внести в протокол. Митя закипел от ярости.
down. And put down, too, that, in spite of the protocol	— И подлец, подлец! Внесите это и внесите тоже,
I still declare that he’s a scoundrel!” he cried.	что, несмотря на протокол, я все-таки кричу, что подлец! — прокричал он.
Though Nikolay Parfenovitch did insert this in the protocol, he showed the most praiseworthy tact and management. After sternly reprimanding Mitya, he	Николай Парфенович хоть и внес в протокол, но проявил при сем неприятном случае самую похвальную деловитость и умение распорядиться: после строгого внушения
cut short all further inquiry into the romantic aspect of the case, and hastened to pass to what was essential. One piece of evidence given by the Poles roused special interest in the lawyers: that was how, in that very room, Mitya had tried	Мите он сам тотчас же прекратил все дальнейшие расспросы касательно романической стороны дела и поскорее перешел к существенному. В существенном же явилось одно показание панов, возбудившее необыкновенное любопытство следователей: это именно о том, как
to buy off Pan Mussyalovitch, and had offered	подкупал Митя, в той комнатке, пана Муссяловича
him three thousand roubles to resign his claims,	и предлагал ему три тысячи отступного с тем,
seven hundred roubles down, and the remaining two thousand three hundred “to be paid next day in the town.” He had sworn at the time that he had not	что семьсот рублей в руки, а остальные две тысячи триста «завтра же утром в городе», причем клялся
the whole sum with him at Mokroe, but that his money	честным словом, объявляя, что здесь, в Мокром, с ним
was in the town. Mitya observed hotly that he	и нет пока таких денег, а что деньги в городе.
had not said that he would be sure to pay	Митя заметил было сгоряча, что не говорил, что наверно
him the remainder next day in the town. But Pan	отдаст завтра в городе, но пан Врублевский подтвердил
Vrublevsky confirmed the statement, and Mitya, after thinking for a moment admitted, frowning, that it	показание, да и сам Митя, подумав с минуту, нахмуренно
must have been as the Poles stated, that he had been excited at the time, and might indeed have said so. The prosecutor positively pounced on this piece of evidence. It seemed to establish for the prosecution (and they did, in fact, base this	согласился, что, должно быть, так и было, как паны говорят, что он был тогда разгорячен, а потому действительно мог так сказать. Прокурор так и впился в показание: оказывалось для следствия ясным (как и впрямь
deduction on it) that half, or a part of, the three	потом вывели), что половина или часть трех тысяч,
thousand that had come into Mitya’s hands might really	доставшихся в руки Мите, действительно могла оставаться
have been left somewhere hidden in the town, or even, perhaps, somewhere here, in Mokroe. This would explain the circumstance, so baffling for	где-нибудь припрятанною в городе, а пожалуй так даже где-нибудь и тут в Мокром, так что выяснялось таким образом и то щекотливое для следствия обстоятельство,
the prosecution, that only eight hundred roubles were to be found in Mitya’s hands. This circumstance had been the one piece of evidence which, insignificant as it was, had hitherto told, to some	что у Мити нашли в руках всего только восемьсот рублей — обстоятельство, бывшее до сих пор хотя единственным и довольно ничтожным, но всё же
extent, in Mitya’s favor. Now this one piece of evidence	некоторым свидетельством в пользу Мити. Теперь
in his favor had broken down. In answer to the	же и это единственное свидетельство в его пользу
prosecutor’s inquiry, where he would have got the remaining two thousand three hundred roubles,	разрушалось. На вопрос прокурора: где же бы он взял остальные две тысячи триста, чтоб отдать завтра пану, коли сам утверждает, что у него было всего
since he himself had denied having more than fifteen	только полторы тысячи, а между тем заверял пана
hundred, Mitya confidently replied that he had meant	своим честным словом, Митя твердо ответил, что хотел
to offer the “little chap,” not money, but a formal deed of conveyance of his rights to the village of	предложить «полячишке» назавтра не деньги, а формальный
Tchermashnya, those rights which he had already	акт на права свои по имению Чермашне, те самые
offered to Samsonov and Madame Hohlakov. The prosecutor positively smiled at the “innocence of this subterfuge.”	права, которые предлагал Самсонову и Хохлаковой. Прокурор даже усмехнулся «невинности выверта».
“And you imagine he would have accepted such a deed as a substitute for two thousand three hundred roubles in cash?” “He certainly would have accepted it,” Mitya	— И вы думаете, что он бы согласился взять эти «права» вместо наличных двух тысяч трехсот рублей? — Непременно согласился бы, — горячо отрезал Митя.
declared warmly. “Why, look here, he might have grabbed	— Помилуйте, да тут не только две, тут четыре, тут
not two thousand, but four or six, for it. He would	шесть даже тысяч он мог бы на этом тяпнуть! Он
have put his lawyers, Poles and Jews, on to the job, and might have got, not three thousand, but the whole property out of the old man.”	бы тотчас набрал своих адвокатишек, полячков да жидков, и не то что три тысячи, а всю бы Чермашню от старика оттягали.
The evidence of Pan Mussyalovitch was, of course, entered in the protocol in the fullest detail. Then they let the Poles go. The incident of the cheating	Разумеется, показание пана Муссяловича внесли в протокол в самой полной подробности. На том панов и отпустили.
at cards was hardly touched upon. Nikolay Parfenovitch was too well pleased with them, as it was, and did not want to worry them with trifles, moreover, it	О факте же передержки в картах почти и не упомянули; Николай Парфенович им слишком был и без того благодарен и пустяками не хотел беспокоить, тем более что
was nothing but a foolish, drunken quarrel over cards.	всё это пустая ссора в пьяном виде за картами и более
There had been drinking and disorder enough, that night.... So the two hundred roubles remained in the pockets of the Poles.	ничего. Мало ли было кутежа и безобразий в ту ночь... Так что деньги, двести рублей, так и остались у панов в кармане.
Then old Maximov was summoned. He came in timidly,	Призвали затем старичка Максимова. Он явился робея,
approached with little steps, looking very disheveled	подошел мелкими шажками, вид имел растрепанный
and depressed. He had, all this time, taken refuge below with Grushenka, sitting dumbly beside her, and “now and then he’d begin blubbering	и очень грустный. Всё время он ютился там внизу подле Грушеньки, сидел с нею молча и «нет-нет да
over her and wiping his eyes with a blue check	и начнет над нею хныкать, а глаза утирает синим клетчатым
handkerchief,” as Mihail Makarovitch described	платочком», как рассказывал потом Михаил Макарович.
afterwards. So that she herself began trying to pacify and comfort him. The old man at once confessed that he had done wrong, that he had borrowed “ten roubles in my poverty,” from Dmitri	Так что она сама уже унимала и утешала его. Старичок тотчас же и со слезами признался, что виноват, что взял у Дмитрия Федоровича взаймы «десять рублей-с, по моей бедности-с» и
Fyodorovitch, and that he was ready to pay it back. To Nikolay Parfenovitch’s direct question, had he noticed how much money Dmitri Fyodorovitch held	что готов возвратить... На прямой вопрос Николая Парфеновича: не заметил ли он, сколько же именно денег было в руках у Дмитрия Федоровича, так как
in his hand, as he must have been able to see the sum better than any one when he took the note from him, Maximov, in the most positive manner, declared that there was twenty thousand.	он ближе всех мог видеть у него в руках деньги, когда получал от него взаймы, — Максимов самым решительным образом ответил, что денег было «двадцать тысяч-с». — А вы видели когда-нибудь
“Have you ever seen so much as twenty thousand before, then?” inquired Nikolay Parfenovitch, with a smile. “To be sure I have, not twenty, but seven, when	двадцать тысяч где-нибудь прежде? — спросил, улыбнувшись, Николай Парфенович. — Как же-с, видел-с, только не двадцать-с, а семь-с,
my wife mortgaged my little property. She’d only	когда супруга моя деревеньку мою заложила. Дала
let me look at it from a distance, boasting of it to me. It was a very thick bundle, all rainbow‐colored notes. And Dmitri Fyodorovitch’s were all rainbow‐colored....” He was not kept long. At last it was Grushenka’s	мне только издали поглядеть, похвалилась предо мной. Очень крупная была пачка-с, всё радужные. И у Дмитрия Федоровича были всё радужные... Его скоро отпустили. Наконец дошла очередь и до Грушеньки. Следователи, видимо, опасались
turn. Nikolay Parfenovitch was obviously apprehensive of the effect her appearance might have on Mitya,	того впечатления, которое могло произвести ее появление на Дмитрия Федоровича, и Николай Парфенович пробормотал
and he muttered a few words of admonition to him, but Mitya bowed his head in silence, giving him	даже несколько слов ему в увещание, но Митя, в ответ ему, молча склонил голову, давая тем знать,
to understand “that he would not make a scene.”	что «беспорядка не произойдет». Ввел Грушеньку сам
Mihail Makarovitch himself led Grushenka in. She entered with a stern and gloomy face, that looked	Михаил Макарович. Она вошла со строгим и угрюмым
almost composed and sat down quietly on the chair	лицом, с виду почти спокойным, и тихо села на указанный
offered her by Nikolay Parfenovitch. She was very pale, she seemed to be cold, and wrapped herself	ей стул напротив Николая Парфеновича. Была она очень бледна, казалось, что ей холодно, и она плотно
closely in her magnificent black shawl. She was	закутывалась в свою прекрасную черную
suffering from a slight feverish chill—the first	шаль. Действительно, с ней начинался тогда легкий
symptom of the long illness which followed that	лихорадочный озноб — начало длинной болезни, которую
night. Her grave air, her direct earnest look and	она потом с этой ночи перенесла. Строгий вид ее, прямой и серьезный взгляд и спокойная манера
quiet manner made a very favorable impression on every one. Nikolay Parfenovitch was even a little bit “fascinated.” He admitted himself, when talking	произвели весьма благоприятное впечатление на всех. Николай Парфенович даже сразу несколько «увлекся». Он признавался сам, рассказывая кое-где потом,
about it afterwards, that only then had he seen “how handsome the woman was,” for, though he had seen her several times before, he had always	что только с этого разу постиг, как эта женщина «хороша собой», а прежде хоть и видывал ее, но всегда
looked upon her as something of a “provincial hetaira.” “She has the manners of the best society,” he said enthusiastically, gossiping about her in a circle of ladies. But this was received with positive indignation by the ladies, who immediately called him a “naughty man,” to his great satisfaction.	считал чем-то вроде «уездной гетеры». «У ней манеры как у самого высшего общества», — восторженно сболтнул он как-то в одном дамском кружке. Но его выслушали с самым полным негодованием и тотчас назвали за это «шалуном», чем он и остался очень
As she entered the room, Grushenka only glanced for an instant at Mitya, who looked at her uneasily.	доволен. Входя в комнату, Грушенька лишь как бы мельком глянула на Митю, в свою очередь с беспокойством на нее поглядевшего, но вид
But her face reassured him at once. After the first inevitable inquiries and warnings, Nikolay	ее в ту же минуту и его успокоил. После первых необходимых вопросов и увещаний Николай Парфенович, хоть и
Parfenovitch asked her, hesitating a little,	несколько запинаясь, но сохраняя самый вежливый,
but preserving the most courteous manner, on what	однако же, вид, спросил ее: «В каких отношениях
terms she was with the retired lieutenant, Dmitri Fyodorovitch Karamazov. To this Grushenka firmly and quietly replied:	состояла она к отставному поручику Дмитрию Федоровичу Карамазову?» На что Грушенька тихо и твердо произнесла:
“He was an acquaintance. He came to see me as an acquaintance during the last month.” To further inquisitive	— Знакомый мой был, как знакомого его в последний месяц принимала.
questions she answered plainly and with complete frankness,	На дальнейшие любопытствующие вопросы прямо
that, though “at times” she had thought him attractive, she had not loved him, but had won his heart as well as his old father’s “in my nasty spite,” that she had seen that Mitya was very jealous of Fyodor	и с полною откровенностью заявила, что хотя он ей «часами» и нравился, но что она не любила его, но завлекала из «гнусной злобы моей», равно как и того «старичка», видела, что Митя ее очень ревновал
Pavlovitch and every one else; but that had only amused her. She had never meant to go to Fyodor Pavlovitch,	к Федору Павловичу и ко всем, но тем лишь тешилась. К Федору же Павловичу совсем никогда не хотела идти,
she had simply been laughing at him. “I had no thoughts for either of them all this last month. I was expecting another man who had wronged me. But I think,” she said in conclusion, “that there’s no	а только смеялась над ним. «В тот весь месяц не до них мне обоих было; я ждала другого человека, предо мной виновного... Только, думаю, — заключила она, — что вам нечего об этом любопытствовать, а
need for you to inquire about that, nor for me to answer you, for that’s my own affair.”	мне нечего вам отвечать, потому это особливое мое дело».
Nikolay Parfenovitch immediately acted upon this	Так немедленно и поступил Николай Парфенович:
hint. He again dismissed the “romantic” aspect of the case and passed to the serious one, that is, to the question of most importance, concerning the	на «романических» пунктах он опять перестал настаивать, а прямо перешел к серьезному, то есть всё к тому же и главнейшему вопросу о трех тысячах.
three thousand roubles. Grushenka confirmed the statement that three thousand roubles had certainly been spent on the first carousal at Mokroe, and, though she	Грушенька подтвердила, что в Мокром, месяц назад, действительно истрачены были три тысячи рублей,
had not counted the money herself, she had heard that it was three thousand from Dmitri Fyodorovitch’s own lips.	и хоть денег сама и не считала, но слышала от самого Дмитрия Федоровича, что три тысячи рублей.
“Did he tell you that alone, or before some	— Наедине он вам это говорил или при ком-нибудь,
one else, or did you only hear him speak of it to others in your presence?” the prosecutor inquired immediately.	или вы только слышали, как он с другими при вас говорил? — осведомился тотчас же прокурор.
To which Grushenka replied that she had heard him	На что Грушенька объявила, что слышала и при людях,
say so before other people, and had heard him say so when they were alone.	слышала, как и с другими говорил, слышала и наедине от него самого.
“Did he say it to you alone once, or several times?”	— Однажды слышали от него наедине или неоднократно?
inquired the prosecutor, and learned that he had told Grushenka so several times.	— осведомился опять прокурор и узнал, что Грушенька слышала неоднократно.
Ippolit Kirillovitch was very well satisfied with this piece of evidence. Further examination	Ипполит Кириллыч остался очень доволен этим показанием.
elicited that Grushenka knew, too, where that money	Из дальнейших вопросов выяснилось тоже, что Грушеньке
had come from, and that Dmitri Fyodorovitch had got it from Katerina Ivanovna.	было известно, откуда эти деньги и что взял их-де Дмитрий Федорович от Катерины Ивановны.
“And did you never, once, hear that the money spent a month ago was not three thousand, but less, and	— А не слыхали ли вы хоть однажды, что денег было промотано месяц назад не три тысячи, а меньше, и что
that Dmitri Fyodorovitch had saved half that sum for his own use?”	Дмитрий Федорович уберег из них целую половину для себя?
“No, I never heard that,” answered Grushenka. It was explained further that Mitya had, on the contrary, often told her that he hadn’t a farthing. “He was always expecting to get some from his father,” said Grushenka in conclusion. “Did he never say before you ... casually, or in	— Нет, никогда этого не слыхала, — показала Грушенька. Дальше выяснилось даже, что Митя, напротив, часто говорил ей во весь этот месяц, что денег у него нет ни копейки. «С родителя своего всё ждал получить», — заключила Грушенька. — А не говорил ли когда при вас... или как-нибудь
a moment of irritation,” Nikolay Parfenovitch put	мельком, или в раздражении, — хватил вдруг Николай
in suddenly, “that he intended to make an attempt on his father’s life?”	Парфенович, — что намерен посягнуть на жизнь своего отца?
“Ach, he did say so,” sighed Grushenka. “Once or several times?” “He mentioned it several times, always in anger.” “And did you believe he would do it?”	— Ох, говорил! — вздохнула Грушенька. — Однажды или несколько раз? — Несколько раз поминал, всегда в сердцах. — И вы верили, что он это исполнит?
“No, I never believed it,” she answered firmly. “I had faith in his noble heart.”	— Нет, никогда не верила! — твердо ответила она, — на благородство его надеялась.
“Gentlemen, allow me,” cried Mitya suddenly, “allow me to say one word to Agrafena Alexandrovna, in your presence.”	— Господа, позвольте, — вскричал вдруг Митя, — позвольте сказать при вас Аграфене Александровне лишь одно только слово.
“You can speak,” Nikolay Parfenovitch assented.	— Скажите, — разрешил Николай Парфенович.
“Agrafena Alexandrovna!” Mitya got up from his chair,	— Аграфена Александровна, — привстал со стула Митя,
“have faith in God and in me. I am not guilty of my father’s murder!” Having uttered these words Mitya sat down again on his chair. Grushenka stood up and crossed herself devoutly before the ikon. “Thanks be to Thee, O Lord,”	— верь богу и мне: в крови убитого вчера отца моего я не повинен! Произнеся это, Митя опять сел на стул. Грушенька привстала и набожно перекрестилась на икону. — Слава тебе господи! — проговорила она горячим, проникновенным
she said, in a voice thrilled with emotion, and still standing, she turned to Nikolay Parfenovitch and added:	голосом и, еще не садясь на место и обратившись к Николаю Парфеновичу, прибавила: — Как он теперь
“As he has spoken now, believe it! I know him. He’ll say anything as a joke or from obstinacy, but he’ll never deceive you against his conscience. He’s telling the whole truth, you may believe it.” “Thanks, Agrafena Alexandrovna, you’ve given me fresh courage,” Mitya responded in a quivering voice.	сказал, тому и верьте! Знаю его: сболтнуть что сболтнет, али для смеху, али с упрямства, но если против совести, то никогда не обманет. Прямо правду скажет, тому верьте! — Спасибо, Аграфена Александровна, поддержала душу! — дрожащим голосом отозвался Митя.
As to the money spent the previous day, she declared that she did not know what sum it was, but had	На вопросы о вчерашних деньгах она заявила, что не знает, сколько их было, но слышала, как людям он
heard him tell several people that he had three thousand with him. And to the question where he got the money, she said that he had told her that he had	много раз говорил вчера, что привез с собой три тысячи. А насчет того: откуда деньги взял, то
“stolen” it from Katerina Ivanovna, and that she	сказал ей одной, что у Катерины Ивановны «украл»,
had replied to that that he hadn’t stolen it, and	а что она ему на то ответила, что он не украл и
that he must pay the money back next day. On the	что деньги надо завтра же отдать. На настойчивый
prosecutor’s asking her emphatically whether the money he said he had stolen from Katerina Ivanovna was what he had spent yesterday, or what he had squandered here a month ago, she declared that he	вопрос прокурора: о каких деньгах говорил, что украл у Катерины Ивановны, — о вчерашних или о тех трех тысячах, которые были истрачены здесь месяц назад,
meant the money spent a month ago, and that that was how she understood him.	— объявила, что говорил о тех, которые были месяц назад, и что она так его поняла.
Grushenka was at last released, and Nikolay Parfenovitch	Грушеньку наконец отпустили, причем Николай Парфенович
informed her impulsively that she might at once	стремительно заявил ей, что она может хоть сейчас же воротиться в город и что если он с своей стороны
return to the town and that if he could be of any	чем-нибудь может способствовать, например, насчет
assistance to her, with horses for example, or if she would care for an escort, he ... would be—	лошадей или, например, пожелает она провожатого, то он... с своей стороны...
“I thank you sincerely,” said Grushenka, bowing to him, “I’m going with this old gentleman, I am driving him back to town with me, and meanwhile, if you’ll allow me, I’ll wait below to hear what you decide about Dmitri Fyodorovitch.”	— Покорно благодарю вас, — поклонилась ему Грушенька, — я с тем старичком отправлюсь, с помещиком, его довезу, а пока подожду внизу, коль позволите, как вы тут Дмитрия Федоровича порешите.
She went out. Mitya was calm, and even looked more	Она вышла. Митя был спокоен и даже имел совсем
cheerful, but only for a moment. He felt more and	ободрившийся вид, но лишь на минуту. Всё какое-то
more oppressed by a strange physical weakness. His	странное физическое бессилие одолевало его
eyes were closing with fatigue. The examination of	чем дальше, тем больше. Глаза его закрывались от
the witnesses was, at last, over. They proceeded to	усталости. Допрос свидетелей наконец окончился. Приступили
a final revision of the protocol. Mitya got up, moved	к окончательной редакции протокола. Митя встал и перешел
from his chair to the corner by the curtain,	с своего стула в угол, к занавеске, прилег на
lay down on a large chest covered with a rug, and instantly fell asleep. He had a strange dream, utterly out of keeping with the place and the time.	большой накрытый ковром хозяйский сундук и мигом заснул. Приснился ему какой-то странный сон, как-то совсем не к месту и не ко времени. Вот он будто бы
He was driving somewhere in the steppes, where he had been stationed long ago, and a peasant was driving him in a cart with a pair of horses, through snow and sleet. He was cold, it was early	где-то едет в степи, там, где служил давно, еще прежде, и везет его в слякоть на телеге, на паре, мужик. Только холодно будто бы Мите, в начале
in November, and the snow was falling in big wet flakes, melting as soon as it touched the earth. And the peasant drove him smartly, he had a fair,	ноябрь, и снег валит крупными мокрыми хлопьями, а падая на землю, тотчас тает. И бойко везет его мужик, славно помахивает, русая, длинная такая у
long beard. He was not an old man, somewhere about	него борода, и не то что старик, а так лет будет
fifty, and he had on a gray peasant’s smock. Not far off was a village, he could see the black	пятидесяти, серый мужичий на нем зипунишко. И вот недалеко селение, виднеются избы
huts, and half the huts were burnt down, there were	черные-пречерные, а половина изб погорела,
only the charred beams sticking up. And as they drove in, there were peasant women drawn up along	торчат только одни обгорелые бревна. А при выезде
the road, a lot of women, a whole row, all thin and	выстроились на дороге бабы, много баб, целый ряд,
wan, with their faces a sort of brownish color, especially	всё худые, испитые, какие-то коричневые у них лица. Вот особенно одна с краю, такая костлявая,
one at the edge, a tall, bony woman, who looked forty,	высокого роста, кажется ей лет сорок, а может, и
but might have been only twenty, with a long thin face. And in her arms was a little baby crying.	всего только двадцать, лицо длинное, худое, а на руках у нее плачет ребеночек, и груди-то, должно
And her breasts seemed so dried up that there was not a drop of milk in them. And the child cried and	быть, у ней такие иссохшие, и ни капли в них молока.
cried, and held out its little bare arms, with its little fists blue from cold.	И плачет, плачет дитя и ручки протягивает, голенькие, с кулачонками, от холоду совсем какие-то сизые.
“Why are they crying? Why are they crying?” Mitya asked, as they dashed gayly by.	— Что они плачут? Чего они плачут? — спрашивает, лихо пролетая мимо них, Митя.
“It’s the babe,” answered the driver, “the babe weeping.” And Mitya was struck by his saying, in his peasant	— Дитё, — отвечает ему ямщик, — дитё плачет. — И поражает Митю то, что он сказал по-своему, по-мужицки:
way, “the babe,” and he liked the peasant’s calling it a “babe.” There seemed more pity in it.	«дитё», а не «дитя». И ему нравится, что мужик сказал «дитё»: жалости будто больше.
“But why is it weeping?” Mitya persisted stupidly,	— Да отчего оно плачет? — домогается, как глупый,
“why are its little arms bare? Why don’t they wrap it up?”	Митя. — Почему ручки голенькие, почему его не закутают?
“The babe’s cold, its little clothes are frozen and don’t warm it.”	— А иззябло дитё, промерзла одежонка, вот и не греет.
“But why is it? Why?” foolish Mitya still persisted.	— Да почему это так? Почему? — всё не отстает глупый Митя.
“Why, they’re poor people, burnt out. They’ve no bread. They’re begging because they’ve been burnt out.”	— А бедные, погорелые, хлебушка нетути, на погорелое место просят.
“No, no,” Mitya, as it were, still did not understand.	— Нет, нет, — всё будто еще не понимает Митя, — ты
“Tell me why it is those poor mothers stand there? Why are people poor? Why is the babe poor? Why is the steppe barren? Why don’t they hug each other	скажи: почему это стоят погорелые матери, почему бедны люди, почему бедно дитё, почему голая степь, почему
and kiss? Why don’t they sing songs of joy? Why are	они не обнимаются, не целуются, почему не поют песен
they so dark from black misery? Why don’t they feed the babe?” And he felt that, though his questions were unreasonable	радостных, почему они почернели так от черной беды, почему не кормят дитё? И чувствует он про себя, что хоть он и безумно
and senseless, yet he wanted to ask just that, and	спрашивает и без толку, но непременно хочется
he had to ask it just in that way. And he felt that a passion of pity, such as he had never known before, was rising in his heart, that he wanted to cry, that he wanted to do something for them all, so that the babe should weep no more, so that	ему именно так спросить и что именно так и надо спросить. И чувствует он еще, что подымается в сердце его какое-то никогда еще не бывалое в нем умиление, что плакать ему хочется, что хочет он всем сделать что-то такое, чтобы не плакало больше дитё,
the dark‐ faced, dried‐up mother should not weep,	не плакала бы и черная иссохшая мать дити, чтоб не
that no one should shed tears again from that moment, and he wanted to do it at once, at once, regardless of all obstacles, with all the recklessness of the Karamazovs.	было вовсе слез от сей минуты ни у кого и чтобы сейчас же, сейчас же это сделать, не отлагая и несмотря ни на что, со всем безудержем карамазовским.
“And I’m coming with you. I won’t leave you now for the rest of my life, I’m coming with you,” he heard close beside him Grushenka’s tender voice,	— А и я с тобой, я теперь тебя не оставлю, на всю жизнь с тобой иду, — раздаются подле него милые, проникновенные чувством слова Грушеньки. И вот загорелось
thrilling with emotion. And his heart glowed, and he struggled forward towards the light, and he	всё сердце его и устремилось к какому-то свету,
longed to live, to live, to go on and on, towards	и хочется ему жить и жить, идти и идти в какой-то
the new, beckoning light, and to hasten, hasten, now, at once! “What! Where?” he exclaimed opening his eyes, and	путь, к новому зовущему свету, и скорее, скорее, теперь же, сейчас! — Что? Куда? — восклицает он, открывая глаза и
sitting up on the chest, as though he had	садясь на свой сундук, совсем как бы очнувшись
revived from a swoon, smiling brightly. Nikolay Parfenovitch	от обморока, а сам светло улыбаясь. Над ним стоит
was standing over him, suggesting that he should hear the protocol read aloud and sign it. Mitya	Николай Парфенович и приглашает его выслушать и подписать
guessed that he had been asleep an hour or more,	протокол. Догадался Митя, что спал он час или более,
but he did not hear Nikolay Parfenovitch. He	но он Николая Парфеновича не слушал. Его вдруг поразило,
was suddenly struck by the fact that there was a pillow under his head, which hadn’t been there when he had leant back, exhausted, on the chest.	что под головой у него очутилась подушка, которой, однако, не было, когда он склонился в бессилии на сундук.
“Who put that pillow under my head? Who was so kind?”	— Кто это мне под голову подушку принес? Кто был
he cried, with a sort of ecstatic gratitude, and tears in his voice, as though some great kindness had been shown him. He never found out who this kind man was;	такой добрый человек! — воскликнул он с каким-то восторженным, благодарным чувством и плачущим каким-то голосом, будто и бог знает какое благодеяние оказали ему. Добрый человек так потом и остался
perhaps one of the peasant witnesses,	в неизвестности, кто-нибудь из понятых, а может
or Nikolay Parfenovitch’s little secretary, had compassionately thought to put a pillow under	быть, и писарек Николая Парфеновича распорядились
his head; but his whole soul was quivering with tears.	подложить ему подушку из сострадания, но вся душа
He went to the table and said that he would sign whatever they liked.	его как бы сотряслась от слез. Он подошел к столу и объявил, что подпишет всё что угодно.
“I’ve had a good dream, gentlemen,” he said in a strange	— Я хороший сон видел, господа, — странно как-то
voice, with a new light, as of joy, in his face. Chapter IX. They Carry Mitya Away	произнес он, с каким-то новым, словно радостью озаренным лицом. IX УВЕЗЛИ МИТЮ
When the protocol had been signed, Nikolay Parfenovitch	Когда подписан был протокол, Николай Парфенович
turned solemnly to the prisoner and read him the	торжественно обратился к обвиняемому и прочел ему
“Committal,” setting forth, that in such a year,	«Постановление», гласившее, что такого-то года
on such a day, in such a place, the investigating	и такого-то дня, там-то, судебный следователь такого-то
lawyer of such‐ and‐such a district court, having examined so‐and‐so (to wit, Mitya) accused of	окружного суда, допросив такого-то (то есть Митю)
this and of that (all the charges were carefully written out) and having considered that the	в качестве обвиняемого в том-то и в том-то (все вины были тщательно прописаны) и принимая
accused, not pleading guilty to the charges made against him, had brought forward nothing in	во внимание, что обвиняемый, не признавая себя виновным во взводимых на него преступлениях, ничего в оправдание
his defense, while the witnesses, so‐and‐so, and so‐and‐so, and the circumstances such‐and‐such	свое не представил, а между тем свидетели (такие-то) и обстоятельства (такие-то) его вполне
testify against him, acting in accordance with such‐and‐such articles of the Statute Book, and so on, has ruled, that, in order to preclude so‐and‐ so (Mitya) from	уличают, руководствуясь такими-то и такими-то статьями «Уложения о наказаниях» и т. д., постановил: для пресечения
all means of evading pursuit and judgment he be detained	такому-то (Мите) способов уклониться от следствия
in such‐and‐such a prison, which he hereby notifies to the accused and communicates a copy of this same “Committal” to the deputy prosecutor, and so on, and so on.	и суда, заключить его в такой-то тюремный замок, о чем обвиняемому объявить, а копию сего постановления
In brief, Mitya was informed that he was, from that	товарищу прокурора сообщить и т. д., и т. д. Словом,
moment, a prisoner, and that he would be driven at once to the town, and there shut up in a very unpleasant place. Mitya listened attentively, and only shrugged his shoulders.	Мите объявили, что он от сей минуты арестант и что повезут его сейчас в город, где и заключат в одно очень неприятное место. Митя, внимательно выслушав, вскинул только плечами.
“Well, gentlemen, I don’t blame you. I’m ready.... I understand that there’s nothing else for you to do.” Nikolay Parfenovitch informed him gently that he would be escorted at once by the rural police officer, Mavriky Mavrikyevitch, who happened to be on the spot....	— Что ж, господа, я вас не виню, я готов... Понимаю, что вам ничего более не остается. Николай Парфенович мягко изъяснил ему, что свезет его тотчас же становой пристав Маврикий Маврикиевич, который как раз теперь тут случился...
“Stay,” Mitya interrupted, suddenly, and impelled by uncontrollable feeling he pronounced, addressing all in the room:	— Стойте, — перебил вдруг Митя и с каким-то неудержимым чувством произнес, обращаясь ко всем в комнате.
“Gentlemen, we’re all cruel, we’re all monsters,	— Господа, все мы жестоки, все мы изверги, все плакать
we all make men weep, and mothers, and babes at the breast, but of all, let it be settled here, now,	заставляем людей, матерей и грудных детей, но из всех — пусть уж так будет решено теперь — из всех
of all I am the lowest reptile! I’ve sworn	я самый подлый гад! Пусть! Каждый день моей жизни
to amend, and every day I’ve done the same filthy things. I understand now that such men as I need a blow, a blow of destiny to catch them as with	я, бия себя в грудь, обещал исправиться и каждый день творил всё те же пакости. Понимаю теперь, что на таких, как я, нужен удар, удар судьбы, чтоб захватить
a noose, and bind them by a force from without. Never,	его как в аркан и скрутить внешнею силой. Никогда,
never should I have risen of myself! But the thunderbolt has fallen. I accept the torture of	никогда не поднялся бы я сам собой! Но гром грянул.
accusation, and my public shame, I want to suffer	Принимаю муку обвинения и всенародного позора моего,
and by suffering I shall be purified. Perhaps I	пострадать хочу и страданием очищусь! Ведь, может
shall be purified, gentlemen? But listen, for the	быть, и очищусь, господа, а? Но услышьте, однако,
last time, I am not guilty of my father’s blood. I accept my punishment, not because I killed him, but because I meant to kill him, and perhaps I really	в последний раз: в крови отца моего не повинен! Принимаю казнь не за то, что убил его, а за то, что хотел
might have killed him. Still I mean to fight it out with you. I warn you of that. I’ll fight it out with you to the end, and then God will decide. Good‐by, gentlemen, don’t be vexed with me for having shouted at you during the examination. Oh, I was	убить и, может быть, в самом деле убил бы... Но все-таки я намерен с вами бороться и это вам возвещаю. Буду бороться с вами до последнего конца, а там решит бог! Прощайте, господа, не сердитесь, что я за допросом кричал на вас, о, я был тогда еще
still such a fool then.... In another minute I shall be a prisoner, but now, for the last time, as	так глуп... Чрез минуту я арестант, и теперь, в последний
a free man, Dmitri Karamazov offers you his hand. Saying good‐by to you, I say it to all men.”	раз, Дмитрий Карамазов, как свободный еще человек, протягивает вам свою руку. Прощаясь с вами, с людьми прощусь!..
His voice quivered and he stretched out his hand,	Голос его задрожал, и он действительно протянул было
but Nikolay Parfenovitch, who happened to stand nearest to him, with a sudden, almost nervous	руку, но Николай Парфенович, всех ближе к нему находившийся, как-то вдруг, почти судорожным
movement, hid his hands behind his back. Mitya	каким-то жестом, припрятал свои руки назад. Митя
instantly noticed this, and started. He let his outstretched hand fall at once. “The preliminary inquiry is not yet over,” Nikolay	мигом заметил это и вздрогнул. Протянутую руку свою тотчас же опустил. — Следствие еще не заключилось, — залепетал Николай
Parfenovitch faltered, somewhat embarrassed. “We	Парфенович, несколько сконфузясь, — продолжать
will continue it in the town, and I, for my part,	будем еще в городе, и я, конечно, с моей стороны
of course, am ready to wish you all success ...	готов вам пожелать всякой удачи... к вашему оправданию...
in your defense.... As a matter of fact, Dmitri Fyodorovitch, I’ve always been disposed to regard you as, so to speak, more unfortunate than guilty. All of us here, if I may make bold to speak	Собственно же вас, Дмитрий Федорович, я всегда наклонен считать за человека, так сказать, более несчастного, чем виновного... Мы вас все здесь, если только осмелюсь выразиться от лица всех, все
for all, we are all ready to recognize that you are, at bottom, a young man of honor, but, alas,	мы готовы признать вас за благородного в основе
one who has been carried away by certain passions to a somewhat excessive degree....”	своей молодого человека, но увы! увлеченного некоторыми страстями в степени несколько излишней...
Nikolay Parfenovitch’s little figure was positively majestic by the time he had finished speaking. It struck Mitya that in another minute this “boy”	Маленькая фигурка Николая Парфеновича выразила под конец речи самую полную сановитость. У Мити мелькнуло было вдруг, что вот этот «мальчик» сейчас
would take his arm, lead him to another corner, and renew their conversation about “girls.” But many quite irrelevant and inappropriate thoughts sometimes occur even to a prisoner when he is being led out to execution. “Gentlemen, you are good, you are humane, may	возьмет его под руку, уведет в другой угол и там возобновит с ним недавний еще разговор их о «девочках». Но мало ли мелькает совсем посторонних и не идущих к делу мыслей иной раз даже у преступника, ведомого на смертную казнь.
I see _her_ to say ‘good‐by’ for the last time?” asked Mitya. “Certainly, but considering ... in fact, now it’s impossible except in the presence of—” “Oh, well, if it must be so, it must!” Grushenka was brought in, but the farewell was brief,	— Господа, вы добры, вы гуманны — могу я видеть ее, проститься в последний раз? — спросил Митя. — Без сомнения, но в видах... одним словом, теперь уж нельзя не в присутствии... — Пожалуй, присутствуйте! Привели Грушеньку, но прощание состоялось
and of few words, and did not at all satisfy Nikolay Parfenovitch. Grushenka made a deep bow to Mitya.	короткое, малословное и Николая Парфеновича не удовлетворившее. Грушенька глубоко поклонилась Мите.
“I have told you I am yours, and I will be yours. I will follow you for ever, wherever they may send you. Farewell; you are guiltless, though you’ve been your own undoing.” Her lips quivered, tears flowed from her eyes.	— Сказала тебе, что твоя, и буду твоя, пойду с тобой навек, куда бы тебя ни решили. Прощай, безвинно погубивший себя человек! Губки ее вздрогнули, слезы потекли из глаз.
“Forgive me, Grusha, for my love, for ruining you, too, with my love.” Mitya would have said something more, but he broke off and went out. He was at once surrounded by men who kept a constant watch on him. At the bottom of	— Прости, Груша, меня за любовь мою, за то, что любовью моею и тебя сгубил! Митя хотел и еще что-то сказать, но вдруг сам прервал и вышел. Кругом него тотчас же очутились люди, не спускавшие с него глаз. Внизу у крылечка,
the steps to which he had driven up with such a dash the day before with Andrey’s three horses, two carts	к которому он с таким громом подкатил вчера на Андреевой тройке, стояли уже готовые две телеги. Маврикий
stood in readiness. Mavriky Mavrikyevitch, a sturdy, thick‐set man with a wrinkled	Маврикиевич, приземистый плотный человек,
face, was annoyed about something, some sudden	с обрюзглым лицом, был чем-то раздражен, каким-то
irregularity. He was shouting angrily. He asked Mitya to get into the cart with somewhat excessive surliness. “When I stood him drinks in the tavern, the man had quite a different face,” thought Mitya, as he	внезапно случившимся беспорядком, сердился и кричал. Как-то слишком уже сурово пригласил он Митю взлезть на телегу. «Прежде, как я в трактире поил его, совсем было другое лицо у человека», — подумал Митя влезая.
got in. At the gates there was a crowd of people, peasants, women and drivers. Trifon Borissovitch came down the steps too. All stared at Mitya.	С крылечка спустился вниз и Трифон Борисович. У ворот столпились люди, мужики, бабы, ямщики, все уставились на Митю.
“Forgive me at parting, good people!” Mitya shouted suddenly from the cart.	— Прощайте, божьи люди! — крикнул им вдруг с телеги Митя.
“Forgive us too!” he heard two or three voices. “Good‐by to you, too, Trifon Borissovitch!”	— И нас прости, — раздались два-три голоса. — Прощай и ты, Трифон Борисыч!
But Trifon Borissovitch did not even turn round.	Но Трифон Борисыч даже не обернулся, может
He was, perhaps, too busy. He, too, was shouting and fussing about something. It appeared that everything was not yet ready in the second cart, in which two constables were to accompany Mavriky Mavrikyevitch. The peasant who had been ordered to drive the second cart was pulling on his smock, stoutly	быть уж очень был занят. Он тоже чего-то кричал и суетился. Оказалось, что на второй телеге, на которой должны были сопровождать Маврикия Маврикиевича двое сотских, еще не всё было в исправности. Мужичонко, которого нарядили было на вторую тройку, натягивал зипунишко и крепко спорил,
maintaining that it was not his turn to go, but Akim’s. But Akim was not to be seen. They ran to look for him. The peasant persisted and besought them to wait.	что ехать не ему, а Акиму. Но Акима не было; за ним побежали; мужичонко настаивал и молил обождать.
“You see what our peasants are, Mavriky Mavrikyevitch.	— Ведь это народ-то у нас, Маврикий Маврикиевич,
They’ve no shame!” exclaimed Trifon Borissovitch. “Akim gave you twenty‐five copecks the day before yesterday. You’ve drunk it all and now you cry out.	совсем без стыда! — восклицал Трифон Борисыч. — Тебе Аким третьего дня дал четвертак денег, ты их пропил, а теперь кричишь. Доброте только
I’m simply surprised at your good‐nature, with our low peasants, Mavriky Mavrikyevitch, that’s all I can say.” “But what do we want a second cart for?” Mitya put in. “Let’s start with the one, Mavriky Mavrikyevitch. I won’t be unruly, I won’t run away from you, old fellow. What do we want an escort for?” “I’ll trouble you, sir, to learn how to speak to me if you’ve never been taught. I’m not ‘old	вашей удивляюсь с нашим подлым народом, Маврикий Маврикиевич, только это одно скажу! — Да зачем нам вторую тройку? — вступился было Митя, — поедем на одной, Маврикий Маврикич, небось не взбунтуюсь не убегу от тебя, к чему конвой? — А извольте, сударь, уметь со мной говорить, если еще не научены, и вам не ты, не извольте тыкать-с,
fellow’ to you, and you can keep your advice for another time!” Mavriky Mavrikyevitch snapped out savagely, as though glad to vent his wrath.	да и советы на другой раз сберегите... — свирепо отрезал вдруг Мите Маврикий Маврикиевич, точно обрадовался сердце сорвать.
Mitya was reduced to silence. He flushed all over.	Митя примолк. Он весь покраснел. Чрез мгновение
A moment later he felt suddenly very cold. The rain had ceased, but the dull sky was still overcast	ему стало вдруг очень холодно. Дождь перестал,
with clouds, and a keen wind was blowing straight in his face. “I’ve taken a chill,” thought Mitya, twitching his shoulders. At last Mavriky Mavrikyevitch, too, got into the cart, sat down heavily, and, as though without noticing it, squeezed Mitya into the corner. It is true that he was out of humor and greatly disliked the task that had been laid upon him.	но мутное небо всё было обтянуто облаками, дул резкий ветер прямо в лицо. «Озноб, что ли, со мной», — подумал Митя, передернув плечами. Наконец влез в телегу и Маврикий Маврикиевич, уселся грузно, широко и, как бы не заметив, крепко потеснил собою Митю. Правда, он был не в духе, и ему сильно не нравилось возложенное на него поручение.
“Good‐by, Trifon Borissovitch!” Mitya shouted again, and felt himself, that he had not called out this time from good‐nature, but involuntarily, from resentment. But Trifon Borissovitch stood proudly, with both	— Прощай, Трифон Борисыч! — крикнул опять Митя, и сам почувствовал, что не от добродушия теперь закричал, а со злости, против воли крикнул. Но Трифон Борисыч стоял гордо, заложив назад обе руки и
hands behind his back, and staring straight at Mitya with a stern and angry face, he made no reply. “Good‐by, Dmitri Fyodorovitch, good‐by!” he	прямо уставясь на Митю, глядел строго и сердито и Мите ничего не ответил. — Прощайте, Дмитрий Федорович, прощайте!
heard all at once the voice of Kalganov, who had	— раздался вдруг голос Калганова, вдруг откуда-то
suddenly darted out. Running up to the cart he held out his hand to Mitya. He had no cap on. Mitya had time to seize and press his hand.	выскочившего. Подбежав к телеге, он протянул Мите руку. Был он без фуражки. Митя успел еще схватить и пожать его руку.
“Good‐by, dear fellow! I shan’t forget your generosity,” he cried warmly.	— Прощай, милый человек, не забуду великодушия! —
But the cart moved and their hands parted. The bell began ringing and Mitya was driven off. Kalganov ran back, sat down in a corner, bent his head, hid his face in his hands, and burst out crying.	горячо воскликнул он. Но телега тронулась, и руки их разнялись. Зазвенел колокольчик — увезли Митю. А Калганов забежал в сени, сел в углу, нагнул голову, закрыл руками лицо и заплакал, долго так
For a long while he sat like that, crying as though	сидел и плакал, — плакал, точно был еще маленький
he were a little boy instead of a young man of twenty. Oh, he believed almost without doubt in Mitya’s guilt. “What are these people? What can men be after this?” he exclaimed incoherently, in bitter	мальчик, а не двадцатилетний уже молодой человек. О, он поверил в виновность Мити почти вполне! «Что же это за люди, какие же после того могут быть
despondency, almost despair. At that moment he had no desire to live.	люди!» — бессвязно восклицал он в горьком унынии, почти в отчаянии. Не хотелось даже и жить
“Is it worth it? Is it worth it?” exclaimed the boy in his grief. PART IV Book X. The Boys Chapter I. Kolya Krassotkin	ему в ту минуту на свете. «Стоит ли, стоит ли!» — восклицал огорченный юноша. ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Книга десятая МАЛЬЧИКИ I КОЛЯ КРАСОТКИН
It was the beginning of November. There had been	Ноябрь в начале. У нас стал мороз градусов в
a hard frost, eleven degrees Réaumur, without snow, but a little dry snow had fallen on the frozen	одиннадцать, а с ним гололедица. На мерзлую землю

---

ground during the night, and a keen dry wind was lifting	упало в ночь немного сухого снегу, и ветер «сухой
and blowing it along the dreary streets of our	и острый» подымает его и метет по скучным улицам
town, especially about the market‐place. It was a dull morning, but the snow had ceased.	нашего городка и особенно по базарной площади. Утро мутное, но снежок перестал. Недалеко от
Not far from the market‐place, close to Plotnikov’s	площади, поблизости от лавки Плотниковых, стоит
shop, there stood a small house, very clean both without and within. It belonged to Madame Krassotkin, the widow of a former provincial secretary,	небольшой, очень чистенький и снаружи и снутри домик вдовы чиновника Красоткиной. Сам губернский секретарь Красоткин помер уже очень давно,
who had been dead for fourteen years. His widow,	тому назад почти четырнадцать лет, но вдова его,
still a nice‐looking woman of thirty‐two, was living in her neat little house on her private means. She lived in respectable seclusion; she was of	тридцатилетняя и до сих пор еще весьма смазливая собою дамочка, жива и живет в своем чистеньком домике «своим капиталом». Живет она честно и робко, характера
a soft but fairly cheerful disposition. She was about	нежного, но довольно веселого. Осталась она после
eighteen at the time of her husband’s death; she had been married only a year and had just borne him a son. From the day of his death she had devoted herself heart and soul to the bringing up of her	мужа лет восемнадцати, прожив с ним всего лишь около году и только что родив ему сына. С тех пор, с самой его смерти, она посвятила всю себя воспитанию этого
precious treasure, her boy Kolya. Though she had loved him passionately those fourteen years, he	своего нещечка мальчика Коли, и хоть любила его все четырнадцать лет без памяти, но уж, конечно,
had caused her far more suffering than happiness.	перенесла с ним несравненно больше страданий, чем
She had been trembling and fainting with terror almost every day, afraid he would fall ill, would catch cold, do something naughty, climb on a chair	выжила радостей, трепеща и умирая от страха чуть не каждый день, что он заболеет, простудится, нашалит, полезет на стул и свалится, и проч., и проч.
and fall off it, and so on and so on. When Kolya	Когда же Коля стал ходить в школу и потом в нашу
began going to school, the mother devoted herself	прогимназию, то мать бросилась изучать вместе с ним
to studying all the sciences with him so as to help him, and go through his lessons with him. She hastened	все науки, чтобы помогать ему и репетировать с ним
to make the acquaintance of the teachers and their	уроки, бросилась знакомиться с учителями и с их женами,
wives, even made up to Kolya’s schoolfellows, and fawned upon them in the hope of thus saving Kolya from being teased, laughed at, or beaten by them.	ласкала даже товарищей Коли, школьников, и лисила пред ними, чтобы не трогали Колю, не насмехались над ним, не прибили его. Довела до того, что мальчишки
She went so far that the boys actually began to mock at him on her account and taunt him with being a “mother’s darling.”	и в самом деле стали было чрез нее над ним насмехаться и начали дразнить его тем, что он маменькин сынок.
But the boy could take his own part. He was a resolute	Но мальчик сумел отстоять себя. Был он смелый мальчишка,
boy, “tremendously strong,” as was rumored in his class, and soon proved to be the fact; he	«ужасно сильный», как пронеслась и скоро утвердилась
was agile, strong‐willed, and of an audacious and enterprising temper. He was good at lessons, and there	молва о нем в классе, был ловок, характера упорного, духа дерзкого и предприимчивого. Учился он хорошо,
was a rumor in the school that he could beat the teacher, Dardanelov, at arithmetic and universal history. Though he looked down upon every one,	и шла даже молва, что он и из арифметики, и из всемирной истории собьет самого учителя Дарданелова. Но мальчик хоть и смотрел на всех свысока,
he was a good comrade and not supercilious. He accepted	вздернув носик, но товарищем был хорошим и не
his schoolfellows’ respect as his due, but was friendly with them. Above all, he knew where to draw the line.	превозносился. Уважение школьников принимал как должное, но держал себя дружелюбно. Главное, знал
He could restrain himself on occasion, and in his	меру, умел при случае сдержать себя самого,
relations with the teachers he never overstepped that last mystic limit beyond which a prank becomes	а в отношениях к начальству никогда не переступал некоторой последней и заветной черты, за которою уже проступок не может быть терпим, обращаясь
an unpardonable breach of discipline. But he was as fond of mischief on every possible occasion as the smallest boy in the school, and not so much for the sake of mischief as for creating a sensation, inventing something, something effective and conspicuous. He was extremely vain. He knew how to make even his mother give way to him; he was almost despotic in his control of her. She gave way to him, oh, she	в беспорядок, бунт и в беззаконие. И однако, он очень, очень не прочь был пошалить при всяком удобном случае, пошалить как самый последний мальчишка, и не столько пошалить, сколько что-нибудь намудрить, начудесить, задать «экстрафеферу», шику, порисоваться. Главное, был очень самолюбив. Даже свою маму сумел поставить к себе в отношения подчиненные, действуя на нее почти деспотически. Она и подчинилась,
had given way to him for years. The one thought unendurable to her was that her boy had no great	о, давно уже подчинилась, и лишь не могла ни за что перенести одной только мысли, что мальчик ее
love for her. She was always fancying that Kolya	«мало любит». Ей беспрерывно казалось, что Коля
was “unfeeling” to her, and at times, dissolving	к ней «бесчувствен», и бывали случаи, что она, обливаясь
into hysterical tears, she used to reproach him with his coldness. The boy disliked this, and the more demonstrations of feeling were demanded of him the more he seemed intentionally to avoid	истерическими слезами, начинала упрекать его в холодности. Мальчик этого не любил, и чем более требовали от него сердечных излияний, тем как бы нарочно становился неподатливее. Но происходило
them. Yet it was not intentional on his part but instinctive—it was his character. His mother was mistaken; he was very fond of her. He only disliked “sheepish sentimentality,” as he expressed it in his schoolboy language.	это у него не нарочно, а невольно — таков уж был характер. Мать ошибалась: маму свою он очень любил, а не любил только «телячьих нежностей», как выражался
There was a bookcase in the house containing a few	он на своем школьническом языке. После отца остался
books that had been his father’s. Kolya was	шкап, в котором хранилось несколько книг; Коля любил
fond of reading, and had read several of them by himself. His mother did not mind that and only	читать и про себя прочел уже некоторые из них. Мать этим не смущалась и только дивилась иногда,
wondered sometimes at seeing the boy stand for hours	как это мальчик, вместо того чтоб идти играть, простаивает
by the bookcase poring over a book instead of going	у шкапа по целым часам над какою-нибудь книжкой.
to play. And in that way Kolya read some things unsuitable for his age. Though the boy, as a rule, knew where to draw	И таким образом Коля прочел кое-что, чего бы ему нельзя еще было давать читать в его возрасте. Впрочем, в последнее время хоть мальчик и не любил
the line in his mischief, he had of late begun to play pranks that caused his mother serious alarm. It is true there was nothing vicious in what he did, but a wild mad recklessness. It happened that July, during the summer	переходить в своих шалостях известной черты, но начались шалости, испугавшие мать не на шутку, — правда, не безнравственные какие-нибудь, зато отчаянные, головорезные. Как раз в это лето, в июле месяце,
holidays, that the mother and son went to another district, forty‐five miles away, to spend a week	во время вакаций, случилось так, что маменька с сынком отправились погостить на недельку в другой уезд, за семьдесят верст, к одной дальней
with a distant relation, whose husband was an official	родственнице, муж которой служил на станции железной
at the railway station (the very station, the nearest one to our town, from which a month later	дороги (той самой, ближайшей от нашего города
Ivan Fyodorovitch Karamazov set off for Moscow). There Kolya began by carefully investigating every detail connected with the railways, knowing that he could impress his schoolfellows when he got home with his	станции, с которой Иван Федорович Карамазов месяц спустя отправился в Москву). Там Коля начал с того, что оглядел железную дорогу в подробности, изучил распорядки, понимая, что новыми знаниями своими может блеснуть, возвратись домой, между
newly acquired knowledge. But there happened to	школьниками своей прогимназии. Но нашлись там
be some other boys in the place with whom he soon made friends. Some of them were living at the station,	как раз в то время и еще несколько мальчиков, с которыми он и сошелся; одни из них проживали на станции, другие по соседству — всего молодого
others in the neighborhood; there were six or seven	народа от двенадцати до пятнадцати лет сошлось человек
of them, all between twelve and fifteen, and	шесть или семь, а из них двое случились и из нашего
two of them came from our town. The boys played together, and on the fourth or fifth day of Kolya’s stay	городка. Мальчики вместе играли, шалили, и вот на четвертый или на пятый день гощения
at the station, a mad bet was made by the foolish boys. Kolya, who was almost the youngest of the party and rather looked down upon by the others in consequence, was moved by vanity or by reckless	на станции состоялось между глупою молодежью одно преневозможное пари в два рубля, именно: Коля, почти изо всех младший, а потому несколько презираемый старшими, из самолюбия или из беспардонной
bravado to bet them two roubles that he would lie	отваги, предложил, что он, ночью, когда придет
down between the rails at night when the eleven o’clock train was due, and would lie there without moving while the train rolled over him at full speed. It is true they made a preliminary investigation, from which it appeared that it was possible to lie so flat between the rails that the train could pass	одиннадцатичасовой поезд, ляжет между рельсами ничком и пролежит недвижимо, пока поезд пронесется над ним на всех парах. Правда, сделано было предварительное изучение, из которого оказалось, что действительно можно так протянуться и сплющиться вдоль между рельсами, что поезд, конечно, пронесется и не заденет
over without touching, but to lie there was no	лежащего, но, однако же, каково пролежать!
joke! Kolya maintained stoutly that he would. At first they laughed at him, called him a little	Коля стоял твердо, что пролежит. Над ним сначала смеялись,
liar, a braggart, but that only egged him on. What	звали лгунишкой, фанфароном, но тем пуще его подзадорили.
piqued him most was that these boys of fifteen turned up their noses at him too superciliously, and were	Главное, эти пятнадцатилетние слишком уж задирали
at first disposed to treat him as “a small boy,” not fit to associate with them, and that was an unendurable insult.	пред ним нос и сперва даже не хотели считать его товарищем, как «маленького», что было уже нестерпимо
And so it was resolved to go in the evening, half	обидно. И вот решено было отправиться с вечера
a mile from the station, so that the train might have time to get up full speed after leaving the	за версту от станции, чтобы поезд, снявшись со
station. The boys assembled. It was a pitch‐dark night without a moon. At the time fixed, Kolya lay down between the rails. The five others who had taken the bet waited among the bushes below the embankment, their hearts beating with suspense, which was followed by alarm and remorse. At last they	станции, успел уже совсем разбежаться. Мальчишки собрались. Ночь настала безлунная, не то что темная, а почти черная. В надлежащий час Коля лег между рельсами. Пятеро остальных, державших пари, с замиранием сердца, а наконец в страхе и с раскаянием, ждали внизу насыпи подле дороги
heard in the distance the rumble of the train leaving	в кустах. Наконец загремел вдали поезд, снявшийся
the station. Two red lights gleamed out of the darkness; the monster roared as it approached.	со станции. Засверкали из тьмы два красные фонаря, загрохотало приближающееся чудовище. «Беги,
“Run, run away from the rails,” the boys cried to Kolya from the bushes, breathless with terror.	беги долой с рельсов!» — закричали Коле из кустов умиравшие от страха мальчишки, но
But it was too late: the train darted up and flew	было уже поздно: поезд наскакал и промчался мимо.
past. The boys rushed to Kolya. He lay without moving.	Мальчишки бросились к Коле: он лежал недвижимо.
They began pulling at him, lifting him up. He suddenly got up and walked away without a word. Then he explained	Они стали его теребить, начали подымать. Он вдруг поднялся и молча сошел с насыпи. Сойдя вниз, он объявил,
that he had lain there as though he were insensible	что нарочно лежал как без чувств, чтоб их испугать,
to frighten them, but the fact was that he really had lost consciousness, as he confessed long after to his mother. In this way his reputation as “a desperate character,” was established for ever. He returned home to the station as white as a sheet. Next day	но правда была в том, что он и в самом деле лишился чувств, как и признался потом сам, уже долго спустя, своей маме. Таким образом слава «отчаянного» за ним укрепилась навеки. Воротился он домой на станцию бледный как полотно. На другой день заболел слегка
he had a slight attack of nervous fever, but he was in high spirits and well pleased with himself. The incident did not become known at once, but when they came back to the town it penetrated to the school and even reached the ears of the masters.	нервною лихорадкой, но духом был ужасно весел, рад и доволен. Происшествие огласилось не сейчас, а уже в нашем городе, проникло в прогимназию
But then Kolya’s mother hastened to entreat the masters on her boy’s behalf, and in the end	и достигло до ее начальства. Но тут маменька Коли бросилась молить начальство за своего мальчика
Dardanelov, a respected and influential teacher, exerted himself in his favor, and the affair was ignored.	и кончила тем, что его отстоял и упросил за него уважаемый и влиятельный учитель Дарданелов, и дело оставили
Dardanelov was a middle‐aged bachelor, who had been	втуне, как не бывшее вовсе. Этот Дарданелов, человек холостой и нестарый, был страстно и уже многолетне
passionately in love with Madame Krassotkin for many years past, and had once already, about a year previously, ventured, trembling with fear and the delicacy of his sentiments, to offer her most respectfully his hand in marriage. But she refused him resolutely, feeling that to accept him would be an act of treachery to her son, though Dardanelov had, to judge from certain mysterious symptoms, reason for believing that he was not an	влюблен в госпожу Красоткину и уже раз, назад тому с год, почтительнейше и замирая от страха и деликатности, рискнул было предложить ей свою руку; но она наотрез отказала, считая согласие изменой своему мальчику, хотя Дарданелов, по некоторым таинственным признакам, даже, может быть, имел бы некоторое право мечтать, что он не совсем
object of aversion to the charming but too chaste	противен прелестной, но уже слишком целомудренной
and tender‐hearted widow. Kolya’s mad prank	и нежной вдовице. Сумасшедшая шалость
seemed to have broken the ice, and Dardanelov was rewarded for his intercession by a suggestion of hope. The suggestion, it is true, was a faint one, but	Коли, кажется, пробила лед, и Дарданелову за его заступничество сделан был намек о надежде, правда
then Dardanelov was such a paragon of purity and delicacy that it was enough for the time being to make him perfectly happy. He was fond of the boy, though he would have felt it beneath him to try and win him over, and was severe and strict with him	отдаленный, но и сам Дарданелов был феноменом чистоты и деликатности, а потому с него и того было покамест довольно для полноты его счастия. Мальчика он любил, хотя считал бы унизительным пред ним заискивать, и относился к нему в классах строго
in class. Kolya, too, kept him at a respectful distance.	и требовательно. Но Коля и сам держал его на почтительном
He learned his lessons perfectly; he was second in his class, was reserved with Dardanelov, and the whole class firmly believed that Kolya was so good	расстоянии, уроки готовил отлично, был в классе вторым учеником, обращался к Дарданелову сухо, и весь класс твердо верил, что во всемирной истории
at universal history that he could “beat” even Dardanelov.	Коля так силен, что «собьет» самого Дарданелова.
Kolya did indeed ask him the question, “Who founded	И действительно, Коля задал ему раз вопрос: «Кто
Troy?” to which Dardanelov had made a very vague reply, referring to the movements and migrations of races, to the remoteness of the period, to the mythical legends. But the question, “Who had founded	основал Трою?» — на что Дарданелов отвечал лишь вообще про народы, их движения и переселения, про глубину времен, про баснословие, но на то, кто
Troy?” that is, what individuals, he could	именно основал Трою, то есть какие именно лица,
not answer, and even for some reason regarded	ответить не мог, и даже вопрос нашел почему-то
the question as idle and frivolous. But the boys	праздным и несостоятельным. Но мальчики так и остались
remained convinced that Dardanelov did not know who founded Troy. Kolya had read of the founders of Troy in Smaragdov, whose history was among the	в уверенности, что Дарданелов не знает, кто основал Трою. Коля ж вычитал об основателях Трои у Смарагдова, хранившегося в шкапе с книгами, который остался
books in his father’s bookcase. In the end all the	после родителя. Кончилось тем, что всех даже мальчиков
boys became interested in the question, who it was that had founded Troy, but Krassotkin would not	стало наконец интересовать: кто ж именно основал
tell his secret, and his reputation for knowledge remained unshaken.	Трою, но Красоткин своего секрета не открывал, и слава знания оставалась за ним незыблемо.
After the incident on the railway a certain change	После случая на железной дороге у Коли в отношениях
came over Kolya’s attitude to his mother. When Anna Fyodorovna (Madame Krassotkin) heard of her	к матери произошла некоторая перемена. Когда Анна Федоровна (вдова Красоткина) узнала о подвиге
son’s exploit, she almost went out of her mind	сынка, то чуть не сошла с ума от ужаса. С ней
with horror. She had such terrible attacks of hysterics,	сделались такие страшные истерические припадки,
lasting with intervals for several days, that	продолжавшиеся с перемежками несколько дней,
Kolya, seriously alarmed at last, promised on his	что испуганный уже серьезно Коля дал ей честное
honor that such pranks should never be repeated.	и благородное слово, что подобных шалостей уже никогда
He swore on his knees before the holy image, and swore by the memory of his father, at Madame Krassotkin’s instance, and the “manly” Kolya burst into tears like	не повторится. Он поклялся на коленях пред образом и поклялся памятью отца, как потребовала сама госпожа Красоткина, причем «мужественный» Коля сам расплакался,
a boy of six. And all that day the mother and son	как шестилетний мальчик, от «чувств», и мать и сын
were constantly rushing into each other’s arms	во весь тот день бросались друг другу в объятия и
sobbing. Next day Kolya woke up as “unfeeling”	плакали сотрясаясь. На другой день Коля проснулся
as before, but he had become more silent, more modest, sterner, and more thoughtful. Six weeks later, it is true, he got into another scrape, which even brought his name to the ears of our Justice	по-прежнему «бесчувственным», однако стал молчаливее, скромнее, строже, задумчивее. Правда, месяца чрез полтора он опять было попался в одной шалости, и имя его сделалось даже известным нашему мировому
of the Peace, but it was a scrape of quite another	судье, но шалость была уже совсем в другом роде,
kind, amusing, foolish, and he did not, as it turned	даже смешная и глупенькая, да и не сам он, как
out, take the leading part in it, but was only implicated in it. But of this later. His mother still	оказалось, совершил ее, а только очутился в нее замешанным. Но об этом как-нибудь после. Мать
fretted and trembled, but the more uneasy she became, the greater were the hopes of Dardanelov. It must be noted that Kolya understood and divined what was in Dardanelov’s heart and, of course, despised	продолжала трепетать и мучиться, а Дарданелов по мере тревог ее всё более и более воспринимал надежду. Надо заметить, что Коля понимал и разгадывал с этой стороны Дарданелова и, уж разумеется, глубоко
him profoundly for his “feelings”; he had in the	презирал его за его «чувства»; прежде даже имел
past been so tactless as to show this contempt before	неделикатность выказывать это презрение свое пред
his mother, hinting vaguely that he knew what	матерью, отдаленно намекая ей, что понимает,
Dardanelov was after. But from the time of the railway incident his behavior in this respect also was changed; he did not allow himself the remotest	чего добивается Дарданелов. Но после случая на железной дороге он и на этот счет изменил свое поведение: намеков себе уже более не позволял,
allusion to the subject and began to speak more respectfully of Dardanelov before his mother, which the sensitive woman at once appreciated with boundless gratitude.	даже самых отдаленных, а о Дарданелове при матери стал отзываться почтительнее, что тотчас же с беспредельною благодарностью в сердце своем поняла чуткая Анна Федоровна, но зато при малейшем, самом нечаянном
But at the slightest mention of Dardanelov by	слове даже от постороннего какого-нибудь гостя о
a visitor in Kolya’s presence, she would flush as pink as a rose. At such moments Kolya would	Дарданелове, если при этом находился Коля, вдруг вся вспыхивала от стыда, как роза. Коля же в
either stare out of the window scowling, or would	эти мгновения или смотрел нахмуренно в окно, или
investigate the state of his boots, or would shout	разглядывал, не просят ли у него сапоги каши,
angrily for “Perezvon,” the big, shaggy, mangy dog, which he had picked up a month before, brought home, and kept for some reason secretly indoors, not showing him to any of his schoolfellows. He bullied him frightfully, teaching him all sorts of tricks, so	или свирепо звал Перезвона, лохматую, довольно большую и паршивую собаку, которую с месяц вдруг откуда-то приобрел, втащил в дом и держал почему-то в секрете в комнатах, никому ее не показывая из товарищей. Тиранил же ужасно, обучая ее всяким
that the poor dog howled for him whenever he was absent	штукам и наукам, и довел бедную собаку до того, что
at school, and when he came in, whined with delight, rushed about as if he were crazy, begged, lay down	та выла без него, когда он отлучался в классы, а когда приходил, визжала от восторга, скакала
on the ground pretending to be dead, and so on; in fact, showed all the tricks he had taught him, not at the word of command, but simply from the zeal of his excited and grateful heart. I have forgotten, by the way, to mention that Kolya Krassotkin was the boy stabbed with a penknife by	как полоумная, служила, валилась на землю и притворялась мертвою и проч., словом, показывала все штуки, которым ее обучили, уже не по требованию, а единственно от пылкости своих восторженных чувств и благодарного сердца. Кстати: я и забыл упомянуть, что Коля Красоткин
the boy already known to the reader as the son of Captain Snegiryov. Ilusha had been defending his father when the schoolboys jeered at him, shouting the nickname “wisp of tow.” Chapter II. Children	был тот самый мальчик, которого знакомый уже читателю мальчик Илюша, сын отставного штабс-капитана Снегирева, пырнул перочинным ножичком в бедро, заступаясь за отца, которого школьники задразнили «мочалкой». II ДЕТВОРА
And so on that frosty, snowy, and windy day in November,	Итак, в то морозное и сиверкое ноябрьское утро мальчик
Kolya Krassotkin was sitting at home. It was Sunday and there was no school. It had just struck eleven, and he particularly wanted to go out “on very urgent	Коля Красоткин сидел дома. Было воскресенье, и классов не было. Но пробило уже одиннадцать часов, а ему непременно надо было идти со двора «по одному весьма важному делу», а между тем он во всем доме
business,” but he was left alone in charge of the house, for it so happened that all its elder inmates were absent owing to a sudden and singular event.	оставался один и решительно как хранитель его, потому что так случилось, что все его старшие обитатели, по некоторому экстренному и оригинальному обстоятельству, отлучились со двора. В доме вдовы Красоткиной, чрез сени от квартиры,
Madame Krassotkin had let two little rooms, separated	которую занимала она сама, отдавалась еще одна
from the rest of the house by a passage, to a doctor’s wife with her two small children. This lady was the same age as Anna Fyodorovna, and a great friend of hers. Her husband, the doctor, had taken his	и единственная в доме квартирка из двух маленьких комнат внаймы, и занимала ее докторша с двумя малолетними детьми. Эта докторша была одних лет с Анной Федоровной и большая ее приятельница, сам
departure twelve months before, going first to Orenburg and then to Tashkend, and for the last six months she had not heard a word from him. Had it not been for her friendship with Madame Krassotkin, which was some consolation to the forsaken lady, she would certainly have completely dissolved away in tears. And now, to add to her misfortunes, Katerina, her only servant, was suddenly moved the evening before to announce, to her mistress’s amazement,	же доктор вот уже с год заехал куда-то сперва в Оренбург, а потом в Ташкент, и уже с полгода как от него не было ни слуху ни духу, так что если бы не дружба с госпожою Красоткиной, несколько смягчавшая горе оставленной докторши, то она решительно бы истекла от этого горя слезами. И вот надобно же было так случиться к довершению всех угнетений судьбы, что в эту же самую ночь, с субботы на воскресенье, Катерина, единственная служанка докторши, вдруг и совсем неожиданно для своей
that she proposed to bring a child into the world	барыни объявила ей, что намерена родить к утру ребеночка.
before morning. It seemed almost miraculous to every one that no one had noticed the probability of it before. The astounded doctor’s wife decided to move Katerina while there was still time to an	Как случилось, что никто этого не заметил заранее, было для всех почти чудом. Пораженная докторша рассудила, пока есть еще время, свезти Катерину в одно приспособленное к подобным случаям в нашем
establishment in the town kept by a midwife for such emergencies. As she set great store by her servant, she promptly carried out this plan and remained there looking after her. By the morning	городке заведение у повивальной бабушки. Так как служанкою этой она очень дорожила, то немедленно и исполнила свой проект, отвезла ее и, сверх того, осталась там при ней. Затем уже утром понадобилось почему-то
all Madame Krassotkin’s friendly sympathy and energy were called upon to render assistance and appeal to some one for help in the case.	всё дружеское участие и помощь самой госпожи Красоткиной, которая при этом случае могла кого-то о чем-то попросить и оказать какое-то покровительство. Таким образом,
So both the ladies were absent from home, the Krassotkins’ servant, Agafya, had gone out to the market, and Kolya was thus left for a time to protect and look after “the kids,” that is, the son and daughter of the doctor’s wife, who were left	обе дамы были в отлучке, служанка же самой госпожи Красоткиной, баба Агафья, ушла на базар, и Коля очутился таким образом на время хранителем и караульщиком «пузырей», то есть мальчика и девочки докторши, оставшихся одинешенькими. Караулить
alone. Kolya was not afraid of taking care of the house, besides he had Perezvon, who had been told to lie flat, without moving, under the bench in the hall. Every time Kolya, walking to and fro	дом Коля не боялся, с ним к тому же был Перезвон, которому повелено было лежать ничком в передней под лавкой «без движений» и который именно поэтому каждый
through the rooms, came into the hall, the dog shook his head and gave two loud and insinuating taps on the floor with his tail, but alas! the whistle	раз, как входил в переднюю расхаживавший по комнатам Коля, вздрагивал головой и давал два твердые и заискивающие удара хвостом по полу, но увы,
did not sound to release him. Kolya looked sternly	призывного свиста не раздавалось. Коля грозно взглядывал
at the luckless dog, who relapsed again into obedient rigidity. The one thing that troubled Kolya was “the kids.” He looked, of course, with the utmost scorn on Katerina’s unexpected adventure, but he was very fond of the bereaved “kiddies,” and had	на несчастного пса, и тот опять замирал в послушном оцепенении. Но если что смущало Колю, то единственно «пузыри». На нечаянное приключение с Катериной он, разумеется, смотрел с самым глубоким презрением, но осиротевших пузырей он очень любил и уже
already taken them a picture‐book. Nastya, the elder,	снес им какую-то детскую книжку. Настя, старшая
a girl of eight, could read, and Kostya, the boy, aged seven, was very fond of being read to by her. Krassotkin could, of course, have provided more	девочка, восьми уже лет, умела читать, а младший пузырь, семилетний мальчик Костя, очень любил слушать, когда Настя ему читает. Разумеется,
diverting entertainment for them. He could have made them stand side by side and played soldiers with	Красоткин мог бы их занять интереснее, то есть поставить обоих рядом и начать с ними играть в солдаты
them, or sent them hiding all over the house. He had done so more than once before and was	или прятаться по всему дому. Это он не раз уже
not above doing it, so much so that a report once	делал прежде и не брезгал делать, так что даже в
spread at school that Krassotkin played horses with	классе у них разнеслось было раз, что Красоткин
the little lodgers at home, prancing with his head on one side like a trace‐horse. But Krassotkin haughtily	у себя дома играет с маленькими жильцами своими в лошадки, прыгает за пристяжную и гнет голову, но Красоткин гордо отпарировал это обвинение,
parried this thrust, pointing out that to play horses with boys of one’s own age, boys of thirteen, would certainly be disgraceful “at this date,” but that he did it for the sake of “the kids” because he liked them, and no one had a right to call him to	выставив на вид, что со сверстниками, с тринадцатилетними, действительно было бы позорно играть «в наш век» в лошадки, но что он делает это для «пузырей», потому
account for his feelings. The two “kids” adored him.	что их любит, а в чувствах его никто не смеет у него спрашивать отчета. Зато и обожали же его оба
But on this occasion he was in no mood for games. He had very important business of his own before him, something almost mysterious. Meanwhile time was passing and Agafya, with whom he could have left	«пузыря». Но на сей раз было не до игрушек. Ему предстояло одно очень важное собственное дело, и на вид какое-то почти даже таинственное, между тем время уходило, а Агафья, на которую можно бы было
the children, would not come back from market.	оставить детей, всё еще не хотела возвратиться с
He had several times already crossed the passage, opened the door of the lodgers’ room and looked	базара. Он несколько раз уже переходил чрез сени, отворял дверь к докторше и озабоченно оглядывал
anxiously at “the kids” who were sitting over the book, as he had bidden them. Every time he opened the door they grinned at him, hoping he would	«пузырей», которые, по его приказанию, сидели за книжкой, и каждый раз, как он отворял дверь, молча улыбались ему во весь рот, ожидая, что вот он войдет и сделает
come in and would do something delightful and amusing. But Kolya was bothered and did not go in. At last it struck eleven and he made up his mind,	что-нибудь прекрасное и забавное. Но Коля был в душевной тревоге и не входил. Наконец пробило одиннадцать,
once for all, that if that “damned” Agafya did not come back within ten minutes he should go out without waiting for her, making “the kids” promise, of course, to be brave when he was away, not to be naughty, not to cry from fright. With this	и он твердо и окончательно решил, что если чрез десять минут «проклятая» Агафья не воротится, то он уйдет со двора, ее не дождавшись, разумеется взяв с «пузырей» слово, что они без него не струсят, не нашалят и не будут от страха плакать. В этих
idea he put on his wadded winter overcoat with its catskin fur collar, slung his satchel round	мыслях он оделся в свое ватное зимнее пальтишко с меховым воротником из какого-то котика, навесил
his shoulder, and, regardless of his mother’s constantly reiterated entreaties that he would always put on goloshes in such cold weather, he looked at them contemptuously	через плечо свою сумку и, несмотря на прежние неоднократные мольбы матери, чтоб он по «такому холоду», выходя со двора, всегда надевал калошки,
as he crossed the hall and went out with only	только с презрением посмотрел на них, проходя
his boots on. Perezvon, seeing him in his outdoor	чрез переднюю, и вышел в одних сапогах. Перезвон,
clothes, began tapping nervously, yet vigorously, on the floor with his tail. Twitching all over,	завидя его одетым, начал было усиленно стучать хвостом по полу, нервно подергиваясь всем телом, и даже испустил
he even uttered a plaintive whine. But Kolya, seeing	было жалобный вой, но Коля, при виде такой страстной
his dog’s passionate excitement, decided that it was a breach of discipline, kept him for another	стремительности своего пса, заключил, что это вредит
minute under the bench, and only when he had opened	дисциплине, и хоть минуту, а выдержал его еще под
the door into the passage, whistled for him. The dog leapt up like a mad creature and rushed bounding before him rapturously.	лавкой и, уже отворив только дверь в сени, вдруг свистнул его. Пес вскочил как сумасшедший и бросился скакать пред ним от восторга.
Kolya opened the door to peep at “the kids.” They	Перейдя сени, Коля отворил дверь к «пузырям». Оба
were both sitting as before at the table, not reading but warmly disputing about something. The children often argued together about various	по-прежнему сидели за столиком, но уже не читали, а жарко о чем-то спорили. Эти детки часто друг с другом спорили о разных вызывающих житейских
exciting problems of life, and Nastya, being the elder, always got the best of it. If Kostya did not agree with her, he almost always appealed to Kolya Krassotkin, and his verdict was regarded as	предметах, причем Настя, как старшая, всегда одерживала верх; Костя же, если не соглашался с нею, то всегда почти шел апеллировать к Коле Красоткину, и уж как тот решал, так оно и оставалось в виде абсолютного
infallible by both of them. This time the “kids’”	приговора для всех сторон. На этот раз спор «пузырей»
discussion rather interested Krassotkin, and he stood	несколько заинтересовал Красоткина, и он остановился
still in the passage to listen. The children saw he was listening and that made them dispute with even greater energy.	в дверях послушать. Детки видели, что он слушает, и тем еще с бо́льшим азартом продолжали свое препирание.
“I shall never, never believe,” Nastya prattled, “that the old women find babies among the cabbages in the kitchen‐garden. It’s winter now and there are	— Никогда, никогда я не поверю, — горячо лепетала Настя, — что маленьких деток повивальные бабушки находят в огороде, между грядками с капустой. Теперь
no cabbages, and so the old woman couldn’t have taken Katerina a daughter.” Kolya whistled to himself. “Or perhaps they do bring babies from somewhere, but only to those who are married.”	уж зима, и никаких грядок нет, и бабушка не могла принести Катерине дочку. — Фью! — присвистнул про себя Коля. — Или вот как: они приносят откуда-нибудь, но только тем, которые замуж выходят.
Kostya stared at Nastya and listened, pondering profoundly. “Nastya, how silly you are!” he said at last, firmly	Костя пристально смотрел на Настю, глубокомысленно слушал и соображал. — Настя, какая ты дура, — произнес он наконец
and calmly. “How can Katerina have a baby when she isn’t married?”	твердо и не горячась, — какой же может быть у Катерины ребеночек, когда она не замужем?
Nastya was exasperated.	Настя ужасно загорячилась.
“You know nothing about it,” she snapped irritably.	— Ты ничего не понимаешь, — раздражительно оборвала
“Perhaps she has a husband, only he is in prison, so now she’s got a baby.” “But is her husband in prison?” the matter‐of‐fact Kostya inquired gravely.	она, — может, у нее муж был, но только в тюрьме сидит, а она вот и родила. — Да разве у нее муж в тюрьме сидит? — важно осведомился положительный Костя.
“Or, I tell you what,” Nastya interrupted impulsively,	— Или вот что, — стремительно перебила Настя, совершенно
completely rejecting and forgetting her first hypothesis. “She hasn’t a husband, you are right	бросив и забыв свою первую гипотезу, — у нее нет мужа,
there, but she wants to be married, and so she’s been	это ты прав, но она хочет выйти замуж, вот и
thinking of getting married, and thinking and thinking of it till now she’s got it, that is, not a husband but a baby.”	стала думать, как выйдет замуж, и всё думала, всё думала и до тех пор думала, что вот он у ней и стал не муж, а ребеночек.
“Well, perhaps so,” Kostya agreed, entirely vanquished.	— Ну разве так, — согласился совершенно побежденный
“But you didn’t say so before. So how could I tell?”	Костя, — а ты этого раньше не сказала, так как же я мог знать.
“Come, kiddies,” said Kolya, stepping into the room. “You’re terrible people, I see.”	— Ну, детвора, — произнес Коля, шагнув к ним в комнату, — опасный вы, я вижу, народ!
“And Perezvon with you!” grinned Kostya, and began snapping his fingers and calling Perezvon. “I am in a difficulty, kids,” Krassotkin began	— И Перезвон с вами? — осклабился Костя и начал прищелкивать пальцами и звать Перезвона. — Пузыри, я в затруднении, — начал важно Красоткин,
solemnly, “and you must help me. Agafya must have broken her leg, since she has not turned up till now, that’s certain. I must go out. Will you let me go?” The children looked anxiously at one another. Their smiling faces showed signs of uneasiness, but they did not yet fully grasp what was expected of them. “You won’t be naughty while I am gone? You won’t	— и вы должны мне помочь: Агафья, конечно, ногу сломала, потому что до сих пор не является, это решено и подписано, мне же необходимо со двора. Отпустите вы меня али нет? Дети озабоченно переглянулись друг с другом, осклабившиеся лица их стали выражать беспокойство. Они, впрочем, еще не понимали вполне, чего от них добиваются.
climb on the cupboard and break your legs? You won’t be frightened alone and cry?” A look of profound despondency came into the children’s faces.	— Шалить без меня не будете? Не полезете на шкап, не сломаете ног? Не заплачете от страха одни? На лицах детей выразилась страшная тоска.
“And I could show you something as a reward, a	— А я бы вам за то мог вещицу одну показать, пушечку
little copper cannon which can be fired with real gunpowder.” The children’s faces instantly brightened. “Show us the cannon,” said Kostya, beaming all over.	медную, из которой можно стрелять настоящим порохом. Лица деток мгновенно прояснились. — Покажите пушечку, — весь просиявший, проговорил
Krassotkin put his hand in his satchel, and pulling	Костя. Красоткин запустил руку в свою сумку и, вынув
out a little bronze cannon stood it on the table.	из нее маленькую бронзовую пушечку, поставил ее на стол.
“Ah, you are bound to ask that! Look, it’s on wheels.” He rolled the toy on along the table. “And it can	— То-то покажите! Смотри, на колесках, — прокатил
be fired off, too. It can be loaded with shot and fired off.”	он игрушку по столу, — и стрелять можно. Дробью зарядить и стрелять.
“And it could kill any one?” “It can kill any one; you’ve only got to aim at anybody,” and Krassotkin explained where the powder had	— И убьет? — Всех убьет, только стоит навести, — и Красоткин
to be put, where the shot should be rolled in, showing a tiny hole like a touch‐hole, and told them that it kicked when it was fired.	растолковал, куда положить порох, куда вкатить дробинку, показал на дырочку в виде затравки
The children listened with intense interest. What	и рассказал, что бывает откат. Дети слушали
particularly struck their imagination was that the cannon kicked.	со страшным любопытством. Особенно поразило их воображение, что бывает откат.
“And have you got any powder?” Nastya inquired.	— А у вас есть порох? — осведомилась Настя. — Есть.
“Yes.” “Show us the powder, too,” she drawled with a smile of entreaty.	— Покажите и порох, — протянула она с просящею
Krassotkin dived again into his satchel and pulled out a small flask containing a little real gunpowder. He had some shot, too, in a screw	улыбкой. Красоткин опять слазил в сумку и вынул из нее маленький пузырек, в котором действительно было насыпано несколько настоящего пороха, а
of paper. He even uncorked the flask and shook a little powder into the palm of his hand. “One has to be careful there’s no fire about, or it would blow up and kill us all,” Krassotkin warned them sensationally.	в свернутой бумажке оказалось несколько крупинок дроби. Он даже откупорил пузырек и высыпал немножко пороху на ладонь. — Вот, только не было бы где огня, а то так и взорвет и нас всех перебьет, — предупредил для эффекта Красоткин.
The children gazed at the powder with an awe‐stricken	Дети рассматривали порох с благоговейным страхом,
alarm that only intensified their enjoyment. But Kostya liked the shot better.	еще усилившим наслаждение. Но Косте больше понравилась дробь.
“And does the shot burn?” he inquired.	— А дробь не горит? — осведомился он,
“No, it doesn’t.” “Give me a little shot,” he asked in an imploring voice. “I’ll give you a little shot; here, take it, but	— Дробь не горит. — Подарите мне немножко дроби, — проговорил он умоляющим голоском. — Дроби немножко подарю, вот, бери, только
don’t show it to your mother till I come back, or	маме своей до меня не показывай, пока я не приду
she’ll be sure to think it’s gunpowder, and will die of fright and give you a thrashing.”	обратно, а то подумает, что это порох, и так и умрет от страха, а вас выпорет.
“Mother never does whip us,” Nastya observed at once. “I know, I only said it to finish the sentence. And	— Мама нас никогда не сечет розгой, — тотчас же заметила Настя. — Знаю, я только для красоты слога сказал.
don’t you ever deceive your mother except just this once, until I come back. And so, kiddies, can I go out? You won’t be frightened and cry when I’m gone?”	И маму вы никогда не обманывайте, но на этот раз — пока я приду. Итак, пузыри, можно мне идти или нет? Не заплачете без меня от страха?
“We sha—all cry,” drawled Kostya, on the verge of tears already. “We shall cry, we shall be sure to cry,” Nastya chimed in with timid haste.	— За-пла-чем, — протянул Костя, уже приготовляясь плакать. — Заплачем, непременно заплачем! — подхватила пугливою скороговоркой и Настя.
“Oh, children, children, how fraught with peril are	— Ох, дети, дети, как опасны ваши лета. Нечего
your years! There’s no help for it, chickens, I shall have to stay with you I don’t know how long. And time is passing, time is passing, oogh!”	делать, птенцы, придется с вами просидеть не знаю сколько. А время-то, время-то, ух!
“Tell Perezvon to pretend to be dead!” Kostya begged.	— А прикажите Перезвону мертвым притвориться,
“There’s no help for it, we must have recourse	— попросил Костя. — Да уж нечего делать, придется
to Perezvon. _Ici_, Perezvon.” And Kolya began giving orders to the dog, who performed all his tricks. He was a rough‐haired dog, of medium size, with a	прибегнуть и к Перезвону. Иси, Перезвон! — И Коля начал повелевать собаке, а та представлять всё, что знала. Это была лохматая собака, величиной
coat of a sort of lilac‐ gray color. He was blind	с обыкновенную дворняжку, какой-то серо-лиловой
in his right eye, and his left ear was torn. He whined and jumped, stood and walked on his hind legs, lay on his back with his paws in the air,	шерсти. Правый глаз ее был крив, а левое ухо почему-то с разрезом. Она взвизгивала и прыгала, служила, ходила на задних лапах, бросалась на спину всеми четырьмя лапами вверх и лежала
rigid as though he were dead. While this last performance	без движения как мертвая. Во время этой последней
was going on, the door opened and Agafya, Madame Krassotkin’s servant, a stout woman of forty, marked with small‐pox, appeared in the doorway. She had come back from market and had a bag full	штуки отворилась дверь, и Агафья, толстая служанка госпожи Красоткиной, рябая баба лет сорока, показалась
of provisions in her hand. Holding up the bag	на пороге, возвратясь с базара с кульком накупленной
of provisions in her left hand she stood still to watch the dog. Though Kolya had been so anxious for her return, he did not cut short the performance, and after keeping Perezvon dead for	провизии в руке. Она стала и, держа в левой руке на отвесе кулек, принялась глядеть на собаку. Коля, как ни ждал Агафьи, представления не прервал и, выдержав Перезвона определенное время мертвым,
the usual time, at last he whistled to him. The dog jumped up and began bounding about in his joy at having done his duty. “Only think, a dog!” Agafya observed sententiously.	наконец-то свистнул ему: собака вскочила и пустилась прыгать от радости, что исполнила свой долг. — Вишь, пес! — проговорила назидательно Агафья.
“Why are you late, female?” asked Krassotkin sternly. “Female, indeed! Go on with you, you brat.” “Brat?” “Yes, a brat. What is it to you if I’m late;	— А ты чего, женский пол, опоздала? — спросил грозно Красоткин. — Женский пол, ишь пупырь! — Пупырь? — И пупырь. Что тебе, что я опоздала, значит
if I’m late, you may be sure I have good reason,” muttered Agafya, busying herself about the stove,	так надо, коли опоздала, — бормотала Агафья, принимаясь возиться около печки, но совсем не недовольным
without a trace of anger or displeasure in her voice. She seemed quite pleased, in fact, to enjoy a skirmish with her merry young master.	и не сердитым голосом, а, напротив, очень довольным, как будто радуясь случаю позубоскалить с веселым барчонком.
“Listen, you frivolous young woman,” Krassotkin began,	— Слушай, легкомысленная старуха, — начал, вставая
getting up from the sofa, “can you swear by all you hold sacred in the world and something else besides, that you will watch vigilantly over the kids in my absence? I am going out.” “And what am I going to swear for?” laughed Agafya. “I shall look after them without that.”	с дивана, Красоткин, — можешь ты мне поклясться всем, что есть святого в этом мире, и сверх того чем-нибудь еще, что будешь наблюдать за пузырями в мое отсутствие неустанно? Я ухожу со двора. — А зачем я тебе клястись стану? — засмеялась Агафья, — и так присмотрю.
“No, you must swear on your eternal salvation. Else I shan’t go.”	— Нет, не иначе как поклявшись вечным спасением души твоей. Иначе не уйду.
“Well, don’t then. What does it matter to me? It’s cold out; stay at home.”	— И не уходи. Мне како дело, на дворе мороз, сиди дома.
“Kids,” Kolya turned to the children, “this woman	— Пузыри, — обратился Коля к деткам, — эта женщина
will stay with you till I come back or till your mother comes, for she ought to have been back long ago.	останется с вами до моего прихода или до прихода вашей мамы, потому что и той давно бы воротиться
She will give you some lunch, too. You’ll give them something, Agafya, won’t you?” “That I can do.”	надо. Сверх того, даст вам позавтракать. Дашь чего-нибудь им, Агафья? — Это возможно.
“Good‐by, chickens, I go with my heart at rest. And you, granny,” he added gravely, in	— До свидания, птенцы, ухожу со спокойным сердцем.
an undertone, as he passed Agafya, “I hope you’ll spare their tender years and not tell them any of	А ты, бабуся, — вполголоса и важно проговорил он, проходя мимо Агафьи, — надеюсь, не станешь им
your old woman’s nonsense about Katerina. _Ici_, Perezvon!” “Get along with you!” retorted Agafya, really angry this time. “Ridiculous boy! You want a whipping for saying such things, that’s what you want!” Chapter III. The Schoolboy	врать обычные ваши бабьи глупости про Катерину, пощадишь детский возраст. Иси, Перезвон! — И ну тебя к богу, — огрызнулась уже с сердцем Агафья. — Смешной! Выпороть самого-то, вот что, за такие слова. III ШКОЛЬНИК
But Kolya did not hear her. At last he could go out. As he went out at the gate he looked round	Но Коля уже не слушал. Наконец-то он мог уйти. Выйдя
him, shrugged up his shoulders, and saying “It	за ворота, он огляделся, передернул плечиками и,
is freezing,” went straight along the street and	проговорив: «Мороз!», направился прямо по улице и
turned off to the right towards the market‐place. When he reached the last house but one before	потом направо по переулку к базарной площади. Не
the market‐place he stopped at the gate, pulled a whistle out of his pocket, and whistled with all his	доходя одного дома до площади, он остановился у ворот, вынул из кармашка свистульку и свистнул изо всей
might as though giving a signal. He had not to wait more than a minute before a rosy‐cheeked boy of about	силы, как бы подавая условный знак. Ему пришлось ждать не более минуты, из калитки вдруг выскочил к нему
eleven, wearing a warm, neat and even stylish coat,	румяненький мальчик, лет одиннадцати, тоже одетый в теплое, чистенькое и даже щегольское
darted out to meet him. This was Smurov, a boy	пальтецо. Это был мальчик Смуров, состоявший в
in the preparatory class (two classes below Kolya Krassotkin), son of a well‐to‐do official.	приготовительном классе (тогда как Коля Красоткин был уже двумя классами выше), сын зажиточного чиновника
Apparently he was forbidden by his parents to associate	и которому, кажется, не позволяли родители водиться
with Krassotkin, who was well known to be a	с Красоткиным, как с известнейшим отчаянным шалуном,
desperately naughty boy, so Smurov was obviously slipping out on the sly. He was—if the reader has not forgotten—one of the group of boys who two	так что Смуров, очевидно, выскочил теперь украдкой. Этот Смуров, если не забыл читатель, был один из той группы мальчиков, которые два месяца
months before had thrown stones at Ilusha. He was the one who told Alyosha Karamazov about Ilusha.	тому назад кидали камнями через канаву в Илюшу и который рассказывал тогда про Илюшу Алеше Карамазову.
“I’ve been waiting for you for the last hour, Krassotkin,” said Smurov stolidly, and the boys strode towards the market‐place.	— Я вас уже целый час жду, Красоткин, — с решительным видом проговорил Смуров, и мальчики зашагали к площади.
“I am late,” answered Krassotkin. “I was detained by circumstances. You won’t be thrashed for coming with me?” “Come, I say, I’m never thrashed! And you’ve got Perezvon with you?” “Yes.” “You’re taking him, too?” “Yes.” “Ah! if it were only Zhutchka!”	— Запоздал, — ответил Красоткин. — Есть обстоятельства. Тебя не выпорют, что ты со мной? — Ну полноте, разве меня порют? И Перезвон с вами? — И Перезвон! — Вы и его туда? — И его туда.
“That’s impossible. Zhutchka’s non‐existent. Zhutchka is lost in the mists of obscurity.” “Ah! couldn’t we do this?” Smurov suddenly stood still. “You see Ilusha says that Zhutchka was a shaggy, grayish, smoky‐looking dog like Perezvon.	— Ах, кабы Жучка! — Нельзя Жучку. Жучка не существует. Жучка исчезла во мраке неизвестности. — Ах, нельзя ли бы так, — приостановился вдруг Смуров, — ведь Илюша говорит, что Жучка тоже была лохматая и тоже такая же седая, дымчатая, как
Couldn’t you tell him this is Zhutchka, and he might believe you?” “Boy, shun a lie, that’s one thing; even with a good object—that’s another. Above all, I hope you’ve not told them anything about my coming.” “Heaven forbid! I know what I am about. But you won’t	и Перезвон, — нельзя ли сказать, что это та самая Жучка и есть, он, может быть, и поверит? — Школьник, гнушайся лжи, это раз; даже для доброго дела, два. А главное, надеюсь, ты там не объявлял ничего о моем приходе. — Боже сохрани, я ведь понимаю же. Но Перезвоном
comfort him with Perezvon,” said Smurov, with a sigh. “You know his father, the captain, ‘the wisp of tow,’ told us that he was going to bring him a real	его не утешишь, — вздохнул Смуров. — Знаешь что: отец этот, капитан, мочалка-то, говорил нам, что сегодня щеночка ему принесет, настоящего
mastiff pup, with a black nose, to‐day. He thinks that would comfort Ilusha; but I doubt it.”	меделянского, с черным носом; он думает, что этим утешит Илюшу, только вряд ли?
“And how is Ilusha?”	— А каков он сам, Илюша-то?
“Ah, he is bad, very bad! I believe he’s in consumption: he is quite conscious, but his breathing! His breathing’s gone wrong. The other day he asked	— Ах, плох, плох! Я думаю, у него чахотка. Он весь в памяти, только так дышит-дышит, нехорошо он дышит.
to have his boots on to be led round the room. He	Намедни попросил, чтоб его поводили, обули его в сапожки,
tried to walk, but he couldn’t stand. ‘Ah, I told	пошел было, да и валится. «Ах, говорит, я говорил
you before, father,’ he said, ‘that those boots were no good. I could never walk properly in them.’ He	тебе, папа, что у меня дурные сапожки, прежние, в них и прежде было неловко ходить». Это он думал,
fancied it was his boots that made him stagger, but it was simply weakness, really. He won’t live another week. Herzenstube is looking after him. Now they are rich again—they’ve got heaps of money.”	что он от сапожек с ног валится, а он просто от слабости. Недели не проживет. Герценштубе ездит. Теперь они опять богаты, у них много денег.
“They are rogues.” “Who are rogues?”	— Шельмы. — Кто шельмы?
“Doctors and the whole crew of quacks collectively, and also, of course, individually. I don’t believe in medicine. It’s a useless institution. I mean to go into all that. But what’s that sentimentality you’ve got up there? The whole class seems to be there every day.”	— Доктора, и вся медицинская сволочь, говоря вообще, и, уж, разумеется, в частности. Я отрицаю медицину. Бесполезное учреждение. Я, впрочем, всё это исследую. Что это у вас там за сентиментальности, однако, завелись? Вы там всем классом, кажется, пребываете?
“Not the whole class: it’s only ten of our fellows who go to see him every day. There’s nothing in that.” “What I don’t understand in all this is the	— Не всем, а так человек десять наших ходит туда, всегда, всякий день. Это ничего.
part that Alexey Karamazov is taking in it. His brother’s going to be tried to‐morrow or next day	— Удивляет меня во всем этом роль Алексея Карамазова: брата его завтра или послезавтра судят за
for such a crime, and yet he has so much time to spend on sentimentality with boys.”	такое преступление, а у него столько времени на сентиментальничанье с мальчиками!
“There’s no sentimentality about it. You are going yourself now to make it up with Ilusha.”	— Совсем тут никакого нет сентиментальничанья. Сам же вот идешь теперь с Илюшей мириться.
“Make it up with him? What an absurd expression! But I allow no one to analyze my actions.” “And how pleased Ilusha will be to see you! He has no idea that you are coming. Why was it, why was it you wouldn’t come all this time?” Smurov cried with sudden warmth.	— Мириться? Смешное выражение. Я, впрочем, никому не позволяю анализировать мои поступки. — А как Илюша будет тебе рад! Он и не воображает, что ты придешь. Почему, почему ты так долго не хотел идти? — воскликнул вдруг с жаром Смуров.
“My dear boy, that’s my business, not yours. I am	— Милый мальчик, это мое дело, а не твое. Я иду сам
going of myself because I choose to, but you’ve all	по себе, потому что такова моя воля, а вас всех притащил
been hauled there by Alexey Karamazov—there’s a difference, you know. And how do you know? I may not be going to make it up at all. It’s a stupid expression.”	туда Алексей Карамазов, значит, разница. И почем ты знаешь, я, может, вовсе не мириться иду? Глупое выражение.
“It’s not Karamazov at all; it’s not his doing. Our fellows began going there of themselves.	— Вовсе не Карамазов, совсем не он. Просто
Of course, they went with Karamazov at first. And	наши сами туда стали ходить, конечно сперва
there’s been nothing of that sort—no silliness. First one went, and then another. His father was awfully	с Карамазовым. И ничего такого не было, никаких глупостей. Сначала один, потом другой. Отец был ужасно
pleased to see us. You know he will simply go out of his mind if Ilusha dies. He sees that Ilusha’s	нам рад. Ты знаешь, он просто с ума сойдет, коль
dying. And he seems so glad we’ve made it up with Ilusha. Ilusha asked after you, that was all. He just	умрет Илюша. Он видит, что Илюша умрет. А нам-то как рад, что мы с Илюшей помирились. Илюша о тебе
asks and says no more. His father will go out of his mind or hang himself. He behaved like a madman before.	спрашивал, ничего больше не прибавил. Спросит и замолчит. А отец с ума сойдет или повесится. Он ведь и прежде держал себя как помешанный. Знаешь,
You know he is a very decent man. We made a mistake then. It’s all the fault of that murderer who beat him then.”	он благородный человек, и тогда вышла ошибка. Всё этот отцеубийца виноват, что избил его тогда.
“Karamazov’s a riddle to me all the same. I might	— А все-таки Карамазов для меня загадка. Я мог бы
have made his acquaintance long ago, but I like to have a proper pride in some cases. Besides, I have a theory about him which I must work out and verify.” Kolya subsided into dignified silence. Smurov, too, was silent. Smurov, of course, worshiped Krassotkin and never dreamed of putting himself on a level	и давно с ним познакомиться, но я в иных случаях люблю быть гордым. Притом я составил о нем некоторое мнение, которое надо еще проверить и разъяснить. Коля важно примолк; Смуров тоже. Смуров, разумеется, благоговел пред Колей Красоткиным и не смел
with him. Now he was tremendously interested at	и думать равняться с ним. Теперь же был ужасно
Kolya’s saying that he was “going of himself” to see Ilusha. He felt that there must be some mystery in Kolya’s suddenly taking it into his head to go to him that day. They crossed the market‐place, in	заинтересован, потому что Коля объяснил, что идет «сам по себе», и была тут, стало быть, непременно какая-то загадка в том, что Коля вдруг вздумал теперь и именно сегодня идти. Они шли по базарной
which at that hour were many loaded wagons from	площади, на которой на этот раз стояло много
the country and a great number of live fowls.	приезжих возов и было много пригнанной птицы.
The market women were selling rolls, cottons	Городские бабы торговали под своими навесами бубликами,
and threads, etc., in their booths. These Sunday	нитками и проч. Такие воскресные съезды наивно
markets were naïvely called “fairs” in the town, and there were many such fairs in the year. Perezvon ran about in the wildest spirits, sniffing	называются у нас в городке ярмарками, и таких ярмарок бывает много в году. Перезвон бежал в веселейшем настроении духа, уклоняясь беспрестанно направо и
about first one side, then the other. When he met	налево где-нибудь что-нибудь понюхать. Встречаясь
other dogs they zealously smelt each other over according to the rules of canine etiquette.	с другими собачонками, с необыкновенною охотой с ними обнюхивался по всем собачьим правилам.
“I like to watch such realistic scenes, Smurov,”	— Я люблю наблюдать реализм, Смуров, — заговорил вдруг
said Kolya suddenly. “Have you noticed how dogs sniff at one another when they meet? It seems to be a law of their nature.”	Коля. — Заметил ты, как собаки встречаются и обнюхиваются? Тут какой-то общий у них закон природы.
“Yes; it’s a funny habit.” “No, it’s not funny; you are wrong there. There’s nothing funny in nature, however funny it may seem to man with his prejudices. If dogs could reason	— Да, какой-то смешной. — То есть не смешной, это ты неправильно. В природе ничего нет смешного, как бы там ни казалось человеку с его предрассудками. Если бы собаки могли рассуждать
and criticize us they’d be sure to find just as much that would be funny to them, if not far more, in the social relations of men, their masters—far	и критиковать, то наверно бы нашли столько же для себя смешного, если не гораздо больше, в социальных отношениях между собою людей, их повелителей,
more, indeed. I repeat that, because I am convinced	— если не гораздо больше; это я повторяю потому,
that there is far more foolishness among us.	что я твердо уверен, что глупостей у нас гораздо больше.
That’s Rakitin’s idea—a remarkable idea. I am a Socialist, Smurov.”	Это мысль Ракитина, мысль замечательная. Я социалист, Смуров.
“And what is a Socialist?” asked Smurov.	— А что такое социалист? — спросил Смуров.
“That’s when all are equal and all have property	— Это коли все равны, у всех одно общее имение, нет
in common, there are no marriages, and every one has any religion and laws he likes best, and all the rest of it. You are not old enough to understand that yet. It’s cold, though.”	браков, а религия и все законы как кому угодно, ну и там всё остальное. Ты еще не дорос до этого, тебе рано. Холодно, однако.
“Yes, twelve degrees of frost. Father looked at the thermometer just now.” “Have you noticed, Smurov, that in the middle of	— Да. Двенадцать градусов. Давеча отец смотрел на термометре. — И заметил ты, Смуров, что в средине зимы, если
winter we don’t feel so cold even when there are fifteen	градусов пятнадцать или даже восемнадцать, то кажется
or eighteen degrees of frost as we do now, in the beginning of winter, when there is a sudden frost	не так холодно, как например теперь, в начале зимы, когда вдруг нечаянно ударит мороз, как теперь, в
of twelve degrees, especially when there is not much snow. It’s because people are not used to it.	двенадцать градусов, да еще когда снегу мало. Это значит, люди еще не привыкли. У людей
Everything is habit with men, everything even in their	всё привычка, во всем, даже в государственных
social and political relations. Habit is the great motive‐power. What a funny‐looking peasant!”	и в политических отношениях. Привычка — главный двигатель. Какой смешной, однако, мужик.
Kolya pointed to a tall peasant, with a good‐natured countenance in a long sheepskin coat, who was standing by his wagon, clapping together his hands, in	Коля указал на рослого мужика в тулупе, с добродушною физиономией, который у своего воза похлопывал от
their shapeless leather gloves, to warm them. His long fair beard was all white with frost.	холода ладонями в рукавицах. Длинная русая борода
“That peasant’s beard’s frozen,” Kolya cried in a loud provocative voice as he passed him. “Lots of people’s beards are frozen,” the peasant replied, calmly and sententiously. “Don’t provoke him,” observed Smurov. “It’s all right; he won’t be cross; he’s a nice fellow. Good‐by, Matvey.”	его вся заиндевела от мороза. — У мужика борода замерзла! — громко и задирчиво крикнул Коля, проходя мимо него. — У многих замерзла, — спокойно и сентенциозно промолвил в ответ мужик. — Не задирай его, — заметил Смуров. — Ничего, не осердится, он хороший. Прощай, Матвей.

---

“Good‐by.” “Is your name Matvey?” “Yes. Didn’t you know?” “No, I didn’t. It was a guess.” “You don’t say so! You are a schoolboy, I suppose?” “Yes.” “You get whipped, I expect?” “Nothing to speak of—sometimes.” “Does it hurt?” “Well, yes, it does.” “Ech, what a life!” The peasant heaved a sigh from the bottom of his heart.	— Прощай. — А ты разве Матвей? — Матвей. А ты не знал? — Не знал; я наугад сказал. — Ишь ведь. В школьниках небось? — В школьниках. — Что ж тебя, порют? — Не то чтобы, а так. — Больно? — Не без того! — Эх, жисть! — вздохнул мужик от всего сердца.
“Good‐by, Matvey.” “Good‐by. You are a nice chap, that you are.” The boys went on.	— Прощай, Матвей. — Прощай. Парнишка ты милый, вот что. Мальчики пошли дальше.
“That was a nice peasant,” Kolya observed to Smurov.	— Это хороший мужик, — заговорил Коля Смурову. —
“I like talking to the peasants, and am always glad to do them justice.”	Я люблю поговорить с народом и всегда рад отдать ему справедливость.
“Why did you tell a lie, pretending we are thrashed?” asked Smurov. “I had to say that to please him.” “How do you mean?”	— Зачем ты ему соврал, что у нас секут? — спросил Смуров. — Надо же было его утешить? — Чем это?
“You know, Smurov, I don’t like being asked the same thing twice. I like people to understand at	— Видишь, Смуров, не люблю я, когда переспрашивают,
the first word. Some things can’t be explained. According to a peasant’s notions, schoolboys	если не понимают с первого слова. Иного и растолковать нельзя. По идее мужика, школьника порют и должны пороть:
are whipped, and must be whipped. What would a schoolboy be if he were not whipped? And if I were to tell	что, дескать, школьник, если его не порют? И вдруг
him we are not, he’d be disappointed. But you don’t	я скажу ему, что у нас не порют, ведь он этим
understand that. One has to know how to talk to the peasants.” “Only don’t tease them, please, or you’ll get into another scrape as you did about that goose.”	огорчится. А впрочем, ты этого не понимаешь. С народом надо умеючи говорить. — Только не задирай, пожалуйста, а то опять выйдет история, как тогда с этим гусем.
“So you’re afraid?”	— А ты боишься?
“Don’t laugh, Kolya. Of course I’m afraid. My father would be awfully cross. I am strictly forbidden to go out with you.”	— Не смейся, Коля, ей-богу, боюсь. Отец ужасно рассердится. Мне строго запрещено ходить с тобой.
“Don’t be uneasy, nothing will happen this time. Hallo, Natasha!” he shouted to a market woman in one of the booths.	— Не беспокойся, нынешний раз ничего не произойдет. Здравствуй, Наташа, — крикнул он одной из торговок под навесом.
“Call me Natasha! What next! My name is Marya,” the middle‐aged market woman shouted at him. “I am so glad it’s Marya. Good‐by!” “Ah, you young rascal! A brat like you to carry on so!”	— Какая я тебе Наташа, я Марья, — крикливо ответила торговка, далеко еще не старая женщина. — Это хорошо, что Марья, прощай. — Ах ты постреленок, от земли не видать, а туда же!
“I’m in a hurry. I can’t stay now. You shall tell	— Некогда, некогда мне с тобой, в будущее воскресенье
me next Sunday.” Kolya waved his hand at her, as though she had attacked him and not he her.	расскажешь, — замахал руками Коля, точно она к нему приставала, а не он к ней.
“I’ve nothing to tell you next Sunday. You set upon me, you impudent young monkey. I didn’t say anything,” bawled Marya. “You want a whipping, that’s what you want, you saucy jackanapes!” There was a roar of laughter among the other market women round her. Suddenly a man in a violent rage darted out from the arcade of shops close by. He	— А что мне тебе рассказывать в воскресенье? Сам привязался, а не я к тебе, озорник, — раскричалась Марья — выпороть тебя, вот что, обидчик ты известный, вот что! Между другими торговками, торговавшими на своих лотках рядом с Марьей, раздался смех, как вдруг из-под аркады городских лавок выскочил ни с того ни с сего один раздраженный человек вроде купеческого приказчика и не наш торговец, а из приезжих, в длиннополом синем кафтане, в фуражке с козырьком,
was a young man, not a native of the town, with dark, curly hair and a long, pale face, marked with smallpox. He wore a long blue coat and a peaked cap, and looked	еще молодой, в темно-русых кудрях и с длинным, бледным,
like a merchant’s clerk. He was in a state of stupid excitement and brandished his fist at Kolya. “I know you!” he cried angrily, “I know you!”	рябоватым лицом. Он был в каком-то глупом волнении и тотчас принялся грозить Коле кулаком. — Я тебя знаю, — восклицал он раздраженно, — я тебя знаю!
Kolya stared at him. He could not recall when he could have had a row with the man. But he had been in	Коля пристально поглядел на него. Он что-то не мог припомнить, когда он с этим человеком мог иметь
so many rows in the street that he could hardly remember them all. “Do you?” he asked sarcastically. “I know you! I know you!” the man repeated idiotically. “So much the better for you. Well, it’s time I was going. Good‐by!” “You are at your saucy pranks again?” cried the man. “You are at your saucy pranks again? I know, you are at it again!”	какую-нибудь схватку. Но мало ли у него было схваток на улицах, всех и припомнить было нельзя. — Знаешь? — иронически спросил он его. — Я тебя знаю! Я тебя знаю! — наладил как дурак мещанин. — Тебе же лучше. Ну, некогда мне, прощай! — Чего озорничаешь? — закричал мещанин. — Ты опять озорничать? Я тебя знаю! Ты опять озорничать?
“It’s not your business, brother, if I am at my saucy	— Это, брат, не твое теперь дело, что я озорничаю,
pranks again,” said Kolya, standing still and scanning him.	— произнес Коля, остановясь и продолжая его разглядывать.
“Not my business?” “No; it’s not your business.”	— Как не мое? — Так, не твое.
“Whose then? Whose then? Whose then?” “It’s Trifon Nikititch’s business, not yours.”	— А чье же? Чье же? Ну, чье же? — Это, брат, теперь Трифона Никитича дело, а не твое.
“What Trifon Nikititch?” asked the youth, staring with loutish amazement at Kolya, but still as angry as ever. Kolya scanned him gravely.	— Какого такого Трифона Никитича? — с дурацким удивлением, хотя всё так же горячась, уставился на Колю парень. Коля важно обмерил его взглядом.
“Have you been to the Church of the Ascension?” he suddenly asked him, with stern emphasis.	— К Вознесенью ходил? — строго и настойчиво вдруг спросил он его.
“What Church of Ascension? What for? No, I haven’t,” said the young man, somewhat taken aback.	— К какому Вознесенью? Зачем? Нет, не ходил, — опешил немного парень.
“Do you know Sabaneyev?” Kolya went on even more emphatically and even more severely.	— Сабанеева знаешь? — еще настойчивее и еще строже продолжал Коля.
“What Sabaneyev? No, I don’t know him.” “Well then you can go to the devil,” said Kolya, cutting short the conversation; and turning sharply to the right he strode quickly on his way as though	— Какого те Сабанеева? Нет, не знаю. — Ну и черт с тобой после этого! — отрезал вдруг Коля и, круто повернув направо, быстро зашагал своею
he disdained further conversation with a dolt who did not even know Sabaneyev. “Stop, heigh! What Sabaneyev?” the young man recovered from his momentary stupefaction and was as excited as before. “What did he say?” He turned to the market women with a silly stare. The women laughed. “You can never tell what he’s after,” said one of them.	дорогой, как будто и говорить презирая с таким олухом, который Сабанеева даже не знает.
“What Sabaneyev is it he’s talking about?” the young man repeated, still furious and brandishing his right arm.	— Стой ты, эй! Какого те Сабанеева? — опомнился парень, весь опять заволновавшись. — Это он чего такого говорил? — повернулся он вдруг к торговкам, глупо смотря на них. Бабы рассмеялись. — Мудреный мальчишка, — проговорила одна. — Какого, какого это он Сабанеева? — всё неистово повторял парень, махая правою рукой.
“It must be a Sabaneyev who worked for the Kuzmitchovs, that’s who it must be,” one of the women suggested. The young man stared at her wildly.	— А это, надоть быть, Сабанеева, который у Кузьмичевых служил, вот как, надоть быть, — догадалась вдруг одна баба. Парень дико на нее уставился.
“For the Kuzmitchovs?” repeated another woman. “But	— Кузь-ми-чева? — переговорила другая баба,
his name wasn’t Trifon. His name’s Kuzma, not Trifon; but the boy said Trifon Nikititch, so it can’t be the same.”	— да какой он Трифон? Тот Кузьма, а не Трифон, а парнишка Трифоном Никитычем называл, стало, не он.
“His name is not Trifon and not Sabaneyev, it’s Tchizhov,” put in suddenly a third woman, who had	— Это, вишь, не Трифон и не Сабанеев, это Чижов, — подхватила вдруг третья баба, доселе молчавшая и
hitherto been silent, listening gravely. “Alexey Ivanitch is his name. Tchizhov, Alexey Ivanitch.” “Not a doubt about it, it’s Tchizhov,” a fourth woman emphatically confirmed the statement.	серьезно слушавшая, — Алексей Иванычем звать его. Чижов, Алексей Иванович. — Это так и есть, что Чижов, — настойчиво подтвердила четвертая баба.
The bewildered youth gazed from one to another.	Ошеломленный парень глядел то на ту, то на другую.
“But what did he ask for, what did he ask for, good	— Да зачем он спрашивал, спрашивал-то он зачем, люди
people?” he cried almost in desperation. “ ‘Do you	добрые? — восклицал он уже почти в отчаянии, — «Сабанеева
know Sabaneyev?’ says he. And who the devil’s to know who is Sabaneyev?”	знаешь?» А черт его знает, какой он есть таков Сабанеев!
“You’re a senseless fellow. I tell you it’s not Sabaneyev,	— Бестолковый ты человек, говорят те — не Сабанеев,
but Tchizhov, Alexey Ivanitch Tchizhov, that’s who it is!” one of the women shouted at him impressively. “What Tchizhov? Who is he? Tell me, if you know.”	а Чижов, Алексей Иванович Чижов, вот кто! — внушительно крикнула ему одна торговка. — Какой Чижов? Ну, какой? Говори, коли знаешь.
“That tall, sniveling fellow who used to sit in the market in the summer.”	— А длинный, возгривый, летось на базаре сидел.
“And what’s your Tchizhov to do with me, good people, eh?” “How can I tell what he’s to do with you?” put in another. “You ought to know yourself what you want with him, if you make such a clamor about	— А на кой ляд мне твово Чижова, люди добрые, а? — А я почем знаю, на кой те ляд Чижова. — А кто тебя знает, на что он тебе, — подхватила другая, — сам должен знать, на что его тебе надо, коли галдишь.
him. He spoke to you, he did not speak to us, you stupid. Don’t you really know him?” “Know whom?” “Tchizhov.”	Ведь он тебе говорил, а не нам, глупый ты человек. Аль правду не знаешь? — Кого?
“The devil take Tchizhov and you with him. I’ll give him a hiding, that I will. He was laughing at me!”	— Чижова. — А черт его дери, Чижова, с тобой вместе! Отколочу его, вот что! Смеялся он надо мной!
“Will give Tchizhov a hiding! More likely he will give you one. You are a fool, that’s what you are!”	— Чижова-то отколотишь? Либо он тебя! Дурак ты, вот что!
“Not Tchizhov, not Tchizhov, you spiteful, mischievous	— Не Чижова, не Чижова, баба ты злая, вредная,
woman. I’ll give the boy a hiding. Catch him, catch him, he was laughing at me!”	мальчишку отколочу, вот что! Давайте его, давайте его сюда, смеялся он надо мной!
The woman guffawed. But Kolya was by now a long way off, marching along with a triumphant air.	Бабы хохотали. А Коля шагал уже далеко с
Smurov walked beside him, looking round at the shouting group far behind. He too was in high spirits, though he was still afraid of getting into some scrape in Kolya’s company.	победоносным выражением в лице. Смуров шел подле, оглядываясь на кричащую вдали группу. Ему тоже было очень весело, хотя он всё еще опасался, как бы не попасть с Колей в историю.
“What Sabaneyev did you mean?” he asked Kolya, foreseeing what his answer would be.	— Про какого ты его спросил Сабанеева? — спросил он Колю, предчувствуя ответ.
“How do I know? Now there’ll be a hubbub among them all day. I like to stir up fools in every class of society. There’s another blockhead, that peasant there.	— А почем я знаю, про какого? Теперь у них до вечера крику будет. Я люблю расшевелить дураков во всех слоях общества. Вот и еще стоит олух, вот этот
You know, they say ‘there’s no one stupider than a	мужик. Заметь себе, говорят: «Ничего нет глупее
stupid Frenchman,’ but a stupid Russian shows it in his face just as much. Can’t you see it all over his face that he is a fool, that peasant, eh?” “Let him alone, Kolya. Let’s go on.” “Nothing could stop me, now I am once off. Hey, good morning, peasant!”	глупого француза», но и русская физиономия выдает себя. Ну не написано ль у этого на лице, что он дурак, вот у этого мужика, а? — Оставь его, Коля, пройдем мимо. — Ни за что не оставлю, я теперь поехал. Эй! здравствуй, мужик! Дюжий мужик, медленно проходивший мимо и уже, должно
A sturdy‐looking peasant, with a round, simple face	быть, выпивший, с круглым простоватым лицом и с
and grizzled beard, who was walking by, raised his head and looked at the boy. He seemed not quite sober. “Good morning, if you are not laughing at me,” he said deliberately in reply.	бородой с проседью, поднял голову и посмотрел на парнишку. — Ну, здравствуй, коли не шутишь, — неторопливо проговорил он в ответ.
“And if I am?” laughed Kolya. “Well, a joke’s a joke. Laugh away. I don’t mind. There’s no harm in a joke.” “I beg your pardon, brother, it was a joke.” “Well, God forgive you!” “Do you forgive me, too?” “I quite forgive you. Go along.” “I say, you seem a clever peasant.” “Cleverer than you,” the peasant answered unexpectedly, with the same gravity. “I doubt it,” said Kolya, somewhat taken aback. “It’s true, though.” “Perhaps it is.” “It is, brother.” “Good‐by, peasant!” “Good‐by!”	— А коль шучу? — засмеялся Коля. — А шутишь, так и шути, бог с тобой. Ничего, это можно. Это всегда возможно, чтоб пошутить. — Виноват, брат, пошутил. — Ну и бог те прости. — Ты-то прощаешь ли? — Оченно прощаю. Ступай. — Вишь ведь ты, да ты, пожалуй, мужик умный. — Умней тебя, — неожиданно и по-прежнему важно ответил мужик. — Вряд ли, — опешил несколько Коля. — Верно говорю. — А пожалуй что и так. — То-то, брат. — Прощай, мужик. — Прощай.
“There are all sorts of peasants,” Kolya observed to Smurov after a brief silence. “How could I tell	— Мужики бывают разные, — заметил Коля Смурову после некоторого молчания. — Почем же я знал, что
I had hit on a clever one? I am always ready to recognize intelligence in the peasantry.”	нарвусь на умника. Я всегда готов признать ум в народе.
In the distance the cathedral clock struck half‐past	Вдали на соборных часах пробило половину двенадцатого.
eleven. The boys made haste and they walked as far	Мальчики заспешили и остальной довольно еще длинный
as Captain Snegiryov’s lodging, a considerable	путь до жилища штабс-капитана Снегирева прошли
distance, quickly and almost in silence. Twenty paces	быстро и почти уже не разговаривая. За двадцать
from the house Kolya stopped and told Smurov to go on ahead and ask Karamazov to come out to him.	шагов до дома Коля остановился и велел Смурову пойти вперед и вызвать ему сюда Карамазова.
“One must sniff round a bit first,” he observed to Smurov.	— Надо предварительно обнюхаться, — заметил он Смурову.
“Why ask him to come out?” Smurov protested.	— Да зачем вызывать, — возразил было Смуров, — войди
“You go in; they will be awfully glad to see you. What’s the sense of making friends in the frost out here?”	и так, тебе ужасно обрадуются. А то что же на морозе знакомиться?
“I know why I want to see him out here in the frost,”	— Это уж я знаю, зачем мне его надо сюда на мороз,
Kolya cut him short in the despotic tone he was fond	— деспотически отрезал Коля (что ужасно любил
of adopting with “small boys,” and Smurov ran to do his bidding. Chapter IV. The Lost Dog	делать с этими «маленькими»), и Смуров побежал исполнять приказание. IV ЖУЧКА
Kolya leaned against the fence with an air of dignity,	Коля с важною миной в лице прислонился к забору и
waiting for Alyosha to appear. Yes, he had long wanted	стал ожидать появления Алеши. Да, с ним ему давно
to meet him. He had heard a great deal about	уже хотелось встретиться. Он много наслышался
him from the boys, but hitherto he had always maintained	о нем от мальчиков, но до сих пор всегда наружно
an appearance of disdainful indifference when he	выказывал презрительно равнодушный вид, когда
was mentioned, and he had even “criticized” what he heard about Alyosha. But secretly he had a great longing to make his acquaintance; there was something sympathetic and attractive in all he was told about Alyosha. So the present moment was	ему о нем говорили, даже «критиковал» Алешу, выслушивая то, что о нем ему передавали. Но про себя очень, очень хотел познакомиться: что-то было во всех выслушанных им рассказах об Алеше симпатическое и влекущее. Таким образом, теперешняя минута была
important: to begin with, he had to show himself	важная; во-первых, надо было себя в грязь лицом не
at his best, to show his independence, “Or he’ll think of me as thirteen and take me for a boy,	ударить, показать независимость: «А то подумает, что мне тринадцать лет, и примет меня за такого
like the rest of them. And what are these boys to	же мальчишку, как и эти. И что ему эти мальчишки?
him? I shall ask him when I get to know him. It’s	Спрошу его, когда сойдусь. Скверно, однако же,
a pity I am so short, though. Tuzikov is younger	то, что я такого маленького роста. Тузиков моложе
than I am, yet he is half a head taller. But I	меня, а на полголовы выше. Лицо у меня, впрочем,
have a clever face. I am not good‐looking. I know I’m hideous, but I’ve a clever face. I mustn’t talk too freely; if I fall into his arms all at once, he may think—Tfoo! how horrible if he should think—!” Such were the thoughts that excited Kolya	умное; я не хорош, я знаю, что я мерзок лицом, но лицо умное. Тоже надо не очень высказываться, а то сразу-то с объятиями, он и подумает... Тьфу, какая будет мерзость, если подумает!..»
while he was doing his utmost to assume the most independent air. What distressed him most was	Так волновался Коля, изо всех сил стараясь принять самый независимый вид. Главное, его мучил
his being so short; he did not mind so much his “hideous”	маленький его рост, не столько «мерзкое» лицо,
face, as being so short. On the wall in a corner	сколько рост. У него дома, в углу на стене, еще
at home he had the year before made a pencil‐mark	с прошлого года была сделана карандашом черточка,
to show his height, and every two months since he anxiously measured himself against it to see how much	которою он отметил свой рост, и с тех пор каждые два месяца он с волнением подходил опять мериться: на
he had gained. But alas! he grew very slowly, and	сколько успел вырасти? Но увы! вырастал он
this sometimes reduced him almost to despair. His	ужасно мало, и это приводило его порой просто
face was in reality by no means “hideous”; on the contrary, it was rather attractive, with a fair,	в отчаяние. Что же до лица, то было оно вовсе не «мерзкое», напротив, довольно миловидное,
pale skin, freckled. His small, lively gray	беленькое, бледненькое, с веснушками. Серые,
eyes had a fearless look, and often glowed with feeling. He had rather high cheekbones; small, very red, but not very thick, lips; his nose was small and unmistakably turned up. “I’ve a regular pug nose,	небольшие, но живые глазки смотрели смело и часто загорались чувством. Скулы были несколько широки, губы маленькие, не очень толстые, но очень красные; нос маленький и решительно вздернутый: «Совсем
a regular pug nose,” Kolya used to mutter to himself when he looked in the looking‐glass, and he always	курносый, совсем курносый!» — бормотал про себя Коля, когда смотрелся в зеркало, и всегда отходил
left it with indignation. “But perhaps I haven’t got	от зеркала с негодованием. «Да вряд ли и лицо умное?»
a clever face?” he sometimes thought, doubtful even	— подумывал он иногда, даже сомневаясь и в этом.
of that. But it must not be supposed that his mind was preoccupied with his face and his height. On the contrary, however bitter the moments before	Впрочем, не надо полагать, что забота о лице и о росте поглощала всю его душу. Напротив, как ни язвительны
the looking‐glass were to him, he quickly forgot them,	были минуты пред зеркалом, но он быстро забывал
and forgot them for a long time, “abandoning himself entirely to ideas and to real life,” as he formulated it to himself. Alyosha came out quickly and hastened up to Kolya. Before he reached him, Kolya could see that he	о них, и даже надолго, «весь отдаваясь идеям и действительной жизни», как определял он сам свою деятельность. Алеша появился скоро и спеша подошел к Коле; за несколько шагов еще тот разглядел, что у Алеши было какое-то
looked delighted. “Can he be so glad to see me?” Kolya wondered, feeling pleased. We may note here, in passing,	совсем радостное лицо. «Неужели так рад мне?» — с удовольствием подумал Коля. Здесь кстати заметим,
that Alyosha’s appearance had undergone a complete change since we saw him last. He had abandoned his	что Алеша очень изменился с тех пор, как мы
cassock and was wearing now a well‐cut coat, a soft, round hat, and his hair had been cropped short. All this was very becoming to him, and he	его оставили: он сбросил подрясник и носил теперь прекрасно сшитый сюртук, мягкую круглую шляпу и коротко обстриженные волосы. Всё это очень
looked quite handsome. His charming face always had a good‐humored expression; but there was	его скрасило, и смотрел он совсем красавчиком. Миловидное лицо его имело всегда веселый вид, но
a gentleness and serenity in his good‐humor. To	веселость эта была какая-то тихая и спокойная.
Kolya’s surprise, Alyosha came out to him just	К удивлению Коли, Алеша вышел к нему в том, в чем
as he was, without an overcoat. He had evidently come in haste. He held out his hand to Kolya at once. “Here you are at last! How anxious we’ve been to see you!”	сидел в комнате, без пальто, видно, что поспешил. Он прямо протянул Коле руку. — Вот и вы наконец, как мы вас все ждали.
“There were reasons which you shall know directly. Anyway, I am glad to make your acquaintance. I’ve	— Были причины, о которых сейчас узнаете. Во всяком
long been hoping for an opportunity, and have	случае, рад познакомиться. Давно ждал случая
heard a great deal about you,” Kolya muttered, a little breathless.	и много слышал, — пробормотал, немного задыхаясь, Коля.
“We should have met anyway. I’ve heard a great deal about you, too; but you’ve been a long time coming here.”	— Да мы с вами и без того бы познакомились, я сам о вас много слышал, но здесь-то, сюда-то вы запоздали.
“Tell me, how are things going?” “Ilusha is very ill. He is certainly dying.”	— Скажите, как здесь? — Илюша очень плох, он непременно умрет.
“How awful! You must admit that medicine is a fraud, Karamazov,” cried Kolya warmly.	— Что вы! Согласитесь, что медицина подлость, Карамазов, — с жаром воскликнул Коля.
“Ilusha has mentioned you often, very often, even	— Илюша часто, очень часто поминал об вас, даже,
in his sleep, in delirium, you know. One can see that you used to be very, very dear to him ... before the incident ... with the knife.... Then there’s another reason.... Tell me, is that your dog?” “Yes, Perezvon.”	знаете, во сне, в бреду. Видно, что вы ему очень, очень были дороги прежде... до того случая... с ножиком. Тут есть и еще причина... Скажите, это ваша собака?
“Not Zhutchka?” Alyosha looked at Kolya with eyes full of pity. “Is she lost for ever?”	— Моя. Перезвон. — А не Жучка? — жалостно поглядел Алеша в глаза Коле. — Та уже так и пропала?
“I know you would all like it to be Zhutchka. I’ve	— Знаю, что вам хотелось бы всем Жучку, слышал
heard all about it.” Kolya smiled mysteriously. “Listen, Karamazov, I’ll tell you all about it. That’s what I came for; that’s what I asked you to come	всё-с, — загадочно усмехнулся Коля. — Слушайте, Карамазов, я вам объясню всё дело, я, главное, с тем и пришел, для этого вас и вызвал, чтобы вам
out here for, to explain the whole episode to you	предварительно объяснить весь пассаж, прежде
before we go in,” he began with animation. “You see, Karamazov, Ilusha came into the preparatory class last spring. Well, you know what our preparatory	чем мы войдем, — оживленно начал он. — Видите, Карамазов, весной Илюша поступает в приготовительный класс. Ну, известно, наш приготовительный
class is—a lot of small boys. They began teasing Ilusha at once. I am two classes higher up, and, of course, I only look on at them from a distance. I saw the boy was weak and small, but he wouldn’t	класс: мальчишки, детвора. Илюшу тотчас же начали задирать. Я двумя классами выше и, разумеется, смотрю издали, со стороны. Вижу, мальчик маленький, слабенький, но не подчиняется, даже с ними дерется, гордый,
give in to them; he fought with them. I saw he was proud, and his eyes were full of fire. I like children like that. And they teased him all the more. The worst of it was he was horribly dressed at the time, his breeches were too small for him, and there were holes in his boots. They worried him about it; they jeered at him. That I can’t stand. I stood up for him at once, and gave it to	глазенки горят. Я люблю этаких. А они его пуще. Главное, у него тогда было платьишко скверное, штанишки наверх лезут, а сапоги каши просят. Они его и за это. Унижают. Нет, это уж я не люблю, тотчас
them hot. I beat them, but they adore me, do you know, Karamazov?” Kolya boasted impulsively; “but I am always fond of children. I’ve two chickens in my hands at home now—that’s what detained me to‐day. So they left off beating Ilusha and I took him under	заступился и экстрафеферу задал. Я ведь их бью, а они меня обожают, вы знаете ли это, Карамазов? — экспансивно похвастался Коля. — Да и вообще люблю детвору. У меня и теперь на шее дома два птенца сидят, даже сегодня меня задержали. Таким образом, Илюшу
my protection. I saw the boy was proud. I tell you that, the boy was proud; but in the end he became slavishly devoted to me: he did my slightest bidding,	перестали бить, и я взял его под мою протекцию. Вижу, мальчик гордый, это я вам говорю, что гордый, но кончил тем, что предался мне рабски, исполняет
obeyed me as though I were God, tried to copy me.	малейшие мои повеления, слушает меня как бога,
In the intervals between the classes he used to run to me at once, and I’d go about with him. On Sundays, too. They always laugh when an older boy makes friends with a younger one like that;	лезет мне подражать. В антрактах между классами сейчас ко мне, и мы вместе с ним ходим. По воскресеньям тоже. У нас в гимназии смеются, когда старший сходится на такую ногу с маленьким, но это предрассудок.
but that’s a prejudice. If it’s my fancy, that’s	Такова моя фантазия, и баста, не правда ли? Я его
enough. I am teaching him, developing him. Why	учу, развиваю — почему, скажите, я не могу его
shouldn’t I develop him if I like him? Here you, Karamazov,	развивать, если он мне нравится? Ведь вот вы
have taken up with all these nestlings. I see	же, Карамазов, сошлись со всеми этими птенцами,
you want to influence the younger generation—to	значит, хотите действовать на молодое поколение, развивать,
develop them, to be of use to them, and I assure you this trait in your character, which I knew by	быть полезным? И признаюсь, эта черта в вашем характере,
hearsay, attracted me more than anything. Let us get to the point, though. I noticed that there was	которую я узнал понаслышке, всего более заинтересовала меня. Впрочем, к делу: примечаю, что
a sort of softness and sentimentality coming over	в мальчике развивается какая-то чувствительность,
the boy, and you know I have a positive hatred of this sheepish sentimentality, and I have had it from	сентиментальность, а я, знаете, решительный
a baby. There were contradictions in him, too: he was proud, but he was slavishly devoted to me, and yet all at once his eyes would flash and he’d refuse to agree with me; he’d argue, fly into a rage.	враг всяких телячьих нежностей, с самого моего рождения. И к тому же противоречия: горд, а мне предан рабски, — предан рабски, а вдруг засверкают глазенки и не хочет даже соглашаться со мной, спорит, на
I used sometimes to propound certain ideas; I could see that it was not so much that he disagreed	стену лезет. Я проводил иногда разные идеи: он не
with the ideas, but that he was simply rebelling	то что с идеями не согласен, а просто вижу, что
against me, because I was cool in responding	он лично против меня бунтует, потому что я на его нежности отвечаю хладнокровием. И вот, чтобы его
to his endearments. And so, in order to train	выдержать, я, чем он нежнее, тем становлюсь еще
him properly, the tenderer he was, the colder I became. I did it on purpose: that was my idea.	хладнокровнее, нарочно так поступаю, таково
My object was to form his character, to lick him	мое убеждение. Я имел в виду вышколить характер,
into shape, to make a man of him ... and besides	выровнять, создать человека... ну и там...
... no doubt, you understand me at a word. Suddenly I noticed for three days in succession he was downcast and dejected, not because of my coldness, but	вы, разумеется, меня с полслова понимаете. Вдруг замечаю, он день, другой, третий смущен, скорбит, но уж не о нежностях, а о чем-то другом,
for something else, something more important. I wondered what the tragedy was. I have pumped him and found out that he had somehow got to know Smerdyakov, who was footman to your late father—it was before his death, of course—and he taught the little fool a silly trick—that is, a brutal, nasty trick. He told him to take a piece of bread,	сильнейшем, высшем. Думаю, что за трагедия? Наступаю на него и узнаю штуку: каким-то он образом сошелся с лакеем покойного отца вашего (который тогда еще был в живых) Смердяковым, а тот и научи его, дурачка, глупой шутке, то есть зверской шутке, подлой шутке — взять кусок хлеба, мякишу, воткнуть в него
to stick a pin in it, and throw it to one of those hungry dogs who snap up anything without biting it,	булавку и бросить какой-нибудь дворовой собаке, из таких, которые с голодухи кусок, не жуя,
and then to watch and see what would happen. So they prepared a piece of bread like that and threw it	глотают, и посмотреть, что из этого выйдет. Вот и смастерили они такой кусок и бросили вот
to Zhutchka, that shaggy dog there’s been such a fuss about. The people of the house it belonged to never	этой самой лохматой Жучке, о которой теперь такая история, одной дворовой собаке из такого двора, где ее просто не кормили, а она-то весь день на ветер
fed it at all, though it barked all day. (Do you like that stupid barking, Karamazov? I can’t stand it.) So it rushed at the bread, swallowed it, and began to squeal; it turned round and round and ran away, squealing as it ran out of sight. That was Ilusha’s own account of it. He confessed it to me, and cried bitterly. He hugged me, shaking all over. He kept on repeating ‘He ran away squealing’: the sight of that haunted him. He was tormented by remorse, I could see that. I took it seriously. I determined to give him a lesson for other things as well. So I must confess I wasn’t quite straightforward,	лает. (Любите вы этот глупый лай, Карамазов? Я терпеть не могу.) Так и бросилась, проглотила и завизжала, завертелась и пустилась бежать, бежит и всё визжит, и исчезла — так мне описывал сам Илюша. Признается мне, а сам плачет-плачет, обнимает меня, сотрясается: «Бежит и визжит, бежит и визжит» — только это и повторяет, поразила его эта картина. Ну, вижу, угрызения совести. Я принял серьезно. Мне, главное, и за прежнее хотелось его прошколить, так что, признаюсь, я тут схитрил, притворился, что
and pretended to be more indignant perhaps than	в таком негодовании, какого, может, и не было у меня
I was. ‘You’ve done a nasty thing,’ I said, ‘you are a scoundrel. I won’t tell of it, of course, but I shall have nothing more to do with you for a	вовсе: «Ты, говорю, сделал низкий поступок, ты подлец, я, конечно, не разглашу, но пока прерываю с тобою
time. I’ll think it over and let you know through	сношения. Дело это обдумаю и дам тебе знать
Smurov’—that’s the boy who’s just come with me; he’s always ready to do anything for me—‘whether I will have anything to do with you in the future or whether I give you up for good as a scoundrel.’ He was tremendously upset. I must own I felt I’d gone too far as I spoke, but there was no help for it. I did what I thought best at the time. A day or two after, I sent Smurov to tell him that I would not speak to him again. That’s what we call it when two schoolfellows refuse to have anything more to do with one another. Secretly I only meant to send him to Coventry	через Смурова (вот этого самого мальчика, который теперь со мной пришел и который всегда мне был предан): буду ли продолжать с тобою впредь отношения, или брошу тебя навеки, как подлеца». Это страшно его поразило. Я, признаюсь, тогда же почувствовал, что, может быть, слишком строго отнесся, но что делать, такова была моя тогдашняя мысль. День спустя посылаю к нему Смурова и чрез него передаю, что я с ним больше «не говорю», то есть это так у нас называется, когда два товарища прерывают между собой сношения. Тайна в том, что я хотел его выдержать
for a few days and then, if I saw signs of repentance,	на фербанте всего только несколько дней, а там, видя
to hold out my hand to him again. That was my intention. But what do you think happened? He heard Smurov’s message, his eyes flashed. ‘Tell Krassotkin from	раскаяние, опять протянуть ему руку. Это было твердое мое намерение. Но что же вы думаете: выслушал от Смурова, и вдруг у него засверкали глаза. «Передай,
me,’ he cried, ‘that I will throw bread with pins to all the dogs—all—all of them!’ ‘So he’s going in for a little temper. We must smoke it out	— закричал он, — от меня Красоткину, что я всем собакам буду теперь куски с булавками кидать, всем, всем!» — «А, думаю, вольный душок завелся, его надо выкурить»,
of him.’ And I began to treat him with contempt;	— и стал ему выказывать полное презрение, при всякой
whenever I met him I turned away or smiled sarcastically.	встрече отвертываюсь или иронически улыбаюсь.
And just then that affair with his father happened. You remember? You must realize that he was fearfully worked up by what had happened already. The boys, seeing I’d given him up, set on him and taunted him, shouting, ‘Wisp of tow, wisp of tow!’ And he had soon regular skirmishes with them, which I am	И вдруг тут происходит этот случай с его отцом, помните, мочалка-то? Поймите, что он таким образом уже предварительно приготовлен был к страшному раздражению. Мальчики, видя, что я его оставил, накинулись на него, дразнят: «Мочалка, мочалка». Вот тут-то у них и начались баталии, о которых
very sorry for. They seem to have given him one	я страшно сожалею, потому что его, кажется, очень
very bad beating. One day he flew at them all as they were coming out of school. I stood a	больно тогда раз избили. Вот раз он бросается на всех на дворе, когда выходили из классов, а
few yards off, looking on. And, I swear, I don’t	я как раз стою в десяти шагах и смотрю на него.
remember that I laughed; it was quite the other way, I felt awfully sorry for him, in another minute	И клянусь, я не помню, чтоб я тогда смеялся, напротив, мне тогда очень, очень стало жалко его, и еще
I would have run up to take his part. But he suddenly met my eyes. I don’t know what he fancied; but he	миг, и я бы бросился его защищать. Но он вдруг встретил мой взгляд: что ему показалось — не знаю, но он выхватил
pulled out a penknife, rushed at me, and struck at	перочинный ножик, бросился на меня и ткнул мне его
my thigh, here in my right leg. I didn’t move. I don’t mind owning I am plucky sometimes,	в бедро, вот тут, у правой ноги. Я не двинулся,
Karamazov. I simply looked at him contemptuously, as though to say, ‘This is how you repay all my kindness! Do it again, if you like, I’m at your service.’ But he didn’t stab me again; he broke	я, признаюсь, иногда бываю храбр, Карамазов, я только посмотрел с презрением, как бы говоря взглядом: «Не хочешь ли, мол, еще, за всю мою дружбу, так я к твоим услугам». Но он другой раз не пырнул,
down, he was frightened at what he had done, he threw away the knife, burst out crying, and ran away. I did not sneak on him, of course, and I made them	он не выдержал, он сам испугался, бросил ножик, заплакал в голос и пустился бежать. Я, разумеется, не фискалил
all keep quiet, so it shouldn’t come to the ears of the masters. I didn’t even tell my mother till it had healed up. And the wound was a mere scratch. And then I heard that the same day he’d been throwing stones and had bitten your finger—but you understand now what a state he was in! Well, it can’t be helped: it was stupid of me	и приказал всем молчать, чтобы не дошло до начальства, даже матери сказал, только когда всё зажило, да и ранка была пустая, царапина. Потом слышу, в тот же день он бросался камнями и вам палец укусил, — но, понимаете, в каком он был состоянии! Ну что
not to come and forgive him—that is, to make it up with him—when he was taken ill. I am sorry for it now. But I had a special reason. So now I’ve told you all about it ... but I’m afraid it was stupid of me.” “Oh, what a pity,” exclaimed Alyosha, with feeling,	делать, я сделал глупо: когда он заболел, я не пошел его простить, то есть помириться, теперь раскаиваюсь. Но тут уж у меня явились особые цели. Ну вот и вся история... только, кажется, я сделал глупо... — Ах, как это жаль, — воскликнул с волнением
“that I didn’t know before what terms you were on	Алеша, — что я не знал ваших этих с ним отношений
with him, or I’d have come to you long ago to beg	раньше, а то бы я сам давно уже пришел к вам вас
you to go to him with me. Would you believe	просить пойти к нему со мной вместе. Верите ли, в
it, when he was feverish he talked about you in delirium. I didn’t know how much you were to him! And you’ve really not succeeded in finding that dog?	жару, в болезни, он бредил вами. Я и не знал, как вы ему дороги! И неужели, неужели вы так и не
His father and the boys have been hunting all over the town for it. Would you believe it, since	отыскали эту Жучку? Отец и все мальчики по всему городу разыскивали. Верите ли, он, больной,
he’s been ill, I’ve three times heard him repeat with tears, ‘It’s because I killed Zhutchka, father,	в слезах, три раза при мне уж повторял отцу: «Это оттого я болен, папа, что я Жучку тогда убил, это
that I am ill now. God is punishing me for it.’ He can’t get that idea out of his head. And if the dog were found and proved to be alive, one might	меня бог наказал», — не собьешь его с этой мысли! И если бы только достали теперь эту Жучку и показали, что она не умерла, а живая, то, кажется, он
almost fancy the joy would cure him. We have all rested our hopes on you.” “Tell me, what made you hope that I should	бы воскрес от радости. Все мы на вас надеялись. — Скажите, с какой же стати надеялись, что я отыщу Жучку, то есть что именно я отыщу? — с
be the one to find him?” Kolya asked, with great curiosity. “Why did you reckon on me rather than any one else?” “There was a report that you were looking for the	чрезвычайным любопытством спросил Коля, — почему именно на меня рассчитывали, а не на другого?
dog, and that you would bring it when you’d found it. Smurov said something of the sort. We’ve all been trying to persuade Ilusha that the dog is alive,	— Какой-то слух был, что вы ее отыскиваете и что когда отыщете ее, то приведете. Смуров что-то говорил в этом роде. Мы, главное, всё стараемся уверить, что Жучка жива, что ее где-то видели.
that it’s been seen. The boys brought him a live	Мальчики ему живого зайчика откуда-то достали, только
hare; he just looked at it, with a faint smile, and asked them to set it free in the fields. And so we did. His father has just this moment come back, bringing him a mastiff pup, hoping to comfort him with that; but I think it only makes it worse.”	он посмотрел, чуть-чуть улыбнулся и попросил, чтобы выпустили его в поле. Так мы и сделали. Сию минуту отец воротился и ему щенка меделянского принес, тоже достал откуда-то, думал этим утешить, только хуже еще, кажется, вышло...
“Tell me, Karamazov, what sort of man is the father? I know him, but what do you make of him—a mountebank, a buffoon?”	— Еще скажите, Карамазов: что такое этот отец? Я его знаю, но что он такое по вашему определению: шут, паяц?
“Oh, no; there are people of deep feeling who have been somehow crushed. Buffoonery in them is a form	— Ах нет, есть люди глубоко чувствующие, но как-то придавленные. Шутовство у них вроде злобной иронии
of resentful irony against those to whom they daren’t speak the truth, from having been for years humiliated and intimidated by them. Believe me, Krassotkin, that sort of buffoonery is sometimes	на тех, которым в глаза они не смеют сказать правды от долговременной унизительной робости пред ними. Поверьте, Красоткин, что такое шутовство чрезвычайно
tragic in the extreme. His whole life now is centered in Ilusha, and if Ilusha dies, he will either go mad with grief or kill himself. I feel almost certain of that when I look at him now.”	иногда трагично. У него всё теперь, всё на земле совокупилось в Илюше, и умри Илюша, он или с ума сойдет с горя, или лишит себя жизни. Я почти убежден в этом, когда теперь на него смотрю!
“I understand you, Karamazov. I see you understand human nature,” Kolya added, with feeling.	— Я вас понимаю, Карамазов, я вижу, вы знаете человека, — прибавил проникновенно Коля.
“And as soon as I saw you with a dog, I thought it was Zhutchka you were bringing.” “Wait a bit, Karamazov, perhaps we shall find it yet; but this is Perezvon. I’ll let him go in now	— А я, как увидал вас с собакой, так и подумал, что вы это привели ту самую Жучку. — Подождите, Карамазов, может быть, мы ее и отыщем, а эта — это Перезвон. Я впущу ее теперь в
and perhaps it will amuse Ilusha more than the	комнату и, может быть, развеселю Илюшу побольше,
mastiff pup. Wait a bit, Karamazov, you will know something in a minute. But, I say, I am keeping you here!” Kolya cried suddenly. “You’ve no overcoat on in this bitter cold. You see what an egoist I am. Oh, we are all egoists, Karamazov!” “Don’t trouble; it is cold, but I don’t often catch cold. Let us go in, though, and, by the way, what	чем меделянским щенком. Подождите, Карамазов, вы кой-что сейчас узнаете. Ах, боже мой, что ж я вас держу! — вскричал вдруг стремительно Коля. — Вы в одном сюртучке на таком холоде, а я вас задерживаю; видите, видите, какой я эгоист! О, все мы эгоисты, Карамазов! — Не беспокойтесь; правда, холодно, но я не простудлив.
is your name? I know you are called Kolya, but what else?”	Пойдемте, однако же. Кстати: как ваше имя, я знаю, что Коля, а дальше?
“Nikolay—Nikolay Ivanovitch Krassotkin, or, as they say in official documents, ‘Krassotkin son.’ ” Kolya	— Николай, Николай Иванов Красоткин, или, как говорят по-казенному, сын Красоткин, — чему-то засмеялся
laughed for some reason, but added suddenly, “Of course I hate my name Nikolay.”	Коля, но вдруг прибавил: — Я, разумеется, ненавижу мое имя Николай.
“Why so?” “It’s so trivial, so ordinary.” “You are thirteen?” asked Alyosha. “No, fourteen—that is, I shall be fourteen very soon,	— Почему же? — Тривиально, казенно... — Вам тринадцатый год? — спросил Алеша. — То есть четырнадцатый, через две недели четырнадцать,
in a fortnight. I’ll confess one weakness of mine,	весьма скоро. Признаюсь пред вами заранее в одной
Karamazov, just to you, since it’s our first meeting, so that you may understand my character at once. I hate being asked my age, more than that ... and	слабости, Карамазов, это уж так пред вами, для первого знакомства, чтобы вы сразу увидели всю мою натуру: я ненавижу, когда меня спрашивают про мои года, более чем ненавижу... и наконец... про меня,
in fact ... there’s a libelous story going about me, that last week I played robbers with the preparatory boys. It’s a fact that I did play with them, but	например, есть клевета, что я на прошлой неделе с приготовительными в разбойники играл. То, что я играл, это действительность, но что я для себя
it’s a perfect libel to say I did it for my own amusement. I have reasons for believing that you’ve heard the story; but I wasn’t playing for my own amusement, it was for the sake of the children, because they couldn’t think of anything to do by themselves. But they’ve always got some silly tale. This is an awful town for gossip, I can tell you.”	играл, для доставления себе самому удовольствия, то это решительно клевета. Я имею основание думать, что до вас это дошло, но я не для себя играл, а для детворы играл, потому что они ничего без меня не умели выдумать. И вот у нас всегда вздор распустят. Это город сплетен, уверяю вас.
“But what if you had been playing for your own amusement, what’s the harm?”	— А хоть бы и для своего удовольствия играли, что
“Come, I say, for my own amusement! You don’t play horses, do you?”	ж тут такого? — Ну для себя... Не станете же вы в лошадки играть?
“But you must look at it like this,” said Alyosha, smiling. “Grown‐up people go to the theater and there the adventures of all sorts of heroes are represented—sometimes there are robbers and battles,	— А вы рассуждайте так, — улыбнулся Алеша, — в театр, например, ездят же взрослые, а в театре тоже представляют приключения всяких героев, иногда тоже с разбойниками
too—and isn’t that just the same thing, in a different	и с войной — так разве это не то же самое, в
form, of course? And young people’s games of soldiers or robbers in their playtime are also art in its first stage. You know, they spring from	своем, разумеется, роде? А игра в войну у молодых людей, в рекреационное время, или там в разбойники — это ведь тоже зарождающееся
the growing artistic instincts of the young. And sometimes these games are much better than performances in the theater, the only difference is that people	искусство, зарождающаяся потребность искусства в юной душе, и эти игры иногда даже сочиняются складнее, чем представления на театре, только в том разница,
go there to look at the actors, while in these games the young people are the actors themselves. But that’s only natural.”	что в театр ездят смотреть актеров, а тут молодежь сами актеры. Но это только естественно.
“You think so? Is that your idea?” Kolya looked	— Вы так думаете? Таково ваше убеждение? — пристально
at him intently. “Oh, you know, that’s rather an interesting view. When I go home, I’ll think it over.	смотрел на него Коля. — Знаете, вы довольно любопытную мысль сказали; я теперь приду домой и шевельну мозгами на этот счет. Признаюсь, я так
I’ll admit I thought I might learn something from	и ждал, что от вас можно кой-чему поучиться. Я пришел
you. I’ve come to learn of you, Karamazov,” Kolya concluded, in a voice full of spontaneous feeling.	у вас учиться, Карамазов, — проникновенным и экспансивным голосом заключил Коля.
“And I of you,” said Alyosha, smiling and pressing his hand.	— А я у вас, — улыбнулся Алеша, пожав ему руку.
Kolya was much pleased with Alyosha. What struck him most was that he treated him exactly like an equal and that he talked to him just as if he were “quite grown up.” “I’ll show you something directly, Karamazov;	Коля был чрезвычайно доволен Алешей. Его поразило то, что с ним он в высшей степени на ровной ноге и что тот говорит с ним как с «самым большим». — Я вам сейчас один фортель покажу, Карамазов,
it’s a theatrical performance, too,” he said, laughing nervously. “That’s why I’ve come.” “Let us go first to the people of the house, on the left. All the boys leave their coats in there, because the room is small and hot.”	тоже одно театральное представление, — нервно засмеялся он, — я с тем и пришел. — Зайдем сначала налево к хозяевам, там все ваши свои пальто оставляют, потому что в комнате тесно и жарко.
“Oh, I’m only coming in for a minute. I’ll keep on my overcoat. Perezvon will stay here in the passage and be dead. _Ici_, Perezvon, lie down and be dead! You see how he’s dead. I’ll go in first and explore, then I’ll whistle to him when I think fit, and you’ll see, he’ll dash in like mad. Only	— О, ведь я на мгновение, я войду и просижу в пальто. Перезвон останется здесь в сенях и умрет: «Иси, Перезвон, куш и умри!» — видите, он и умер. А я сначала войду, высмотрю обстановку и потом, когда надо будет, свистну: «Иси, Перезвон!» — и вы увидите, он тотчас же влетит как угорелый.
Smurov must not forget to open the door at the moment. I’ll arrange it all and you’ll see something.” Chapter V. By Ilusha’s Bedside The room inhabited by the family of the retired captain Snegiryov is already familiar to the reader.	Только надо, чтобы Смуров не забыл отворить в то мгновение дверь. Уж я распоряжусь, и вы увидите фортель... V У ИЛЮШИНОЙ ПОСТЕЛЬКИ В знакомой уже нам комнате, в которой обитало семейство известного нам отставного штабс-капитана Снегирева, было в эту минуту и душно, и тесно
It was close and crowded at that moment with a number of visitors. Several boys were sitting with	от многочисленной набравшейся публики. Несколько мальчиков сидели в этот раз у Илюши, и хоть
Ilusha, and though all of them, like Smurov, were prepared to deny that it was Alyosha who had	все они готовы были, как и Смуров, отрицать, что помирил
brought them and reconciled them with Ilusha, it was really the fact. All the art he had used had	и свел их с Илюшей Алеша, но это было так. Всё искусство его в этом случае состояло в том, что свел
been to take them, one by one, to Ilusha, without “sheepish sentimentality,” appearing to	он их с Илюшей, одного за другим, без «телячьих нежностей»,
do so casually and without design. It was a great	а совсем как бы не нарочно и нечаянно. Илюше же это
consolation to Ilusha in his suffering. He was greatly touched by seeing the almost tender affection	принесло огромное облегчение в его страданиях. Увидев почти нежную дружбу и участие к себе всех этих
and sympathy shown him by these boys, who had been his enemies. Krassotkin was the only one missing	мальчиков, прежних врагов своих, он был очень тронут. Одного только Красоткина недоставало, и это
and his absence was a heavy load on Ilusha’s heart. Perhaps the bitterest of all his bitter memories	лежало на его сердце страшным гнетом. Если было в горьких воспоминаниях Илюшечки нечто самое горьчайшее, то это именно весь этот эпизод с Красоткиным, бывшим единственным другом
was his stabbing Krassotkin, who had been his one friend and protector. Clever little Smurov, who was	его и защитником, на которого он бросился тогда с ножиком. Так думал и умненький мальчик Смуров
the first to make it up with Ilusha, thought it was so. But when Smurov hinted to Krassotkin that Alyosha wanted to come and see him about something, the latter cut him short, bidding Smurov tell	(первый пришедший помириться с Илюшей). Но сам Красоткин, когда Смуров отдаленно сообщил ему, что Алеша хочет к нему прийти «по одному делу», тотчас же оборвал и отрезал подход, поручив Смурову немедленно
“Karamazov” at once that he knew best what to do, that he wanted no one’s advice, and that, if he went to see Ilusha, he would choose his own time for he had “his own reasons.”	сообщить «Карамазову», что он сам знает, как поступать, что советов ни от кого не просит и что если пойдет к больному, то сам знает, когда пойти, потому что у него «свой расчет». Это было еще недели за две
That was a fortnight before this Sunday. That was why Alyosha had not been to see him, as he had	до этого воскресенья. Вот почему Алеша и не пошел к нему сам, как намеревался. Впрочем, он
meant to. But though he waited, he sent Smurov to him twice again. Both times Krassotkin met him with a curt, impatient refusal, sending Alyosha a message not to bother him any more, that if he came himself, he, Krassotkin, would not go to Ilusha	хоть и подождал, но, однако же, послал Смурова к Красоткину еще раз и еще раз. Но в оба эти раза Красоткин ответил уже самым нетерпеливым и резким отказом, передав Алеше, что если тот придет за ним сам, то он за это никогда не пойдет к Илюше, и чтоб ему больше не надоедали. Даже до самого этого
at all. Up to the very last day, Smurov did not know that Kolya meant to go to Ilusha that morning,	последнего дня сам Смуров не знал, что Коля решил отправиться к Илюше в это утро, и только накануне
and only the evening before, as he parted from Smurov, Kolya abruptly told him to wait at home for him next morning, for he would go with him to the Snegiryovs’, but warned him on no account to say he was coming, as he wanted to drop in casually. Smurov obeyed. Smurov’s fancy that Kolya would bring	вечером, прощаясь со Смуровым, Коля вдруг резко объявил ему, чтоб он ждал его завтра утром дома, потому что пойдет вместе с ним к Снегиревым, но чтобы не смел, однако же, никого уведомлять о его прибытии, так как он хочет прийти нечаянно. Смуров послушался. Мечта же о том, что он приведет пропавшую Жучку, явилась у Смурова на основании
back the lost dog was based on the words Kolya had	раз брошенных мельком слов Красоткиным, что «ослы
dropped that “they must be asses not to find the dog, if it was alive.” When Smurov, waiting for an opportunity,	они все, коли не могут отыскать собаку, если только она жива». Когда же Смуров робко, выждав время, намекнул
timidly hinted at his guess about the dog, Krassotkin flew into a violent rage. “I’m not such an ass as	о своей догадке насчет собаки Красоткину, тот вдруг ужасно озлился: «Что я за осел, чтоб искать
to go hunting about the town for other people’s dogs	чужих собак по всему городу, когда у меня
when I’ve got a dog of my own! And how can you imagine a dog could be alive after swallowing a pin? Sheepish sentimentality, that’s what it is!”	свой Перезвон? И можно ли мечтать, чтобы собака, проглотившая булавку, осталась жива? Телячьи нежности, больше ничего!»
For the last fortnight Ilusha had not left his little	Между тем Илюша уже недели две как почти не сходил
bed under the ikons in the corner. He had not been	с своей постельки, в углу, у образов. В классы же
to school since the day he met Alyosha and bit his finger. He was taken ill the same day, though	не ходил с самого того случая, когда встретился с Алешей и укусил ему палец. Впрочем, он с того
for a month afterwards he was sometimes able to get up and walk about the room and passage. But	же дня и захворал, хотя еще с месяц мог кое-как ходить изредка по комнате и в сенях, изредка вставая
latterly he had become so weak that he could not	с постельки. Наконец совсем обессилел, так что без
move without help from his father. His father was terribly concerned about him. He even gave	помощи отца не мог двигаться. Отец трепетал над
up drinking and was almost crazy with terror that	ним, перестал даже совсем пить, почти обезумел от
his boy would die. And often, especially after leading him round the room on his arm and putting him back to bed, he would run to a dark corner in the passage and, leaning his head against the wall, he would break into paroxysms of violent	страха, что умрет его мальчик, и часто, особенно после того, как проведет, бывало, его по комнате под руку и уложит опять в постельку, — вдруг выбегал в сени, в темный угол и, прислонившись лбом к стене, начинал рыдать каким-то заливчатым,
weeping, stifling his sobs that they might not be heard by Ilusha.	сотрясающимся плачем, давя свой голос, чтобы рыданий его не было слышно у Илюшечки.
Returning to the room, he would usually begin	Возвращаясь же в комнату, начинал обыкновенно
doing something to amuse and comfort his precious boy; he would tell him stories, funny anecdotes,	чем-нибудь развлекать и утешать своего дорогого мальчика, рассказывал ему сказки, смешные анекдоты или представлял
or would mimic comic people he had happened to meet, even imitate the howls and cries of animals. But	из себя разных смешных людей, которых ему удавалось встречать, даже подражал животным, как они смешно
Ilusha could not bear to see his father fooling and playing the buffoon. Though the boy tried not	воют или кричат. Но Илюша очень не любил, когда отец коверкался и представлял из себя шута. Мальчик
to show how he disliked it, he saw with an aching heart that his father was an object of contempt, and he was continually haunted by the memory of the “wisp of tow” and that “terrible day.” Nina, Ilusha’s gentle, crippled sister, did not	хоть и старался не показывать, что ему это неприятно, но с болью сердца сознавал, что отец в обществе унижен, и всегда, неотвязно, вспоминал о «мочалке» и о том «страшном дне». Ниночка, безногая, тихая и кроткая сестра Илюшечки, тоже не
like her father’s buffoonery either (Varvara	любила, когда отец коверкался (что же до Варвары
had been gone for some time past to Petersburg to study at the university). But the half‐imbecile	Николаевны, то она давно уже отправилась в Петербург слушать курсы), зато полоумная маменька очень
mother was greatly diverted and laughed heartily when her husband began capering about	забавлялась и от всего сердца смеялась, когда ее супруг начнет, бывало, что-нибудь представлять или выделывать
or performing something. It was the only way she could be amused; all the rest of the time she was grumbling and complaining that now every one	какие-нибудь смешные жесты. Этим только ее и можно было утешить, во всё же остальное время она беспрерывно брюзжала и плакалась, что теперь все ее
had forgotten her, that no one treated her with	забыли, что ее никто не уважает, что ее обижают
respect, that she was slighted, and so on. But during the last few days she had completely changed. She began looking constantly at Ilusha’s bed in the	и проч., и проч. Но в самые последние дни и она вдруг как бы вся переменилась. Она часто начала смотреть в уголок на Илюшу и стала задумываться.
corner and seemed lost in thought. She was more silent, quieter, and, if she cried, she cried quietly	Стала гораздо молчаливее, притихла, и если принималась плакать, то тихо, чтобы не слыхали.
so as not to be heard. The captain noticed the	Штабс-капитан с горьким недоумением заметил эту
change in her with mournful perplexity. The boys’ visits at first only angered her, but later on their	в ней перемену. Посещения мальчиков ей сначала не понравились и только сердили ее, но потом веселые
merry shouts and stories began to divert her, and	крики и рассказы детей стали развлекать и ее и
at last she liked them so much that, if the boys had given up coming, she would have felt dreary without	до того под конец ей понравились, что, перестань ходить эти мальчики, она бы затосковала ужасно.
them. When the children told some story or played a game, she laughed and clapped her hands. She called	Когда дети что рассказывали или начинали играть, она смеялась и хлопала в ладошки. Иных подзывала к себе
some of them to her and kissed them. She was particularly fond of Smurov.	и целовала. Мальчика Смурова полюбила особенно.
As for the captain, the presence in his room of the children, who came to cheer up Ilusha, filled	Что же до штабс-капитана, то появление в его квартире детей, приходивших веселить Илюшу, наполнило душу
his heart from the first with ecstatic joy. He even hoped that Ilusha would now get over his depression, and that that would hasten his recovery. In spite of his alarm about Ilusha, he had not, till lately, felt one minute’s doubt of his boy’s ultimate recovery.	его с самого начала восторженною радостью и даже надеждой, что Илюша перестанет теперь тосковать и, может быть, оттого скорее выздоровеет. Он ни одной минуты, до самого последнего времени, не сомневался, несмотря на весь свой страх за Илюшу, что его мальчик
He met his little visitors with homage, waited upon them hand and foot; he was ready to be their horse and even began letting them ride on his back, but Ilusha did not like the game and it was	вдруг выздоровеет. Он встречал маленьких гостей с благоговением, ходил около них, услуживал, готов был их на себе возить, и даже впрямь начал было возить, но Илюше эти игры не понравились и
given up. He began buying little things for them,	были оставлены. Стал для них покупать гостинцев,
gingerbread and nuts, gave them tea and cut them sandwiches.	пряничков, орешков, устраивал чай, намазывал бутерброды.
It must be noted that all this time he had plenty	Надо заметить, что во всё это время деньги у
of money. He had taken the two hundred roubles from	него не переводились. Тогдашние двести рублей
Katerina Ivanovna just as Alyosha had predicted	от Катерины Ивановны он принял точь-в-точь
he would. And afterwards Katerina Ivanovna, learning	по предсказанию Алеши. А потом Катерина Ивановна,
more about their circumstances and Ilusha’s illness,	разузнав подробнее об их обстоятельствах
visited them herself, made the acquaintance of the family, and succeeded in fascinating the half‐ imbecile	и о болезни Илюши, сама посетила их квартиру, познакомилась со всем семейством и даже сумела очаровать
mother. Since then she had been lavish in helping	полоумную штабс-капитаншу. С тех пор рука ее не оскудевала,
them, and the captain, terror‐stricken at the thought	а сам штабс-капитан, подавленный ужасом при мысли,
that his boy might be dying, forgot his pride and humbly accepted her assistance.	что умрет его мальчик, забыл свой прежний гонор и
All this time Doctor Herzenstube, who was called	смиренно принимал подаяние. Всё это время доктор
in by Katerina Ivanovna, came punctually every other	Герценштубе, по приглашению Катерины Ивановны, ездил постоянно и аккуратно через день к больному, но
day, but little was gained by his visits and he	толку от его посещений выходило мало, а пачкал он его лекарствами ужасно. Но зато в этот день,
dosed the invalid mercilessly. But on that Sunday	то есть в это воскресенье утром, у штабс-капитана
morning a new doctor was expected, who had come	ждали одного нового доктора, приезжего из Москвы и
from Moscow, where he had a great reputation.	считавшегося в Москве знаменитостью. Его нарочно
Katerina Ivanovna had sent for him from Moscow at great expense, not expressly for Ilusha, but for	выписала и пригласила из Москвы Катерина Ивановна за большие деньги — не для Илюшечки, а для другой
another object of which more will be said in its place hereafter. But, as he had come, she had asked him to see Ilusha as well, and the captain	одной цели, о которой будет сказано ниже и в своем месте, но уж так как он прибыл, то и попросила его навестить и Илюшечку, о чем штабс-капитан
had been told to expect him. He hadn’t the slightest idea that Kolya Krassotkin was coming, though he	был заранее предуведомлен. О прибытии же Коли Красоткина он не имел никакого предчувствия, хотя уже давно
had long wished for a visit from the boy for whom Ilusha was fretting.	желал, чтобы пришел наконец этот мальчик, по котором так мучился его Илюшечка. В то самое мгновение,
At the moment when Krassotkin opened the door and came into the room, the captain and all the boys were	когда Красоткин отворил дверь и появился в комнате, все, штабс-капитан и мальчики, столпились около
round Ilusha’s bed, looking at a tiny mastiff pup,	постельки больного и рассматривали только что принесенного крошечного меделянского щенка, вчера
which had only been born the day before, though the captain had bespoken it a week ago to comfort and amuse Ilusha, who was still fretting over the	только родившегося, но еще за неделю заказанного штабс-капитаном, чтобы развлечь и утешить Илюшечку, всё тосковавшего об исчезнувшей и, конечно, уже
lost and probably dead Zhutchka. Ilusha,	погибшей Жучке. Но Илюша, уже слышавший и
who had heard three days before that he was to	знавший еще за три дня, что ему подарят маленькую
be presented with a puppy, not an ordinary puppy, but a pedigree mastiff (a very important point, of course), tried from delicacy of feeling to pretend that he was pleased. But his father and the boys	собачку, и не простую, а настоящую меделянскую (что, конечно, было ужасно важно), хотя и показывал из тонкого и деликатного чувства, что рад подарку, но все, и отец и мальчики, ясно увидели, что новая собачка, может быть, только еще сильнее шевельнула в его
could not help seeing that the puppy only served to recall to his little heart the thought of the unhappy dog he had killed. The puppy lay beside him	сердечке воспоминание о несчастной, им замученной Жучке. Щеночек лежал и копошился подле него, и он,
feebly moving and he, smiling sadly, stroked it with	болезненно улыбаясь, гладил его своею тоненькою, бледненькою,
his thin, pale, wasted hand. Clearly he liked the puppy, but ... it wasn’t Zhutchka; if he could have	высохшею ручкой; даже видно было, что собачка ему понравилась, но... Жучки всё же не было, всё же это
had Zhutchka and the puppy, too, then he would have been completely happy.	не Жучка, а вот если бы Жучка и щеночек вместе, тогда бы было полное счастие!
“Krassotkin!” cried one of the boys suddenly. He was the first to see him come in.	— Красоткин! — крикнул вдруг один из мальчиков, первый
Krassotkin’s entrance made a general sensation;	завидевший вошедшего Колю. Произошло видимое волнение,
the boys moved away and stood on each side of the bed, so that he could get a full view of Ilusha. The captain ran eagerly to meet Kolya.	мальчики расступились и стали по обе стороны постельки, так что вдруг открыли всего Илюшечку. Штабс-капитан стремительно бросился навстречу Коле.
“Please come in ... you are welcome!” he said hurriedly. “Ilusha, Mr. Krassotkin has come to see you!”	— Пожалуйте, пожалуйте... дорогой гость! — залепетал он ему. — Илюшечка, господин Красоткин к тебе пожаловал...

---

But Krassotkin, shaking hands with him hurriedly,	Но Красоткин, наскоро подав ему руку, мигом выказал
instantly showed his complete knowledge of the	и чрезвычайное свое знание светских приличий. Он
manners of good society. He turned first to the	тотчас же и прежде всего обратился к сидевшей в
captain’s wife sitting in her arm‐chair, who was very ill‐humored at the moment, and was grumbling	своем кресле супруге штабс-капитана (которая как раз в ту минуту была ужасно как недовольна
that the boys stood between her and Ilusha’s bed	и брюзжала на то, что мальчики заслонили собою
and did not let her see the new puppy. With the greatest courtesy he made her a bow, scraping his	постельку Илюши и не дают ей поглядеть на новую собачку) и чрезвычайно вежливо шаркнул пред нею
foot, and turning to Nina, he made her, as the only	ножкой, а затем, повернувшись к Ниночке, отдал
other lady present, a similar bow. This polite behavior made an extremely favorable impression on the deranged lady.	и ей, как даме, такой же поклон. Этот вежливый поступок произвел на больную даму необыкновенно приятное впечатление.
“There, you can see at once he is a young man that has been well brought up,” she commented aloud, throwing up her hands; “but as for our other visitors they come in one on the top of another.”	— Вот и видно сейчас хорошо воспитанного молодого человека, — громко произнесла она, разводя руками, — а то что прочие-то наши гости: один на другом приезжают.
“How do you mean, mamma, one on the top	— Как же, мамочка, один-то на другом, как
of another, how is that?” muttered the captain affectionately, though a little anxious on her account. “That’s how they ride in. They get on each other’s	это так? — хоть и ласково, но опасаясь немного за «мамочку», пролепетал штабс- капитан. — А так и въезжают. Сядет в сенях один другому верхом
shoulders in the passage and prance in like that on a respectable family. Strange sort of visitors!” “But who’s come in like that, mamma?”	на плечи да в благородное семейство и въедет, сидя верхом. Какой же это гость? — Да кто же, кто же, мамочка, так въезжал, кто же?
“Why, that boy came in riding on that one’s back and this one on that one’s.”	— Да вот этот мальчик на этом мальчике сегодня въехал, а вот тот на том...
Kolya was already by Ilusha’s bedside. The sick boy	Но Коля уже стоял у постельки Илюши. Больной
turned visibly paler. He raised himself in the bed and looked intently at Kolya. Kolya had not	видимо побледнел. Он приподнялся на кроватке и пристально-пристально посмотрел на Колю. Тот не
seen his little friend for two months, and he	видал своего прежнего маленького друга уже месяца два и вдруг остановился пред ним совсем пораженный:
was overwhelmed at the sight of him. He had never imagined that he would see such a wasted, yellow face, such enormous, feverishly glowing eyes	он и вообразить не мог, что увидит такое похудевшее и пожелтевшее личико, такие горящие в лихорадочном жару и как будто ужасно увеличившиеся глаза,
and such thin little hands. He saw, with grieved surprise, Ilusha’s rapid, hard breathing and dry	такие худенькие ручки. С горестным удивлением всматривался он, что Илюша так глубоко и часто дышит и что
lips. He stepped close to him, held out his hand, and almost overwhelmed, he said: “Well, old man ... how are you?” But his voice failed him, he couldn’t achieve an appearance of	у него так ссохлись губы. Он шагнул к нему, подал руку и, почти совсем потерявшись, проговорил: — Ну что, старик... как поживаешь? Но голос его пресекся, развязности не хватило, лицо
ease; his face suddenly twitched and the corners of his mouth quivered. Ilusha smiled a pitiful	как-то вдруг передернулось, и что-то задрожало около его губ. Илюша болезненно ему улыбался, всё
little smile, still unable to utter a word. Something moved Kolya to raise his hand and pass it over Ilusha’s hair.	еще не в силах сказать слова. Коля вдруг поднял руку и провел для чего-то своею ладонью по волосам Илюши.
“Never mind!” he murmured softly to him to cheer him	— Ни-че-го! — пролепетал он ему тихо, не то ободряя
up, or perhaps not knowing why he said it. For a minute they were silent again.	его, не то сам не зная, зачем это сказал. С минутку опять помолчали.
“Hallo, so you’ve got a new puppy?” Kolya said suddenly, in a most callous voice.	— Что это у тебя, новый щенок? — вдруг самым бесчувственным голосом спросил Коля.
“Ye—es,” answered Ilusha in a long whisper, gasping for breath.	— Да-а-а! — ответил Илюша длинным шепотом, задыхаясь.
“A black nose, that means he’ll be fierce, a good	— Черный нос, значит, из злых, из цепных, — важно
house‐dog,” Kolya observed gravely and stolidly,	и твердо заметил Коля, как будто всё дело было именно
as if the only thing he cared about was the puppy and its black nose. But in reality he still had to do his utmost to control his feelings not to burst out crying like a child, and do what he would he could not control it. “When it grows up, you’ll have to keep it on the chain, I’m sure.”	в щенке и в его черном носе. Но главное было в том, что он всё еще изо всех сил старался побороть в себе чувство, чтобы не заплакать как «маленький», и всё еще не мог побороть. — Подрастет, придется посадить на цепь, уж я знаю.
“He’ll be a huge dog!” cried one of the boys.	— Он огромный будет! — воскликнул один мальчик из толпы.
“Of course he will,” “a mastiff,” “large,” “like this,” “as big as a calf,” shouted several voices.	— Известно, меделянский, огромный, вот этакий, с теленка, — раздалось вдруг несколько голосков.
“As big as a calf, as a real calf,” chimed in the	— С теленка, с настоящего теленка-с, — подскочил
captain. “I got one like that on purpose, one of	штабс-капитан, — я нарочно отыскал такого, самого-самого
the fiercest breed, and his parents are huge and	злющего, и родители его тоже огромные и самые злющие,
very fierce, they stand as high as this from the floor.... Sit down here, on Ilusha’s bed, or here on the bench. You are welcome, we’ve been hoping	вот этакие от полу ростом... Присядьте-с, вот здесь на кроватке у Илюши, а не то здесь на лавку. Милости
to see you a long time.... You were so kind as to come with Alexey Fyodorovitch?”	просим, гость дорогой, гость долгожданный... С Алексеем Федоровичем изволили прибыть-с?
Krassotkin sat on the edge of the bed, at	Красоткин присел на постельке, в ногах у Илюши.
Ilusha’s feet. Though he had perhaps prepared a free‐and‐easy opening for the conversation on his way, now he completely lost the thread of it.	Он хоть, может быть, и приготовил дорогой, с чего развязно начать разговор, но теперь решительно потерял нитку.
“No ... I came with Perezvon. I’ve got a dog now, called Perezvon. A Slavonic name. He’s out there	— Нет... я с Перезвоном... У меня такая собака теперь, Перезвон. Славянское имя. Там ждет... свистну,
... if I whistle, he’ll run in. I’ve brought a dog, too,” he said, addressing Ilusha all at once.	и влетит. Я тоже с собакой, — оборотился он вдруг
“Do you remember Zhutchka, old man?” he suddenly fired the question at him.	к Илюше, — помнишь, старик, Жучку? — вдруг огрел он его вопросом.
Ilusha’s little face quivered. He looked with an agonized expression at Kolya. Alyosha, standing at the door, frowned and signed to Kolya not to speak of Zhutchka, but he did not or would not notice.	Личико Илюшечки перекосилось. Он страдальчески посмотрел на Колю. Алеша, стоявший у дверей, нахмурился и кивнул было Коле украдкой, чтобы тот не заговаривал про Жучку, но тот не заметил или не захотел заметить.
“Where ... is Zhutchka?” Ilusha asked in a broken voice.	— Где же... Жучка? — надорванным голоском спросил Илюша.
“Oh, well, my boy, your Zhutchka’s lost and done for!”	— Ну, брат, твоя Жучка — фью! Пропала твоя Жучка!
Ilusha did not speak, but he fixed an intent gaze	Илюша смолчал, но пристально-пристально посмотрел
once more on Kolya. Alyosha, catching Kolya’s eye,	еще раз на Колю. Алеша, поймав взгляд Коли, изо
signed to him vigorously again, but he turned away his eyes pretending not to have noticed.	всех сил опять закивал ему, но тот снова отвел глаза, сделав вид, что и теперь не заметил.
“It must have run away and died somewhere.	— Забежала куда-нибудь и пропала. Как не пропасть
It must have died after a meal like that,” Kolya pronounced pitilessly, though he seemed a little breathless. “But I’ve got a dog, Perezvon ... A Slavonic name.... I’ve brought him to show you.”	после такой закуски, — безжалостно резал Коля, а между тем сам как будто стал от чего-то задыхаться. — У меня зато Перезвон... Славянское имя... Я к тебе привел...
“I don’t want him!” said Ilusha suddenly.	— Не на-до! — проговорил вдруг Илюшечка.
“No, no, you really must see him ... it will amuse you. I brought him on purpose.... He’s the same	— Нет, нет, надо, непременно посмотри... Ты развлечешься. Я нарочно привел... такая же лохматая, как и та...
sort of shaggy dog.... You allow me to call in my dog, madam?” He suddenly addressed Madame Snegiryov, with inexplicable excitement in his manner. “I don’t want him, I don’t want him!” cried Ilusha, with a mournful break in his voice. There was a reproachful light in his eyes.	Вы позволите, сударыня, позвать сюда мою собаку? — обратился он вдруг к госпоже Снегиревой в каком-то совсем уже непостижимом волнении. — Не надо, не надо! — с горестным надрывом в голосе воскликнул Илюша. Укор загорелся в глазах его.
“You’d better,” the captain started up from the	— Вы бы-с... — рванулся вдруг штабс-капитан
chest by the wall on which he had just sat down,	с сундука у стенки, на котором было присел, — вы
“you’d better ... another time,” he muttered,	бы-с... в другое время-с... — пролепетал он, но
but Kolya could not be restrained. He hurriedly shouted to Smurov, “Open the door,” and as soon as it was open, he blew his whistle. Perezvon dashed headlong into the room.	Коля, неудержимо настаивая и спеша, вдруг крикнул Смурову: «Смуров, отвори дверь!» — и только что тот отворил, свистнул в свою свистульку. Перезвон стремительно влетел в комнату.
“Jump, Perezvon, beg! Beg!” shouted Kolya, jumping	— Прыгай, Перезвон, служи! Служи! — завопил Коля,
up, and the dog stood erect on its hind‐legs by	вскочив с места, и собака, став на задние лапы,
Ilusha’s bedside. What followed was a surprise	вытянулась прямо пред постелькой Илюши. Произошло
to every one: Ilusha started, lurched violently forward, bent over Perezvon and gazed at him, faint with suspense.	нечто никем не ожиданное: Илюша вздрогнул и вдруг с силой двинулся весь вперед, нагнулся к Перезвону и, как бы замирая, смотрел на него.
“It’s ... Zhutchka!” he cried suddenly, in a voice breaking with joy and suffering.	— Это... Жучка! — прокричал он вдруг надтреснутым от страдания и счастия голоском.
“And who did you think it was?” Krassotkin shouted with all his might, in a ringing, happy voice, and bending down he seized the dog and lifted him up to Ilusha.	— А ты думал кто? — звонким, счастливым голосом изо всей силы завопил Красоткин и, нагнувшись к собаке, обхватил ее и приподнял к Илюше.
“Look, old man, you see, blind of one eye and the	— Гляди, старик, видишь, глаз кривой и левое
left ear is torn, just the marks you described to me. It was by that I found him. I found him directly. He did not belong to any one!” he explained, turning quickly to the captain, to his wife, to Alyosha and then again to Ilusha. “He used to live in the Fedotovs’ back‐yard. Though he made	ухо надрезано, точь-в-точь те приметы, как ты мне рассказал. Я его по этим приметам и разыскал! Тогда же разыскал, вскорости. Она ведь ничья была, она ведь была ничья! — пояснял он, быстро оборачиваясь к штабс-капитану, к супруге его, к Алеше и потом опять к Илюше, — она была у Федотовых
his home there, they did not feed him. He was a stray dog that had run away from the village ... I	на задворках, прижилась было там, но те ее не кормили, а она беглая, она забеглая из деревни... Я ее и
found him.... You see, old man, he couldn’t have swallowed what you gave him. If he had, he must	разыскал... Видишь, старик, она тогда твой кусок, значит, не проглотила. Если бы проглотила, так
have died, he must have! So he must have spat it out,	уж конечно бы померла, ведь уж конечно! Значит,
since he is alive. You did not see him do it. But the pin pricked his tongue, that is why he squealed.	успела выплюнуть, коли теперь жива. А ты и не заметил, что она выплюнула. Выплюнула, а язык себе все-таки
He ran away squealing and you thought he’d swallowed	уколола, вот отчего тогда и завизжала. Бежала и визжала, а ты и думал, что она совсем проглотила. Она должна была очень визжать, потому что у
it. He might well squeal, because the skin of dogs’ mouths is so tender ... tenderer than in men,	собаки очень нежная кожа во рту... нежнее, чем у человека, гораздо нежнее! — восклицал неистово
much tenderer!” Kolya cried impetuously, his face glowing and radiant with delight. Ilusha could not speak. White as a sheet, he gazed open‐mouthed at Kolya, with his great eyes almost starting out of his head. And if Krassotkin, who had no suspicion of it, had known what a disastrous and fatal effect	Коля, с разгоревшимся и с сияющим от восторга лицом. Илюша же и говорить не мог. Он смотрел на Колю своими большими и как-то ужасно выкатившимися глазами, с раскрытым ртом и побледнев как полотно. И если бы только знал не подозревавший ничего Красоткин,
such a moment might have on the sick child’s health, nothing would have induced him to play such a trick	как мучительно и убийственно могла влиять такая минута на здоровье больного мальчика, то ни за что бы не решился выкинуть такую штуку, какую выкинул. Но в
on him. But Alyosha was perhaps the only person in	комнате понимал это, может быть, лишь один Алеша.
the room who realized it. As for the captain he behaved like a small child.	Что же до штабс-капитана, то он весь как бы обратился в самого маленького мальчика.
“Zhutchka! It’s Zhutchka!” he cried in a blissful voice, “Ilusha, this is Zhutchka, your Zhutchka! Mamma, this is Zhutchka!” He was almost weeping.	— Жучка! Так это-то Жучка? — выкрикивал он блаженным голосом. — Илюшечка, ведь это Жучка, твоя Жучка! Маменька, ведь это Жучка! — Он чуть не плакал.
“And I never guessed!” cried Smurov regretfully.	— А я-то и не догадался! — горестно воскликнул Смуров.
“Bravo, Krassotkin! I said he’d find the dog and here he’s found him.” “Here he’s found him!” another boy repeated gleefully. “Krassotkin’s a brick!” cried a third voice.	— Ай да Красоткин, я говорил, что он найдет Жучку, вот и нашел! — Вот и нашел! — радостно отозвался еще кто-то. — Молодец Красоткин! — прозвенел третий голосок.
“He’s a brick, he’s a brick!” cried the other boys, and they began clapping. “Wait, wait,” Krassotkin did his utmost to shout above them all. “I’ll tell you how it happened,	— Молодец, молодец! — закричали все мальчики и начали аплодировать. — Да стойте, стойте, — силился всех перекричать Красоткин, — я вам расскажу, как это было, штука в том, как
that’s the whole point. I found him, I took him	это было, а не в чем другом! Ведь я его разыскал,
home and hid him at once. I kept him locked up at home and did not show him to any one till to‐day.	затащил к себе и тотчас же спрятал, и дом на замок, и никому не показывал до самого последнего дня.
Only Smurov has known for the last fortnight, but I assured him this dog was called Perezvon and he	Только один Смуров узнал две недели назад, но я уверил
did not guess. And meanwhile I taught the dog all sorts of tricks. You should only see all the things he can do! I trained him so as to bring you a well‐trained	его, что это Перезвон, и он не догадался, а я в антракте научил Жучку всем наукам, вы посмотрите, посмотрите только, какие он штуки знает!
dog, in good condition, old man, so as to be able to say to you, ‘See, old man, what a fine dog	Для того и учил, чтоб уж привесть к тебе, старик, обученного, гладкого: вот, дескать, старик, какая
your Zhutchka is now!’ Haven’t you a bit of meat?	твоя Жучка теперь! Да нет ли у вас какого-нибудь
He’ll show you a trick that will make you die with laughing. A piece of meat, haven’t you got any?” The captain ran across the passage to the landlady,	кусочка говядинки, он вам сейчас одну такую штуку покажет, что вы со смеху упадете, — говядинки, кусочек, ну неужели же у вас нет? Штабс-капитан стремительно кинулся через сени в
where their cooking was done. Not to lose precious time, Kolya, in desperate haste, shouted to Perezvon, “Dead!” And the dog immediately turned round and lay	избу к хозяевам где варилось и штабс-капитанское кушанье. Коля же, чтобы не терять драгоценного времени, отчаянно спеша, крикнул Перезвону: «Умри!» И тог вдруг завертелся, лег на спину и замер неподвижно
on his back with its four paws in the air.	всеми четырьмя своими лапками вверх. Мальчики
The boys laughed. Ilusha looked on with the same suffering smile, but the person most delighted with the dog’s performance was “mamma.” She laughed at the dog and began snapping her fingers and calling it, “Perezvon, Perezvon!”	смеялись, Илюша смотрел с прежнею страдальческою своею улыбкой, но всех больше понравилось, что умер Перезвон, «маменьке». Она расхохоталась на собаку и принялась щелкать пальцами и звать: — Перезвон, Перезвон!
“Nothing will make him get up, nothing!” Kolya cried triumphantly, proud of his success. “He won’t move for all the shouting in the world, but if I call to him, he’ll jump up in a minute. Ici, Perezvon!”	— Ни за что не подымется, ни за что, — победоносно и справедливо гордясь, прокричал Коля, — хоть весь свет кричи, а вот я крикну, и в один миг вскочит! Иси, Перезвон!
The dog leapt up and bounded about, whining with	Собака вскочила и принялась прыгать, визжа
delight. The captain ran back with a piece of cooked beef.	от радости. Штабс-капитан вбежал с куском вареной говядины.
“Is it hot?” Kolya inquired hurriedly, with a business‐like air, taking the meat. “Dogs don’t like hot things. No, it’s all right. Look, everybody, look, Ilusha,	— Не горяча? — торопливо и деловито осведомился Коля, принимая кусок, — нет, не горяча, а то собаки не любят горячего. Смотрите же все, Илюшечка, смотри, да смотри
look, old man; why aren’t you looking? He does not look at him, now I’ve brought him.”	же, смотри, старик, что же ты не смотришь? Я привел, а он не смотрит!
The new trick consisted in making the dog stand motionless	Новая штука состояла в том, чтобы неподвижно
with his nose out and putting a tempting morsel of meat just on his nose. The luckless dog had to stand without moving, with the meat on his nose, as	стоящей и протянувшей свой нос собаке положить на самый нос лакомый кусочек говядины. Несчастный пес, не шевелясь, должен был простоять с куском
long as his master chose to keep him, without	на носу сколько велит хозяин, не двинуться, не шевельнуться,
a movement, perhaps for half an hour. But he kept Perezvon only for a brief moment. “Paid for!” cried Kolya, and the meat passed in a flash from the dog’s nose to his mouth. The audience, of course, expressed enthusiasm and surprise. “Can you really have put off coming all this time simply to train the dog?” exclaimed Alyosha, with an involuntary note of reproach in his voice.	хоть полчаса. Но Перезвона выдержали только самую маленькую минутку. — Пиль! — крикнул Коля, и кусок в один миг перелетел с носу в рот Перезвона. Публика, разумеется, выразила восторженное удивление. — И неужели, неужели вы из-за того только, чтоб обучить собаку, всё время не приходили! — воскликнул с невольным укором Алеша.
“Simply for that!” answered Kolya, with perfect simplicity. “I wanted to show him in all his glory.” “Perezvon! Perezvon,” called Ilusha suddenly, snapping his thin fingers and beckoning to the dog.	— Именно для того, — прокричал простодушнейшим образом Коля. — Я хотел показать его во всем блеске! — Перезвон! Перезвон! — защелкал вдруг своими худенькими пальчиками Илюша, маня собаку.
“What is it? Let him jump up on the bed! _Ici_,	— Да чего тебе! Пусть он к тебе на постель сам вскочит.
Perezvon!” Kolya slapped the bed and Perezvon darted up by Ilusha. The boy threw both arms round his head and Perezvon instantly licked his cheek.	Иси, Перезвон! — стукнул ладонью по постели Коля, и Перезвон как стрела влетел к Илюше. Тот стремительно обнял его голову обеими руками, а
Ilusha crept close to him, stretched himself out in bed and hid his face in the dog’s shaggy coat.	Перезвон мигом облизал ему за это щеку. Илюшечка прижался к нему, протянулся на постельке и спрятал от всех в его косматой шерсти свое лицо.
“Dear, dear!” kept exclaiming the captain. Kolya sat down again on the edge of the bed.	— Господи, господи! — восклицал штабс-капитан. Коля присел опять на постель к Илюше.
“Ilusha, I can show you another trick. I’ve brought	— Илюша, я тебе могу еще одну штуку показать.
you a little cannon. You remember, I told you about	Я тебе пушечку принес. Помнишь, я тебе еще тогда
it before and you said how much you’d like to see it. Well, here, I’ve brought it to you.”	говорил про эту пушечку, а ты сказал: «Ах, как бы и мне ее посмотреть!» Ну вот, я теперь и принес.
And Kolya hurriedly pulled out of his satchel the	И Коля, торопясь, вытащил из своей сумки свою бронзовую
little bronze cannon. He hurried, because he was happy himself. Another time he would have waited till the sensation made by Perezvon had passed off, now he hurried on regardless of all	пушечку. Торопился он потому, что уж сам был очень счастлив: в другое время так выждал бы, когда пройдет эффект, произведенный Перезвоном, но теперь
consideration. “You are all happy now,” he felt,	поспешил, презирая всякую выдержку: «уж и так счастливы,
“so here’s something to make you happier!” He was perfectly enchanted himself. “I’ve been coveting this thing for a long while; it’s for you, old man, it’s for you. It belonged	так вот вам и еще счастья!» Сам уж он был очень упоен. — Я эту штучку давно уже у чиновника Морозова наглядел — для тебя, старик, для тебя. Она у него
to Morozov, it was no use to him, he had it from his brother. I swopped a book from father’s book‐case for it, _A Kinsman of Mahomet or Salutary	стояла даром, от брата ему досталась, я и выменял ему на книжку, из папина шкафа: «Родственник Магомета,
Folly_, a scandalous book published in Moscow a hundred	или Целительное дурачество». Сто лет книжке, забубенная,
years ago, before they had any censorship. And Morozov has a taste for such things. He was grateful to me, too....”	в Москве вышла, когда еще цензуры не было, а Морозов до этих штучек охотник. Еще поблагодарил...
Kolya held the cannon in his hand so that all could see and admire it. Ilusha raised himself, and, with his right arm still round the dog, he gazed	Пушечку Коля держал в руке пред всеми, так что все могли видеть и наслаждаться. Илюша приподнялся и, продолжая правою рукой обнимать Перезвона, с
enchanted at the toy. The sensation was even greater	восхищением разглядывал игрушку. Эффект дошел до
when Kolya announced that he had gunpowder too, and that it could be fired off at once “if it won’t alarm the ladies.” “Mamma” immediately asked to look	высокой степени, когда Коля объявил, что у него есть и порох и что можно сейчас же и выстрелить, «если это только не обеспокоит дам». «Маменька» немедленно попросила, чтоб ей дали поближе посмотреть
at the toy closer and her request was granted. She was much pleased with the little bronze cannon on wheels and began rolling it to and fro on her lap.	на игрушку, что тотчас и было исполнено. Бронзовая пушечка на колесках ей ужасно понравилась, и она принялась
She readily gave permission for the cannon to	ее катать на своих коленях. На просьбу о позволении
be fired, without any idea of what she had been	выстрелить отвечала самым полным согласием, не понимая,
asked. Kolya showed the powder and the shot. The	впрочем, о чем ее спрашивают. Коля показал порох и дробь. Штабс-капитан, как бывший военный
captain, as a military man, undertook to load it, putting in a minute quantity of powder. He asked that the shot might be put off till another time. The cannon was put on the floor, aiming towards	человек, сам распорядился зарядом, всыпав самую маленькую порцию пороху, дробь же попросил отложить до другого
an empty part of the room, three grains of powder were thrust into the touch‐hole and a match was put	раза. Пушку поставили на пол, дулом в пустое место, втиснули в затравку три порошинки и зажгли
to it. A magnificent explosion followed. Mamma was	спичкой. Произошел самый блистательный выстрел.
startled, but at once laughed with delight. The boys gazed in speechless triumph. But the captain,	Маменька вздрогнула было, но тотчас же засмеялась от радости. Мальчики смотрели с молчаливым торжеством,
looking at Ilusha, was more enchanted than any of	но более всего блаженствовал, смотря на Илюшу,
them. Kolya picked up the cannon and immediately presented it to Ilusha, together with the powder and the shot. “I got it for you, for you! I’ve been keeping it for	штабс-капитан. Коля поднял пушечку и немедленно подарил ее Илюше, вместе с дробью и с порохом.
you a long time,” he repeated once more in his delight. “Oh, give it to me! No, give me the cannon!” mamma began begging like a little child. Her face	— Это я для тебя, для тебя! Давно приготовил, — повторил он еще раз, в полноте счастья. — Ах, подарите мне! Нет, подарите пушечку лучше мне! — вдруг, точно маленькая, начала просить маменька. Лицо ее изобразило горестное беспокойство
showed a piteous fear that she would not get it. Kolya was disconcerted. The captain fidgeted uneasily.	от боязни, что ей не подарят. Коля смутился. Штабс-капитан беспокойно заволновался.
“Mamma, mamma,” he ran to her, “the cannon’s yours, of course, but let Ilusha have it, because it’s	— Мамочка, мамочка! — подскочил он к ней, — пушечка твоя, твоя, но пусть она будет у Илюши, потому
a present to him, but it’s just as good as yours. Ilusha will always let you play with it; it shall belong to both of you, both of you.”	что ему подарили, но она всё равно что твоя, Илюшечка всегда тебе даст поиграть, она у вас пусть будет общая, общая...
“No, I don’t want it to belong to both of us, I want it to be mine altogether, not Ilusha’s,” persisted mamma, on the point of tears.	— Нет, не хочу, чтоб общая, нет, чтобы совсем моя была, а не Илюшина, — продолжала маменька, приготовляясь уже совсем заплакать.
“Take it, mother, here, keep it!” Ilusha cried. “Krassotkin,	— Мама, возьми себе, вот возьми себе! — крикнул
may I give it to my mother?” he turned to Krassotkin with an imploring face, as though he were afraid he might be offended at his giving his present to some one else. “Of course you may,” Krassotkin assented heartily, and, taking the cannon from Ilusha, he handed it himself to mamma with a polite bow. She was so touched that she cried.	вдруг Илюша. — Красоткин, можно мне ее маме подарить? — обратился он вдруг с молящим видом к Красоткину, как бы боясь, чтобы тот не обиделся, что он его подарок другому дарит. — Совершенно возможно! — тотчас же согласился Красоткин и, взяв пушечку из рук Илюши, сам и передал ее с самым вежливым поклоном маменьке. Та даже расплакалась от умиления.
“Ilusha, darling, he’s the one who loves his mamma!” she said tenderly, and at once began wheeling the cannon to and fro on her lap again.	— Илюшечка, милый, вот кто мамочку свою любит! — умиленно воскликнула она и немедленно опять принялась катать пушку на своих коленях.
“Mamma, let me kiss your hand.” The captain darted up to her at once and did so. “And I never saw such a charming fellow as this nice boy,” said the grateful lady, pointing to Krassotkin.	— Маменька, дай я тебе ручку поцелую, — подскочил к ней супруг и тотчас же исполнил намерение. — И кто еще самый милый молодой человек, так вот этот добрый мальчик! — проговорила благодарная
“And I’ll bring you as much powder as you like, Ilusha.	дама, указывая на Красоткина. — А пороху я тебе, Илюша, теперь сколько угодно буду носить. Мы
We make the powder ourselves now. Borovikov found	теперь сами порох делаем. Боровиков узнал состав:
out how it’s made—twenty‐four parts of saltpeter,	двадцать четыре части селитры, десять серы и шесть
ten of sulphur and six of birchwood charcoal. It’s all pounded together, mixed into a paste with water and rubbed through a tammy sieve—that’s how it’s done.”	березового угля, всё вместе столочь, влить воды, смешать в мякоть и протереть через барабанную шкуру — вот и порох.
“Smurov told me about your powder, only father says it’s not real gunpowder,” responded Ilusha.	— Мне Смуров про ваш порох уже говорил, а только папа говорит, что это не настоящий порох, — отозвался Илюша.
“Not real?” Kolya flushed. “It burns. I don’t know, of course.”	— Как не настоящий? — покраснел Коля, — у нас горит. Я, впрочем, не знаю...
“No, I didn’t mean that,” put in the captain with	— Нет-с, я ничего-с, — подскочил вдруг с виноватым
a guilty face. “I only said that real powder is	видом штабс-капитан. — Я, правда, говорил,
not made like that, but that’s nothing, it can be made so.” “I don’t know, you know best. We lighted some in	что настоящий порох не так составляется, но это ничего-с, можно и так-с. — Не знаю, вы лучше знаете. Мы в помадной каменной
a pomatum pot, it burned splendidly, it all burnt	банке зажгли, славно горел, весь сгорел, самая маленькая
away leaving only a tiny ash. But that was only the paste, and if you rub it through ... but of course	сажа осталась. Но ведь это только мякоть, а
you know best, I don’t know.... And Bulkin’s father thrashed him on account of our powder, did you hear?” he turned to Ilusha.	если протереть через шкуру... А впрочем, вы лучше знаете, я не знаю... А Булкина отец выдрал за наш порох, ты слышал? — обратился он вдруг к Илюше.
“Yes,” answered Ilusha. He listened to Kolya with immense interest and enjoyment.	— Слышал, — ответил Илюша. Он с бесконечным интересом и наслаждением слушал Колю.
“We had prepared a whole bottle of it and he used to keep it under his bed. His father saw it. He said it might explode, and thrashed him on the spot. He was going to make a complaint against	— Мы целую бутылку пороху заготовили, он под кроватью и держал. Отец увидал. Взорвать, говорит, может. Да и высек его тут же. Хотел в гимназию на меня
me to the masters. He is not allowed to go about with me now, no one is allowed to go about with me now. Smurov is not allowed to either, I’ve got a bad name with every one. They say I’m a ‘desperate character,’ ” Kolya smiled scornfully. “It all began from what happened on the railway.” “Ah, we’ve heard of that exploit of yours, too,” cried	жаловаться. Теперь со мной его не пускают, теперь со мной никого не пускают. Смурова тоже не пускают, у всех прославился; говорят, что я «отчаянный», — презрительно усмехнулся Коля. — Это всё с железной дороги здесь началось. — Ах, мы слышали и про этот ваш пассаж! — воскликнул
the captain. “How could you lie still on the line?	штабс-капитан, — как это вы там пролежали? И неужели
Is it possible you weren’t the least afraid, lying there under the train? Weren’t you frightened?” The captain was abject in his flattery of Kolya.	вы так ничего совсем и не испугались, когда лежали под поездом. Страшно вам было-с? Штабс-капитан ужасно лисил пред Колей.
“N—not particularly,” answered Kolya carelessly. “What’s blasted my reputation more than anything	— Н-не особенно! — небрежно отозвался Коля. — Репутацию
here was that cursed goose,” he said, turning again to Ilusha. But though he assumed an unconcerned	мою пуще всего здесь этот проклятый гусь подкузьмил, — повернулся он опять к Илюше. Но хоть он и корчил,
air as he talked, he still could not control himself and was continually missing the note he tried to keep up.	рассказывая, небрежный вид, а всё еще не мог совладать с собою и продолжал как бы сбиваться с тону.
“Ah! I heard about the goose!” Ilusha laughed,	— Ах, я и про гуся слышал! — засмеялся, весь сияя,
beaming all over. “They told me, but I didn’t understand. Did they really take you to the court?” “The most stupid, trivial affair, they made a mountain of a molehill as they always do,” Kolya began carelessly. “I was walking through the market‐place here one day, just when they’d driven in the geese.	Илюша, — мне рассказывали, да я не понял, неужто тебя у судьи судили? — Самая безмозглая штука, самая ничтожная, из которой целого слона, по обыкновению, у нас сочинили, — начал развязно Коля. — Это я раз тут по площади
I stopped and looked at them. All at once a fellow, who is an errand‐boy at Plotnikov’s now, looked at	шел, а как раз пригнали гусей. Я остановился и смотрю на гусей. Вдруг один здешний парень, Вишняков, он теперь у Плотниковых рассыльным служит,
me and said, ‘What are you looking at the geese for?’ I looked at him; he was a stupid, moon‐faced	смотрит на меня да и говорит: «Ты чего на гусей глядишь?» Я смотрю на него: глупая, круглая
fellow of twenty. I am always on the side of the peasantry, you know. I like talking to the peasants.... We’ve dropped behind the peasants—that’s	харя, парню двадцать лет, я, знаете, никогда не отвергаю народа. Я люблю с народом... Мы отстали от народа
an axiom. I believe you are laughing, Karamazov?” “No, Heaven forbid, I am listening,” said Alyosha with a most good‐natured air, and the sensitive Kolya was immediately reassured.	— это аксиома — вы, кажется, изволите смеяться, Карамазов? — Нет, боже сохрани, я вас очень слушаю, — с самым простодушнейшим видом отозвался Алеша, и мнительный Коля мигом ободрился.
“My theory, Karamazov, is clear and simple,” he	— Моя теория, Карамазов, ясна и проста, — опять радостно
hurried on again, looking pleased. “I believe in the people and am always glad to give them their due, but I am not for spoiling them, that is a _sine qua non_ ... But I was telling you about the goose.	заспешил он тотчас же. — Я верю в народ и всегда рад отдать ему справедливость, но отнюдь не балуя его, это sine qua... Да, ведь я про гуся. Вот
So I turned to the fool and answered, ‘I am wondering	обращаюсь я к этому дураку и отвечаю ему: «А
what the goose thinks about.’ He looked at	вот думаю, о чем гусь думает». Глядит он на
me quite stupidly, ‘And what does the goose think about?’ he asked. ‘Do you see that cart full of	меня совершенно глупо: «А об чем, говорит, гусь
oats?’ I said. ‘The oats are dropping out of the	думает?» — «А вот видишь, говорю, телега с овсом стоит.
sack, and the goose has put its neck right under	Из мешка овес сыплется, а гусь шею протянул под
the wheel to gobble them up—do you see?’ ‘I see that quite well,’ he said. ‘Well,’ said I, ‘if that cart were to move on a little, would it break the goose’s neck or not?’ ‘It’d be sure to break it,’ and he grinned all over his face, highly	самое колесо и зерно клюет — видишь?» — «Это я оченно вижу, говорит». — «Ну так вот, говорю, если эту самую телегу чуточку теперь тронуть вперед — перережет гусю шею колесом или нет?» — «Беспременно, говорит, перережет», — а сам уж ухмыляется во весь рот, так весь и растаял. «Ну так пойдем,
delighted. ‘Come on, then,’ said I, ‘let’s try.’ ‘Let’s,’ he said. And it did not take us long	говорю, парень, давай». — «Давай, говорит». И недолго нам пришлось мастерить: он этак неприметно около узды стал, а я сбоку, чтобы гуся направить. А мужик на ту пору зазевался, говорил с кем-то, так что совсем
to arrange: he stood at the bridle without being noticed, and I stood on one side to direct the goose. And the owner wasn’t looking, he was talking to some one, so I had nothing to do, the goose thrust its	мне и не пришлось направлять: прямо гусь сам
head in after the oats of itself, under the cart,	собой так и вытянул шею за овсом, под телегу,
just under the wheel. I winked at the lad, he tugged at the bridle, and crack. The goose’s neck was broken in half. And, as luck would have it, all the peasants	под самое колесо. Я мигнул парню, он дернул и — к-крак, так и переехало гусю шею пополам! И вот надо ж так, что в ту ж секунду все мужики увидали
saw us at that moment and they kicked up a shindy at once. ‘You did that on purpose!’ ‘No, not on purpose.’ ‘Yes, you did, on purpose!’ Well, they	нас, ну и загалдели разом: «Это ты нарочно!» — «Нет,
shouted, ‘Take him to the justice of the peace!’	не нарочно». — «Нет, нарочно!» Ну, галдят: «К мировому!»
They took me, too. ‘You were there, too,’	Захватили и меня: «И ты тут, дескать,
they said, ‘you helped, you’re known all over the	был, ты подсоблял, тебя весь базар знает!» А
market!’ And, for some reason, I really am known all over the market,” Kolya added conceitedly. “We all went off to the justice’s, they brought the goose, too. The fellow was crying in a great funk, simply blubbering like a woman. And the farmer kept shouting that you could kill any number of geese like that. Well, of course, there were witnesses. The	меня действительно почему-то весь базар знает, — прибавил самолюбиво Коля.— Потянулись мы все к мировому, несут и гуся. Смотрю, а парень мой струсил и заревел, право, ревет как баба. А гуртовщик кричит: «Этаким манером их, гусей, сколько угодно передавить можно!» Ну, разумеется,
justice of the peace settled it in a minute, that the farmer was to be paid a rouble for the goose,	свидетели. Мировой мигом кончил: за гуся отдать
and the fellow to have the goose. And he was warned not to play such pranks again. And the fellow	гуртовщику рубль, а гуся пусть парень берет себе. Да впредь чтобы таких шуток отнюдь не позволять
kept blubbering like a woman. ‘It wasn’t me,’ he	себе. А парень всё ревет как баба: «Это не
said, ‘it was he egged me on,’ and he pointed to me. I answered with the utmost composure that I hadn’t egged him on, that I simply stated the general proposition, had spoken hypothetically. The justice of the peace smiled and was vexed with himself at once for having smiled. ‘I’ll complain to your masters of you, so that for the future you mayn’t waste your time on such general propositions, instead	я, говорит, это он меня наустил», — да на меня и показывает. Я отвечаю с полным хладнокровием, что я отнюдь не учил, что я только выразил основную мысль и говорил лишь в проекте. Мировой Нефедов усмехнулся, да и рассердился сейчас на себя за то, что усмехнулся: «Я вас, — говорит мне, — сейчас же вашему начальству аттестую, чтобы вы в такие проекты впредь не пускались,
of sitting at your books and learning your lessons.’ He didn’t complain to the masters, that was a joke,	вместо того чтобы за книгами сидеть и уроки ваши учить». Начальству-то он меня не аттестовал, это шутки,
but the matter was noised abroad and came to	но дело действительно разнеслось и достигло ушей
the ears of the masters. Their ears are long, you know! The classical master, Kolbasnikov, was particularly shocked about it, but Dardanelov got me off again. But Kolbasnikov is savage with	начальства: уши-то ведь у нас длинные! Особенно поднялся классик Колбасников, да Дарданелов опять отстоял. А Колбасников зол теперь у нас на всех,
every one now like a green ass. Did you know, Ilusha, he is just married, got a dowry of a thousand roubles, and his bride’s a regular fright of the	как зеленый осел. Ты, Илюша, слышал, он ведь женился, взял у Михайловых приданого тысячу рублей, а невеста
first rank and the last degree. The third‐class fellows wrote an epigram on it: Astounding news has reached the class, Kolbasnikov has been an ass.	рыловорот первой руки и последней степени. Третьеклассники тотчас же эпиграмму сочинили: Поразила весть третьеклассников, Что женился неряха Колбасников.
And so on, awfully funny, I’ll bring it to you later	Ну и там дальше, очень смешно, я тебе потом принесу.
on. I say nothing against Dardanelov, he is a learned man, there’s no doubt about it. I respect men like that and it’s not because he stood up for me.”	Я про Дарданелова ничего не говорю: человек с познаниями, с решительными познаниями. Этаких я уважаю и вовсе не из-за того, что меня отстоял...
“But you took him down about the founders of Troy!” Smurov put in suddenly, unmistakably proud of	— Однако ж ты сбил его на том, кто основал Трою! — ввернул вдруг Смуров, решительно гордясь
Krassotkin at such a moment. He was particularly pleased with the story of the goose. “Did you really take him down?” the captain inquired,	в эту минуту Красоткиным. Очень уж ему понравился рассказ про гуся. — Неужто так и сбили-с? — льстиво подхватил штабс-капитан.
in a flattering way. “On the question who founded Troy? We heard of it, Ilusha told me about it at the time.”	— Это про то, кто основал Трою-с? Это мы уже слышали, что сбили-с. Илюшечка мне тогда же и рассказал-с...
“He knows everything, father, he knows more than any of us!” put in Ilusha; “he only pretends to be like that, but really he is top in every subject....”	— Он, папа, всё знает, лучше всех у нас знает! — подхватил и Илюшечка, — он ведь только прикидывается, что он такой, а он первый у нас ученик по всем предметам...
Ilusha looked at Kolya with infinite happiness.	Илюша с беспредельным счастием смотрел на Колю.
“Oh, that’s all nonsense about Troy, a trivial	— Ну это о Трое вздор, пустяки. Я сам этот
matter. I consider this an unimportant question,” said Kolya with haughty humility. He had by now completely recovered his dignity, though he was still a little uneasy. He felt that he was greatly excited	вопрос считаю пустым, — с горделивою скромностью отозвался Коля. Он уже успел вполне войти в тон, хотя, впрочем, был и в некотором беспокойстве: он чувствовал, что находится в большом возбуждении
and that he had talked about the goose, for instance, with too little reserve, while Alyosha had looked serious and had not said a word all the time. And the vain boy began by degrees to have a rankling fear that Alyosha was silent because he despised him, and thought he was showing off before him. If he dared to think anything like that Kolya would— “I regard the question as quite a trivial one,” he rapped out again, proudly.	и что о гусе, например, рассказал слишком уж от всего сердца, а между тем Алеша молчал всё время рассказа и был серьезен, и вот самолюбивому мальчику мало-помалу начало уже скрести по сердцу: «Не оттого ли де он молчит, что меня презирает, думая, что я его похвалы ищу? В таком случае, если он осмеливается это думать, то я...» — Я считаю этот вопрос решительно пустым, — отрезал он еще раз горделиво.
“And I know who founded Troy,” a boy, who had not spoken before, said suddenly, to the surprise of every one. He was silent and seemed to be shy. He was a pretty boy of about eleven, called Kartashov. He was sitting near the door. Kolya looked at him with dignified amazement.	— А я знаю, кто основал Трою, — вдруг проговорил совсем неожиданно один доселе ничего почти еще не сказавший мальчик, молчаливый и видимо застенчивый, очень собою хорошенький, лет одиннадцати, по фамилии Карташов. Он сидел у самых дверей. Коля с удивлением и важностию поглядел на него. Дело
The fact was that the identity of the founders of Troy had become a secret for the whole school, a secret which could only be discovered by reading Smaragdov,	в том, что вопрос: «Кто именно основал Трою?» — решительно обратился во всех классах в секрет, и чтобы проникнуть его, надо было прочесть у Смарагдова.
and no one had Smaragdov but Kolya. One day, when Kolya’s back was turned, Kartashov hastily opened	Но Смарагдова ни у кого, кроме Коли, не было. И вот раз мальчик Карташов потихоньку, когда Коля
Smaragdov, which lay among Kolya’s books, and immediately	отвернулся, поскорей развернул лежащего между его книгами Смарагдова и прямо попал на то место,
lighted on the passage relating to the foundation of Troy. This was a good time ago, but he felt	где говорилось об основателях Трои. Случилось это довольно уже давно, но он всё как-то конфузился и
uneasy and could not bring himself to announce publicly that he too knew who had founded Troy, afraid of what might happen and of Krassotkin’s somehow putting him to shame over it. But now he couldn’t resist saying it. For weeks he had been longing to.	не решался открыть публично, что и он знает, кто основал Трою, опасаясь, чтобы не вышло чего-нибудь и чтобы не сконфузил его как-нибудь за это Коля. А теперь вдруг почему-то не утерпел и сказал. Да и давно ему хотелось.
“Well, who did found it?” asked Kolya, turning to him with haughty superciliousness. He saw from his face that he really did know and at once made up his mind how to take it. There was, so to speak, a discordant note in the general harmony.	— Ну, кто же основал? — надменно и свысока повернулся к нему Коля, уже по лицу угадав, что тот действительно знает и, разумеется, тотчас приготовившись ко всем последствиям. В общем настроении произошел, что называется, диссонанс.
“Troy was founded by Teucer, Dardanus, Ilius and Tros,” the boy rapped out at once, and in the same instant he blushed, blushed so, that it was painful to look at him. But the boys stared at him, stared at him	— Трою основали Тевкр, Дардан, Иллюс и Трос, — разом отчеканил мальчик и в один миг весь покраснел, так покраснел, что на него жалко стало смотреть. Но мальчики все на него глядели в упор, глядели целую минуту,
for a whole minute, and then all the staring eyes turned at once and were fastened upon Kolya, who was still scanning the audacious boy with disdainful composure.	и потом вдруг все эти глядящие в упор глаза разом повернулись к Коле. Тот с презрительным хладнокровием всё еще продолжал обмеривать взглядом дерзкого мальчика.
“In what sense did they found it?” he deigned to comment at last. “And what is meant by founding a	— То есть как же это они основали? — удостоил он наконец проговорить, — да и что значит вообще
city or a state? What do they do? Did they go and each lay a brick, do you suppose?”	основать город или государство? Что ж они: пришли
There was laughter. The offending boy turned from	и по кирпичу положили, что ли? Раздался смех.
pink to crimson. He was silent and on the point of tears. Kolya held him so for a minute. “Before you talk of a historical event like the foundation of a nationality, you must first understand	Виноватый мальчик из розового стал пунцовым. Он молчал, он готов был заплакать. Коля выдержал его так еще с минутку. — Чтобы толковать о таких исторических событиях, как основание национальности, надо прежде всего
what you mean by it,” he admonished him in stern, incisive tones. “But I attach no consequence to	понимать, что это значит, — строго отчеканил он в назидание. — Я, впрочем, не придаю всем этим
these old wives’ tales and I don’t think much of universal history in general,” he added carelessly, addressing the company generally.	бабьим сказкам важности, да и вообще всемирную историю не весьма уважаю, — прибавил он вдруг небрежно, обращаясь уже ко всем вообще.
“Universal history?” the captain inquired, looking almost scared.	— Это всемирную-то историю-с? — с каким-то вдруг испугом осведомился штабс-капитан.
“Yes, universal history! It’s the study of the successive follies of mankind and nothing more. The only subjects I respect are mathematics and natural	— Да, всемирную историю. Изучение ряда глупостей человеческих, и только. Я уважаю одну математику и естественные,
science,” said Kolya. He was showing off and he stole a glance at Alyosha; his was the only opinion he	— сфорсил Коля и мельком глянул на Алешу: его только
was afraid of there. But Alyosha was still silent	одного мнения он здесь и боялся. Но Алеша всё молчал
and still serious as before. If Alyosha had said	и был всё по-прежнему серьезен. Если бы
a word it would have stopped him, but Alyosha was silent and “it might be the silence of contempt,” and that finally irritated Kolya. “The classical languages, too ... they are simply	сказал что-нибудь сейчас Алеша, на том бы оно и покончилось, но Алеша смолчал, а «молчание его могло быть презрительным», и Коля раздражился уже совсем. — Опять эти классические теперь у нас языки:
madness, nothing more. You seem to disagree with me again, Karamazov?”	одно сумасшествие, и ничего больше... Вы опять, кажется, не согласны со мной, Карамазов?
“I don’t agree,” said Alyosha, with a faint smile.	— Не согласен, — сдержанно улыбнулся Алеша.
“The study of the classics, if you ask my opinion, is simply a police measure, that’s simply why it has been introduced into our schools.” By degrees	— Классические языки, если хотите всё мое о них мнение, — это полицейская мера, вот для чего
Kolya began to get breathless again. “Latin and Greek were introduced because they are a bore and	единственно они заведены, — мало-помалу начал вдруг опять задыхаться Коля, — они заведены потому, что
because they stupefy the intellect. It was	скучны, и потому, что отупляют способности. Было
dull before, so what could they do to make things duller? It was senseless enough before, so what could they do to make it more senseless? So they thought of Greek and Latin. That’s my opinion,	скучно, так вот как сделать, чтоб еще больше было скуки? Было бестолково, так как сделать, чтобы стало еще бестолковее? Вот и выдумали классические языки.
I hope I shall never change it,” Kolya finished abruptly. His cheeks were flushed.	Вот мое полное о них мнение, и надеюсь, что я никогда не изменю его, — резко закончил Коля. На обеих щеках его показалось по красной точке румянца.
“That’s true,” assented Smurov suddenly, in a ringing tone of conviction. He had listened attentively.	— Это правда, — звонким и убежденным голоском согласился вдруг прилежно слушавший Смуров.
“And yet he is first in Latin himself,” cried one of the group of boys suddenly.	— А сам первый по латинскому языку! — вдруг крикнул из толпы один мальчик.
“Yes, father, he says that and yet he is first in Latin,” echoed Ilusha.	— Да, папа, он сам говорит, а сам у нас первый по латинскому в классе, — отозвался и Илюша.
“What of it?” Kolya thought fit to defend himself,	— Что ж такое? — счел нужным оборониться Коля,
though the praise was very sweet to him. “I am fagging	хотя ему очень приятна была и похвала. — Латынь
away at Latin because I have to, because I promised my mother to pass my examination, and I think that whatever you do, it’s worth doing it well. But in my soul I have a profound contempt for the	я зубрю, потому что надо, потому что я обещался матери кончить курс, а по-моему, за что взялся, то уж делать
classics and all that fraud.... You don’t agree, Karamazov?”	хорошо, но в душе глубоко презираю классицизм и всю эту подлость... Не соглашаетесь, Карамазов?
“Why ‘fraud’?” Alyosha smiled again. “Well, all the classical authors have been translated into all languages, so it was not for the sake of studying the classics they introduced Latin, but solely as a police measure, to stupefy the intelligence. So what can one call it but a fraud?”	— Ну зачем же «подлость»? — усмехнулся опять Алеша. — Да помилуйте, ведь классики все переведены на все языки, стало быть, вовсе не для изучения классиков понадобилась им латынь, а единственно для полицейских мер и для отупления способностей. Как же после того не подлость?
“Why, who taught you all this?” cried Alyosha, surprised at last.	— Ну кто вас этому всему научил? — воскликнул удивленный наконец Алеша.
“In the first place I am capable of thinking for myself without being taught. Besides, what I said	— Во-первых, я и сам могу понимать, без научения, а во-вторых, знайте, вот это же самое, что я вам
just now about the classics being translated our	сейчас толковал про со переведенных классиков,
teacher Kolbasnikov has said to the whole of the third class.”	говорил вслух всему третьему классу сам преподаватель Колбасников...
“The doctor has come!” cried Nina, who had been silent till then. A carriage belonging to Madame Hohlakov drove up	— Доктор приехал! — воскликнула вдруг всё время молчавшая Ниночка. Действительно, к воротам дома подъехала принадлежавшая
to the gate. The captain, who had been expecting the doctor all the morning, rushed headlong out	госпоже Хохлаковой карета. Штабс-капитан, ждавший всё утро доктора, сломя голову бросился к воротам
to meet him. “Mamma” pulled herself together and assumed	встречать его. Маменька подобралась и напустила
a dignified air. Alyosha went up to Ilusha and began	на себя важности. Алеша подошел к Илюше и стал оправлять
setting his pillows straight. Nina, from her invalid	ему подушку. Ниночка, из своих кресел, с беспокойством
chair, anxiously watched him putting the bed	следила за тем, как он оправляет постельку. Мальчики
tidy. The boys hurriedly took leave. Some of them promised to come again in the evening. Kolya called Perezvon and the dog jumped off the bed.	торопливо стали прощаться, некоторые из них пообещались зайти вечером. Коля крикнул Перезвона, и тот соскочил
“I won’t go away, I won’t go away,” Kolya said	с постели. — Я не уйду, не уйду! — проговорил
hastily to Ilusha. “I’ll wait in the passage and come back when the doctor’s gone, I’ll come back with Perezvon.”	впопыхах Коля Илюше,— я пережду в сенях и приду опять, когда уедет доктор, приду с Перезвоном.
But by now the doctor had entered, an important‐looking	Но уже доктор входил — важная фигура в медвежьей
person with long, dark whiskers and a shiny, shaven chin, wearing a bearskin coat. As he crossed the	шубе, с длинными темными бакенбардами и с глянцевито
threshold he stopped, taken aback; he probably	выбритым подбородком. Ступив через порог,
fancied he had come to the wrong place. “How is	он вдруг остановился, как бы опешив: ему, верно,
this? Where am I?” he muttered, not removing his coat nor his peaked sealskin cap. The crowd, the poverty of the room, the washing hanging on a line in the corner, puzzled him. The captain, bent double, was bowing low before him. “It’s here, sir, here, sir,” he muttered cringingly;	показалось, что он не туда зашел: «Что это? Где я?» — пробормотал он, не скидая с плеч шубы и не снимая котиковой фуражки с котиковым же козырьком с своей головы. Толпа, бедность комнаты, развешанное в углу на веревке белье сбили его с толку. Штабс-капитан согнулся перед ним в три погибели.
“it’s here, you’ve come right, you were coming to us...”	— Вы здесь-с, здесь-с,— бормотал он подобострастно, — вы здесь-с, у меня-с, вам ко мне-с...
“Sne‐gi‐ryov?” the doctor said loudly and pompously. “Mr. Snegiryov—is that you?” “That’s me, sir!” “Ah!”	— Сне-ги-рев? — произнес важно и громко доктор. — Господин Снегирев — это вы? — Это я-с! — А!
The doctor looked round the room with a squeamish air once more and threw off his coat, displaying to all eyes the grand decoration at his neck. The	Доктор еще раз брезгливо оглядел комнату и сбросил с себя шубу. Всем в глаза блеснул важный орден
captain caught the fur coat in the air, and the doctor took off his cap.	на шее. Штабс-капитан подхватил на лету шубу, а доктор снял фуражку.
“Where is the patient?” he asked emphatically. Chapter VI. Precocity	— Где же пациент? — спросил он громко и настоятельно. VI РАННЕЕ РАЗВИТИЕ
“What do you think the doctor will say to	— Как вы думаете, что ему скажет доктор? — скороговоркой
him?” Kolya asked quickly. “What a repulsive mug, though, hasn’t he? I can’t endure medicine!” “Ilusha is dying. I think that’s certain,” answered Alyosha, mournfully.	проговорил Коля, — какая отвратительная, однако же, харя, не правда ли? Терпеть не могу медицину! — Илюша умрет. Это, мне кажется, уж наверно, — грустно ответил Алеша.
“They are rogues! Medicine’s a fraud! I am glad to	— Шельмы! Медицина шельма! Я рад, однако, что узнал
have made your acquaintance, though, Karamazov. I wanted to know you for a long time. I am only sorry we meet in such sad circumstances.”	вас, Карамазов. Я давно хотел вас узнать. Жаль только, что мы так грустно встретились...
Kolya had a great inclination to say something even	Коле очень бы хотелось что-то сказать еще горячее,
warmer and more demonstrative, but he felt ill at ease. Alyosha noticed this, smiled, and pressed his hand.	еще экспансивнее, но как будто что-то его коробило. Алеша это заметил, улыбнулся и пожал ему руку.
“I’ve long learned to respect you as a rare person,”	— Я давно научился уважать в вас редкое существо,
Kolya muttered again, faltering and uncertain. “I	— пробормотал опять Коля, сбиваясь и путаясь. — Я
have heard you are a mystic and have been in the monastery. I know you are a mystic, but ... that	слышал, вы мистик и были в монастыре. Я знаю,
hasn’t put me off. Contact with real life will cure you.... It’s always so with characters like yours.”	что вы мистик, но... это меня не остановило. Прикосновение к действительности вас излечит... С натурами, как вы, не бывает иначе.
“What do you mean by mystic? Cure me of what?” Alyosha was rather astonished.	— Что вы называете мистиком? От чего излечит? — удивился немного Алеша.
“Oh, God and all the rest of it.” “What, don’t you believe in God?” “Oh, I’ve nothing against God. Of course, God	— Ну там бог и прочее. — Как, да разве вы в бога не веруете? — Напротив, я ничего не имею против бога. Конечно,
is only a hypothesis, but ... I admit that He is	бог есть только гипотеза... но... я признаю, что
needed ... for the order of the universe and all that ... and that if there were no God He would have to be invented,” added Kolya, beginning to blush.	он нужен, для порядка... для мирового порядка и так далее... и если б его не было, то надо бы его выдумать, — прибавил Коля, начиная краснеть.
He suddenly fancied that Alyosha might think he	Ему вдруг вообразилось, что Алеша сейчас подумает,
was trying to show off his knowledge and to prove that he was “grown up.” “I haven’t the slightest	что он хочет выставить свои познания и показать, какой он «большой». «А я вовсе не хочу выставлять
desire to show off my knowledge to him,” Kolya thought indignantly. And all of a sudden he felt horribly annoyed.	пред ним мои познания», — с негодованием подумал Коля. И ему вдруг стало ужасно досадно.
“I must confess I can’t endure entering on such	— Я, признаюсь, терпеть не могу вступать во все
discussions,” he said with a final air. “It’s possible	эти препирания, — отрезал он, — можно ведь и не
for one who doesn’t believe in God to love mankind,	веруя в бога любить человечество, как
don’t you think so? Voltaire didn’t believe in	вы думаете? Вольтер же не веровал в бога, а любил
God and loved mankind?” (“I am at it again,” he thought to himself.) “Voltaire believed in God, though not very much,	человечество? («Опять, опять!» — подумал он про себя.) — Вольтер в бога верил, но, кажется, мало и, кажется,
I think, and I don’t think he loved mankind very much either,” said Alyosha quietly, gently, and quite	мало любил и человечество, — тихо, сдержанно и совершенно натурально произнес Алеша, как бы
naturally, as though he were talking to some one of his own age, or even older. Kolya was particularly struck by Alyosha’s apparent diffidence	разговаривая с себе равным по летам или даже со старшим летами человеком. Колю именно поразила эта как
about his opinion of Voltaire. He seemed to	бы неуверенность Алеши в свое мнение о Вольтере
be leaving the question for him, little Kolya, to settle.	и что он как будто именно ему, маленькому Коле, отдает этот вопрос на решение.
“Have you read Voltaire?” Alyosha finished.	— А вы разве читали Вольтера? — заключил Алеша.
“No, not to say read.... But I’ve read _Candide_	— Нет, не то чтобы читал... Я, впрочем, «Кандида»
in the Russian translation ... in an absurd, grotesque, old translation ... (At it again! again!)”	читал, в русском переводе... в старом, уродливом переводе, смешном... (Опять, опять!)
“And did you understand it?”	— И поняли?
“Oh, yes, everything.... That is ... Why do you suppose	— О да, всё... то есть... почему же вы
I shouldn’t understand it? There’s a lot	думаете, что я бы не понял? Там, конечно, много
of nastiness in it, of course.... Of course I can	сальностей... Я, конечно, в состоянии понять, что
understand that it’s a philosophical novel and written	это роман философский и написан, чтобы провести идею...
to advocate an idea....” Kolya was getting mixed by now. “I am a Socialist, Karamazov, I am an incurable Socialist,” he announced suddenly, apropos of nothing.	— запутался уже совсем Коля. — Я социалист, Карамазов, я неисправимый социалист, — вдруг оборвал он ни с
“A Socialist?” laughed Alyosha. “But when have you had time to become one? Why, I thought you were only thirteen?”	того ни с сего. — Социалист? — засмеялся Алеша, — да когда это вы успели? Ведь вам еще только тринадцать лет, кажется?
Kolya winced. “In the first place I am not thirteen, but fourteen, fourteen in a fortnight,” he flushed angrily, “and in the second place I am at a complete loss to understand what my age has to do with it? The question is what are my convictions, not what is my age, isn’t it?”	Колю скрючило. — Во-первых, не тринадцать, а четырнадцать, через две недели четырнадцать, — так и вспыхнул он, — а во-вторых, совершенно не понимаю, к чему тут мои лета? Дело в том, каковы мои убеждения, а не который мне год, не правда ли?
“When you are older, you’ll understand for yourself	— Когда вам будет больше лет, то вы сами увидите,
the influence of age on convictions. I fancied, too, that you were not expressing your own ideas,”	какое значение имеет на убеждение возраст. Мне показалось тоже, что вы не свои слова говорите, —
Alyosha answered serenely and modestly, but Kolya interrupted him hotly: “Come, you want obedience and mysticism. You must	скромно и спокойно ответил Алеша, но Коля горячо его прервал. — Помилуйте, вы хотите послушания и мистицизма. Согласитесь
admit that the Christian religion, for instance, has only been of use to the rich and the powerful	в том, что, например, христианская вера послужила
to keep the lower classes in slavery. That’s so, isn’t it?”	лишь богатым и знатным, чтобы держать в рабстве низший класс, не правда ли?
“Ah, I know where you read that, and I am sure some one told you so!” cried Alyosha. “I say, what makes you think I read it? And certainly no one told me so. I can think for myself....	— Ах, я знаю, где вы это прочли, и вас непременно кто-нибудь научил! — воскликнул Алеша. — Помилуйте, зачем же непременно прочел? И никто ровно не научил. Я и сам могу... И если хотите,
I am not opposed to Christ, if you like. He was a most humane person, and if He were alive	я не против Христа. Это была вполне гуманная личность,
to‐day, He would be found in the ranks of the revolutionists, and would perhaps play a conspicuous part.... There’s no doubt about that.”	и живи он в наше время, он бы прямо примкнул к революционерам и, может быть, играл бы видную роль... Это даже непременно.
“Oh, where, where did you get that from? What fool have you made friends with?” exclaimed Alyosha. “Come, the truth will out! It has so chanced that	— Ну где, ну где вы этого нахватались! С каким это дураком вы связались? — воскликнул Алеша. — Помилуйте, правды не скроешь. Я, конечно, по одному

---

I have often talked to Mr. Rakitin, of course, but ... old Byelinsky said that, too, so they say.”	случаю, часто говорю с господином Ракитиным, но... Это еще старик Белинский тоже, говорят, говорил.
“Byelinsky? I don’t remember. He hasn’t written that anywhere.”	— Белинский? Не помню. Он этого нигде не написал.
“If he didn’t write it, they say he said it. I heard that from a ... but never mind.”	— Если не написал, то, говорят, говорил. Я это слышал от одного... впрочем, черт...
“And have you read Byelinsky?”	— А Белинского вы читали?
“Well, no ... I haven’t read all of him, but ...	— Видите ли... нет... я не совсем читал, но...
I read the passage about Tatyana, why she didn’t go off with Onyegin.”	место о Татьяне, зачем она не пошла с Онегиным, я читал.
“Didn’t go off with Onyegin? Surely you don’t ... understand that already?”	— Как не пошла с Онегиным? Да разве вы это уж... понимаете?
“Why, you seem to take me for little Smurov,” said	— Помилуйте, вы, кажется, принимаете меня за мальчика
Kolya, with a grin of irritation. “But please don’t suppose I am such a revolutionist. I often disagree with Mr. Rakitin. Though I mention	Смурова, — раздражительно осклабился Коля. — Впрочем, пожалуйста, не думайте, что я уж такой революционер. Я очень часто не согласен с господином
Tatyana, I am not at all for the emancipation of women. I acknowledge that women are a subject race and	Ракитиным. Если я о Татьяне, то я вовсе не за эманципацию женщин. Я признаю, что женщина есть существо
must obey. _Les femmes tricottent_, as Napoleon said.”	подчиненное и должна слушаться. Les femmes tricottent,
Kolya, for some reason, smiled, “And on that question at least I am quite of one mind with that pseudo‐great	как сказал Наполеон, — усмехнулся почему-то Коля, — и по крайней мере в этом я совершенно разделяю
man. I think, too, that to leave one’s own	убеждение этого псевдовеликого человека. Я тоже, например, считаю, что бежать в Америку
country and fly to America is mean, worse than	из отечества — низость, хуже низости — глупость.
mean—silly. Why go to America when one may be of great service to humanity here? Now especially. There’s	Зачем в Америку, когда и у нас можно много принести
a perfect mass of fruitful activity open to us. That’s what I answered.” “What do you mean? Answered whom? Has some one suggested your going to America already?” “I must own, they’ve been at me to go, but I declined. That’s between ourselves, of course, Karamazov; do you hear, not a word to any one. I say this only to you. I am not at all anxious to fall into the clutches of the secret police and take lessons at the Chain bridge.	пользы для человечества? Именно теперь. Целая масса плодотворной деятельности. Так я и отвечал. — Как отвечали? Кому? Разве вас кто-нибудь уже приглашал в Америку? — Признаюсь, меня подбивали, но я отверг. Это, разумеется, между нами, Карамазов, слышите, никому ни слова. Это я вам только. Я совсем не желаю попасть в лапки Третьего отделения и брать уроки у Цепного моста,
Long will you remember The house at the Chain bridge.	Будешь помнить здание У Цепного моста!
Do you remember? It’s splendid. Why are you laughing? You don’t suppose I am fibbing, do you?” (“What if he should find out that I’ve only that one number of _The Bell_ in father’s bookcase, and haven’t	Помните? Великолепно! Чему вы смеетесь? Уж не думаете ли вы, что я вам всё наврал? («А что, если он узнает, что у меня в отцовском шкафу всего только и есть один этот нумер "Колокола", а больше я из этого
read any more of it?” Kolya thought with a shudder.) “Oh, no, I am not laughing and don’t suppose for a moment that you are lying. No, indeed, I can’t suppose	ничего не читал?» — мельком, но с содроганием подумал Коля.) — Ох нет, я не смеюсь и вовсе не думаю, что вы мне налгали. Вот то-то и есть, что этого не думаю, потому
so, for all this, alas! is perfectly true.	что всё это, увы, сущая правда! Ну скажите, а Пушкина-то
But tell me, have you read Pushkin—_Onyegin_, for instance?... You spoke just now of Tatyana.”	вы читали, «Онегина»-то... Вот вы сейчас говорили о Татьяне?
“No, I haven’t read it yet, but I want to read it.	— Нет, еще не читал, но хочу прочесть. Я без
I have no prejudices, Karamazov; I want to hear both sides. What makes you ask?” “Oh, nothing.”	предрассудков, Карамазов. Я хочу выслушать и ту и другую сторону. Зачем вы спросили? — Так.
“Tell me, Karamazov, have you an awful contempt for	— Скажите, Карамазов, вы ужасно меня презираете? —
me?” Kolya rapped out suddenly and drew himself up before Alyosha, as though he were on drill. “Be so kind as to tell me, without beating about the bush.”	отрезал вдруг Коля и весь вытянулся пред Алешей, как бы став в позицию. — Сделайте одолжение, без обиняков.
“I have a contempt for you?” Alyosha looked at him wondering. “What for? I am only sad that a charming nature such as yours should be perverted by all this crude nonsense before you have begun life.”	— Презираю вас? — с удивлением посмотрел на него Алеша. — Да за что же? Мне только грустно, что прелестная натура, как ваша, еще и не начавшая жить, уже извращена всем этим грубым вздором.
“Don’t be anxious about my nature,” Kolya interrupted, not without complacency. “But it’s true that I am stupidly sensitive, crudely sensitive. You smiled just now, and I fancied you seemed to—”	— Об моей натуре не заботьтесь, — не без самодовольства перебил Коля, — а что я мнителен, то это так. Глупо мнителен, грубо мнителен. Вы сейчас усмехнулись, мне и показалось, что вы как будто...
“Oh, my smile meant something quite different. I’ll	— Ах, я усмехнулся совсем другому. Видите, чему
tell you why I smiled. Not long ago I read the criticism	я усмехнулся: я недавно прочел один отзыв одного
made by a German who had lived in Russia, on our students	заграничного немца, жившего в России, об нашей
and schoolboys of to‐day. ‘Show a Russian schoolboy,’	теперешней учащейся молодежи: «Покажите вы, — он
he writes, ‘a map of the stars, which he knows	пишет, — русскому школьнику карту звездного неба, о которой он до тех пор не имел никакого
nothing about, and he will give you back the map next day with corrections on it.’ No knowledge and unbounded conceit—that’s what the German meant to say about the Russian schoolboy.”	понятия, и он завтра же возвратит вам эту карту исправленною». Никаких знаний и беззаветное самомнение — вот что хотел сказать немец про русского школьника. — Ах, да ведь это совершенно
“Yes, that’s perfectly right,” Kolya laughed suddenly,	верно! — захохотал вдруг Коля, — верниссимо,
“exactly so! Bravo the German! But he did not see	точь-в-точь! Браво, немец! Однако ж чухна не
the good side, what do you think? Conceit may be,	рассмотрел и хорошей стороны, а, как вы думаете?
that comes from youth, that will be corrected if need be, but, on the other hand, there is an independent	Самомнение — это пусть, это от молодости, это исправится, если только надо, чтоб это исправилось, но зато
spirit almost from childhood, boldness of thought	и независимый дух, с самого чуть не детства,
and conviction, and not the spirit of these sausage makers, groveling before authority.... But the German	зато смелость мысли и убеждения, а не дух ихнего колбаснического раболепства пред авторитетами...
was right all the same. Bravo the German! But Germans want strangling all the same. Though they are so good at science and learning they must be strangled.”	Но все-таки немец хорошо сказал! Браво, немец! Хотя все-таки немцев надо душить. Пусть они там сильны в науках, а их все-таки надо душить...
“Strangled, what for?” smiled Alyosha.	— За что же душить-то? — улыбнулся Алеша.
“Well, perhaps I am talking nonsense, I agree. I am awfully childish sometimes, and when I am pleased about anything I can’t restrain myself and	— Ну я соврал, может быть, соглашаюсь. Я иногда ужасный ребенок, и когда рад чему, то не удерживаюсь и готов наврать вздору. Слушайте,
am ready to talk any stuff. But, I say, we are chattering	мы с вами, однако же, здесь болтаем о пустяках,
away here about nothing, and that doctor has been a long time in there. But perhaps he’s examining the mamma and that poor crippled Nina. I liked that	а этот доктор там что-то долго застрял. Впрочем, он, может, там и «мамашу» осмотрит и эту Ниночку безногую.
Nina, you know. She whispered to me suddenly as	Знаете, эта Ниночка мне понравилась. Она вдруг
I was coming away, ‘Why didn’t you come before?’ And	мне прошептала, когда я выходил: «Зачем вы не
in such a voice, so reproachfully! I think she is awfully nice and pathetic.” “Yes, yes! Well, you’ll be coming often, you will see what she is like. It would do you a great deal of good to know people like that, to learn to	приходили раньше?» И таким голосом, с укором! Мне кажется, она ужасно добрая и жалкая. — Да, да! Вот вы будете ходить, вы увидите, что это за существо. Вам очень полезно узнавать вот такие существа, чтоб уметь ценить и еще многое
value a great deal which you will find out from knowing these people,” Alyosha observed warmly. “That would have more effect on you than anything.”	другое, что узнаете именно из знакомства с этими существами, — с жаром заметил Алеша. — Это лучше всего вас переделает.
“Oh, how I regret and blame myself for not having come sooner!” Kolya exclaimed, with bitter feeling.	— О, как я жалею и браню всего себя, что не приходил раньше! — с горьким чувством воскликнул Коля.
“Yes, it’s a great pity. You saw for yourself how delighted the poor child was to see you. And how he fretted for you to come!”	— Да, очень жаль. Вы видели сами, какое радостное вы произвели впечатление на бедного малютку! И как он убивался, вас ожидая!
“Don’t tell me! You make it worse! But it serves me	— Не говорите мне! Вы меня растравляете. А впрочем,
right. What kept me from coming was my conceit,	мне поделом: я не приходил из самолюбия, из эгоистического
my egoistic vanity, and the beastly wilfullness,	самолюбия и подлого самовластия, от которого всю
which I never can get rid of, though I’ve been struggling	жизнь не могу избавиться, хотя всю жизнь ломаю
with it all my life. I see that now. I am a beast in lots of ways, Karamazov!”	себя. Я теперь это вижу, я во многом подлец, Карамазов!
“No, you have a charming nature, though it’s been distorted, and I quite understand why you have had such an influence on this generous, morbidly sensitive boy,” Alyosha answered warmly.	— Нет, вы прелестная натура, хотя и извращенная, и я слишком понимаю, почему вы могли иметь такое влияние на этого благородного и болезненно восприимчивого мальчика! — горячо ответил Алеша.
“And you say that to me!” cried Kolya; “and would	— И это вы говорите мне! — вскричал Коля, — а я,
you believe it, I thought—I’ve thought several times	представьте, я думал — я уже несколько раз, вот теперь
since I’ve been here—that you despised me! If only you knew how I prize your opinion!” “But are you really so sensitive? At your age! Would you believe it, just now, when you were telling	как я здесь, думал, что вы меня презираете! Если б вы только знали, как я дорожу вашим мнением! — Но неужели вы вправду так мнительны? В таких летах! Ну представьте же себе, я именно подумал там в комнате,
your story, I thought, as I watched you, that you must be very sensitive!” “You thought so? What an eye you’ve got, I say! I bet that was when I was talking about the goose.	глядя на вас, когда вы рассказывали, что вы должны быть очень мнительны. — Уж и подумали? Какой, однако же, у вас глаз, видите, видите! Бьюсь об заклад, что это было на том месте, когда я про гуся рассказывал.
That was just when I was fancying you had a great	Мне именно в этом месте вообразилось, что вы меня
contempt for me for being in such a hurry to show off, and for a moment I quite hated you for it, and began talking like a fool. Then I fancied—just now,	глубоко презираете за то, что я спешу выставиться молодцом, и я даже вдруг возненавидел вас за это и начал нести ахинею. Потом мне вообразилось (это
here—when I said that if there were no God He would have to be invented, that I was in too great a hurry to display my knowledge, especially as I got	уже сейчас, здесь) на том месте, когда я говорил: «Если бы не было бога, то его надо выдумать», что я слишком тороплюсь выставить мое образование, тем
that phrase out of a book. But I swear I wasn’t showing off out of vanity, though I really don’t know why. Because I was so pleased? Yes, I believe it was because I was so pleased ... though it’s	более что эту фразу я в книге прочел. Но клянусь вам, я торопился выставить не от тщеславия, а так, не знаю отчего, от радости, ей-богу как будто от радости...
perfectly disgraceful for any one to be gushing	хотя это глубоко постыдная черта, когда человек всем
directly they are pleased, I know that. But I am	лезет на шею от радости. Я это знаю. Но я зато убежден
convinced now that you don’t despise me; it was all my imagination. Oh, Karamazov, I am profoundly unhappy.	теперь, что вы меня не презираете, а всё это я сам выдумал. О Карамазов, я глубоко несчастен. Я
I sometimes fancy all sorts of things, that every	воображаю иногда бог знает что, что надо мной
one is laughing at me, the whole world, and then I feel ready to overturn the whole order of things.”	все смеются, весь мир, и я тогда, я просто готов тогда уничтожить весь порядок вещей.
“And you worry every one about you,” smiled Alyosha. “Yes, I worry every one about me, especially my	— И мучаете окружающих, — улыбнулся Алеша.
mother. Karamazov, tell me, am I very ridiculous now?”	— И мучаю окружающих, особенно мать. Карамазов, скажите, я очень теперь смешон?
“Don’t think about that, don’t think of it at all!”	— Да не думайте же про это, не думайте об этом совсем!
cried Alyosha. “And what does ridiculous mean? Isn’t every one constantly being or seeming ridiculous? Besides, nearly all clever people	— воскликнул Алеша. — Да и что такое смешон? Мало ли сколько раз бывает или кажется смешным человек? Притом же нынче почти все люди со
now are fearfully afraid of being ridiculous, and	способностями ужасно боятся быть смешными и тем
that makes them unhappy. All I am surprised at is that you should be feeling that so early, though	несчастны. Меня только удивляет, что вы так рано
I’ve observed it for some time past, and not only	стали ощущать это, хотя, впрочем, я давно уже замечаю
in you. Nowadays the very children have begun to suffer from it. It’s almost a sort of insanity. The devil has taken the form of that vanity and entered into the whole generation; it’s simply the devil,”	это и не на вас одних. Нынче даже почти дети начали уж этим страдать. Это почти сумасшествие. В это самолюбие воплотился черт и залез во всё поколение, именно черт,
added Alyosha, without a trace of the smile that	— прибавил Алеша, вовсе не усмехнувшись, как подумал
Kolya, staring at him, expected to see. “You are like	было глядевший в упор на него Коля. — Вы, как и все,
every one else,” said Alyosha, in conclusion, “that is, like very many others. Only you must not be like everybody else, that’s all.”	— заключил Алеша, — то есть как очень многие, только не надо быть таким, как все, вот что.
“Even if every one is like that?”	— Даже несмотря на то, что все такие?
“Yes, even if every one is like that. You be	— Да, несмотря на то, что все такие. Один вы и
the only one not like it. You really are not	будьте не такой. Вы и в самом деле не такой, как
like every one else, here you are not ashamed to confess to something bad and even ridiculous. And who will admit so much in these days? No one. And people have even ceased to feel the impulse to self‐	все: вы вот теперь не постыдились же признаться в дурном и даже в смешном. А нынче кто в этом сознается? Никто, да и потребность даже перестали
criticism. Don’t be like every one else, even if you are the only one.” “Splendid! I was not mistaken in you. You know	находить в самоосуждении. Будьте же не такой, как все; хотя бы только вы один оставались не такой, а все-таки будьте не такой. — Великолепно! Я в вас не
how to console one. Oh, how I have longed to know	ошибся. Вы способны утешить. О, как я стремился к
you, Karamazov! I’ve long been eager for this meeting.	вам, Карамазов, как давно уже ищу встречи с
Can you really have thought about me, too? You said just now that you thought of me, too?”	вами! Неужели и вы обо мне тоже думали? Давеча вы говорили, что вы обо мне тоже думали?
“Yes, I’d heard of you and had thought of you, too ... and if it’s partly vanity that makes you ask, it doesn’t matter.”	— Да, я слышал об вас и об вас тоже думал... и если отчасти и самолюбие заставило вас теперь это спросить, то это ничего.
“Do you know, Karamazov, our talk has been like	— Знаете, Карамазов, наше объяснение похоже
a declaration of love,” said Kolya, in a bashful and melting voice. “That’s not ridiculous, is it?”	на объяснение в любви, — каким-то расслабленным и стыдливым голосом проговорил Коля. — Это не смешно, не смешно?
“Not at all ridiculous, and if it were, it	— Совсем не смешно, да хоть бы и смешно, так
wouldn’t matter, because it’s been a good thing.” Alyosha smiled brightly.	это ничего, потому что хорошо, — светло улыбнулся Алеша.
“But do you know, Karamazov, you must admit that	— А знаете, Карамазов, согласитесь, что и вам
you are a little ashamed yourself, now.... I see	самим теперь немного со мною стыдно... Я вижу
it by your eyes.” Kolya smiled with a sort of sly happiness.	по глазам, — как-то хитро, но и с каким-то почти счастьем усмехнулся Коля.
“Why ashamed?” “Well, why are you blushing?”	— Чего же это стыдно? — А зачем вы покраснели?
“It was you made me blush,” laughed Alyosha, and he really did blush. “Oh, well, I am a little,	— Да это вы так сделали, что я покраснел! — засмеялся Алеша и действительно весь покраснел. — Ну да, немного
goodness knows why, I don’t know...” he muttered, almost embarrassed.	стыдно, бог знает отчего, не знаю отчего... — бормотал он, почти даже сконфузившись.
“Oh, how I love you and admire you at this moment	— О, как я вас люблю и ценю в эту минуту, именно
just because you are rather ashamed! Because	за то, что и вам чего-то стыдно со мной!
you are just like me,” cried Kolya, in positive ecstasy. His cheeks glowed, his eyes beamed. “You know, Kolya, you will be very unhappy in your life,” something made Alyosha say suddenly.	Потому что и вы точно я! — в решительном восторге воскликнул Коля. Щеки его пылали, глаза блестели. — Послушайте, Коля, вы, между прочим, будете и очень несчастный человек в жизни, — сказал вдруг отчего-то Алеша.
“I know, I know. How you know it all beforehand!” Kolya agreed at once.	— Знаю, знаю. Как вы это всё знаете наперед! — тотчас же подтвердил Коля.
“But you will bless life on the whole, all the same.”	— Но в целом все-таки благословите жизнь.
“Just so, hurrah! You are a prophet. Oh, we shall get on together, Karamazov! Do you know, what delights me most, is that you treat me quite like an equal.	— Именно! Ура! Вы пророк! О, мы сойдемся, Карамазов. Знаете, меня всего более восхищает, что вы со мной
But we are not equals, no, we are not, you are better! But we shall get on. Do you know, all this last month, I’ve been saying to myself, ‘Either we shall be friends at once, for ever, or we shall part enemies to the grave!’ ”	совершенно как с ровней. А мы не ровня, нет, не ровня, вы выше! Но мы сойдемся. Знаете, я весь последний месяц говорил себе: «Или мы разом с ним сойдемся друзьями навеки, или с первого же разу разойдемся врагами до гроба!»
“And saying that, of course, you loved me,” Alyosha laughed gayly.	— И говоря так, уж, конечно, любили меня! — весело смеялся Алеша.
“I did. I loved you awfully. I’ve been loving and dreaming of you. And how do you know it all	— Любил, ужасно любил, любил и мечтал об вас! И
beforehand? Ah, here’s the doctor. Goodness! What will he tell us? Look at his face!”	как это вы знаете всё наперед? Ба, вот и доктор. Господи, что-то скажет, посмотрите, какое у него лицо!
Chapter VII. Ilusha	VII ИЛЮША
The doctor came out of the room again, muffled	Доктор выходил из избы опять уже закутанный в
in his fur coat and with his cap on his head. His face looked almost angry and disgusted, as	шубу и с фуражкой на голове. Лицо его было почти сердитое
though he were afraid of getting dirty. He cast a	и брезгливое, как будто он всё боялся обо что-то
cursory glance round the passage, looking sternly at Alyosha and Kolya as he did so. Alyosha waved	запачкаться. Мельком окинул он глазами сени и при этом строго глянул на Алешу и Колю. Алеша махнул
from the door to the coachman, and the carriage that had brought the doctor drove up. The	из дверей кучеру, и карета, привезшая доктора, подъехала к выходным дверям. Штабс-капитан стремительно
captain darted out after the doctor, and, bowing	выскочил вслед за доктором и, согнувшись, почти
apologetically, stopped him to get the last word. The poor fellow looked utterly crushed; there was a scared look in his eyes. “Your Excellency, your Excellency ... is it possible?”	извиваясь пред ним, остановил его для последнего слова. Лицо бедняка было убитое, взгляд испуганный: — Ваше превосходительство, ваше превосходительство...
he began, but could not go on and clasped his hands	неужели?.. — начал было он и не договорил, а
in despair. Yet he still gazed imploringly at	лишь всплеснул руками в отчаянии, хотя всё еще с последнею мольбой смотря на доктора, точно в самом деле от
the doctor, as though a word from him might still change the poor boy’s fate.	теперешнего слова доктора мог измениться приговор над бедным мальчиком.
“I can’t help it, I am not God!” the doctor answered offhand, though with the customary impressiveness.	— Что делать! Я не бог, — небрежным, хотя и привычно внушительным голосом ответил доктор.
“Doctor ... your Excellency ... and will it be soon, soon?”	— Доктор... Ваше превосходительство... и скоро это, скоро?
“You must be prepared for anything,” said the doctor in emphatic and incisive tones, and dropping his eyes, he was about to step out to the coach. “Your Excellency, for Christ’s sake!” the	— При-го-товь-тесь ко всему, — отчеканил, ударяя по каждому слогу, доктор и, склонив взор, сам приготовился было шагнуть за порог к карете. — Ваше превосходительство, ради Христа! — испуганно
terror‐stricken captain stopped him again. “Your Excellency! but can nothing, absolutely nothing save him now?”	остановил его еще раз штабс-капитан, — ваше превосходительство!.. так разве ничего, неужели ничего, совсем ничего теперь
“It’s not in my hands now,” said the doctor impatiently, “but h’m!...” he stopped suddenly. “If you could, for instance ... send ... your patient ... at	не спасет?.. — Не от меня теперь за-ви-сит, — нетерпеливо проговорил доктор, — и, однако же, гм, — приостановился он вдруг, — если б вы, например, могли... на-пра-вить...
once, without delay” (the words “at once,	вашего пациента... сейчас и нимало не медля (слова
without delay,” the doctor uttered with an almost wrathful sternness that made the captain start)	«сейчас и нимало не медля» доктор произнес не то что строго, а почти гневно, так что штабс-капитан
“to Syracuse, the change to the new be‐ne‐ficial climatic conditions might possibly effect—” “To Syracuse!” cried the captain, unable to grasp what was said.	даже вздрогнул) в Си-ра-ку-зы, то... вследствие новых бла-го-при-ятных кли-ма-ти-ческих условий... могло бы, может быть, произойти... — В Сикарузы! — вскричал штабс-капитан, как бы ничего еще не понимая.
“Syracuse is in Sicily,” Kolya jerked out suddenly in explanation. The doctor looked at him. “Sicily! your Excellency,” faltered the captain,	— Сиракузы — это в Сицилии, — отрезал вдруг громко Коля, для пояснения. Доктор поглядел на него. — В Сицилию! Батюшка, ваше превосходительство, — потерялся штабс-капитан, — да ведь вы видели!
“but you’ve seen”—he spread out his hands, indicating his surroundings—“mamma and my family?”	— обвел он обеими руками кругом, указывая на свою обстановку, — а маменька-то, а семейство-то?
“N—no, Sicily is not the place for the family, the family should go to Caucasus in the early spring	— Н-нет, семейство не в Сицилию, а семейство ваше
... your daughter must go to the Caucasus, and	на Кавказ, раннею весной... дочь вашу на Кавказ,
your wife ... after a course of the waters in	а супругу... продержав курс вод тоже на Кав-ка-зе
the Caucasus for her rheumatism ... must be	ввиду ее ревматизмов... немедленно после того на-пра-вить
sent straight to Paris to the mental specialist Lepelletier; I could give you a note to him, and then ... there might be a change—”	в Париж, в лечебницу доктора пси-хи-атра Ле-пель-летье, я бы мог вам дать к нему записку, и тогда... могло бы, может быть, произойти...
“Doctor, doctor! But you see!” The captain flung wide his hands again despairingly, indicating the bare wooden walls of the passage.	— Доктор, доктор! Да ведь вы видите! — размахнул вдруг опять руками штабс-капитан, указывая в отчаянии на голые бревенчатые стены сеней.
“Well, that’s not my business,” grinned the doctor. “I have only told you the answer of medical science to your question as to possible treatment. As for the rest, to my regret—”	— А, это уж не мое дело, — усмехнулся доктор, — я лишь сказал то, что могла сказать на-у-ка на ваш вопрос о последних средствах, а остальное... к сожалению моему...
“Don’t be afraid, apothecary, my dog won’t	— Не беспокойтесь, лекарь, моя собака вас не
bite you,” Kolya rapped out loudly, noticing the doctor’s rather uneasy glance at Perezvon, who was standing	укусит, — громко отрезал Коля, заметив несколько беспокойный взгляд доктора на Перезвона, ставшего
in the doorway. There was a wrathful note in Kolya’s	на пороге. Гневная нотка прозвенела в голосе
voice. He used the word apothecary instead of doctor on purpose, and, as he explained afterwards, used it “to insult him.”	Коли. Слово же «лекарь», вместо доктор, он сказал нарочно и, как сам объявил потом, «для оскорбления сказал».
“What’s that?” The doctor flung up his head, staring with surprise at Kolya. “Who’s this?” he addressed Alyosha, as though asking him to explain.	— Что та-ко-е? — вскинул головой доктор, удивленно уставившись на Колю. — Ка-кой это? — обратился он вдруг к Алеше, будто спрашивая у того отчета.
“It’s Perezvon’s master, don’t worry about me,” Kolya said incisively again.	— Это хозяин Перезвона, лекарь, не беспокойтесь о моей личности, — отчеканил опять Коля.
“Perezvon?”[7] repeated the doctor, perplexed.	— Звон? — переговорил доктор, не поняв, что такое Перезвон.
“He hears the bell, but where it is he cannot tell. Good‐by, we shall meet in Syracuse.”	— Да не знает, где он. Прощайте, лекарь, увидимся в Сиракузах.
“Who’s this? Who’s this?” The doctor flew into a terrible rage. “He is a schoolboy, doctor, he is a mischievous boy; take no notice of him,” said Alyosha, frowning and speaking quickly. “Kolya, hold your tongue!”	— Кто эт-то? Кто, кто? — вдруг закипятился ужасно доктор. — Это здешний школьник, доктор, он шалун, не обращайте внимания, — нахмурившись и скороговоркой проговорил Алеша. — Коля, молчите! — крикнул он Красоткину.
he cried to Krassotkin. “Take no notice of him, doctor,” he repeated, rather impatiently. “He wants a thrashing, a good thrashing!” The doctor stamped in a perfect fury.	— Не надо обращать внимания, доктор, — повторил он уже несколько нетерпеливее. — Выс-сечь, выс-сечь надо, выс-сечь! — затопал было ногами слишком уже почему-то взбесившийся доктор.
“And you know, apothecary, my Perezvon might bite!”	— А знаете, лекарь, ведь Перезвон-то у меня пожалуй
said Kolya, turning pale, with quivering voice and flashing eyes. “_Ici_, Perezvon!”	что и кусается! — проговорил Коля задрожавшим голоском, побледнев и сверкнув глазами. — Иси, Перезвон!
“Kolya, if you say another word, I’ll have nothing more to do with you,” Alyosha cried peremptorily.	— Коля, если вы скажете еще одно только слово, то я с вами разорву навеки! — властно крикнул Алеша.
“There is only one man in the world who can command	— Лекарь, есть только одно существо в целом мире,
Nikolay Krassotkin—this is the man”; Kolya pointed to Alyosha. “I obey him, good‐ by!”	которое может приказывать Николаю Красоткину, это вот этот человек, — Коля указал на Алешу, — ему повинуюсь, прощайте!
He stepped forward, opened the door, and quickly went into the inner room. Perezvon flew after him. The	Он сорвался с места и, отворив дверь, быстро прошел в комнату. Перезвон бросился за ним. Доктор постоял
doctor stood still for five seconds in amazement,	было еще секунд пять как бы в столбняке, смотря
looking at Alyosha; then, with a curse, he went out quickly to the carriage, repeating aloud, “This is ... this is ... I don’t know what it is!” The captain darted forward to help him into the carriage.	на Алешу, потом вдруг плюнул и быстро пошел к карете, громко повторяя: «Этта, этта, этта, я не знаю, что этта!» Штабс-капитан бросился
Alyosha followed Kolya into the room. He was already	его подсаживать. Алеша прошел в комнату вслед
by Ilusha’s bedside. The sick boy was holding his hand and calling for his father. A minute later the captain, too, came back.	за Колей. Тот стоял уже у постельки Илюши. Илюша держал его за руку и звал папу. Чрез минуту воротился и штабс-капитан.
“Father, father, come ... we ...” Ilusha faltered in violent excitement, but apparently unable to	— Папа, папа, поди сюда... мы... — пролепетал было Илюша в чрезвычайном возбуждении, но, видимо не в силах продолжать, вдруг бросил свои обе исхудалые
go on, he flung his wasted arms round his father and Kolya, uniting them in one embrace, and hugging them as tightly as he could. The captain	ручки вперед и крепко, как только мог, обнял их обоих разом, и Колю и папу, соединив их в одно объятие и сам к ним прижавшись. Штабс-капитан
suddenly began to shake with dumb sobs, and Kolya’s lips and chin twitched.	вдруг весь так и затрясся от безмолвных рыданий, а у Коли задрожали губы и подбородок.
“Father, father! How sorry I am for you!” Ilusha moaned bitterly.	— Папа, папа! Как мне жалко тебя, папа! — горько простонал Илюша.
“Ilusha ... darling ... the doctor said ... you	— Илюшечка... голубчик... доктор сказал...
would be all right ... we shall be happy ... the doctor ...” the captain began.	будешь здоров... будем счастливы... доктор... — заговорил было штабс-капитан.
“Ah, father! I know what the new doctor said to you	— Ах, папа! Я ведь знаю, что тебе новый доктор про
about me.... I saw!” cried Ilusha, and again he hugged	меня сказал... Я ведь видел! — воскликнул Илюша
them both with all his strength, hiding his face on his father’s shoulder.	и опять крепко, изо всей силы прижал их обоих к себе, спрятав на плече у папы свое лицо. — Папа,
“Father, don’t cry, and when I die get a good boy, another one ... choose one of them all, a good one, call him Ilusha and love him instead of me....”	не плачь... а как я умру, то возьми ты хорошего мальчика, другого... сам выбери из них из всех, хорошего, назови его Илюшей и люби его вместо меня...
“Hush, old man, you’ll get well,” Krassotkin cried suddenly, in a voice that sounded angry.	— Молчи, старик, выздоровеешь! — точно осердившись, крикнул вдруг Красоткин.
“But don’t ever forget me, father,” Ilusha went on, “come to my grave ... and, father, bury me by our big stone, where we used to go for our walk, and come to me there with Krassotkin in	— А меня, папа, меня не забывай никогда, — продолжал Илюша, — ходи ко мне на могилку... да вот что, папа, похорони ты меня у нашего большого камня, к которому мы с тобой гулять ходили, и ходи ко мне
the evening ... and Perezvon ... I shall expect you.... Father, father!” His voice broke. They were all three silent, still	туда с Красоткиным, вечером... И Перезвон... А я буду вас ждать... Папа, папа! Его голос пресекся, все трое стояли обнявшись
embracing. Nina was crying quietly in her chair,	и уже молчали. Плакала тихо на своем кресле и
and at last seeing them all crying, “mamma,” too, burst into tears.	Ниночка, и вдруг, увидав всех плачущими, залилась слезами и мамаша.
“Ilusha! Ilusha!” she exclaimed. Krassotkin suddenly released himself from Ilusha’s embrace.	— Илюшечка! Илюшечка! — восклицала она. Красоткин вдруг высвободился из объятий Илюши.
“Good‐by, old man, mother expects me back to dinner,”	— Прощай, старик, меня ждет мать к обеду, — проговорил
he said quickly. “What a pity I did not tell her! She will be dreadfully anxious.... But after	он скороговоркой. — Как жаль, что я ее не предуведомил! Очень будет беспокоиться... Но после обеда я тотчас
dinner I’ll come back to you for the whole day, for the whole evening, and I’ll tell you all sorts of things, all sorts of things. And I’ll bring Perezvon,	к тебе, на весь день, на весь вечер, и столько тебе расскажу, столько расскажу! И Перезвона приведу,
but now I will take him with me, because he will begin to howl when I am away and bother you. Good‐by!”	а теперь с собой уведу, потому что он без меня выть начнет и тебе мешать будет; до свиданья!
And he ran out into the passage. He didn’t want	И он выбежал в сени. Ему не хотелось расплакаться,
to cry, but in the passage he burst into tears. Alyosha found him crying. “Kolya, you must be sure to keep your word and come, or he will be terribly disappointed,” Alyosha said emphatically.	но в сенях он таки заплакал. В этом состоянии нашел его Алеша. — Коля, вы должны непременно сдержать слово и прийти, а то он будет в страшном горе, — настойчиво проговорил Алеша.
“I will! Oh, how I curse myself for not having come	— Непременно! О, как я кляну себя, что не приходил
before!” muttered Kolya, crying, and no longer ashamed of it.	раньше, — плача и уже не конфузясь, что плачет, пробормотал Коля. В эту минуту вдруг словно выскочил
At that moment the captain flew out of the room, and at once closed the door behind him. His face looked	из комнаты штабс-капитан и тотчас затворил за собою дверь. Лицо его было исступленное, губы
frenzied, his lips were trembling. He stood before the two and flung up his arms.	дрожали. Он стал пред обоими молодыми людьми и вскинул вверх обе руки.
“I don’t want a good boy! I don’t want another boy!”	— Не хочу хорошего мальчика! Не хочу другого
he muttered in a wild whisper, clenching his teeth.	мальчика! — прошептал он диким шепотом, скрежеща
“If I forget thee, Jerusalem, may my tongue—” He broke off with a sob and sank on his knees before	зубами. — Аще забуду тебе, Иерусалиме, да прильпнет... Он не договорил, как бы захлебнувшись, и опустился
the wooden bench. Pressing his fists against	в бессилии пред деревянною лавкой на колени. Стиснув
his head, he began sobbing with absurd whimpering cries, doing his utmost that his cries should not be heard in the room. Kolya ran out into the street.	обоими кулаками свою голову, он начал рыдать, как-то нелепо взвизгивая, изо всей силы крепясь, однако, чтобы не услышали его взвизгов в избе. Коля выскочил на улицу.
“Good‐by, Karamazov? Will you come yourself?” he cried sharply and angrily to Alyosha. “I will certainly come in the evening.”	— Прощайте, Карамазов! Сами-то придете? — резко и сердито крикнул он Алеше.
“What was that he said about Jerusalem?... What did he mean by that?”	— Вечером непременно буду. — Что он это такое про Иерусалим... Это что еще такое?
“It’s from the Bible. ‘If I forget thee, Jerusalem,’	— Это из Библии: «Аще забуду тебе, Иерусалиме»,
that is, if I forget all that is most precious to me, if I let anything take its place, then may—”	то есть если забуду всё, что есть самого у меня драгоценного, если променяю на что, то да поразит...
“I understand, that’s enough! Mind you come! _Ici_,	— Понимаю, довольно! Сами-то приходите! Иси, Перезвон!
Perezvon!” he cried with positive ferocity to the dog, and with rapid strides he went home. Book XI. Ivan Chapter I. At Grushenka’s	— совсем уже свирепо прокричал он собаке и большими, скорыми шагами зашагал домой. Книга одиннадцатая БРАТ ИВАН ФЕДОРОВИЧ I У ГРУШЕНЬКИ
Alyosha went towards the cathedral square to the	Алеша направился к Соборной площади, в дом
widow Morozov’s house to see Grushenka, who had sent Fenya to him early in the morning with an	купчихи Морозовой, к Грушеньке. Та еще рано утром
urgent message begging him to come. Questioning Fenya, Alyosha learned that her mistress had been particularly distressed since the previous day. During	присылала к нему Феню с настоятельною просьбой зайти к ней. Опросив Феню, Алеша узнал, что барыня в какой-то большой и особливой тревоге еще со вчерашнего
the two months that had passed since Mitya’s arrest,	дня. Во все эти два месяца после ареста
Alyosha had called frequently at the widow Morozov’s house, both from his own inclination and to	Мити Алеша часто захаживал в дом Морозовой и по собственному
take messages for Mitya. Three days after Mitya’s	побуждению, и по поручениям Мити. Дня три после
arrest, Grushenka was taken very ill and was ill	ареста Мити Грушенька сильно заболела и хворала
for nearly five weeks. For one whole week she was	чуть не пять недель. Одну неделю из этих пяти пролежала
unconscious. She was very much changed—thinner and a little sallow, though she had for the	без памяти. Она сильно изменилась в лице, похудела и пожелтела, хотя вот уже почти две недели как могла
past fortnight been well enough to go out. But to Alyosha her face was even more attractive than	выходить со двора. Но, на взгляд Алеши, лицо ее стало
before, and he liked to meet her eyes when he went	как бы еще привлекательнее, и он любил, входя к ней,
in to her. A look of firmness and intelligent purpose	встречать ее взгляд. Что-то как бы укрепилось
had developed in her face. There were signs of a	в ее взгляде твердое и осмысленное. Сказывался
spiritual transformation in her, and a steadfast, fine and humble determination that nothing could shake could be discerned in her. There was a small	некоторый переворот духовный, являлась какая-то неизменная, смиренная, но благая и бесповоротная решимость. Между бровями на лбу появилась небольшая
vertical line between her brows which gave her charming	вертикальная морщинка, придававшая милому лицу
face a look of concentrated thought, almost austere at the first glance. There was scarcely a trace of her former frivolity. It seemed strange to Alyosha, too, that in spite	ее вид сосредоточенной в себе задумчивости, почти даже суровой на первый взгляд. Прежней, например, ветрености не осталось и следа. Странно было для Алеши и то, что, несмотря на всё несчастие,
of the calamity that had overtaken the poor girl, betrothed to a man who had been arrested for a terrible crime, almost at the instant of their betrothal, in spite of her illness and the almost inevitable sentence hanging over Mitya, Grushenka	постигшее бедную женщину, невесту жениха, арестованного по страшному преступлению, почти в тот самый миг, когда она стала его невестой, несмотря потом на болезнь и на угрожающее впереди почти неминуемое решение суда, Грушенька все-таки не потеряла
had not yet lost her youthful cheerfulness. There was a soft light in the once proud eyes, though at	прежней своей молодой веселости. В гордых прежде глазах ее засияла теперь какая-то тихость, хотя... хотя,
times they gleamed with the old vindictive fire when she was visited by one disturbing thought stronger	впрочем, глаза эти изредка опять-таки пламенели некоторым зловещим огоньком, когда ее посещала одна прежняя забота, не только не заглохнувшая, но даже и увеличившаяся
than ever in her heart. The object of that uneasiness was the same as ever—Katerina Ivanovna, of whom Grushenka	в ее сердце. Предмет этой заботы был всё тот же: Катерина Ивановна, о которой Грушенька, когда
had even raved when she lay in delirium. Alyosha	еще лежала больная, поминала даже в бреду. Алеша
knew that she was fearfully jealous of her. Yet Katerina	понимал, что она страшно ревнует к ней Митю, арестанта
Ivanovna had not once visited Mitya in his prison, though she might have done it whenever she liked.	Митю, несмотря на то, что Катерина Ивановна ни разу не посетила того в заключении, хотя бы и могла
All this made a difficult problem for Alyosha, for he was the only person to whom Grushenka opened her	это сделать когда угодно. Всё это обратилось для Алеши в некоторую трудную задачу, ибо Грушенька только одному ему доверяла свое сердце и беспрерывно
heart and from whom she was continually asking advice. Sometimes he was unable to say anything.	просила у него советов; он же иногда совсем ничего не в силах был ей сказать.
Full of anxiety he entered her lodging. She was at	Озабоченно вступил он в ее квартиру. Она была уже
home. She had returned from seeing Mitya half	дома; с полчаса как воротилась от Мити, и уже по
an hour before, and from the rapid movement with	тому быстрому движению, с которым она вскочила с
which she leapt up from her chair to meet him he saw that she had been expecting him with great impatience. A pack of cards dealt for a game of “fools”	кресел из-за стола к нему навстречу, он заключил, что ждала она его с большим нетерпением. На столе лежали карты и была сдана игра в дурачки. На кожаном
lay on the table. A bed had been made up on the leather sofa on the other side and Maximov lay, half‐reclining, on it. He wore a dressing‐ gown and a cotton nightcap,	диване с другой стороны стола была постлана постель, и на ней полулежал, в халате и в бумажном колпаке,
and was evidently ill and weak, though he	Максимов, видимо больной и ослабевший, хотя и
was smiling blissfully. When the homeless old man	сладко улыбавшийся. Этот бездомный старичок, как воротился
returned with Grushenka from Mokroe two months before, he had simply stayed on and was still	тогда, еще месяца два тому, с Грушенькой из Мокрого, так и остался у ней и при ней с тех пор
staying with her. He arrived with her in rain and sleet, sat down on the sofa, drenched and scared, and gazed mutely at her with a timid, appealing smile. Grushenka, who was in terrible grief and in the	неотлучно. Приехав тогда с ней в дождь и слякоть, он, промокший и испуганный, сел на диван и уставился на нее молча, с робкою просящею улыбкой. Грушенька,
first stage of fever, almost forgot his existence in all she had to do the first half‐ hour after her arrival. Suddenly she chanced to look at him intently: he laughed a pitiful, helpless little laugh. She called Fenya and told her to give him something to eat. All that day he sat in the same	бывшая в страшном горе и уже в начинавшейся лихорадке, почти забывшая о нем в первые полчаса по приезде за разными хлопотами,— вдруг как-то пристально посмотрела на него: он жалко и потерянно хихикнул ей в глаза.
place, almost without stirring. When it got dark and the shutters were closed, Fenya asked her mistress: “Is the gentleman going to stay the night, mistress?”	Она кликнула Феню и велела дать ему покушать. Весь этот день он просидел на своем месте, почти не шелохнувшись; когда же стемнело и заперли ставни, Феня спросила барыню:
“Yes; make him a bed on the sofa,” answered Grushenka.	— Что ж, барыня, разве они ночевать останутся? — Да, постели ему на диване,— ответила Грушенька.
Questioning him more in detail, Grushenka learned from him that he had literally nowhere to go, and that “Mr. Kalganov, my benefactor, told me straight	Опросив его подробнее, Грушенька узнала от него, что действительно ему как раз теперь некуда деться совсем и что «господин Калганов, благодетель мой,
that he wouldn’t receive me again and gave me five roubles.” “Well, God bless you, you’d better stay,	прямо мне заявили-с, что более меня уж не примут, и пять рублей подарили». «Ну, бог с тобой, оставайся
then,” Grushenka decided in her grief, smiling compassionately at him. Her smile wrung the old	уж»,— решила в тоске Грушенька, сострадательно ему улыбнувшись. Старика передернуло от ее улыбки,
man’s heart and his lips twitched with grateful tears. And so the destitute wanderer had stayed	и губы его задрожали от благодарного плача. Так с
with her ever since. He did not leave the house	тех пор и остался у ней скитающийся приживальщик.
even when she was ill. Fenya and her grandmother, the cook, did not turn him out, but went on serving	Даже в болезни ее он не ушел из дома. Феня и ее мать, кухарка Грушеньки, его не прогнали,
him meals and making up his bed on the sofa. Grushenka	а продолжали его кормить и стлать ему постель на диване. Впоследствии Грушенька даже привыкла
had grown used to him, and coming back from seeing Mitya (whom she had begun to visit in prison before she was really well) she would sit down and begin talking to “Maximushka” about trifling matters, to keep her from thinking of her sorrow. The	к нему и, приходя от Мити (к которому, чуть оправившись, тотчас же стала ходить, не успев даже хорошенько выздороветь), чтоб убить тоску, садилась и начинала разговаривать с «Максимушкой» о всяких пустяках, только чтобы не думать о своем горе.
old man turned out to be a good story‐teller on occasions, so that at last he became necessary to her. Grushenka saw scarcely any one else beside	Оказалось, что старичок умел иногда кое-что и порассказать, так что стал ей наконец даже и необходимым. Кроме Алеши, заходившего, однако, не
Alyosha, who did not come every day and never stayed	каждый день, и всегда ненадолго, Грушенька никого
long. Her old merchant lay seriously ill at this time,	почти и не принимала. Старик же ее, купец, лежал в это время уже страшно больной, «отходил»,
“at his last gasp” as they said in the town, and	как говорили в городе, и действительно умер всего
he did, in fact, die a week after Mitya’s trial.	неделю спустя после суда над Митей. За три недели
Three weeks before his death, feeling the end	до смерти, почувствовав близкий финал, он кликнул
approaching, he made his sons, their wives and children, come upstairs to him at last and bade them not leave him again. From that moment he gave strict orders to his servants not to admit Grushenka and	к себе наконец наверх сыновей своих, с их женами и детьми, и повелел им уже более не отходить от себя. Грушеньку же с этой самой минуты строго заказал слугам не принимать вовсе, а коли придет,
to tell her if she came, “The master wishes you	то говорить ей: «Приказывает, дескать, вам долго
long life and happiness and tells you to forget	в веселии жить, а их совсем позабыть». Грушенька,
him.” But Grushenka sent almost every day to inquire after him.	однако ж, посылала почти каждый день справляться об его здоровье.
“You’ve come at last!” she cried, flinging down	— Наконец-то пришел! — крикнула она, бросив, карты
the cards and joyfully greeting Alyosha, “and Maximushka’s been scaring me that perhaps you wouldn’t	и радостно здороваясь с Алешей,— а Максимушка
come. Ah, how I need you! Sit down to the table. What will you have—coffee?”	так пугал, что, пожалуй, уж и не придешь. Ах, как тебя нужно! Садись к столу; ну что тебе, кофею?
“Yes, please,” said Alyosha, sitting down at the table. “I am very hungry.” “That’s right. Fenya, Fenya, coffee,” cried Grushenka.	— А пожалуй,— сказал Алеша, подсаживаясь к столу,— очень проголодался. — То-то; Феня, Феня, кофею! — крикнула Грушенька.—
“It’s been made a long time ready for you. And	Он у меня уж давно кипит, тебя ждет, да пирожков
bring some little pies, and mind they are hot.	принеси, да чтобы горячих. Нет, постой, Алеша, у
Do you know, we’ve had a storm over those pies to‐day. I took them to the prison for him, and would you believe	меня с этими пирогами сегодня гром вышел. Понесла я их к нему в острог, а он, веришь ли, назад мне
it, he threw them back to me: he would not eat them. He flung one of them on the floor and stamped on it.	их бросил, так и не ел. Один пирог так совсем
So I said to him: ‘I shall leave them with the	на пол кинул и растоптал. Я и сказала: «Сторожу
warder; if you don’t eat them before evening, it will be that your venomous spite is enough for	оставлю; коли не съешь до вечера, значит тебя злость
you!’ With that I went away. We quarreled again, would you believe it? Whenever I go we quarrel.” Grushenka said all this in one breath in her agitation.	ехидная кормит!» — с тем и ушла. Опять ведь поссорились, веришь тому. Что ни приду, так и поссоримся. Грушенька проговорила всё это залпом, в волнении.
Maximov, feeling nervous, at once smiled and looked on the floor.	Максимов, тотчас же оробев, улыбался, потупив глазки.
“What did you quarrel about this time?” asked Alyosha.	— Этот-то раз за что же поссорились? — спросил Алеша.
“I didn’t expect it in the least. Only fancy, he is jealous of the Pole. ‘Why are you keeping him?’	— Да уж совсем и не ожидала! Представь себе, к «прежнему» приревновал: «Зачем, дескать, ты его
he said. ‘So you’ve begun keeping him.’ He is jealous,	содержишь. Ты его, значит, содержать начала?»
jealous of me all the time, jealous eating and sleeping! He even took it into his head to be jealous of Kuzma last week.”	Всё ревнует, всё меня ревнует! И спит и ест — ревнует. К Кузьме даже раз на прошлой неделе приревновал.
“But he knew about the Pole before?”	— Да ведь он же знал про «прежнего»-то?
“Yes, but there it is. He has known about him from the very beginning, but to‐day he suddenly got up and began scolding about him. I am ashamed to repeat	— Ну вот поди. С самого начала до самого сегодня знал, а сегодня вдруг встал и начал ругать. Срамно только
what he said. Silly fellow! Rakitin went in as I	сказать, что говорил. Дурак! Ракитка к нему пришел,
came out. Perhaps Rakitin is egging him on. What do you think?” she added carelessly.	как я вышла. Может, Ракитка-то его и уськает, а? Как ты думаешь? — прибавила она как бы рассеянно.
“He loves you, that’s what it is: he loves you so much. And now he is particularly worried.” “I should think he might be, with the trial to‐morrow. And I went to him to say something about to‐morrow, for I dread to think what’s going to happen then.	— Любит он тебя, вот что, очень любит. А теперь как раз и раздражен. — Еще бы не раздражен, завтра судят. И шла с тем, чтоб об завтрашнем ему мое слово сказать, потому, Алеша, страшно мне даже и подумать, что завтра
You say that he is worried, but how worried I am!	будет! Ты вот говоришь, что он раздражен, да я-то
And he talks about the Pole! He’s too silly! He is not jealous of Maximushka yet, anyway.”	как раздражена! А он об поляке! Экой дурак! Вот к Максимушке небось не ревнует.
“My wife was dreadfully jealous over me, too,” Maximov put in his word.	— Меня супруга моя очень тоже ревновала — вставил свое словцо Максимов.
“Jealous of you?” Grushenka laughed in spite of herself. “Of whom could she have been jealous?”	— Ну уж тебя-то,— рассмеялась нехотя Грушенька,— к кому тебя и ревновать-то?
“Of the servant girls.”	— К горничным девушкам-с.
“Hold your tongue, Maximushka, I am in no laughing mood now; I feel angry. Don’t ogle the pies. I shan’t give you any; they are not good for you, and I won’t give you any vodka either. I have to look after him, too, just as though I kept an almshouse,” she laughed.	— Э, молчи, Максимушка, не до смеху мне теперь, даже злость берет. На пирожки-то глаз не пяль, не дам, тебе вредно, и бальзамчику тоже не дам. Вот с ним тоже возись; точно у меня дом богадельный, право,— рассмеялась она.
“I don’t deserve your kindness. I am a worthless creature,” said Maximov, with tears in his voice. “You would do better to spend your kindness on people of more use than me.”	— Я ваших благодеяний не стою-с, я ничтожен-с,— проговорил слезящимся голоском Максимов.— Лучше бы вы расточали благодеяния ваши тем, которые нужнее меня-с.
“Ech, every one is of use, Maximushka, and how	— Эх, всякий нужен, Максимушка, и по чему узнать,
can we tell who’s of most use? If only that Pole didn’t	кто кого нужней. Хоть бы и не было этого поляка
exist, Alyosha. He’s taken it into his head to fall ill, too, to‐day. I’ve been to see him also.	вовсе, Алеша, тоже ведь разболеться сегодня вздумал.
And I shall send him some pies, too, on purpose. I	Была и у него. Так вот нарочно же и ему пошлю пирогов,
hadn’t sent him any, but Mitya accused me of it,	я не посылала, а Митя обвинил, что посылаю, так
so now I shall send some! Ah, here’s Fenya with a letter! Yes, it’s from the Poles—begging again!”	вот нарочно же теперь пошлю, нарочно! Ах, вот и Феня с письмом! Ну, так и есть, опять от поляков, опять денег просят!
Pan Mussyalovitch had indeed sent an extremely long and characteristically eloquent letter in which	Пан Муссялович действительно прислал чрезвычайно длинное и витиеватое, по своему обыкновению, письмо,
he begged her to lend him three roubles. In the	в котором просил ссудить его тремя рублями.
letter was enclosed a receipt for the sum, with	К письму была приложена расписка в получении с обязательством
a promise to repay it within three months, signed	уплатить в течение трех месяцев; под распиской
by Pan Vrublevsky as well. Grushenka had received many such letters, accompanied by such receipts, from her former lover during the fortnight of her	подписался и пан Врублевский. Таких писем и всё с такими же расписками Грушенька уже много получила от своего «прежнего». Началось это с самого выздоровления
convalescence. But she knew that the two Poles had	Грушеньки, недели две назад. Она знала, однако,
been to ask after her health during her illness.	что оба пана и во время болезни ее приходили наведываться
The first letter Grushenka got from them was a long one, written on large notepaper and with a big family crest on the seal. It was so obscure and	о ее здоровье. Первое письмо, полученное Грушенькой, было длинное, на почтовом листе большого формата, запечатанное большою фамильною печатью и страшно
rhetorical that Grushenka put it down before she	темное и витиеватое, так что Грушенька прочла только
had read half, unable to make head or tail of it.	половину и бросила, ровно ничего не поняв. Да и
She could not attend to letters then. The first letter was followed next day by another in which	не до писем ей тогда было. За этим первым письмом последовало на другой день второе, в котором
Pan Mussyalovitch begged her for a loan of two thousand	пан Муссялович просил ссудить его двумя тысячами
roubles for a very short period. Grushenka left	рублей на самый короткий срок. Грушенька и это
that letter, too, unanswered. A whole series of letters had followed—one every day—all as pompous and rhetorical, but the loan asked for, gradually diminishing, dropped to a hundred roubles, then	письмо оставила без ответа. Затем последовал уже целый ряд писем, по письму в день, всё так же важных и витиеватых, но в которых сумма, просимая взаймы, постепенно спускаясь, дошла до ста рублей,
to twenty‐five, to ten, and finally Grushenka received	до двадцати пяти, до десяти рублей, и наконец вдруг
a letter in which both the Poles begged her for only one rouble and included a receipt signed by both. Then Grushenka suddenly felt sorry for them, and	Грушенька получила письмо, в котором оба пана просили у ней один только рубль и приложили расписку, на которой оба и подписались. Тогда Грушеньке стало
at dusk she went round herself to their lodging.	вдруг жалко, и она, в сумерки, сбегала сама к пану.

---

She found the two Poles in great poverty, almost destitution, without food or fuel, without	Нашла она обоих поляков в страшной бедности, почти в нищете, без кушанья, без дров, без папирос,
cigarettes, in debt to their landlady. The two hundred roubles they had carried off from Mitya at Mokroe	задолжавших хозяйке. Двести рублей, выигранные
had soon disappeared. But Grushenka was surprised at their meeting her with arrogant dignity and self‐assertion, with the greatest punctilio and pompous speeches. Grushenka simply laughed,	в Мокром у Мити, куда-то быстро исчезли. Удивило, однако же, Грушеньку, что встретили ее оба пана с заносчивою важностью и независимостью, с величайшим этикетом, с раздутыми речами. Грушенька только рассмеялась
and gave her former admirer ten roubles. Then, laughing,	и дала своему «прежнему» десять рублей. Тогда же,
she told Mitya of it and he was not in the least	смеясь, рассказала об этом Мите, и тот вовсе
jealous. But ever since, the Poles had attached	не приревновал. Но с тех пор паны ухватились за Грушеньку
themselves to Grushenka and bombarded her daily	и каждый день ее бомбардировали письмами с просьбой
with requests for money and she had always sent	о деньгах, а та каждый раз посылала понемножку.
them small sums. And now that day Mitya had taken it into his head to be fearfully jealous.	И вот вдруг сегодня Митя вздумал жестоко приревновать.
“Like a fool, I went round to him just for a minute, on the way to see Mitya, for he is ill, too, my Pole,” Grushenka began again with nervous haste. “I was laughing, telling Mitya about it. ‘Fancy,’ I said, ‘my Pole	— Я, дура, к нему тоже забежала, всего только на минутку, когда к Мите шла, потому разболелся тоже и он, пан-то мой прежний, — начала опять Грушенька, суетливо и торопясь,— смеюсь я это и рассказываю Мите-то: представь, говорю, поляк-то
had the happy thought to sing his old songs to me to the guitar. He thought I would be touched and marry him!’ Mitya leapt up swearing.... So, there, I’ll	мой на гитаре прежние песни мне вздумал петь, думает, что я расчувствуюсь и за него пойду. А Митя-то как вскочит с ругательствами... Так вот нет же, пошлю
send them the pies! Fenya, is it that little girl	панам пирогов! Феня, что они там девчонку эту
they’ve sent? Here, give her three roubles and pack	прислали? Вот, отдай ей три рубля да с десяток
a dozen pies up in a paper and tell her to take them.	пирожков в бумагу им уверни и вели снести, а ты,
And you, Alyosha, be sure to tell Mitya that I did send them the pies.” “I wouldn’t tell him for anything,” said Alyosha, smiling. “Ech! You think he is unhappy about it. Why,	Алеша, непременно расскажи Мите, что я им пирогов послала. — Ни за что не расскажу,— проговорил, улыбнувшись, Алеша. — Эх, ты думаешь, что он мучается; ведь он это нарочно
he’s jealous on purpose. He doesn’t care,” said Grushenka bitterly. “On purpose?” queried Alyosha.	приревновал, а ему самому всё равно,— горько проговорила Грушенька.
“I tell you you are silly, Alyosha. You know nothing about it, with all your cleverness. I am not offended that he is jealous of a girl like me. I would be offended if he were not jealous. I am like that. I am not	— Как так нарочно? — спросил Алеша. — Глупый ты, Алешенька, вот что, ничего ты тут не понимаешь при всем уме, вот что. Мне не то обидно, что он меня, такую, приревновал, а то стало бы мне обидно, коли бы вовсе не ревновал.
offended at jealousy. I have a fierce heart, too. I can be jealous myself. Only what offends me is	Я такова. Я за ревность не обижусь, у меня у самой сердце жестокое, я сама приревную. Только мне
that he doesn’t love me at all. I tell you he is jealous	то обидно, что он меня вовсе не любит и теперь нарочно
now _on purpose_. Am I blind? Don’t I see? He began talking to me just now of that woman, of Katerina, saying she was this and that, how she	приревновал, вот что. Слепая я, что ли, не вижу? Он мне об той, об Катьке, вдруг сейчас и говорит:
had ordered a doctor from Moscow for him, to try and save him; how she had ordered the best counsel, the most learned one, too. So he loves her, if he’ll praise her to my face, more shame to him! He’s treated me badly himself, so he attacked me,	такая-де она и сякая, доктора из Москвы на суд для меня выписала, чтобы спасти меня выписала, адвоката самого первого, самого ученого тоже выписала. Значит, ее любит, коли мне в глаза начал хвалить, бесстыжие его глаза! Предо мной сам виноват, так вот ко мне и привязался, чтобы меня прежде себя
to make out I am in fault first and to throw it all on me. ‘You were with your Pole before me, so	виноватой сделать да на меня на одну и свалить: «ты, дескать, прежде меня с поляком была, так вот
I can’t be blamed for Katerina,’ that’s what it amounts to. He wants to throw the whole blame on	мне с Катькой и позволительно это стало». Вот оно что! На меня на одну всю вину свалить хочет.
me. He attacked me on purpose, on purpose, I tell you, but I’ll—” Grushenka could not finish saying what she would do. She hid her eyes in her handkerchief and sobbed violently.	Нарочно он привязался, нарочно, говорю тебе, только я... Грушенька не договорила, что она сделает, закрыла глаза платком и ужасно разрыдалась.
“He doesn’t love Katerina Ivanovna,” said Alyosha firmly. “Well, whether he loves her or not, I’ll soon find	— Он Катерину Ивановну не любит, — сказал твердо Алеша.
out for myself,” said Grushenka, with a menacing	— Ну, любит не любит, это я сама скоро узнаю,—
note in her voice, taking the handkerchief from her eyes. Her face was distorted. Alyosha saw sorrowfully that from being mild and serene, it had become sullen and spiteful.	с грозною ноткой в голосе проговорила Грушенька, отнимая от глаз платок. Лицо ее исказилось. Алеша с горестью увидел, как вдруг из кроткого и тихо-веселого лицо ее стало угрюмым и злым.
“Enough of this foolishness,” she said suddenly; “it’s not for that I sent for you. Alyosha, darling,	— Об этих глупостях полно! — отрезала она вдруг,— не затем вовсе я и звала тебя. Алеша, голубчик,
to‐morrow—what will happen to‐morrow? That’s what	завтра-то, завтра-то что будет? Вот ведь что меня
worries me! And it’s only me it worries! I look	мучит! Одну только меня и мучит! Смотрю на всех,
at every one and no one is thinking of it. No one	никто-то об том не думает, никому-то до этого
cares about it. Are you thinking about it even? To‐morrow he’ll be tried, you know. Tell me, how	и дела нет никакого. Думаешь ли хоть ты об этом? Завтра ведь судят! Расскажи ты мне, как его там
will he be tried? You know it’s the valet, the valet killed him! Good heavens! Can they condemn him in	будут судить? Ведь это лакей, лакей убил, лакей!
place of the valet and will no one stand up for him? They haven’t troubled the valet at all, have they?” “He’s been severely cross‐examined,” observed	Господи! Неужто ж его за лакея осудят, и никто-то за него не заступится? Ведь и не потревожили лакея-то
Alyosha thoughtfully; “but every one came to the	вовсе, а? — Его строго опрашивали,— заметил Алеша
conclusion it was not he. Now he is lying very ill.	задумчиво, — но все заключили, что не он. Теперь
He has been ill ever since that attack. Really ill,” added Alyosha. “Oh, dear! couldn’t you go to that counsel yourself and tell him the whole thing by yourself? He’s been brought from Petersburg for three thousand roubles, they say.” “We gave these three thousand together—Ivan, Katerina	он очень больной лежит. С тех пор болен, с той падучей. В самом деле болен,— прибавил Алеша. — Господи, да сходил бы ты к этому адвокату сам и рассказал бы дело с глазу на глаз. Ведь из Петербурга за три тысячи, говорят, выписали. — Это мы втроем дали три тысячи, я, брат Иван и Катерина
Ivanovna and I—but she paid two thousand for the doctor from Moscow herself. The counsel Fetyukovitch would have charged more, but the case has become known all over Russia; it’s talked of in all the	Ивановна, а доктора из Москвы выписала за две тысячи уж она сама. Адвокат Фетюкович больше бы взял, да дело это получило огласку по всей России, во всех
papers and journals. Fetyukovitch agreed to come more for the glory of the thing, because the case has become so notorious. I saw him yesterday.”	газетах и журналах о нем говорят, Фетюкович и согласился больше для славы приехать, потому что слишком уж знаменитое дело стало. Я его вчера
“Well? Did you talk to him?” Grushenka put in eagerly.	видел. — Ну и что ж? Говорил ему? — вскинулась торопливо Грушенька.
“He listened and said nothing. He told me that he had already formed his opinion. But he promised to give my words consideration.”	— Он выслушал и ничего не сказал. Сказал, что у него уже составилось определенное мнение. Но обещал мои слова взять в соображение.
“Consideration! Ah, they are swindlers! They’ll ruin him. And why did she send for the doctor?” “As an expert. They want to prove that Mitya’s mad and committed the murder when he didn’t know what he was doing”; Alyosha smiled gently; “but Mitya won’t agree to that.”	— Как это в соображение! Ах они мошенники! Погубят они его! Ну, а доктора-то, доктора зачем та выписала? — Как эксперта. Хотят вывести, что брат сумасшедший и убил в помешательстве, себя не помня,— тихо улыбнулся Алеша,— только брат не согласится на это.
“Yes; but that would be the truth if he had	— Ах, да ведь это правда, если б он убил! — воскликнула
killed him!” cried Grushenka. “He was mad then, perfectly mad, and that was my fault, wretch that I am! But, of course, he didn’t do it, he didn’t do it! And they are all against him, the whole town. Even Fenya’s evidence went to prove he had done it. And the people at the shop, and that official, and at the	Грушенька.— Помешанный он был тогда, совсем помешанный, и это я, я, подлая, в том виновата! Только ведь он же не убил, не убил! И все-то на него, что он убил, весь город. Даже Феня и та так показала, что выходит, будто он убил. А в лавке-то, а этот чиновник, а
tavern, too, before, people had heard him say so! They are all, all against him, all crying out against him.”	прежде в трактире слышали! Все, все против него, так и галдят.
“Yes, there’s a fearful accumulation of evidence,” Alyosha observed grimly.	— Да, показания ужасно умножились,— угрюмо заметил Алеша.
“And Grigory—Grigory Vassilyevitch—sticks to his story that the door was open, persists that he saw it—there’s no shaking him. I went and talked to him myself. He’s rude about it, too.” “Yes, that’s perhaps the strongest evidence against him,” said Alyosha.	— А Григорий-то, Григорий-то Васильич, ведь стоит на своем, что дверь была отперта, ломит на своем, что видел, не собьешь его, я к нему бегала, сама с ним говорила. Ругается еще! — Да, это, может быть, самое сильное показание против брата,— проговорил Алеша.
“And as for Mitya’s being mad, he certainly seems like it now,” Grushenka began with a peculiarly anxious and mysterious air. “Do you know, Alyosha, I’ve been wanting to talk to you about it for a long	— А про то, что Митя помешанный, так он и теперь точно таков, — с каким-то особенно озабоченным и таинственным видом начала вдруг Грушенька.— Знаешь, Алешенька, давно я хотела тебе про это сказать:
time. I go to him every day and simply wonder at him.	хожу к нему каждый день и просто дивлюсь. Скажи ты
Tell me, now, what do you suppose he’s always talking about? He talks and talks and I can	мне, как ты думаешь: об чем это он теперь
make nothing of it. I fancied he was talking of something intellectual that I couldn’t understand in my foolishness. Only he suddenly began talking to me about a babe—that is, about some child. ‘Why	начал всё говорить? Заговорит, заговорит — ничего понимать не могу, думаю, это он об чем умном, ну я глупая, не понять мне, думаю; только стал он мне вдруг говорить про дитё, то есть про дитятю
is the babe poor?’ he said. ‘It’s for that babe I	какого-то, «зачем, дескать, бедно дитё?» «За дитё-то
am going to Siberia now. I am not a murderer, but I must go to Siberia!’ What that meant, what babe, I couldn’t tell for the life of me. Only I cried when he said it, because he said it	это я теперь и в Сибирь пойду, я не убил, но мне надо в Сибирь пойти!» Что это такое, какое такое дитё — ничегошеньки не поняла. Только расплакалась, как он говорил, потому очень уж он
so nicely. He cried himself, and I cried, too. He	хорошо это говорил, сам плачет, и я заплакала, он
suddenly kissed me and made the sign of the cross	меня вдруг и поцеловал и рукой перекрестил.
over me. What did it mean, Alyosha, tell me? What is this babe?” “It must be Rakitin, who’s been going to see him	Что это такое, Алеша, расскажи ты мне, какое это «дитё»? — Это к нему Ракитин почему-то повадился ходить, —
lately,” smiled Alyosha, “though ... that’s not Rakitin’s doing. I didn’t see Mitya yesterday. I’ll see him to‐day.”	улыбнулся Алеша,— впрочем... это не от Ракитина. Я у него вчера не был, сегодня буду.
“No, it’s not Rakitin; it’s his brother Ivan Fyodorovitch upsetting him. It’s his going to see him, that’s what it is,” Grushenka began, and suddenly broke off. Alyosha gazed at her in amazement.	— Нет, это не Ракитка, это его брат Иван Федорович смущает, это он к нему ходит, вот что...— проговорила Грушенька и вдруг как бы осеклась. Алеша уставился на нее как пораженный.
“Ivan’s going? Has he been to see him? Mitya told me himself that Ivan hasn’t been once.”	— Как ходит? Да разве он ходил к нему? Митя мне сам говорил, что Иван ни разу не приходил.
“There ... there! What a girl I am! Blurting things out!” exclaimed Grushenka, confused and suddenly blushing. “Stay, Alyosha, hush! Since I’ve said so	— Ну... ну, вот я какая! Проболталась! — воскликнула Грушенька в смущении, вся вдруг зарумянившись.— Стой, Алеша, молчи, так и быть, коль уж проболталась,
much I’ll tell the whole truth—he’s been to see him twice, the first directly he arrived.	всю правду скажу: он у него два раза был, первый раз
He galloped here from Moscow at once, of course, before I was taken ill; and the second time was a week ago. He told Mitya not to tell you about it, under any circumstances; and not to tell any one, in fact. He came secretly.”	только что он тогда приехал — тогда же ведь он сейчас из Москвы и прискакал, я еще и слечь не успела, а другой раз приходил неделю назад. Мите-то он не велел об том тебе сказывать, отнюдь не велел, да и никому не велел сказывать, потаенно приходил.
Alyosha sat plunged in thought, considering something. The news evidently impressed him.	Алеша сидел в глубокой задумчивости и что-то соображал. Известие видимо его поразило.
“Ivan doesn’t talk to me of Mitya’s case,” he said	— Брат Иван об Митином деле со мной не говорит,— проговорил
slowly. “He’s said very little to me these last two	он медленно,— да и вообще со мною он во все эти два
months. And whenever I go to see him, he seems vexed at my coming, so I’ve not been to him for the last three weeks. H’m!... if he was there a week ago ...	месяца очень мало говорил, а когда я приходил к нему, то всегда бывал недоволен, что я пришел, так что я три недели к нему уже не хожу. Гм... Если
there certainly has been a change in Mitya this week.” “There has been a change,” Grushenka assented	он был неделю назад, то... за эту неделю в Мите действительно произошла какая-то перемена... — Перемена, перемена! — быстро подхватила Грушенька.
quickly. “They have a secret, they have a secret!	— У них секрет, у них был секрет! Митя мне сам
Mitya told me himself there was a secret, and such	сказал, что секрет, и, знаешь, такой секрет, что
a secret that Mitya can’t rest. Before then, he	Митя и успокоиться не может. А ведь прежде был
was cheerful—and, indeed, he is cheerful now—but when he shakes his head like that, you know, and strides about the room and keeps pulling at the	веселый, да он и теперь веселый, только, знаешь, когда начнет этак головой мотать, да по комнате шагать,
hair on his right temple with his right hand,	а вот этим правым пальцем себе тут на виске волосы
I know there is something on his mind worrying	теребить, то уж я и знаю, что у него что-то беспокойное
him.... I know! He was cheerful before, though, indeed, he is cheerful to‐day.” “But you said he was worried.”	на душе... я уж знаю!.. А то был веселый; да и сегодня веселый! — А ты сказала: раздражен?
“Yes, he is worried and yet cheerful. He keeps on being irritable for a minute and then cheerful	— Да он и раздражен, да веселый. Он и всё раздражен, да на минутку, а там веселый, а потом вдруг
and then irritable again. And you know, Alyosha, I am constantly wondering at him—with this awful thing hanging over him, he sometimes laughs at such trifles as though he were a baby himself.”	опять раздражен. И знаешь, Алеша, всё я на него дивлюсь: впереди такой страх, а он даже иной раз таким пустякам хохочет, точно сам-то дитя.
“And did he really tell you not to tell me about Ivan? Did he say, ‘Don’t tell him’?”	— И это правда, что он мне не велел говорить про Ивана? Так и сказал: не говори?
“Yes, he told me, ‘Don’t tell him.’ It’s you that	- Так и сказал: не говори. Тебя-то он, главное,
Mitya’s most afraid of. Because it’s a secret: he	и боится, Митя-то. Потому тут секрет, сам сказал,
said himself it was a secret. Alyosha, darling,	что секрет... Алеша, голубчик, сходи, выведай:
go to him and find out what their secret is and come and tell me,” Grushenka besought him with sudden eagerness. “Set my mind at rest that I may know the worst that’s in store for me. That’s why I sent for you.” “You think it’s something to do with you?	какой это такой у них секрет, да и приди мне сказать,— вскинулась и взмолилась вдруг Грушенька,— и пореши ты меня, бедную, чтоб уж знала я мою участь проклятую! С тем и звала тебя.
If it were, he wouldn’t have told you there was a secret.” “I don’t know. Perhaps he wants to tell me, but doesn’t dare to. He warns me. There is a secret, he tells me, but he won’t tell me what it is.”	— Ты думаешь, что это про тебя что-нибудь? Так ведь тогда бы он не сказал при тебе про секрет. — Не знаю. Может, мне-то он и хочет сказать, да не смеет. Предупреждает. Секрет, дескать, есть, а какой секрет — не сказал.
“What do you think yourself?”	— Ты сама-то что же думаешь?
“What do I think? It’s the end for me, that’s what	— А что думаю? Конец мне пришел, вот что думаю. Конец
I think. They all three have been plotting my end,	мне они все трое приготовили, потому что тут Катька.
for Katerina’s in it. It’s all Katerina, it all comes from her. She is this and that,	Всё это Катька, от нее и идет. «Такая она и сякая»,
and that means that I am not. He tells me that	значит, это я не такая. Это он вперед говорит, вперед
beforehand—warns me. He is planning to throw me over, that’s the whole secret. They’ve planned it together, the three of them—Mitya, Katerina, and	меня предупреждает. Бросить он меня замыслил, вот и весь тут секрет! Втроем это и придумали —
Ivan Fyodorovitch. Alyosha, I’ve been wanting to	Митька, Катька да Иван Федорович. Алеша, хотела я
ask you a long time. A week ago he suddenly told me	тебя спросить давно: неделю назад он мне вдруг и
that Ivan was in love with Katerina, because he often goes to see her. Did he tell me the truth or not? Tell me, on your conscience, tell me the worst.”	открывает, что Иван влюблен в Катьку, потому что часто к той ходит. Правду он это мне сказал или нет? Говори по совести, режь меня.
“I won’t tell you a lie. Ivan is not in love with Katerina Ivanovna, I think.”	— Я тебе не солгу. Иван в Катерину Ивановну не влюблен, так я думаю.
“Oh, that’s what I thought! He is lying to me, shameless deceiver, that’s what it is! And he was	— Ну, так и я тогда же подумала! Лжет он мне,
jealous of me just now, so as to put the blame on me afterwards. He is stupid, he can’t disguise what he is doing; he is so open, you know.... But	бесстыжий, вот что! И приревновал он теперь меня, чтобы потом на меня свалить. Ведь он дурак, ведь он не умеет концов хоронить, откровенный он ведь
I’ll give it to him, I’ll give it to him! ‘You believe I did it,’ he said. He said that to me, to me.	такой... Только я ж ему, я ж ему! «Ты, говорит, веришь, что я убил», — это мне-то он говорит, мне-то,
He reproached me with that! God forgive him! You	это меня-то он тем попрекнул! Бог с ним! Ну постой,
wait, I’ll make it hot for Katerina at the trial! I’ll just say a word then ... I’ll tell everything then!”	плохо этой Катьке будет от меня на суде! Я там одно такое словечко скажу... Я там уж всё скажу!
And again she cried bitterly.	И опять она горько заплакала.
“This I can tell you for certain, Grushenka,” Alyosha said, getting up. “First, that he loves you,	— Вот что я тебе могу твердо объявить, Грушенька,— сказал, вставая с места, Алеша,— первое то, что
loves you more than any one in the world, and you	он тебя любит, любит более всех на свете, и
only, believe me. I know. I do know. The second thing is that I don’t want to worm his secret out of him, but if he’ll tell me of himself to‐ day, I	одну тебя, в этом ты мне верь. Я знаю. Уж я знаю. Второе то скажу тебе, что я секрета выпытывать от него не хочу, а если сам мне скажет сегодня, то
shall tell him straight out that I have promised	прямо скажу ему, что тебе обещался сказать.
to tell you. Then I’ll come to you to‐day, and tell	Тогда приду к тебе сегодня же и скажу. Только...
you. Only ... I fancy ... Katerina Ivanovna has nothing	кажется мне... нет тут Катерины Ивановны и в помине,
to do with it, and that the secret is about something	а это про другое про что-нибудь этот секрет.
else. That’s certain. It isn’t likely it’s about Katerina Ivanovna, it seems to me. Good‐by for now.”	И это наверно так. И не похоже совсем, чтобы про Катерину Ивановну, так мне сдается. А пока прощай!
Alyosha shook hands with her. Grushenka was still	Алеша пожал ей руку. Грушенька всё еще плакала.
crying. He saw that she put little faith in his consolation,	Он видел, что она его утешениям очень мало поверила,
but she was better for having had her sorrow out,	но и то уж было ей хорошо, что хоть горе сорвала,
for having spoken of it. He was sorry to leave her	высказалась. Жалко ему было оставлять ее в таком
in such a state of mind, but he was in haste. He had a great many things to do still. Chapter II. The Injured Foot	состоянии, но он спешил. Предстояло ему еще много дела. II БОЛЬНАЯ НОЖКА
The first of these things was at the house of Madame	Первое из этих дел было в доме госпожи Хохлаковой,
Hohlakov, and he hurried there to get it over as quickly as possible and not be too late for Mitya. Madame	и он поспешил туда, чтобы покончить там поскорее
Hohlakov had been slightly ailing for the last	и не опоздать к Мите. Госпожа Хохлакова уже три недели
three weeks: her foot had for some reason swollen	как прихварывала: и у ней отчего-то вспухла нога,
up, and though she was not in bed, she lay all day half‐reclining on the couch in her boudoir, in a fascinating	и она хоть не лежала в постели, но всё равно, днем, в привлекательном, но пристойном дезабилье
but decorous _déshabillé_. Alyosha had once noted	полулежала у себя в будуаре на кушетке. Алеша как-то
with innocent amusement that, in spite of her	раз заметил про себя с невинною усмешкой, что госпожа
illness, Madame Hohlakov had begun to be rather dressy—top‐knots, ribbons, loose wrappers, had made their appearance, and he had an inkling of the reason, though he	Хохлакова, несмотря на болезнь свою, стала почти щеголять: явились какие-то наколочки, бантики, распашоночки, и он смекал, почему это так, хотя
dismissed such ideas from his mind as frivolous.	и гнал эти мысли как праздные. В последние
During the last two months the young official, Perhotin, had become a regular visitor at the house. Alyosha had not called for four days and he was in haste to go straight to Lise, as it was with her	два месяца госпожу Хохлакову стал посещать, между прочими ее гостями, молодой человек Перхотин. Алеша не заходил уже дня четыре и, войдя в дом, поспешил было прямо пройти к Лизе, ибо у ней и было его дело,
he had to speak, for Lise had sent a maid to him the previous day, specially asking him to come to	так как Лиза еще вчера прислала к нему девушку с настоятельною
her “about something very important,” a request which, for certain reasons, had interest for Alyosha.	просьбой немедленно к ней прийти «по очень важному обстоятельству», что, по некоторым причинам, заинтересовало
But while the maid went to take his name in to Lise, Madame Hohlakov heard of his arrival from some one,	Алешу. Но пока девушка ходила к Лизе докладывать, госпожа Хохлакова уже узнала от кого-то о его прибытии
and immediately sent to beg him to come to her “just	и немедленно прислала попросить его к себе «на одну
for one minute.” Alyosha reflected that it was better	только минутку». Алеша рассудил, что лучше уж
to accede to the mamma’s request, or else she	удовлетворить сперва просьбу мамаши, ибо та будет
would be sending down to Lise’s room every minute	поминутно посылать к Лизе, пока он будет у той сидеть.
that he was there. Madame Hohlakov was lying on a couch. She was particularly smartly dressed and was evidently in a state of extreme nervous	Госпожа Хохлакова лежала на кушетке, как-то особенно празднично одетая и видимо в чрезвычайном
excitement. She greeted Alyosha with cries of rapture. “It’s ages, ages, perfect ages since I’ve seen you! It’s a whole week—only think of it! Ah, but you	нервическом возбуждении. Алешу встретила криками восторга. — Века, века, целые века не видала вас! Целую неделю,
were here only four days ago, on Wednesday. You	помилуйте, ах, впрочем вы были всего четыре дня назад,
have come to see Lise. I’m sure you meant to slip into her room on tiptoe, without my hearing you.	в среду. Вы к Lise, я уверена, что вы хотели пройти к ней прямо на цыпочках, чтоб я не слыхала. Милый,
My dear, dear Alexey Fyodorovitch, if you only knew how worried I am about her! But of that later, though that’s the most important thing, of	милый Алексей Федорович, если б вы знали, как она меня беспокоит! Но это потом. Это хоть и самое
that later. Dear Alexey Fyodorovitch, I trust	главное, но это потом. Милый Алексей Федорович, я
you implicitly with my Lise. Since the death of Father Zossima—God rest his soul!” (she crossed	вам доверяю мою Лизу вполне. После смерти старца Зосимы — упокой господи его душу! (Она перекрестилась.),
herself)—“I look upon you as a monk, though you look	— после него я смотрю на вас как на схимника, хотя
charming in your new suit. Where did you find such	вы и премило носите ваш новый костюм. Где это вы достали
a tailor in these parts? No, no, that’s not the chief	здесь такого портного? Но нет, нет, это не главное,
thing—of that later. Forgive me for sometimes calling	это потом. Простите, что я вас называю иногда
you Alyosha; an old woman like me may take liberties,”	Алешей, я старуха, мне всё позволено,— кокетливо
she smiled coquettishly; “but that will do later, too. The important thing is that I shouldn’t	улыбнулась она,— но это тоже потом. Главное, мне
forget what is important. Please remind me of it yourself. As soon as my tongue runs away with me,	бы не забыть про главное. Пожалуйста, напомните
you just say ‘the important thing?’ Ach! how do	мне сами, чуть я заговорюсь, а вы скажите: «А главное?»
I know now what is of most importance? Ever since	Ах, почему я знаю, что теперь главное! С тех пор
Lise took back her promise—her childish promise, Alexey	как Lise взяла у вас назад свое обещание, — свое
Fyodorovitch—to marry you, you’ve realized, of course,	детское обещание, Алексей Федорович, — выйти за вас замуж, то вы, конечно, поняли, что всё это была
that it was only the playful fancy of a sick child who had been so long confined to her chair—thank	лишь детская игривая фантазия больной девочки, долго просидевшей в креслах, — слава богу, она теперь
God, she can walk now!... that new doctor Katya sent	уже ходит. Этот новый доктор, которого Катя выписала
for from Moscow for your unhappy brother, who will to‐morrow—But why speak of to‐ morrow? I	из Москвы для этого несчастного вашего брата, которого завтра... Ну что об завтрашнем! Я умираю
am ready to die at the very thought of to‐morrow. Ready to die of curiosity.... That doctor was with	от одной мысли об завтрашнем! Главное же, от любопытства... Одним словом, этот доктор вчера был у нас
us yesterday and saw Lise.... I paid him fifty roubles for the visit. But that’s not the point,	и видел Lise... Я ему пятьдесят рублей за визит заплатила.
that’s not the point again. You see, I’m mixing everything	Но это всё не то, опять не то... Видите,
up. I am in such a hurry. Why am I in a hurry? I don’t understand. It’s awful how I seem growing unable to understand anything. Everything seems mixed up in a sort of tangle. I am afraid you are so bored you will jump up and run away, and that	я уж совсем теперь сбилась. Я тороплюсь. Почему я тороплюсь? Я не знаю. Я ужасно перестаю теперь знать. Для меня всё смешалось в какой-то комок. Я боюсь, что вы возьмете и выпрыгнете от меня от
will be all I shall see of you. Goodness! Why are we sitting here and no coffee? Yulia, Glafira, coffee!”	скуки, и я вас только и видела. Ах, боже мой! Что же мы сидим, и во-первых — кофе, Юлия, Глафира, кофе!
Alyosha made haste to thank her, and said that he had only just had coffee.	Алеша поспешно поблагодарил и объявил, что он сейчас только пил кофе.
“Where?” “At Agrafena Alexandrovna’s.”	— У кого? — У Аграфены Александровны.
“At ... at that woman’s? Ah, it’s she has brought ruin on every one. I know nothing about it though.	— Это... это у этой женщины! Ах, это она всех погубила,
They say she has become a saint, though it’s rather	а впрочем, я не знаю, говорят, она стала святая, хотя
late in the day. She had better have done	и поздно. Лучше бы прежде, когда надо было, а
it before. What use is it now? Hush, hush, Alexey Fyodorovitch, for I have so much to say to you that I am afraid I shall tell you nothing. This awful trial ... I shall certainly go, I am making	теперь что ж, какая же польза? Молчите, молчите, Алексей Федорович, потому что я столько хочу сказать, что, кажется, так ничего и не скажу. Этот ужасный
arrangements. I shall be carried there in my chair; besides I can sit up. I shall have people with	процесс... я непременно поеду, я готовлюсь, меня внесут в креслах, и притом я могу сидеть, со мной
me. And, you know, I am a witness. How shall I speak,	будут люди, и вы знаете ведь, я в свидетелях. Как
how shall I speak? I don’t know what I shall say. One has to take an oath, hasn’t one?”	я буду говорить, как я буду говорить! Я не знаю, что я буду говорить. Надо ведь присягу принять, ведь так, так?
“Yes; but I don’t think you will be able to go.” “I can sit up. Ah, you put me out! Ah! this trial,	— Так, но не думаю, чтобы вам можно было явиться. — Я могу сидеть; ах, вы меня сбиваете! Этот
this savage act, and then they are all going to Siberia,	процесс, этот дикий поступок, и потом все идут в
some are getting married, and all this so quickly,	Сибирь, другие женятся, и всё это быстро, быстро,
so quickly, everything’s changing, and at last—nothing. All grow old and have death to look forward to. Well, so be it! I am weary. This Katya, _cette charmante	и всё меняется, и, наконец, ничего, все старики и в гроб смотрят. Ну и пусть, я устала. Эта Катя
personne_, has disappointed all my hopes. Now she is going to follow one of your brothers to Siberia,	— cette charmante personne, она разбила все мои надежды: теперь она пойдет за одним вашим братом в Сибирь,
and your other brother is going to follow her, and	а другой ваш брат поедет за ней и будет жить в соседнем
will live in the nearest town, and they will all torment one another. It drives me out of my mind. Worst of all—the publicity. The story has been	городе, и все будут мучить друг друга. Меня это с ума сводит, а главное, эта огласка: во
told a million times over in all the papers in Moscow and Petersburg. Ah! yes, would you believe it, there’s a paragraph that I was ‘a dear friend’ of your brother’s ——, I can’t repeat the horrid word. Just fancy, just fancy!”	всех газетах в Петербурге и в Москве миллион раз писали. Ах да, представьте себе, и про меня написали, что я была «милым другом» вашего брата, я не хочу проговорить гадкое слово, представьте себе, ну представьте себе!
“Impossible! Where was the paragraph? What did it say?”	— Этого быть не может! Где же и как написали?
“I’ll show you directly. I got the paper and read it yesterday. Here, in the Petersburg paper	— Сейчас покажу. Вчера получила — вчера и прочла. Вот здесь в газете «Слухи», в петербургской.
_Gossip_. The paper began coming out this year. I am awfully fond of gossip, and I take it in, and now it pays me out—this is what gossip comes to! Here it is, here, this passage. Read it.”	Эти «Слухи» стали издаваться с нынешнего года, я ужасно люблю слухи, и подписалась, и вот себе на голову: вот они какие оказались слухи. Вот здесь, вот в этом месте, читайте.
And she handed Alyosha a sheet of newspaper which had been under her pillow.	И она протянула Алеше газетный листок, лежавший у ней под подушкой.
It was not exactly that she was upset, she seemed	Она не то что была расстроена, она была как-то вся
overwhelmed and perhaps everything really was mixed	разбита, и действительно, может быть, у ней всё в
up in a tangle in her head. The paragraph was	голове свернулось в комок. Газетное известие было
very typical, and must have been a great shock to her, but, fortunately perhaps, she was unable to keep her mind fixed on any one subject at	весьма характерное и, конечно, должно было на нее очень щекотливо подействовать, но она, к своему счастью может быть, не способна была в сию минуту сосредоточиться на одном пункте, а потому чрез
that moment, and so might race off in a minute to something else and quite forget the newspaper. Alyosha was well aware that the story of the terrible case had spread all over Russia. And, good heavens!	минуту могла забыть даже и о газете и перескочить совсем на другое. Про то же, что повсеместно по всей России уже прошла слава об ужасном процессе, Алеша знал давно, и, боже, какие дикие известия и корреспонденции успел он прочесть за эти два месяца
what wild rumors about his brother, about the Karamazovs, and about himself he had read in the course of those two months, among other equally credible items! One paper had even stated that he had gone into a monastery and become a monk, in horror	среди других, верных, известий о своем брате, о Карамазовых вообще и даже о себе самом. В одной газете даже сказано было, что он от страху после
at his brother’s crime. Another contradicted this, and stated that he and his elder, Father Zossima, had broken into the monastery chest	преступления брата посхимился и затворился; в другой это опровергали и писали, напротив, что он вместе со старцем своим Зосимой взломали
and “made tracks from the monastery.” The present	монастырский ящик и «утекли из монастыря». Теперешнее
paragraph in the paper _Gossip_ was under the heading,	же известие в газете «Слухи» озаглавлено было:
“The Karamazov Case at Skotoprigonyevsk.” (That, alas! was the name of our little town. I had hitherto	«Из Скотопригоньевска (увы, так называется наш городок, я долго скрывал его имя), к процессу
kept it concealed.) It was brief, and Madame Hohlakov	Карамазова». Оно было коротенькое, и о госпоже Хохлаковой
was not directly mentioned in it. No names	прямо ничего не упоминалось, да и вообще все имена
appeared, in fact. It was merely stated that the	были скрыты. Извещалось лишь, что преступник, которого
criminal, whose approaching trial was making such a sensation—retired army captain, an idle swaggerer, and reactionary bully—was continually involved in amorous intrigues, and particularly popular with certain ladies “who were pining in solitude.”	с таким треском собираются теперь судить, отставной армейский капитан, нахального пошиба, лентяй и крепостник, то и дело занимался амурами и особенно влиял на некоторых «скучающих в одиночестве дам». Одна-де
One such lady, a pining widow, who tried to seem	такая дама из «скучающих вдовиц», молодящаяся,
young though she had a grown‐up daughter, was so	хотя уже имеющая взрослую дочь, до того
fascinated by him that only two hours before the	им прельстилась, что всего только за два часа до
crime she offered him three thousand roubles, on condition that he would elope with her to the gold mines. But the criminal, counting on escaping punishment, had preferred to murder his father to get the three thousand rather than go off to Siberia with the middle‐aged	преступления предлагала ему три тысячи рублей с тем, чтоб он тотчас же бежал с нею на золотые прииски. Но злодей предпочел-де лучше убить отца и ограбить его именно на три же тысячи, рассчитывая сделать это безнаказанно, чем тащиться в Сибирь с сорокалетними прелестями своей скучающей
charms of his pining lady. This playful paragraph finished, of course, with an outburst of generous	дамы. Игривая корреспонденция эта, как и следует,
indignation at the wickedness of parricide and at the lately abolished institution of serfdom. Reading it with curiosity, Alyosha folded up the paper and handed it back to Madame Hohlakov.	заканчивалась благородным негодованием насчет безнравственности отцеубийства и бывшего крепостного права. Прочтя с любопытством, Алеша свернул листок и передал его обратно госпоже Хохлаковой.
“Well, that must be me,” she hurried on again.	— Ну как же не я? — залепетала она опять, —
“Of course I am meant. Scarcely more than an hour before, I suggested gold mines to him, and here they talk of ‘middle‐aged charms’ as though that were my motive! He writes that out of spite! God Almighty forgive him for the middle‐aged charms,	ведь это я, я почти за час предлагала ему золотые прииски, и вдруг «сорокалетние прелести»! Да разве я затем? Это он нарочно! Прости ему вечный судья за сорокалетние прелести, как и я прощаю, но ведь
as I forgive him! You know it’s— Do you know who it is? It’s your friend Rakitin.”	это... ведь это знаете кто? Это ваш друг Ракитин.
“Perhaps,” said Alyosha, “though I’ve heard nothing about it.” “It’s he, it’s he! No ‘perhaps’ about it. You know	— Может быть, — сказал Алеша, — хотя я ничего не слыхал.
I turned him out of the house.... You know all that story, don’t you?”	— Он, он, а не «может быть»! Ведь я его выгнала... Ведь вы знаете всю эту историю?
“I know that you asked him not to visit you for	— Я знаю, что вы его пригласили не посещать вас
the future, but why it was, I haven’t heard ... from you, at least.”	впредь, но за что именно — этого я... от вас по крайней мере, не слыхал.
“Ah, then you’ve heard it from him! He abuses me, I suppose, abuses me dreadfully?”	— А стало быть, от него слышали! Что ж он, бранит меня, очень бранит?
“Yes, he does; but then he abuses every one. But	— Да, он бранит, но ведь он всех бранит. Но за
why you’ve given him up I haven’t heard from him either.	что вы ему отказали — я и от него не слыхал.
I meet him very seldom now, indeed. We are not friends.” “Well, then, I’ll tell you all about it. There’s no help for it, I’ll confess, for there is one point in which I was perhaps to blame. Only	Да и вообще я очень редко с ним встречаюсь. Мы не друзья. — Ну, так я вам это всё открою и, нечего делать, покаюсь, потому что тут есть одна черта, в которой я, может быть, сама виновата. Только маленькая, маленькая черточка,
a little, little point, so little that perhaps it doesn’t count. You see, my dear boy”—Madame Hohlakov	самая маленькая, так что, может быть, ее и нет вовсе. Видите, голубчик мой,— госпожа Хохлакова
suddenly looked arch and a charming, though enigmatic,	вдруг приняла какой-то игривый вид, и на устах
smile played about her lips—“you see, I suspect	ее замелькала милая, хотя и загадочная улыбочка,—
... You must forgive me, Alyosha. I am like a mother to you.... No, no; quite the contrary. I speak	видите, я подозреваю... вы меня простите, Алеша,
to you now as though you were my father—mother’s	я вам как мать... о нет, нет, напротив, я к вам
quite out of place. Well, it’s as though I were confessing to Father Zossima, that’s just it. I called you a monk just now. Well, that poor young	теперь как к моему отцу... потому что мать тут совсем не идет... Ну, всё равно как к старцу Зосиме на исповеди, и это самое верное, это очень подходит: назвала же я вас давеча схимником, — ну так вот
man, your friend, Rakitin (Mercy on us! I can’t	этот бедный молодой человек, ваш друг Ракитин (о боже, я просто на него не могу сердиться! Я
be angry with him. I feel cross, but not very), that frivolous young man, would you believe it,	сержусь и злюсь, но не очень), одним словом, этот легкомысленный молодой человек вдруг, представьте
seems to have taken it into his head to fall in	себе, кажется, вздумал в меня влюбиться. Я это потом,
love with me. I only noticed it later. At first—a month ago—he only began to come oftener to see	потом только вдруг приметила, но вначале, то есть с месяц назад, он стал бывать у меня чаще, почти
me, almost every day; though, of course, we were acquainted	каждый день, хотя и прежде мы были знакомы. Я ничего
before. I knew nothing about it ... and suddenly	не знаю... и вот вдруг меня как бы озарило, и я
it dawned upon me, and I began to notice things	начинаю, к удивлению, примечать. Вы знаете, я
with surprise. You know, two months ago, that modest, charming, excellent young man, Pyotr Ilyitch Perhotin, who’s in the service here, began to be a regular	уже два месяца тому назад начала принимать этого скромного, милого и достойного молодого человека, Петра Ильича Перхотина, который здесь служит. Вы столько
visitor at the house. You met him here ever so many times yourself. And he is an excellent, earnest	раз его встречали сами. И не правда ли, он достойный,
young man, isn’t he? He comes once every three days,	серьезный. Приходит он в три дня раз, а не каждый
not every day (though I should be glad to see him every day), and always so well dressed. Altogether,	день (хотя пусть бы и каждый день), и всегда так
I love young people, Alyosha, talented,	хорошо одет, и вообще я люблю молодежь, Алеша,
modest, like you, and he has almost the mind of a statesman, he talks so charmingly, and I shall certainly, certainly try and get promotion for him.	талантливую, скромную, вот как вы, а у него почти государственный ум, он так мило говорит, и я непременно, непременно буду просить за него. Это будущий
He is a future diplomat. On that awful day he almost	дипломат. Он в тот ужасный день меня почти от
saved me from death by coming in the night. And your	смерти спас, придя ко мне ночью. Ну, а ваш друг Ракитин
friend Rakitin comes in such boots, and always stretches them out on the carpet.... He began hinting at his feelings, in fact, and one day, as he was	приходит всегда в таких сапогах и протянет их по ковру... одним словом, он начал мне даже что-то намекать, а вдруг один раз, уходя, пожал мне ужасно крепко
going, he squeezed my hand terribly hard. My foot began to swell directly after he pressed my hand like that. He had met Pyotr Ilyitch here before, and would you believe it, he is always gibing at him, growling at him, for some reason. I simply looked	руку. Только что он мне пожал руку, как вдруг у меня разболелась нога. Он и прежде встречал у меня Петра Ильича и, верите ли, всё шпыняет его, всё шпыняет, так и мычит на него за что-то. Я только
at the way they went on together and laughed inwardly.	смотрю на них обоих, как они сойдутся, а внутри смеюсь.
So I was sitting here alone—no, I was laid up then. Well, I was lying here alone and suddenly Rakitin comes in, and only fancy! brought me some	Вот вдруг я сижу одна, то есть нет, я тогда уж лежала, вдруг я лежу одна, Михаил Иванович и приходит и, представьте, приносит свои стишки,
verses of his own composition—a short poem, on	самые коротенькие, на мою больную ногу, то есть
my bad foot: that is, he described my foot in a poem. Wait a minute—how did it go? A captivating little foot. It began somehow like that. I can never remember poetry. I’ve got it here. I’ll show it to you later.	описал в стихах мою больную ногу. Постойте, как это: Эта ножка, эта ножка Разболелася немножко... — или как там, — вот никак не могу стихов запомнить, — у меня тут лежат, — ну я вам потом покажу,
But it’s a charming thing—charming; and, you	только прелесть, прелесть, и, знаете, не об одной
know, it’s not only about the foot, it had a good	только ножке, а и нравоучительное, с прелестною
moral, too, a charming idea, only I’ve forgotten it; in fact, it was just the thing for an album. So,	идеей, только я ее забыла, одним словом, прямо в альбом.
of course, I thanked him, and he was evidently flattered. I’d hardly had time to thank him when in comes Pyotr	Ну, я, разумеется, поблагодарила, и он был видимо польщен. Не успела поблагодарить, как вдруг входит
Ilyitch, and Rakitin suddenly looked as black as night. I could see that Pyotr Ilyitch was in the way, for Rakitin certainly wanted to say something after giving me the verses. I had a presentiment of it;	и Петр Ильич, а Михаил Иванович вдруг насупился как ночь. Я уж вижу, что Петр Ильич ему в чем-то помешал, потому что Михаил Иванович непременно что-то хотел сказать сейчас после стихов, я уж предчувствовала,
but Pyotr Ilyitch came in. I showed Pyotr Ilyitch the verses and didn’t say who was the author. But	а Петр Ильич и вошел. Я вдруг Петру Ильичу стихи и показываю, да и не говорю, кто сочинил. Но я уверена,
I am convinced that he guessed, though he won’t	я уверена, что он сейчас догадался, хотя и до сих
own it to this day, and declares he had no idea. But he says that on purpose. Pyotr Ilyitch began	пор не признается, а говорит, что не догадался; но это он нарочно. Петр Ильич тотчас захохотал и начал критиковать: дрянные, говорит, стишонки, какой-нибудь семинарист написал, — да, знаете, с таким азартом, с таким азартом! Тут ваш друг,
to laugh at once, and fell to criticizing it. ‘Wretched doggerel,’ he said they were, ‘some divinity student must have written them,’ and with such vehemence, such vehemence! Then, instead of laughing, your friend flew into a rage. ‘Good gracious!’	вместо того чтобы рассмеяться, вдруг совсем и взбесился...
I thought, ‘they’ll fly at each other.’ ‘It was I who wrote them,’ said he. ‘I wrote them as a joke,’	Господи, я думала, они подерутся: «Это я, говорит,
he said, ‘for I think it degrading to write verses....	написал. Я, говорит, написал в шутку, потому что считаю
But they are good poetry. They want to put a monument to your Pushkin for writing about women’s feet, while I wrote with a moral purpose, and you,’ said he, ‘are an advocate of serfdom. You’ve no humane ideas,’ said he. ‘You have no modern enlightened	за низость писать стихи... Только стихи мои хороши. Вашему Пушкину за женские ножки монумент хотят ставить, а у меня с направлением, а вы сами, говорит, крепостник; вы, говорит, никакой гуманности не имеете,
feelings, you are uninfluenced by progress,	вы никаких теперешних просвещенных чувств не чувствуете,
you are a mere official,’ he said, ‘and you take bribes.’ Then I began screaming and imploring them.	вас не коснулось развитие, вы, говорит, чиновник и взятки берете!» Тут уж я начала кричать и молить
And, you know, Pyotr Ilyitch is anything but a coward. He at once took up the most gentlemanly	их. А Петр Ильич, вы знаете, такой не робкий, и вдруг
tone, looked at him sarcastically, listened, and	принял самый благородный тон: смотрит на него
apologized. ‘I’d no idea,’ said he. ‘I shouldn’t	насмешливо, слушает и извиняется: «Я, говорит,
have said it, if I had known. I should have praised it. Poets are all so irritable,’ he said. In short, he laughed at him under cover of the most	не знал. Если б я знал, я бы не сказал, я бы, говорит, похвалил... Поэты, говорит, все так раздражительны...» Одним словом, такие насмешки под
gentlemanly tone. He explained to me afterwards that it was all sarcastic. I thought he was in earnest. Only as I lay there, just as before you now, I thought, ‘Would it, or would it not, be the proper thing for me to turn Rakitin out for shouting so rudely at a visitor in my house?’ And, would	видом самого благородного тона. Это он мне сам потом объяснил, что это всё были насмешки, а я думала, он и в самом деле. Только вдруг я лежу, как вот теперь пред вами, и думаю: будет или не будет благородно, если я Михаила Ивановича вдруг прогоню за то, что неприлично кричит у меня в доме на моего
you believe it, I lay here, shut my eyes, and wondered, would it be the proper thing or not. I kept worrying and worrying, and my heart began to beat, and I couldn’t make up my mind whether to make an outcry or not. One voice seemed to be telling me, ‘Speak,’ and the	гостя? И вот верите ли: лежу, закрыла глаза и думаю: будет или не будет благородно, и не могу решить, и мучаюсь, мучаюсь, и сердце бьется: крикнуть аль не крикнуть? Один голос говорит: кричи,
other ‘No, don’t speak.’ And no sooner had	а другой говорит: нет, не кричи! Только что этот
the second voice said that than I cried out, and fainted. Of course, there was a fuss. I got up suddenly and said to Rakitin, ‘It’s painful for me to	другой голос сказал, я вдруг и закричала и вдруг упала в обморок. Ну, тут, разумеется, шум. Я вдруг встаю и говорю Михаилу Ивановичу: мне горько вам объявить,
say it, but I don’t wish to see you in	но я не желаю вас более принимать в моем доме. Так
my house again.’ So I turned him out. Ah! Alexey Fyodorovitch, I know myself I did wrong. I was	и выгнала. Ах, Алексей Федорович! Я сама знаю, что
putting it on. I wasn’t angry with him at all,	скверно сделала, я всё лгала, я вовсе на
really; but I suddenly fancied—that was what did it—that	него не сердилась, но мне вдруг, главное вдруг, показалось,
it would be such a fine scene.... And yet, believe me, it was quite natural, for I really shed tears	что это будет так хорошо, эта сцена... Только верите ли, эта сцена все-таки была натуральна, потому
and cried for several days afterwards, and then suddenly, one afternoon, I forgot all about it. So	что я даже расплакалась и несколько дней потом плакала, а потом вдруг после обеда всё и позабыла. Вот он и перестал ходить уже две недели, я и думаю:
it’s a fortnight since he’s been here, and I kept wondering whether he would come again. I wondered even yesterday, then suddenly last night came this _Gossip_. I read it and gasped. Who could have written	да неужто ж он совсем не придет? Это еще вчера, а вдруг к вечеру приходят эти «Слухи». Прочла и
it? He must have written it. He went home, sat down, wrote it on the spot, sent it, and they put it in.	ахнула, ну кто же написал, это он написал, пришел тогда домой, сел — и написал; послал — и
It was a fortnight ago, you see. But, Alyosha, it’s awful how I keep talking and don’t say what I want to say. Ah! the words come of themselves!”	напечатали. Ведь это две недели как было. Только, Алеша, ужас я что говорю, а вовсе не говорю, об чем надо? Ах, само говорится!
“It’s very important for me to be in time to see my brother to‐day,” Alyosha faltered. “To be sure, to be sure! You bring it all back to me. Listen, what is an aberration?” “What aberration?” asked Alyosha, wondering. “In the legal sense. An aberration in which everything is pardonable. Whatever you do, you will be acquitted at once.” “What do you mean?”	— Мне сегодня ужасно как нужно поспеть вовремя к брату,— пролепетал было Алеша. — Именно, именно! Вы мне всё напомнили! Послушайте, что такое аффект? — Какой аффект? — удивился Алеша. — Судебный аффект. Такой аффект, за который всё прощают. Что бы вы ни сделали — вас сейчас простят. — Да вы про что это?
“I’ll tell you. This Katya ... Ah! she is a charming,	— А вот про что: эта Катя... Ах, это милое, милое
charming creature, only I never can make out who it is she is in love with. She was with me some time ago and I couldn’t get anything out of her. Especially as she won’t talk to me except on the surface now. She is always talking about my health and nothing else, and she takes up such a tone with me, too. I simply said to myself, ‘Well, so be it. I don’t care’... Oh, yes. I was talking of aberration. This	существо, только я никак не знаю, в кого она влюблена. Недавно сидела у меня, и я ничего не могла выпытать. Тем более что сама начинает со мною теперь так поверхностно, одним словом, всё об моем здоровье и ничего больше, и даже такой тон принимает, а я и сказала себе: ну и пусть, ну и бог с вами... Ах да, ну так вот этот
doctor has come. You know a doctor has come? Of course, you know it—the one who discovers madmen. You wrote for him. No, it wasn’t you, but Katya.	аффект: этот доктор и приехал. Вы знаете, что приехал доктор? Ну как вам не знать, который узнает сумасшедших, вы же и выписали, то есть не вы, а Катя.
It’s all Katya’s doing. Well, you see, a man may be sitting perfectly sane and suddenly have an aberration. He may be conscious and know what he is doing and yet be in a state of aberration. And there’s no doubt that Dmitri Fyodorovitch was suffering from aberration. They found out about aberration as soon	Всё Катя! Ну так видите: сидит человек совсем не сумасшедший, только вдруг у него аффект. Он и помнит себя и знает, что делает, а между тем он в аффекте. Ну так вот и с Дмитрием Федоровичем,
as the law courts were reformed. It’s all the good	наверно, был аффект. Это как новые суды открыли,
effect of the reformed law courts. The doctor has been here and questioned me about that evening, about the gold mines. ‘How did he seem then?’ he asked me. He must have been in a state of aberration.	так сейчас и узнали про аффект. Это благодеяние новых судов. Доктор этот был и расспрашивает меня про тот вечер, ну про золотые прииски: каков, дескать,
He came in shouting, ‘Money, money, three thousand!	он тогда был? Как же не в аффекте — пришел и кричит:
Give me three thousand!’ and then went away and immediately	денег, денег, три тысячи, давайте три тысячи, а потом
did the murder. ‘I don’t want to murder him,’ he said, and he suddenly went and murdered him. That’s	пошел и вдруг убил. Не хочу, говорит, не хочу
why they’ll acquit him, because he struggled against it and yet he murdered him.”	убивать, и вдруг убил. Вот за это-то самое его и простят, что противился, а убил.
“But he didn’t murder him,” Alyosha interrupted rather sharply. He felt more and more sick with anxiety and impatience. “Yes, I know it was that old man Grigory murdered him.” “Grigory?” cried Alyosha. “Yes, yes; it was Grigory. He lay as Dmitri Fyodorovitch struck him down, and then got up, saw the door open, went in and killed Fyodor Pavlovitch.”	— Да ведь он же не убил,— немного резко прервал Алеша. Беспокойство и нетерпение одолевали его всё больше и больше. — Знаю, это убил тот старик Григорий... — Как Григорий? — вскричал Алеша. — Он, он, это Григорий. Дмитрий Федорович как ударил его, так он лежал, а потом встал, видит, дверь отворена, пошел и убил Федора Павловича.
“But why, why?” “Suffering from aberration. When he recovered	— Да зачем, зачем?
from the blow Dmitri Fyodorovitch gave him on the	— А получил аффект. Как Дмитрий Федорович ударил
head, he was suffering from aberration; he went	его по голове, он очнулся и получил аффект, пошел
and committed the murder. As for his saying he didn’t, he very likely doesn’t remember. Only, you know,	и убил. А что он говорит сам, что не убил, так этого он, может, и не помнит. Только видите ли: лучше,
it’ll be better, ever so much better, if Dmitri Fyodorovitch murdered him. And that’s how it	гораздо лучше будет, если Дмитрий Федорович убил.
must have been, though I say it was Grigory. It certainly was Dmitri Fyodorovitch, and that’s better, ever so much better! Oh! not better that a son should	Да это так и было, хоть я и говорю, что Григорий, но это наверно Дмитрий Федорович, и это гораздо, гораздо лучше! Ах, не потому лучше, что сын отца
have killed his father, I don’t defend that.	убил, я не хвалю, дети, напротив, должны почитать
Children ought to honor their parents, and yet it would be better if it were he, as you’d have nothing to cry over then, for he did it when he was unconscious or rather when he was conscious, but did not know what he was doing. Let them acquit him—that’s so humane, and would show what a blessing reformed law courts are. I knew nothing about it, but they say they have been so a long time. And when I heard it yesterday, I was so struck by it that I wanted to send for you at once. And if he	родителей, а только все-таки лучше, если это он, потому что вам тогда и плакать нечего, так как он убил, себя не помня или, лучше сказать, всё помня, но не зная, как это с ним сделалось. Нет, пусть они его простят; это так гуманно, и чтобы видели благодеяние новых судов, а я-то и не знала, а говорят, это уже давно, и как я вчера узнала, то меня это так поразило, что я тотчас же хотела за вами
is acquitted, make him come straight from the law	послать; и потом, коли его простят, то прямо его
courts to dinner with me, and I’ll have a party of friends, and we’ll drink to the reformed law courts.	из суда ко мне обедать, а я созову знакомых, и мы выпьем за новые суды. Я не думаю, чтоб он был
I don’t believe he’d be dangerous; besides, I’ll invite a great many friends, so that he could always be led out if he did anything. And then he	опасен, притом я позову очень много гостей, так что его можно всегда вывести, если он что-нибудь,
might be made a justice of the peace or something in another town, for those who have been in trouble themselves make the best judges. And, besides, who isn’t suffering from aberration nowadays?—you, I, all of us are in a state of aberration, and there are ever so many examples of it: a man sits singing a song, suddenly something annoys him,	а потом он может где-нибудь в другом городе быть мировым судьей или чем-нибудь, потому что те, которые сами перенесли несчастие, всех лучше судят. А главное, кто ж теперь не в аффекте, вы, я — все в аффекте, и сколько примеров: сидит человек, поет романс, вдруг ему что-нибудь не понравилось,
he takes a pistol and shoots the first person he comes across, and no one blames him for it. I read	взял пистолет и убил кого попало, а затем ему
that lately, and all the doctors confirm it.	все прощают. Я это недавно читала, и все доктора
The doctors are always confirming; they confirm anything.	подтвердили. Доктора теперь подтверждают, всё подтверждают.
Why, my Lise is in a state of aberration. She made me cry again yesterday, and the day before, too, and to‐day I suddenly realized that it’s all due	Помилуйте, у меня Lise в аффекте, я еще вчера от нее плакала, третьего дня плакала, а сегодня и догадалась, что это у ней просто аффект.
to aberration. Oh, Lise grieves me so! I believe she’s	Ox, Lise меня так огорчает! Я думаю, она совсем помешалась.
quite mad. Why did she send for you? Did she send for you or did you come of yourself?”	Зачем она вас позвала? Она вас позвала, или вы сами к ней пришли?
“Yes, she sent for me, and I am just going to her.” Alyosha got up resolutely.	— Да, она звала, и я пойду сейчас к ней,— встал было решительно Алеша.
“Oh, my dear, dear Alexey Fyodorovitch, perhaps that’s what’s most important,” Madame Hohlakov	— Ах, милый, милый Алексей Федорович, тут-то, может быть, и самое главное,— вскрикнула госпожа
cried, suddenly bursting into tears. “God knows I trust Lise to you with all my heart, and it’s no matter her sending for you on the sly, without telling her mother. But forgive me, I can’t trust my daughter so easily to your brother Ivan Fyodorovitch,	Хохлакова, вдруг заплакав.— Бог видит, что я вам искренно доверяю Lise, и это ничего, что она вас тайком от матери позвала. Но Ивану Федоровичу, вашему брату, простите меня, я не могу доверить дочь мою с такою легкостью, хотя и продолжаю считать
though I still consider him the most chivalrous	его за самого рыцарского молодого человека. А представьте,
young man. But only fancy, he’s been to see Lise and I knew nothing about it!”	он вдруг и был у Lise, а я этого ничего и не знала.
“How? What? When?” Alyosha was exceedingly surprised. He had not sat down again and listened standing.	— Как? Что? Когда? — ужасно удивился Алеша. Он уж не садился и слушал стоя.

---

“I will tell you; that’s perhaps why I asked you to	— Я вам расскажу, я для этого-то, может быть, вас
come, for I don’t know now why I did ask you to	и позвала, потому что я уж и не знаю, для чего
come. Well, Ivan Fyodorovitch has been to see me	вас позвала. Вот что: Иван Федорович был у меня
twice, since he came back from Moscow. First time	всего два раза по возвращении своем из Москвы,
he came as a friend to call on me, and the second time Katya was here and he came because he heard she was here. I didn’t, of course, expect him to	первый раз пришел как знакомый сделать визит, а в другой раз, это уже недавно, Катя у меня сидела, он и зашел, узнав, что она у меня. Я, разумеется, и не претендовала на его частые визиты, зная,
come often, knowing what a lot he has to do as	сколько у него теперь и без того хлопот, — vous
it is, _vous comprenez, cette affaire et la mort terrible de votre papa_. But I suddenly heard he’d been	comprenez, cette affaire et la mort terrible de votre papa, —только вдруг узнаю, что он был опять, только
here again, not to see me but to see Lise. That’s six days ago now. He came, stayed five minutes,	не у меня, а у Lise, это уже дней шесть тому, пришел,
and went away. And I didn’t hear of it till three	просидел пять минут и ушел. А узнала я про это
days afterwards, from Glafira, so it was a	целых три дня спустя от Глафиры, так что это меня
great shock to me. I sent for Lise directly. She laughed. ‘He thought you were asleep,’ she said, ‘and came in to me to ask after your health.’ Of	вдруг фрапировало. Тотчас призываю Lise, а она смеется: он, дескать, думал, что вы спите, и зашел ко мне спросить о вашем здоровье. Конечно, оно так
course, that’s how it happened. But Lise, Lise, mercy on us, how she distresses me! Would you believe it, one night, four days ago, just after you saw her	и было. Только Lise, Lise, о боже, как она меня огорчает! Вообразите, вдруг с ней в одну ночь — это четыре дня тому, сейчас после того, как вы в последний раз
last time, and had gone away, she suddenly had a	были и ушли,— вдруг с ней ночью припадок, крик,
fit, screaming, shrieking, hysterics! Why is it I never have hysterics? Then, next day another fit,	визг, истерика! Отчего у меня никогда не бывает истерики?
and the same thing on the third, and yesterday	Затем на другой день припадок, а потом и на третий
too, and then yesterday that aberration. She suddenly	день, и вчера, и вот вчера этот аффект. А она
screamed out, ‘I hate Ivan Fyodorovitch. I insist on your never letting him come to the house again.’ I was struck dumb at these amazing words, and answered, ‘On what grounds could I refuse to see such an	мне вдруг кричит: «Я ненавижу Ивана Федоровича, я требую, чтобы вы его не принимали, чтобы вы ему отказали от дома!» Я обомлела при такой неожиданности и возражаю ей: с какой же стати буду я отказывать
excellent young man, a young man of such learning	такому достойному молодому человеку и притом с такими познаниями и с таким несчастьем, потому что все-таки
too, and so unfortunate?’—for all this business	все эти истории — ведь это несчастье, а не счастие,
is a misfortune, isn’t it? She suddenly burst out	не правда ли? Она вдруг расхохоталась над моими
laughing at my words, and so rudely, you know. Well,	словами и так, знаете, оскорбительно. Ну я
I was pleased; I thought I had amused her and the	рада, думаю, что рассмешила ее, и припадки теперь
fits would pass off, especially as I wanted to refuse	пройдут, тем более что я сама хотела отказать
to see Ivan Fyodorovitch anyway on account of his strange visits without my knowledge, and meant	Ивану Федоровичу за странные визиты без моего
to ask him for an explanation. But early this morning	согласия и потребовать объяснения. Только вдруг
Lise waked up and flew into a passion with Yulia and, would you believe it, slapped her in the face. That’s monstrous; I am always polite to my servants. And an hour later she was hugging Yulia’s feet and kissing them. She sent a message	сегодня утром Лиза проснулась и рассердилась на Юлию и, представьте, ударила ее рукой по лицу. Но ведь это монструозно, я с моими девушками на вы. И вдруг чрез час она обнимает и целует у Юлии ноги. Ко мне же прислала сказать, что не придет
to me that she wasn’t coming to me at all, and would never come and see me again, and when	ко мне вовсе и впредь никогда не хочет ходить, а
I dragged myself down to her, she rushed to kiss	когда я сама к ней потащилась, то бросилась меня
me, crying, and as she kissed me, she pushed me out of the room without saying a word, so I	целовать и плакать и, целуя, так и выпихнула вон,
couldn’t find out what was the matter. Now, dear	ни слова не говоря, так что я так ничего и не узнала.
Alexey Fyodorovitch, I rest all my hopes on you, and, of course, my whole life is in your hands. I simply beg you to go to Lise and find out everything	Теперь, милый Алексей Федорович, на вас все мои надежды, и, конечно, судьба всей моей жизни в ваших руках. Я вас просто прошу пойти к Lise, разузнать у
from her, as you alone can, and come back and tell me—me, her mother, for you understand it will be the death of me, simply the death of me, if this	ней всё, как вы только один умеете это сделать, и прийти рассказать мне, — мне, матери, потому что, вы понимаете, я умру, я просто умру, если всё это
goes on, or else I shall run away. I can stand no more. I have patience; but I may lose patience, and	будет продолжаться, или убегу из дома. Я больше не могу, у меня есть терпение, но я могу его лишиться,
then ... then something awful will happen. Ah,	и тогда... и тогда будут ужасы. Ах, боже мой,
dear me! At last, Pyotr Ilyitch!” cried Madame Hohlakov, beaming all over as she saw Perhotin enter the room. “You are late, you are late! Well, sit down, speak, put us out of suspense. What does the counsel say. Where are you off to, Alexey Fyodorovitch?” “To Lise.”	наконец-то Петр Ильич! — вскрикнула, вся вдруг просияв, госпожа Хохлакова, завидя входящего Петра Ильича Перхотина. — Опоздали, опоздали! Ну что, садитесь, говорите, решайте судьбу, ну что ж этот адвокат? Куда же вы, Алексей Федорович?
“Oh, yes. You won’t forget, you won’t forget what I asked you? It’s a question of life and death!”	— Я к Lise. — Ах, да! Так вы не забудете, не забудете, о чем я вас просила? Тут судьба, судьба!
“Of course, I won’t forget, if I can ... but I am so late,” muttered Alyosha, beating a hasty retreat.	— Конечно, не забуду, если только можно... но я так опоздал, — пробормотал, поскорее ретируясь, Алеша.
“No, be sure, be sure to come in; don’t say	— Нет, наверно, наверно заходите, а не «если можно»,
‘If you can.’ I shall die if you don’t,” Madame Hohlakov called after him, but Alyosha had already left the room. Chapter III. A Little Demon	иначе я умру! — прокричала вслед ему госпожа Хохлакова, но Алеша уже вышел из комнаты. III БЕСЕНОК
Going in to Lise, he found her half reclining in	Войдя к Лизе, он застал ее полулежащею в ее прежнем
the invalid‐chair, in which she had been wheeled	кресле, в котором ее возили, когда она еще не могла
when she was unable to walk. She did not move to meet him, but her sharp, keen eyes were simply	ходить. Она не тронулась к нему навстречу, но зоркий,
riveted on his face. There was a feverish look in her eyes, her face was pale and yellow. Alyosha	острый ее взгляд так и впился в него. Взгляд был несколько воспаленный, лицо бледно-желтое. Алеша
was amazed at the change that had taken place in her in three days. She was positively thinner. She	изумился тому, как она изменилась в три дня,
did not hold out her hand to him. He touched the	даже похудела. Она не протянула ему руки. Он
thin, long fingers which lay motionless on her dress, then he sat down facing her, without a word.	сам притронулся к ее тонким, длинным пальчикам, неподвижно лежавшим на ее платье, затем молча сел против нее.
“I know you are in a hurry to get to the prison,” Lise said curtly, “and mamma’s kept you there for hours; she’s just been telling you about me and Yulia.”	— Я знаю, что вы спешите в острог, — резко проговорила Лиза, — а вас два часа задержала мама, сейчас вам про меня и про Юлию рассказала.
“How do you know?” asked Alyosha.	— Почему вы узнали? — спросил Алеша.
“I’ve been listening. Why do you stare at me? I want to listen and I do listen, there’s no harm in that. I don’t apologize.”	— Я подслушивала. Чего вы на меня уставились? Хочу подслушивать и подслушиваю, ничего тут нет дурного. Прощенья не прошу.
“You are upset about something?”	— Вы чем-то расстроены?
“On the contrary, I am very happy. I’ve only just been reflecting for the thirtieth time what a good	— Напротив, очень рада. Только что сейчас рассуждала опять, в тридцатый раз: как хорошо, что я
thing it is I refused you and shall not be your wife. You are not fit to be a husband. If I were to marry you and give you a note to take to the man I loved	вам отказала и не буду вашей женой. Вы в мужья не годитесь: я за вас выйду, и вдруг дам вам записку,
after you, you’d take it and be sure to give it to him and bring an answer back, too. If	чтобы снести тому, которого полюблю после вас, вы возьмете и непременно отнесете, да еще ответ принесете.
you were forty, you would still go on taking my love‐letters for me.”	И сорок лет вам придет, и вы всё так же будете мои такие записки носить.
She suddenly laughed.	Она вдруг засмеялась.
“There is something spiteful and yet open‐hearted about you,” Alyosha smiled to her. “The open‐heartedness consists in my not being	— В вас что-то злобное и в то же время что-то простодушное,— улыбнулся ей Алеша. — Простодушное это то, что я вас не стыжусь. Мало
ashamed of myself with you. What’s more, I don’t want to feel ashamed with you, just with you.	того, что не стыжусь, да и не хочу стыдиться, именно
Alyosha, why is it I don’t respect you? I am very fond of you, but I don’t respect you. If I respected you, I shouldn’t talk to you without shame, should I?”	пред вами, именно вас. Алеша, почему я вас не уважаю? Я вас очень люблю, но я вас не уважаю. Если б уважала, ведь не говорила бы не стыдясь, ведь так?
“No.” “But do you believe that I am not ashamed with you?”	— Так. — А верите вы, что я вас не стыжусь?
“No, I don’t believe it.” Lise laughed nervously again; she spoke rapidly.	— Нет, не верю. Лиза опять нервно засмеялась; говорила она скоро, быстро.
“I sent your brother, Dmitri Fyodorovitch, some sweets	— Я вашему брату Дмитрию Федоровичу конфет в острог
in prison. Alyosha, you know, you are quite pretty!	послала. Алеша, знаете, какой вы хорошенький!
I shall love you awfully for having so quickly allowed me not to love you.”	Я вас ужасно буду любить за то, что вы так скоро позволили мне вас не любить.
“Why did you send for me to‐day, Lise?”	- Вы для чего меня сегодня звали, Lise?
“I wanted to tell you of a longing I have. I should like some one to torture me, marry me and then torture	— Мне хотелось вам сообщить одно мое желание. Я хочу, чтобы меня кто-нибудь истерзал, женился на мне,
me, deceive me and go away. I don’t want to be happy.” “You are in love with disorder?”	а потом истерзал, обманул, ушел и уехал. Я не хочу быть счастливою! — Полюбили беспорядок?
“Yes, I want disorder. I keep wanting to set fire to the house. I keep imagining how I’ll creep up and set fire to the house on the sly; it must be on the sly. They’ll try to put it out, but it’ll go on burning. And I shall know and say nothing. Ah, what silliness! And how bored I am!”	— Ах, я хочу беспорядка. Я всё хочу зажечь дом. Я воображаю, как это я подойду и зажгу потихоньку, непременно чтобы потихоньку. Они-то тушат, а он-то горит. А я знаю, да молчу. Ах, глупости! И как скучно!
She waved her hand with a look of repulsion. “It’s your luxurious life,” said Alyosha, softly.	Она с отвращением махнула ручкой.
“Is it better, then, to be poor?” “Yes, it is better.”	— Богато живете, — тихо проговорил Алеша. — Лучше, что ль, бедной-то быть? — Лучше.
“That’s what your monk taught you. That’s not true.	— Это вам ваш монах покойный наговорил. Это неправда.
Let me be rich and all the rest poor, I’ll eat sweets and drink cream and not give any to any one else.	Пусть я богата, а все бедные, я буду конфеты есть и сливки пить, а тем никому не дам. Ах, не говорите,
Ach, don’t speak, don’t say anything,” she shook her hand at him, though Alyosha had not opened his	не говорите ничего,— замахала она ручкой, хотя Алеша
mouth. “You’ve told me all that before, I know it all by heart. It bores me. If I am ever poor, I shall murder somebody, and even if I am rich, I may murder some one, perhaps—why do nothing! But do you know, I should like to reap, cut the rye? I’ll marry you,	и рта не открывал,— вы мне уж прежде всё это говорили, я всё наизусть знаю. Скучно. Если я буду бедная, я кого-нибудь убью,— да и богата если буду, может быть, убью, — что сидеть-то! А знаете, я хочу жать, рожь жать. Я за вас выйду, а вы станьте
and you shall become a peasant, a real peasant; we’ll keep a colt, shall we? Do you know Kalganov?” “Yes.”	мужиком, настоящим мужиком, у нас жеребеночек, хотите? Вы Калганова знаете? — Знаю.
“He is always wandering about, dreaming. He says, ‘Why live in real life? It’s better to dream. One	— Он всё ходит и мечтает. Он говорит: зачем взаправду
can dream the most delightful things, but real life is a bore.’ But he’ll be married soon for all that; he’s been making love to me already. Can you spin tops?” “Yes.”	жить, лучше мечтать. Намечтать можно самое веселое, а жить скука. А ведь сам скоро женится, он уж и мне объяснялся в любви. Вы умеете кубари спускать? — Умею.
“Well, he’s just like a top: he wants to be wound up and set spinning and then to be lashed,	— Вот это он, как кубарь: завертеть его и спустить
lashed, lashed with a whip. If I marry him, I’ll keep him spinning all his life. You are not ashamed to be with me?”	и стегать, стегать, стегать кнутиком: выйду за него замуж, всю жизнь буду спускать. Вам не стыдно со мной сидеть?
“No.”	— Нет.
“You are awfully cross, because I don’t talk about	— Вы ужасно сердитесь, что я не про святое говорю.
holy things. I don’t want to be holy. What will	Я не хочу быть святою. Что сделают на том свете
they do to one in the next world for the greatest sin? You must know all about that.”	за самый большой грех? Вам это должно быть в точности известно.
“God will censure you.” Alyosha was watching her steadily.	— Бог осудит, — пристально вглядывался в нее Алеша.
“That’s just what I should like. I would go up and they would censure me, and I would burst out	— Вот так я и хочу. Я бы пришла, а меня бы и осудили,
laughing in their faces. I should dreadfully like	а я бы вдруг всем им и засмеялась в глаза. Я ужасно
to set fire to the house, Alyosha, to our house; you still don’t believe me?”	хочу зажечь дом, Алеша, наш дом, вы мне всё не верите?
“Why? There are children of twelve years old, who have a longing to set fire to something and	— Почему же? Есть даже дети, лет по двенадцати,
they do set things on fire, too. It’s a sort of disease.” “That’s not true, that’s not true; there may be children, but that’s not what I mean.”	которым очень хочется зажечь что-нибудь, и они зажигают. Это вроде болезни. — Неправда, неправда, пусть есть дети, но я не про то.
“You take evil for good; it’s a passing crisis, it’s the result of your illness, perhaps.” “You do despise me, though! It’s simply that I don’t want to do good, I want to do evil, and it has nothing to do with illness.”	— Вы злое принимаете за доброе: это минутный кризис, в этом ваша прежняя болезнь, может быть, виновата. — А вы таки меня презираете! Я просто не хочу делать доброе, я хочу делать злое, а никакой тут болезни нет.
“Why do evil?” “So that everything might be destroyed. Ah, how nice it would be if everything were destroyed! You know,	— Зачем делать злое? — А чтобы нигде ничего не осталось. Ах, как бы хорошо, кабы ничего не осталось! Знаете, Алеша,
Alyosha, I sometimes think of doing a fearful lot of harm and everything bad, and I should do it for	я иногда думаю наделать ужасно много зла и всего
a long while on the sly and suddenly every one	скверного, и долго буду тихонько делать, и вдруг
would find it out. Every one will stand round and point their fingers at me and I would look at them all. That would be awfully nice. Why would it be so nice, Alyosha?” “I don’t know. It’s a craving to destroy something	все узнают. Все меня обступят и будут показывать на меня пальцами, а я буду на всех смотреть. Это очень приятно. Почему это так приятно, Алеша?
good or, as you say, to set fire to something. It happens sometimes.”	— Так. Потребность раздавить что-нибудь хорошее али вот, как вы говорили, зажечь. Это тоже бывает.
“I not only say it, I shall do it.” “I believe you.”	— Я ведь не то что говорила, я ведь и сделаю. — Верю.
“Ah, how I love you for saying you believe me. And you are not lying one little bit. But perhaps you think that I am saying all this on purpose to annoy you?”	— Ах, как я вас люблю за то, что вы говорите: верю. И ведь вы вовсе, вовсе не лжете. А может быть, вы думаете, что я вам всё это нарочно, чтобы вас дразнить?
“No, I don’t think that ... though perhaps there is a little desire to do that in it, too.”	— Нет, не думаю... хотя, может быть, и есть немного этой потребности.
“There is a little. I never can tell lies to you,” she declared, with a strange fire in her eyes.	— Немного есть. Никогда пред вами не солгу,— проговорила она со сверкнувшими каким-то огоньком глазами.
What struck Alyosha above everything was her earnestness.	Алешу всего более поражала ее серьезность: ни
There was not a trace of humor or jesting in her face now, though, in old days, fun and gayety never deserted her even at her most “earnest” moments. “There are moments when people love crime,” said Alyosha thoughtfully. “Yes, yes! You have uttered my thought; they	тени смешливости и шутливости не было теперь в ее лице, хотя прежде веселость и шутливость не покидали ее в самые «серьезные» ее минуты. — Есть минуты, когда люди любят преступление,— задумчиво проговорил Алеша. — Да, да! Вы мою мысль сказали, любят, все любят
love crime, every one loves crime, they love it always, not at some ‘moments.’ You know, it’s as	и всегда любят, а не то что «минуты». Знаете, в этом
though people have made an agreement to lie about it and have lied about it ever since. They all declare that they hate evil, but secretly they all love it.”	все как будто когда-то условились лгать и все с тех пор лгут. Все говорят, что ненавидят дурное, а про себя все его любят.
“And are you still reading nasty books?” “Yes, I am. Mamma reads them and hides them under her pillow and I steal them.” “Aren’t you ashamed to destroy yourself?”	— А вы всё по-прежнему дурные книги читаете? — Читаю. Мама читает и под подушку прячет, а я краду. — Как вам не совестно разрушать себя?
“I want to destroy myself. There’s a boy here, who lay down between the railway lines when	— Я хочу себя разрушать. Тут есть один мальчик,
the train was passing. Lucky fellow! Listen,	он под рельсами пролежал, когда над ним вагоны ехали.
your brother is being tried now for murdering his	Счастливец! Послушайте, теперь вашего брата судят
father and every one loves his having killed his father.”	за то, что он отца убил, и все любят, что он отца убил.
“Loves his having killed his father?”	— Любят, что отца убил?
“Yes, loves it; every one loves it! Everybody says it’s so awful, but secretly they simply love it. I for one love it.”	— Любят, все любят! Все говорят, что это ужасно, но про себя ужасно любят. Я первая люблю.
“There is some truth in what you say about every one,” said Alyosha softly.	— В ваших словах про всех есть несколько правды,— проговорил тихо Алеша.
“Oh, what ideas you have!” Lise shrieked in delight.	— Ах, какие у вас мысли! — взвизгнула в восторге
“And you a monk, too! You wouldn’t believe how I	Лиза,— это у монаха-то! Вы не поверите, как я вас
respect you, Alyosha, for never telling lies. Oh, I must tell you a funny dream of mine. I sometimes	уважаю, Алеша, за то, что вы никогда не лжете. Ах, я вам один мой смешной сон расскажу: мне иногда
dream of devils. It’s night; I am in my room with	во сне снятся черти, будто ночь, я в моей комнате
a candle and suddenly there are devils all over the place, in all the corners, under the table, and they	со свечкой, и вдруг везде черти, во всех углах, и
open the doors; there’s a crowd of them behind the doors and they want to come and seize me. And they are just coming, just seizing me. But I suddenly cross myself and they all draw back, though	под столом, и двери отворяют, а их там за дверями толпа, и им хочется войти и меня схватить. И уж подходят, уж хватают. А я вдруг перекрещусь, и они все назад,
they don’t go away altogether, they stand at the doors and in the corners, waiting. And suddenly I	боятся, только не уходят совсем, а у дверей стоят и по углам, ждут. И вдруг мне ужасно захочется
have a frightful longing to revile God aloud, and	вслух начать бога бранить, вот и начну бранить,
so I begin, and then they come crowding back	а они-то вдруг опять толпой ко мне, так и обрадуются,
to me, delighted, and seize me again and I cross myself again and they all draw back. It’s awful fun. it takes one’s breath away.”	вот уж и хватают меня опять, а я вдруг опять перекрещусь — а они все назад. Ужасно весело, дух замирает.
“I’ve had the same dream, too,” said Alyosha suddenly.	— И у меня бывал этот самый сон,— вдруг сказал Алеша.
“Really?” cried Lise, surprised. “I say, Alyosha,	— Неужто? — вскрикнула Лиза в удивлении.— Послушайте,
don’t laugh, that’s awfully important. Could two different people have the same dream?” “It seems they can.”	Алеша, не смейтесь, это ужасно важно: разве можно, чтоб у двух разных был один и тот же сон? — Верно, можно.
“Alyosha, I tell you, it’s awfully important,” Lise went on, with really excessive amazement. “It’s not	— Алеша, говорю вам, это ужасно важно,— в каком-то чрезмерном уже удивлении продолжала Лиза.— Не сон
the dream that’s important, but your having the	важен, а то, что вы могли видеть этот же самый
same dream as me. You never lie to me, don’t lie now: is it true? You are not laughing?” “It’s true.” Lise seemed extraordinarily impressed and for half a minute she was silent.	сон, как и я. Вы никогда мне не лжете, не лгите и теперь: это правда? Вы не смеетесь? — Правда. Лиза была чем-то ужасно поражена и на полминутку примолкла.
“Alyosha, come and see me, come and see me more often,” she said suddenly, in a supplicating voice.	— Алеша, ходите ко мне, ходите ко мне чаще,— проговорила она вдруг молящим голосом.
“I’ll always come to see you, all my life,” answered Alyosha firmly.	— Я всегда, всю жизнь буду к вам приходить,— твердо ответил Алеша.
“You are the only person I can talk to, you know,” Lise began again. “I talk to no one but myself	— Я ведь одному вам говорю,— начала опять Лиза.—
and you. Only you in the whole world. And to you more readily than to myself. And I am not a bit ashamed	Я себе одной говорю, да еще вам. Вам одному в целом мире. И вам охотнее, чем самой себе говорю. И вас
with you, not a bit. Alyosha, why am I not ashamed	совсем не стыжусь. Алеша, почему я вас совсем
with you, not a bit? Alyosha, is it true that at Easter the Jews steal a child and kill it?”	не стыжусь, совсем? Алеша, правда ли, что жиды на пасху детей крадут и режут?
“I don’t know.”	— Не знаю.
“There’s a book here in which I read about the trial of a Jew, who took a child of four years old	— Вот у меня одна книга, я читала про какой-то где-то суд, и что жид четырехлетнему мальчику сначала
and cut off the fingers from both hands, and then crucified him on the wall, hammered nails into him and crucified him, and afterwards, when he was tried,	все пальчики обрезал на обеих ручках, а потом распял на стене, прибил гвоздями и распял, а потом на
he said that the child died soon, within four hours. That was ‘soon’! He said the child moaned, kept on moaning and he stood admiring it. That’s nice!”	суде сказал, что мальчик умер скоро, чрез четыре часа. Эка скоро! Говорит: стонал, всё стонал, а тот стоял и на него любовался. Это хорошо!
“Nice?”	— Хорошо?
“Nice; I sometimes imagine that it was I who crucified	— Хорошо. Я иногда думаю, что это я сама распяла.
him. He would hang there moaning and I would sit opposite him eating pineapple _compote_. I am	Он висит и стонет, а я сяду против него и буду
awfully fond of pineapple _compote_. Do you like it?” Alyosha looked at her in silence. Her pale, sallow face was suddenly contorted, her eyes burned. “You know, when I read about that Jew I shook with	ананасный компот есть. Я очень люблю ананасный компот. Вы любите? Алеша молчал и смотрел на нее. Бледно-желтое лицо ее вдруг исказилось, глаза загорелись. — Знаете, я про жида этого как прочла, то
sobs all night. I kept fancying how the little thing cried and moaned (a child of four years old understands, you know), and all the while the thought of pineapple _compote_ haunted me. In	всю ночь так и тряслась в слезах. Воображаю, как ребеночек кричит и стонет (ведь четырехлетние мальчики понимают), а у меня всё эта мысль про компот
the morning I wrote a letter to a certain person,	не отстает. Утром я послала письмо к одному человеку,
begging him _particularly_ to come and see me. He came and I suddenly told him all about the child	чтобы непременно пришел ко мне. Он пришел, а я ему вдруг рассказала про мальчика и про компот, всё
and the pineapple _compote_. _All_ about it, _all_,	рассказала, всё, и сказала, что «это хорошо».
and said that it was nice. He laughed and said it	Он вдруг засмеялся и сказал, что это в самом
really was nice. Then he got up and went away. He was only here five minutes. Did he despise me?	деле хорошо. Затем встал и ушел. Всего пять минут
Did he despise me? Tell me, tell me, Alyosha, did he despise me or not?” She sat up on the couch, with flashing eyes.	сидел. Презирал он меня, презирал? Говорите, говорите, Алеша, презирал он меня или нет? — выпрямилась она на кушетке, засверкав глазами.
“Tell me,” Alyosha asked anxiously, “did you send for that person?” “Yes, I did.” “Did you send him a letter?” “Yes.” “Simply to ask about that, about that child?” “No, not about that at all. But when he came, I asked	— Скажите,— проговорил в волнении Алеша,— вы сами его позвали, этого человека? — Сама. — Письмо ему послали? — Письмо. — Собственно про это спросить, про ребенка? — Нет, совсем не про это, совсем. А как он
him about that at once. He answered, laughed, got up and went away.” “That person behaved honorably,” Alyosha murmured. “And did he despise me? Did he laugh at me?” “No, for perhaps he believes in the pineapple _compote_ himself. He is very ill now, too, Lise.”	вошел, я сейчас про это и спросила. Он ответил, засмеялся, встал и ушел. — Этот человек честно с вами поступил,— тихо проговорил Алеша. — А меня презирал? Смеялся? — Нет, потому что он сам, может, верит ананасному компоту. Он тоже очень теперь болен, Lise.
“Yes, he does believe in it,” said Lise, with flashing eyes.	— Да, верит! — засверкала глазами Лиза.
“He doesn’t despise any one,” Alyosha went on.	— Он никого не презирает, — продолжал Алеша.
“Only he does not believe any one. If he doesn’t believe in people, of course, he does despise them.” “Then he despises me, me?” “You, too.”	— Он только никому не верит. Коль не верит, то, конечно, и презирает. — Стало быть, и меня? Меня? — И вас.
“Good,” Lise seemed to grind her teeth. “When he	— Это хорошо,— как-то проскрежетала Лиза.— Когда
went out laughing, I felt that it was nice to be	он вышел и засмеялся, я почувствовала, что
despised. The child with fingers cut off is nice, and to be despised is nice....”	в презрении быть хорошо. И мальчик с отрезанными пальчиками хорошо, и в презрении быть хорошо...
And she laughed in Alyosha’s face, a feverish malicious laugh.	И она как-то злобно и воспаленно засмеялась Алеше в глаза.
“Do you know, Alyosha, do you know, I should like—Alyosha,	— Знаете, Алеша, знаете, я бы хотела... Алеша,
save me!” She suddenly jumped from the couch, rushed to him and seized him with both hands. “Save	спасите меня! — вскочила она вдруг с кушетки, бросилась к нему и крепко обхватила его руками.
me!” she almost groaned. “Is there any one in the	— Спасите меня,— почти простонала она. — Разве я кому-нибудь
world I could tell what I’ve told you? I’ve told	в мире скажу, что вам говорила? А ведь я правду,
you the truth, the truth. I shall kill myself, because	правду, правду говорила! Я убью себя, потому что
I loathe everything! I don’t want to live, because I loathe everything! I loathe everything, everything. Alyosha, why don’t you love me in the least?” she finished in a frenzy.	мне всё гадко! Я не хочу жить, потому что мне всё гадко! Мне всё гадко, всё гадко! Алеша, зачем вы меня совсем, совсем не любите! — закончила она в исступлении.
“But I do love you!” answered Alyosha warmly. “And will you weep over me, will you?”	— Нет, люблю! — горячо ответил Алеша. — А будете обо мне плакать, будете?
“Yes.” “Not because I won’t be your wife, but simply weep for me?” “Yes.”	— Буду. — Не за то, что я вашею женой не захотела быть, а просто обо мне плакать, просто? — Буду.
“Thank you! It’s only your tears I want. Every	— Спасибо! Мне только ваших слез надо. А все остальные
one else may punish me and trample me under foot,	пусть казнят меня и раздавят ногой, все, все,
every one, every one, not excepting _any one_. For I don’t love any one. Do you hear, not any one! On	не исключая никого. Потому что я не люблю никого.
the contrary, I hate him! Go, Alyosha; it’s time	Слышите, ни-ко-го! Напротив, ненавижу! Ступайте,
you went to your brother”; she tore herself away from him suddenly.	Алеша, вам пора к брату! — оторвалась она от него вдруг.
“How can I leave you like this?” said Alyosha, almost in alarm.	— Как же вы останетесь? — почти в испуге проговорил Алеша.
“Go to your brother, the prison will be shut; go, here’s your hat. Give my love to Mitya, go, go!”	— Ступайте к брату, острог запрут, ступайте, вот ваша шляпа! Поцелуйте Митю, ступайте, ступайте!
And she almost forcibly pushed Alyosha out of the door. He looked at her with pained surprise, when	И она с силой почти выпихнула Алешу в двери. Тот смотрел с горестным недоумением, как вдруг почувствовал
he was suddenly aware of a letter in his right hand, a tiny letter folded up tight and sealed. He glanced at it and instantly read the address, “To Ivan Fyodorovitch	в своей правой руке письмо, маленькое письмецо, твердо сложенное и запечатанное. Он взглянул и мгновенно прочел адрес: Ивану Федоровичу Карамазову. Он
Karamazov.” He looked quickly at Lise. Her face had become almost menacing. “Give it to him, you must give it to him!” she ordered him, trembling and beside herself. “To‐day, at once, or I’ll poison myself! That’s why I sent for you.”	быстро поглядел на Лизу. Лицо ее сделалось почти грозно. — Передайте, непременно передайте! — исступленно, вся сотрясаясь, приказывала она,— сегодня, сейчас! Иначе я отравлюсь! Я вас затем и звала!
And she slammed the door quickly. The bolt clicked. Alyosha put the note in his pocket and went straight downstairs, without going back to Madame	И быстро захлопнула дверь. Щелкнула щеколда. Алеша положил письмо в карман и пошел прямо на лестницу, не заходя к госпоже Хохлаковой, даже забыв о
Hohlakov; forgetting her, in fact. As soon as Alyosha	ней. А Лиза, только что удалился Алеша, тотчас
had gone, Lise unbolted the door, opened it a little, put her finger in the crack and slammed the door with all her might, pinching her finger. Ten	же отвернула щеколду, приотворила капельку дверь, вложила в щель свой палец и, захлопнув дверь, изо всей силы придавила его. Секунд через десять,
seconds after, releasing her finger, she walked softly, slowly to her chair, sat up straight in it and looked	высвободив руку, она тихо, медленно прошла на свое кресло, села, вся выпрямившись, и стала
intently at her blackened finger and at the blood that oozed from under the nail. Her lips were quivering and she kept whispering rapidly to herself: “I am a wretch, wretch, wretch, wretch!” Chapter IV. A Hymn And A Secret	пристально смотреть на свой почерневший пальчик и на выдавившуюся из-под ногтя кровь. Губы ее дрожали, и она быстро, быстро шептала про себя: — Подлая, подлая, подлая, подлая! IV ГИМН И СЕКРЕТ
It was quite late (days are short in November)	Было уже совсем поздно (да и велик ли ноябрьский
when Alyosha rang at the prison gate. It was beginning to get dusk. But Alyosha knew that he would be admitted	день), когда Алеша позвонил у ворот острога. Начинало даже смеркаться. Но Алеша знал, что его
without difficulty. Things were managed in	пропустят к Мите беспрепятственно. Всё это у нас,
our little town, as everywhere else. At first, of course, on the conclusion of the preliminary inquiry, relations and a few other persons could only obtain interviews with Mitya by going through certain inevitable formalities. But later, though the formalities	в нашем городке, как и везде. Сначала, конечно, по заключении всего предварительного следствия, доступ к Мите для свидания с родственниками и с некоторыми другими лицами всё же был обставлен некоторыми необходимыми формальностями, но впоследствии формальности не то что ослабели, но для иных лиц,
were not relaxed, exceptions were made for some, at least, of Mitya’s visitors. So much so, that	по крайней мере приходивших к Мите, как-то сами собой установились некоторые исключения. До
sometimes the interviews with the prisoner in the room set aside for the purpose were practically _tête‐à‐tête_. These exceptions, however, were few in number;	того что иной раз даже и свидания с заключенным в назначенной для того комнате происходили почти между четырех глаз. Впрочем, таких лиц было очень
only Grushenka, Alyosha and Rakitin were treated like this. But the captain of the police, Mihail Mihailovitch, was very favorably disposed to Grushenka. His abuse of her at Mokroe weighed on the old man’s conscience, and when he learned the whole story, he completely changed his view of her. And strange to say, though he was firmly persuaded	немного: всего только Грушенька, Алеша и Ракитин. Но к Грушеньке очень благоволил сам исправник Михаил Макарович. У старика лежал на сердце его окрик на нее в Мокром. Потом, узнав всю суть, он изменил совсем о ней свои мысли. И странное дело: хотя был
of his guilt, yet after Mitya was once in prison, the old man came to take a more and more lenient view of him. “He was a man of good heart, perhaps,” he thought, “who had come to grief from drinking and dissipation.” His first horror had been succeeded by pity. As for Alyosha, the police captain	твердо убежден в преступлении Мити, но со времени заключения его всё как-то более и более смотрел на него мягче: «С хорошею, может быть, душой был человек, а вот пропал, как швед, от пьянства и беспорядка!» Прежний ужас сменился в сердце его какою-то жалостью. Что же до Алеши, то исправник
was very fond of him and had known him for a long time. Rakitin, who had of late taken to coming very	очень любил его и давно уже был с ним знаком, а Ракитин,
often to see the prisoner, was one of the most intimate acquaintances of the “police captain’s young ladies,” as he called them, and was always hanging about their house. He gave lessons in the house of the prison superintendent, too,	повадившийся впоследствии приходить очень часто к заключенному, был одним из самых близких знакомых «исправничьих барышень», как он называл их, и ежедневно терся в их доме. У смотрителя же острога, благодушного
who, though scrupulous in the performance of	старика, хотя и крепкого служаки, он давал
his duties, was a kind‐ hearted old man. Alyosha, again, had an intimate acquaintance of long standing with the superintendent, who was fond of	в доме уроки. Алеша же опять-таки был особенный и стародавний знакомый и смотрителя, любившего
talking to him, generally on sacred subjects. He respected Ivan Fyodorovitch, and stood in awe of his opinion, though he was a great philosopher himself; “self‐ taught,” of course. But Alyosha had an irresistible attraction for him. During the	говорить с ним вообще о «премудрости». Ивана Федоровича, например, смотритель не то что уважал, а даже боялся, главное, его суждений, хотя сам был большим философом, разумеется «своим умом дойдя». Но к Алеше в нем была
last year the old man had taken to studying the Apocryphal Gospels, and constantly talked over his impressions with his young friend. He used to come and	какая-то непобедимая симпатия. В последний год старик как раз засел за апокрифические евангелия и поминутно сообщал о своих впечатлениях своему молодому
see him in the monastery and discussed for hours together with him and with the monks. So even if Alyosha were late at the prison, he had only to go to the superintendent and everything was made easy. Besides, every one in the prison, down to the humblest warder, had grown used to Alyosha. The	другу. Прежде даже заходил к нему в монастырь и толковал с ним и с иеромонахами по целым часам. Словом, Алеше, если бы даже он и запоздал в острог, стоило пройти к смотрителю, и дело всегда улаживалось. К тому же к Алеше все до последнего сторожа
sentry, of course, did not trouble him so long as the authorities were satisfied.	в остроге привыкли. Караул же, конечно, не стеснял, было бы лишь дозволение начальства. Митя из своей
When Mitya was summoned from his cell, he always went downstairs, to the place set aside for interviews. As Alyosha entered the room he came upon Rakitin,	каморки, когда вызывали его, сходил всегда вниз в место, назначенное для свиданий. Войдя в комнату, Алеша как раз столкнулся с Ракитиным, уже
who was just taking leave of Mitya. They were both talking loudly. Mitya was laughing heartily as	уходившим от Мити. Оба они громко говорили. Митя, провожая его, чему-то очень смеялся, а Ракитин
he saw him out, while Rakitin seemed grumbling. Rakitin did not like meeting Alyosha, especially of late. He scarcely spoke to him, and bowed to him	как будто ворчал. Ракитин, особенно в последнее время, не любил встречаться с Алешей, почти не говорил с ним, даже и раскланивался с натугой.
stiffly. Seeing Alyosha enter now, he frowned and	Завидя теперь входящего Алешу, он особенно нахмурил
looked away, as though he were entirely absorbed	брови и отвел глаза в сторону, как бы весь занятый
in buttoning his big, warm, fur‐trimmed overcoat. Then he began looking at once for his umbrella.	застегиванием своего большого теплого с меховым воротником пальто. Потом тотчас же принялся искать свой зонтик.
“I must mind not to forget my belongings,” he muttered, simply to say something. “Mind you don’t forget other people’s belongings,” said Mitya, as a joke, and laughed at once at his own wit. Rakitin fired up instantly. “You’d better give that advice to your own family, who’ve always been a slave‐driving lot, and not	— Своего бы не забыть чего, — пробормотал он, единственно чтобы что-нибудь сказать. — Ты чужого-то чего не забудь! — сострил Митя и тотчас же сам расхохотался своей остроте. Ракитин мигом вспылил. — Ты это своим Карамазовым рекомендуй, крепостничье
to Rakitin,” he cried, suddenly trembling with anger.	ваше отродье, а не Ракитину! — крикнул он вдруг, так и затрясшись от злости.
“What’s the matter? I was joking,” cried Mitya. “Damn	— Чего ты? Я пошутил! — вскрикнул Митя,— фу, черт!
it all! They are all like that,” he turned to Alyosha, nodding towards Rakitin’s hurriedly	Вот они все таковы,— обратился он к Алеше, кивая
retreating figure. “He was sitting here, laughing and cheerful, and all at once he boils up like that. He didn’t even nod to you. Have you broken with	на быстро уходившего Ракитина,— то всё сидел, смеялся и весел был, а тут вдруг и вскипел! Тебе даже и головой
him completely? Why are you so late? I’ve not been	не кивнул, совсем, что ли, вы рассорились? Что ты
simply waiting, but thirsting for you the whole morning. But never mind. We’ll make up for it now.”	так поздно? Я тебя не то что ждал, а жаждал всё утро. Ну да ничего! Наверстаем.
“Why does he come here so often? Surely you are	— Что он к тебе так часто повадился? Подружился
not such great friends?” asked Alyosha. He, too, nodded at the door through which Rakitin had disappeared. “Great friends with Rakitin? No, not as much as that. Is it likely—a pig like that? He considers I am ... a blackguard. They can’t understand a joke either, that’s the worst of such people. They never	ты с ним, что ли? — спросил Алеша, кивая тоже на дверь, в которую убрался Ракитин. — С Михаилом-то подружился? Нет, не то чтоб. Да и чего, свинья! Считает, что я... подлец. Шутки тоже не понимают — вот что в них главное. Никогда
understand a joke, and their souls are dry, dry and flat; they remind me of prison walls when I was first	не поймут шутки. Да и сухо у них в душе, плоско и сухо, точно как я тогда к острогу подъезжал и на
brought here. But he is a clever fellow, very clever. Well, Alexey, it’s all over with me now.”	острожные стены смотрел. Но умный человек, умный. Ну, Алексей, пропала теперь моя голова!
He sat down on the bench and made Alyosha sit down beside him.	Он сел на скамейку и посадил с собою рядом Алешу.
“Yes, the trial’s to‐morrow. Are you so hopeless, brother?” Alyosha said, with an apprehensive feeling. “What are you talking about?” said Mitya, looking	— Да, завтра суд. Что ж, неужели же ты так совсем не надеешься, брат? — с робким чувством проговорил Алеша. — Ты это про что? — как-то неопределенно глянул на
at him rather uncertainly. “Oh, you mean the trial!	него Митя,— ах, ты про суд! Ну, черт! Мы до сих
Damn it all! Till now we’ve been talking of things that don’t matter, about this trial, but I haven’t said a word to you about the chief thing. Yes, the trial is to‐morrow; but it wasn’t the trial I meant, when I said it was all over with me. Why do you look at me so critically?”	пор всё с тобой о пустяках говорили, вот всё про этот суд, а я об самом главном с тобою молчал. Да, завтра суд, только я не про суд сказал, что пропала моя голова. Голова не пропала, а то, что в голове сидело, то пропало. Что ты на меня с такою критикой в лице смотришь?
“What do you mean, Mitya?” “Ideas, ideas, that’s all! Ethics! What is ethics?”	— Про что ты это, Митя? — Идеи, идеи, вот что! Эфика. Это что такое эфика?
“Ethics?” asked Alyosha, wondering. “Yes; is it a science?”	— Эфика? — удивился Алеша. — Да, наука, что ли, какая?
“Yes, there is such a science ... but ... I confess I can’t explain to you what sort of science it is.”	— Да, есть такая наука... только... я, признаюсь, не могу тебе объяснить, какая наука.
“Rakitin knows. Rakitin knows a lot, damn him!	— Ракитин знает. Много знает Ракитин, черт его
He’s not going to be a monk. He means to go to Petersburg. There he’ll go in for criticism of an	дери! В монахи не пойдет. В Петербург собирается. Там, говорит, в отделение критики, но с благородством
elevating tendency. Who knows, he may be of use and make his own career, too. Ough! they are first‐rate, these people, at making a career! Damn ethics, I am done for, Alexey, I am, you man of God! I love	направления. Что ж, может пользу принесть и карьеру устроить. Ух, карьеру они мастера! Черт с эфикой! Я-то пропал, Алексей, я-то, божий ты человек! Я тебя больше всех люблю. Сотрясается у
you more than any one. It makes my heart yearn to look at you. Who was Karl Bernard?”	меня сердце на тебя, вот что. Какой там был Карл Бернар?
“Karl Bernard?” Alyosha was surprised again.	— Карл Бернар? — удивился опять Алеша.
“No, not Karl. Stay, I made a mistake. Claude Bernard. What was he? Chemist or what?”	— Нет, не Карл, постой, соврал: Клод Бернар. Это что такое? Химия, что ли?
“He must be a savant,” answered Alyosha; “but I	— Это, должно быть, ученый один,— ответил Алеша,—
confess I can’t tell you much about him, either. I’ve heard of him as a savant, but what sort I don’t know.”	только, признаюсь тебе, и о нем много не сумею сказать. Слышал только, ученый, а какой, не знаю.
“Well, damn him, then! I don’t know either,” swore Mitya. “A scoundrel of some sort, most likely. They	— Ну и черт его дери, и я не знаю,— обругался Митя.—
are all scoundrels. And Rakitin will make his	Подлец какой-нибудь, всего вероятнее, да и
way. Rakitin will get on anywhere; he is another	все подлецы. А Ракитин пролезет, Ракитин в щелку
Bernard. Ugh, these Bernards! They are all over the place.”	пролезет, тоже Бернар. Ух, Бернары! Много их расплодилось!
“But what is the matter?” Alyosha asked insistently.	— Да что с тобою? — настойчиво спросил Алеша.
“He wants to write an article about me, about my case, and so begin his literary career. That’s	— Хочет он обо мне, об моем деле статью написать, и тем в литературе свою роль начать, с тем и
what he comes for; he said so himself. He wants to prove some theory. He wants to say ‘he couldn’t help murdering his father, he was corrupted by his environment,’	ходит, сам объяснял. С направлением что-то хочет: «дескать, нельзя было ему не убить,
and so on. He explained it all to me. He is going to put in a tinge of Socialism, he says. But there,	заеден средой», и проч., объяснял мне. С оттенком социализма, говорит, будет. Ну и черт его дери,
damn the fellow, he can put in a tinge if he likes, I don’t care. He can’t bear Ivan, he hates him. He’s not fond of you, either. But I don’t turn him out,	с оттенком так с оттенком, мне всё равно. Брата Ивана не любит, ненавидит, тебя тоже не жалует. Ну, а я
for he is a clever fellow. Awfully conceited, though.	его не гоню, потому что человек умный. Возносится
I said to him just now, ‘The Karamazovs are	очень, однако. Я ему сейчас вот говорил: «Карамазовы
not blackguards, but philosophers; for all true Russians are philosophers, and though you’ve studied, you are not a philosopher—you are a low fellow.’ He laughed, so maliciously. And I said to him,	не подлецы, а философы, потому что все настоящие русские люди философы, а ты хоть и учился, а не философ, ты смерд». Смеется, злобно так. А я ему:
‘_De ideabus non est disputandum_.’ Isn’t that rather good? I can set up for being a classic, you see!” Mitya laughed suddenly.	де мыслибус non est disputandum, хороша острота? По крайней мере и я в классицизм вступил,— захохотал вдруг Митя.
“Why is it all over with you? You said so just now,” Alyosha interposed. “Why is it all over with me? H’m!... The fact of it	— Отчего ты пропал-то? Вот ты сейчас сказал? — перебил Алеша.
is ... if you take it as a whole, I am sorry to lose God—that’s why it is.”	— Отчего пропал? Гм! В сущности... если всё целое взять — бога жалко, вот отчего!
“What do you mean by ‘sorry to lose God’?”	— Как бога жалко?
“Imagine: inside, in the nerves, in the head—that	— Вообрази себе: это там в нервах, в голове, то есть
is, these nerves are there in the brain ... (damn them!) there are sort of little tails, the little	там в мозгу эти нервы (ну черт их возьми!) ... есть
tails of those nerves, and as soon as they	такие этакие хвостики, у нервов этих хвостики, ну,
begin quivering ... that is, you see, I look	и как только они там задрожат... то есть видишь,
at something with my eyes and then they begin	я посмотрю на что-нибудь глазами, вот так, и
quivering, those little tails ... and when they quiver,	они задрожат, хвостики-то... а как задрожат,
then an image appears ... it doesn’t appear at once,	то и является образ, и не сейчас является, а
but an instant, a second, passes ... and then	там какое-то мгновение, секунда такая пройдет,
something like a moment appears; that is, not a	и является такой будто бы момент, то есть не
moment—devil take the moment!—but an image; that is,	момент,— черт его дери момент,— а образ, то есть
an object, or an action, damn it! That’s why I see	предмет али происшествие, ну там черт дери — вот
and then think, because of those tails, not at all	почему я и созерцаю, а потом мыслю... потому что хвостики,
because I’ve got a soul, and that I am some	а вовсе не потому, что у меня душа и что я там
sort of image and likeness. All that is nonsense! Rakitin explained it all to me yesterday, brother, and it simply bowled me over. It’s magnificent,	какой-то образ и подобие, всё это глупости. Это, брат, мне Михаил еще вчера объяснял, и меня точно
Alyosha, this science! A new man’s arising—that I understand.... And yet I am sorry to lose God!”	обожгло. Великолепна, Алеша, эта наука! Новый человек пойдет, это-то я понимаю... А все-таки бога жалко!
“Well, that’s a good thing, anyway,” said Alyosha.	— Ну и то хорошо,— сказал Алеша.
“That I am sorry to lose God? It’s chemistry, brother, chemistry! There’s no help for it, your	— Что бога-то жалко? Химия, брат, химия! Нечего
reverence, you must make way for chemistry. And Rakitin does dislike God. Ough! doesn’t he dislike Him! That’s the sore point with all of them. But they conceal it. They tell lies. They pretend. ‘Will you preach this in your reviews?’ I asked him. ‘Oh, well, if I did it openly, they won’t let	делать, ваше преподобие, подвиньтесь немножко, химия идет! А не любит бога Ракитин, ух не любит! Это у них самое больное место у всех! Но скрывают. Лгут. Представляются. «Что же, будешь это проводить в отделении критики?» — спрашиваю. «Ну, явно-то
it through,’ he said. He laughed. ‘But what will become of men then?’ I asked him, ‘without God and immortal life? All things are lawful then, they can do what they like?’ ‘Didn’t you know?’ he said laughing,	не дадут»,— говорит, смеется. «Только как же, спрашиваю, после того человек-то? Без бога-то и без будущей жизни? Ведь это, стало быть, теперь всё позволено, всё можно делать?» «А ты и не знал?» — говорит.
‘a clever man can do what he likes,’ he said.	Смеется. «Умному, говорит, человеку всё можно,
‘A clever man knows his way about, but you’ve put your foot in it, committing a murder, and now you	умный человек умеет раков ловить, ну а вот ты, говорит,
are rotting in prison.’ He says that to my face! A regular pig! I used to kick such people out, but	убил и влопался и в тюрьме гниешь!» Это он мне-то говорит. Свинья естественная! Я этаких прежде
now I listen to them. He talks a lot of sense,	вон вышвыривал, ну а теперь слушаю. Много ведь и дельного
too. Writes well. He began reading me an article last week. I copied out three lines of it. Wait a minute. Here it is.” Mitya hurriedly pulled out a piece of paper from his pocket and read:	говорит. Умно тоже пишет. Он мне с неделю назад статью одну начал читать, я там три строки тогда нарочно выписал, вот постой, вот здесь. Митя, спеша, вынул из жилетного кармана бумажку и прочел: — «Чтоб
“ ‘In order to determine this question, it is	разрешить этот вопрос, необходимо прежде
above all essential to put one’s personality in contradiction to one’s reality.’ Do you understand that?”	всего поставить свою личность в разрез со своею действительностью». Понимаешь иль нет?
“No, I don’t,” said Alyosha. He looked at Mitya and listened to him with curiosity.	— Нет, не понимаю, — сказал Алеша. Он с любопытством приглядывался к Мите и слушал его.
“I don’t understand either. It’s dark and obscure, but intellectual. ‘Every one writes like that now,’ he says, ‘it’s the effect of their environment.’ They are afraid of the environment. He writes	— И я не понимаю. Темно и неясно, зато умно. «Все, говорит, так теперь пишут, потому что такая уж
poetry, too, the rascal. He’s written in honor of Madame Hohlakov’s foot. Ha ha ha!”	среда»... Среды боятся. Стихи тоже пишет, подлец, Хохлаковой ножку воспел, ха-ха-ха!
“I’ve heard about it,” said Alyosha. “Have you? And have you heard the poem?” “No.” “I’ve got it. Here it is. I’ll read it to you.	— Я слышал,— сказал Алеша. — Слышал? А стишонки слышал? — Нет. — У меня они есть, вот, я прочту. Ты не знаешь,
You don’t know—I haven’t told you—there’s quite a story about it. He’s a rascal! Three weeks ago he began to tease me. ‘You’ve got yourself	я тебе не рассказывал, тут целая история. Шельма! Три недели назад меня дразнить вздумал: «Ты вот,
into a mess, like a fool, for the sake of three thousand, but I’m going to collar a hundred and fifty	говорит, влопался как дурак из-за трех тысяч, а
thousand. I am going to marry a widow and	я полтораста их тяпну, на вдовице одной женюсь и каменный
buy a house in Petersburg.’ And he told me he was courting Madame Hohlakov. She hadn’t much brains in her youth, and now at forty she has lost what she had. ‘But she’s awfully sentimental,’ he says; ‘that’s how I shall get hold of her. When I marry	дом в Петербурге куплю». И рассказал мне, что строит куры Хохлаковой, а та и смолоду умна не была, а в сорок-то лет и совсем ума решилась. «Да чувствительна, говорит, уж очень, вот я ее на
her, I shall take her to Petersburg and there I shall start a newspaper.’ And his mouth was simply watering, the beast, not for the widow, but for the hundred	том и добью. Женюсь, в Петербург ее отвезу, а там газету издавать начну». И такая у него скверная сладострастная слюна на губах,— не на Хохлакову
and fifty thousand. And he made me believe it. He came to see me every day. ‘She is coming round,’ he declared. He was beaming with delight. And then, all of a sudden, he was turned out of the house. Perhotin’s carrying everything before him, bravo! I could kiss the silly old noodle for turning him out of the house. And he had written this	слюна, а на полтораста эти тысяч. И уверил меня, уверил; всё ко мне ходит, каждый день: поддается, говорит. Радостью сиял. А тут вдруг его и выгнали: Перхотин Петр Ильич взял верх, молодец! То есть так бы и расцеловал эту дурищу за то, что его прогнала! Вот он как ходил-то ко мне, тогда и сочинил эти стишонки.
doggerel. ‘It’s the first time I’ve soiled my hands with writing poetry,’ he said. ‘It’s to win her heart, so it’s in a good cause. When I get hold of the silly woman’s fortune, I can be of great social utility.’ They have this social justification for every nasty thing they do! ‘Anyway it’s better	«В первый раз, говорит, руки мараю, стихи пишу, для обольщения значит, для полезного дела. Забрав капитал у дурищи, гражданскую пользу потом принести могу». У них ведь всякой мерзости гражданское
than your Pushkin’s poetry,’ he said, ‘for I’ve managed	оправдание есть! «А все-таки, говорит, лучше твоего Пушкина написал, потому что и в шутовской
to advocate enlightenment even in that.’ I understand	стишок сумел гражданскую скорбь всучить». Это что
what he means about Pushkin, I quite see that, if he really was a man of talent and only wrote about women’s feet. But wasn’t Rakitin stuck up about his doggerel! The vanity of these fellows! ‘On the convalescence of the swollen foot of the object of my affections’—he thought of that for a title. He’s a waggish fellow. A captivating little foot, Though swollen and red and tender! The doctors come and plasters put, But still they cannot mend her. Yet, ’tis not for her foot I dread— A theme for Pushkin’s muse more fit— It’s not her foot, it is her head: I tremble for her loss of wit! For as her foot swells, strange to say, Her intellect is on the wane— Oh, for some remedy I pray That may restore both foot and brain! He is a pig, a regular pig, but he’s very arch, the rascal! And he really has put in a progressive idea. And wasn’t he angry when she kicked him out! He was gnashing his teeth!”	про Пушкина-то — я понимаю. Что же, если в самом деле способный был человек, а только ножки описывал! Да ведь гордился-то стишонками как! Самолюбие-то у них, самолюбие! «На выздоровление больной ножки моего предмета» — это он такое заглавие придумал — резвый человек! Уж какая ж эта ножка, Ножка, вспухшая немножко! Доктора к ней ездят, лечат, И бинтуют, и калечат. Не по ножкам я тоскую, — Пусть их Пушкин воспевает: По головке я тоскую, Что идей не понимает. Понимала уж немножко, Да вот ножка помешала! Пусть же вылечится ножка, Чтоб головка понимала. Свинья, чистая свинья, а игриво у мерзавца вышло! И действительно «гражданскую»-то всучил. А как рассердился, когда его выгнали. Скрежетал!
“He’s taken his revenge already,” said Alyosha. “He’s written a paragraph about Madame Hohlakov.”	— Он уже отмстил,— сказал Алеша.— Он про Хохлакову корреспонденцию написал.
And Alyosha told him briefly about the paragraph in _Gossip_. “That’s his doing, that’s his doing!” Mitya assented, frowning. “That’s him! These paragraphs ... I know	И Алеша рассказал ему наскоро о корреспонденции в газете «Слухи». — Это он, он! — подтвердил Митя нахмурившись, — это он! Эти корреспонденции... я ведь знаю...
... the insulting things that have been written about Grushenka, for instance.... And about Katya, too.... H’m!” He walked across the room with a harassed air.	то есть сколько низостей было уже написано, про Грушу, например!.. И про ту тоже, про Катю... Гм! Он озабоченно прошелся по комнате.
“Brother, I cannot stay long,” Alyosha said, after	— Брат, мне нельзя долго оставаться,— сказал, помолчав,
a pause. “To‐morrow will be a great and awful day	Алеша.— Завтра ужасный, великий день для тебя: божий
for you, the judgment of God will be accomplished ... I am amazed at you, you walk about here, talking of I don’t know what ...”	суд над тобой совершится... и вот я удивляюсь, ходишь ты и вместо дела говоришь бог знает о чем...
“No, don’t be amazed at me,” Mitya broke in warmly.	— Нет, не удивляйся,— горячо перебил Митя.— Что
“Am I to talk of that stinking dog? Of the murderer? We’ve talked enough of him. I don’t want to say more	же мне о смердящем этом псе говорить, что ли? Об убийце? Довольно мы с тобой об этом переговорили.
of the stinking son of Stinking Lizaveta! God will kill him, you will see. Hush!”	Не хочу больше о смердящем, сыне Смердящей! Его бог убьет, вот увидишь, молчи!
He went up to Alyosha excitedly and kissed him. His eyes glowed.	Он в волнении подошел к Алеше и вдруг поцеловал его. Глаза его загорелись.
“Rakitin wouldn’t understand it,” he began in a sort of exaltation; “but you, you’ll understand it all. That’s why I was thirsting for you. You see, there’s so much I’ve been wanting to tell you for	— Ракитин этого не поймет,— начал он весь как бы в каком-то восторге,— а ты, ты всё поймешь. Оттого и жаждал тебя. Видишь, я давно хотел тебе многое
ever so long, here, within these peeling walls, but	здесь, в этих облезлых стенах выразить, но
I haven’t said a word about what matters most; the moment never seems to have come. Now I can	молчал о главнейшем: время как будто всё еще не приходило.
wait no longer. I must pour out my heart to	Дождался теперь последнего срока, чтобы тебе душу
you. Brother, these last two months I’ve found in	вылить. Брат, я в себе в эти два последние месяца
myself a new man. A new man has risen up in me.	нового человека ощутил, воскрес во мне новый человек!
He was hidden in me, but would never have come to the surface, if it hadn’t been for this blow	Был заключен во мне, но никогда бы не явился, если

---

from heaven. I am afraid! And what do I care if	бы не этот гром. Страшно! И что мне в том,
I spend twenty years in the mines, breaking ore with a hammer? I am not a bit afraid of that—it’s	что в рудниках буду двадцать лет молотком руду выколачивать,
something else I am afraid of now: that that	не боюсь я этого вовсе, а другое мне страшно теперь:
new man may leave me. Even there, in the mines, under‐ground, I may find a human heart in another convict and murderer by my side, and I may make	чтобы не отошел от меня воскресший человек! Можно найти и там, в рудниках, под землею, рядом с собой, в таком же каторжном и убийце человеческое
friends with him, for even there one may live and	сердце и сойтись с ним, потому что и там можно
love and suffer. One may thaw and revive a frozen	жить, и любить, и страдать! Можно возродить и воскресить
heart in that convict, one may wait upon him for years, and at last bring up from the dark depths a lofty soul, a feeling, suffering creature; one may bring	в этом каторжном человеке замершее сердце, можно ухаживать за ним годы и выбить наконец из вертепа на свет уже душу высокую, страдальческое сознание,
forth an angel, create a hero! There are so many of	возродить ангела, воскресить героя! А их ведь много,
them, hundreds of them, and we are all to blame	их сотни, и все мы за них виноваты! Зачем мне тогда
for them. Why was it I dreamed of that ‘babe’ at such a moment? ‘Why is the babe so poor?’ That was a sign to me at that moment. It’s for the babe I’m going.	приснилось «дитё» в такую минуту? «Отчего бедно дитё?» Это пророчество мне было в ту минуту! За «дитё»
Because we are all responsible for all. For all the	и пойду. Потому что все за всех виноваты. За
‘babes,’ for there are big children as well as	всех «дитё», потому что есть малые дети и большие
little children. All are ‘babes.’ I go for all,	дети. Все — «дитё». За всех и пойду, потому что
because some one must go for all. I didn’t kill	надобно же кому-нибудь и за всех пойти. Я не убил
father, but I’ve got to go. I accept it. It’s all come to me here, here, within these peeling walls.	отца, но мне надо пойти. Принимаю! Мне это здесь всё пришло... вот в этих облезлых стенах. А их ведь
There are numbers of them there, hundreds of them underground, with hammers in their hands. Oh, yes, we shall be in chains and there will be no	много, их там сотни, подземных-то, с молотками в руках. О да, мы будем в цепях, и не будет воли, но тогда,
freedom, but then, in our great sorrow, we shall	в великом горе нашем, мы вновь воскреснем в радость,
rise again to joy, without which man cannot live nor God exist, for God gives joy: it’s His privilege—a	без которой человеку жить невозможно, а богу быть, ибо бог дает радость, это его привилегия, великая...
grand one. Ah, man should be dissolved in prayer! What should I be underground there without God?	Господи, истай человек в молитве! Как я буду там
Rakitin’s laughing! If they drive God from the earth,	под землей без бога? Врет Ракитин: если бога с земли
we shall shelter Him underground. One cannot exist	изгонят, мы под землей его сретим! Каторжному
in prison without God; it’s even more impossible	без бога быть невозможно, невозможнее даже,
than out of prison. And then we men underground	чем некаторжному! И тогда мы, подземные человеки,
will sing from the bowels of the earth a glorious hymn to God, with Whom is joy. Hail to God and His joy! I love Him!” Mitya was almost gasping for breath as he	запоем из недр земли трагический гимн богу, у которого радость! Да здравствует бог и его радость! Люблю его! Митя, произнося свою дикую речь, почти задыхался.
uttered his wild speech. He turned pale, his lips quivered, and tears rolled down his cheeks.	Он побледнел, губы его вздрагивали, из глаз катились слезы.
“Yes, life is full, there is life even underground,” he began again. “You wouldn’t believe, Alexey, how	— Нет, жизнь полна, жизнь есть и под землею! — начал он опять.— Ты не поверишь, Алексей, как
I want to live now, what a thirst for existence and	я теперь жить хочу, какая жажда существовать
consciousness has sprung up in me within these peeling	и сознавать именно в этих облезлых стенах во
walls. Rakitin doesn’t understand that; all he cares about is building a house and letting flats. But	мне зародилась! Ракитин этого не понимает, ему бы только дом выстроить да жильцов пустить, но я ждал
I’ve been longing for you. And what is suffering? I am not afraid of it, even if it were beyond reckoning.	тебя. Да и что такое страдание? Не боюсь его, хотя
I am not afraid of it now. I was afraid of it before.	бы оно было бесчисленно. Теперь не боюсь, прежде
Do you know, perhaps I won’t answer at the trial	боялся. Знаешь, я, может быть, не буду и отвечать
at all.... And I seem to have such strength in	на суде... И, кажется, столько во мне этой силы
me now, that I think I could stand anything, any suffering, only to be able to say and to repeat to myself every	теперь, что я всё поборю, все страдания, только чтобы сказать и говорить себе поминутно: я есмь! В
moment, ‘I exist.’ In thousands of agonies—I exist. I’m tormented on the rack—but I exist! Though I	тысяче мук — я есмь, в пытке корчусь — но есмь! В
sit alone on a pillar—I exist! I see the sun, and	столпе сижу, но и я существую, солнце вижу, а не
if I don’t see the sun, I know it’s there. And there’s a whole life in that, in knowing that	вижу солнца, то знаю, что оно есть. А знать, что есть
the sun is there. Alyosha, my angel, all these philosophies are the death of me. Damn them! Brother Ivan—”	солнце,— это уже вся жизнь. Алеша, херувим ты мой, меня убивают разные философии, черт их дери! Брат Иван...
“What of brother Ivan?” interrupted Alyosha, but Mitya did not hear.	— Что брат Иван? — перебил было Алеша, но Митя не расслышал.
“You see, I never had any of these doubts before,	— Видишь, я прежде этих всех сомнений никаких не
but it was all hidden away in me. It was perhaps	имел, но всё во мне это таилось. Именно, может,
just because ideas I did not understand were surging up in me, that I used to drink and fight and rage.	оттого, что идеи бушевали во мне неизвестные, я и пьянствовал, и дрался, и бесился. Чтоб утолить в
It was to stifle them in myself, to still them, to smother them. Ivan is not Rakitin, there is an	себе их, дрался, чтоб их усмирить, сдавить. Брат
idea in him. Ivan is a sphinx and is silent;	Иван не Ракитин, он таит идею. Брат Иван сфинкс и
he is always silent. It’s God that’s worrying me. That’s the only thing that’s worrying me. What if He doesn’t exist? What if Rakitin’s right—that	молчит, всё молчит. А меня бог мучит. Одно только это и мучит. А что, как его нет? Что, если прав Ракитин,
it’s an idea made up by men? Then if He doesn’t	что это идея искусственная в человечестве? Тогда,
exist, man is the chief of the earth, of the universe.	если его нет, то человек шеф земли, мироздания.
Magnificent! Only how is he going to be good without	Великолепно! Только как он будет добродетелен без
God? That’s the question. I always come back to that. For whom is man going to love then? To whom	бога-то? Вопрос! Я всё про это. Ибо кого же он будет
will he be thankful? To whom will he sing the hymn?	тогда любить, человек-то? Кому благодарен-то будет,
Rakitin laughs. Rakitin says that one can love humanity without God. Well, only a sniveling idiot can maintain	кому гимн-то воспоет? Ракитин смеется. Ракитин говорит, что можно любить человечество и без бога. Ну это
that. I can’t understand it. Life’s easy for Rakitin. ‘You’d better think about the extension of civic rights, or even of keeping down the price of meat. You	сморчок сопливый может только так утверждать, а я понять не могу. Легко жить Ракитину: «Ты,— говорит он мне сегодня,— о расширении гражданских прав человека хлопочи лучше али хоть о том, чтобы
will show your love for humanity more simply and	цена на говядину не возвысилась; этим проще и ближе
directly by that, than by philosophy.’ I answered	человечеству любовь окажешь, чем философиями». Я
him, ‘Well, but you, without a God, are more likely to raise the price of meat, if it suits you,	ему на это и отмочил: «А ты, говорю, без бога-то, сам еще на говядину цену набьешь, коль
and make a rouble on every copeck.’ He lost his temper.	под руку попадет, и наколотишь рубль на копейку».
But after all, what is goodness? Answer me that,	Рассердился. Ибо что такое добродетель? — отвечай
Alexey. Goodness is one thing with me and another	ты мне, Алексей. У меня одна добродетель, а у
with a Chinaman, so it’s a relative thing. Or isn’t it? Is it not relative? A treacherous question!	китайца другая — вещь, значит, относительная. Или нет? Или не относительная? Вопрос коварный! Ты не
You won’t laugh if I tell you it’s kept me awake two nights. I only wonder now how people can live	засмеешься, если скажу, что я две ночи не спал от этого. Я удивляюсь теперь только тому, как люди
and think nothing about it. Vanity! Ivan has	там живут и об этом ничего не думают. Суета! У Ивана
no God. He has an idea. It’s beyond me. But he	бога нет. У него идея. Не в моих размерах. Но
is silent. I believe he is a free‐mason. I asked him, but he is silent. I wanted to drink from the springs of his soul—he was silent. But once he did drop a word.”	он молчит. Я думаю, он масон. Я его спрашивал — молчит. В роднике у него хотел водицы испить — молчит. Один только раз одно словечко сказал.
“What did he say?” Alyosha took it up quickly.	— Что сказал? — поспешно поднял Алеша.
“I said to him, ‘Then everything is lawful,	— Я ему говорю: стало быть, всё позволено, коли
if it is so?’ He frowned. ‘Fyodor Pavlovitch, our papa,’ he said, ‘was a pig, but his ideas were	так? Он нахмурился: «Федор Павлович, говорит, папенька
right enough.’ That was what he dropped. That	наш, был поросенок, но мыслил он правильно». Вот
was all he said. That was going one better than Rakitin.”	ведь что отмочил. Только всего и сказал. Это уже почище Ракитина.
“Yes,” Alyosha assented bitterly. “When was he with you?”	— Да,— горько подтвердил Алеша.— Когда он у тебя был?
“Of that later; now I must speak of something else. I have said nothing about Ivan to you before. I put it off to the last. When my business here	— Об этом после, теперь другое. Я об Иване не говорил тебе до сих пор почти ничего. Откладывал до конца. Когда эта штука моя здесь кончится и скажут приговор,
is over and the verdict has been given, then I’ll tell you something. I’ll tell you everything. We’ve	тогда тебе кое-что расскажу, всё расскажу. Страшное
something tremendous on hand.... And you shall be	тут дело одно... А ты будешь мне судья в этом деле.
my judge in it. But don’t begin about that now;	А теперь и не начинай об этом, теперь молчок. Вот
be silent. You talk of to‐morrow, of the trial; but, would you believe it, I know nothing about it.”	ты говоришь об завтрашнем, о суде, а веришь ли, я ничего не знаю.
“Have you talked to the counsel?” “What’s the use of the counsel? I told him all about it. He’s a soft, city‐bred rogue—a Bernard! But he doesn’t believe me—not a bit of it. Only	— Ты с этим адвокатом говорил? — Что адвокат! Я ему про всё говорил. Мягкая шельма, столичная. Бернар! Только не верит мне ни на сломанный
imagine, he believes I did it. I see it. ‘In that	грош. Верит, что я убил, вообрази себе,— уж я вижу.
case,’ I asked him, ‘why have you come to defend	«Зачем же, спрашиваю, в таком случае вы меня защищать
me?’ Hang them all! They’ve got a doctor down,	приехали?» Наплевать на них. Тоже доктора выписали,
too, want to prove I’m mad. I won’t have that! Katerina	сумасшедшим хотят меня показать. Не позволю!
Ivanovna wants to do her ‘duty’ to the end, whatever	Катерина Ивановна «свой долг» до конца исполнить
the strain!” Mitya smiled bitterly. “The cat! Hard‐hearted creature! She knows that I said of her at Mokroe that she was a woman of ‘great wrath.’ They	хочет. С натуги! — Митя горько усмехнулся. — Кошка! Жестокое сердце! А ведь она знает, что я про нее сказал тогда в Мокром, что она «великого гнева»
repeated it. Yes, the facts against me have grown	женщина! Передали. Да, показания умножились, как
numerous as the sands of the sea. Grigory sticks	песок морской! Григорий стоит на своем. Григорий
to his point. Grigory’s honest, but a fool. Many people are honest because they are fools: that’s	честен, но дурак. Много людей честных благодаря
Rakitin’s idea. Grigory’s my enemy. And there are some people who are better as foes than friends.	тому, что дураки. Это — мысль Ракитина. Григорий мне враг. Иного выгоднее иметь в числе врагов, чем друзей.
I mean Katerina Ivanovna. I am afraid, oh, I am	Говорю это про Катерину Ивановну. Боюсь, ох боюсь,
afraid she will tell how she bowed to the ground	что она на суде расскажет про земной поклон после
after that four thousand. She’ll pay it back to the last farthing. I don’t want her sacrifice;	четырех-то тысяч пятисот! До конца отплатит, последний
they’ll put me to shame at the trial. I wonder how I can stand it. Go to her, Alyosha, ask her not to	кодрант. Не хочу ее жертвы! Устыдят они меня на суде! Как-то вытерплю. Сходи к ней, Алеша, попроси ее,
speak of that in the court, can’t you? But damn it all, it doesn’t matter! I shall get through somehow. I don’t pity her. It’s her own doing. She deserves	чтобы не говорила этого на суде. Аль нельзя? Да черт, всё равно, вытерплю! А ее не жаль. Сама
what she gets. I shall have my own story to tell,	желает. Поделом вору мука. Я, Алексей, свою речь
Alexey.” He smiled bitterly again. “Only ... only	скажу.— Он опять горько усмехнулся. — Только...
Grusha, Grusha! Good Lord! Why should she have such suffering to bear?” he exclaimed suddenly, with	только Груша-то, Груша-то, господи! Она-то за что такую муку на себя теперь примет! — воскликнул
tears. “Grusha’s killing me; the thought of her’s	он вдруг со слезами.— Убивает меня Груша, мысль
killing me, killing me. She was with me just now....”	о ней убивает меня, убивает! Она давеча была у меня...
“She told me she was very much grieved by you to‐day.”	— Она мне рассказывала. Она очень была сегодня тобою огорчена.
“I know. Confound my temper! It was jealousy. I was	— Знаю. Черт меня дери за характер. Приревновал!
sorry, I kissed her as she was going. I didn’t ask her forgiveness.”	Отпуская раскаялся, целовал ее. Прощенья не попросил.
“Why didn’t you?” exclaimed Alyosha. Suddenly Mitya laughed almost mirthfully.	— Почему не попросил? — воскликнул Алеша. Митя вдруг почти весело рассмеялся.
“God preserve you, my dear boy, from ever asking	— Боже тебя сохрани, милого мальчика, когда-нибудь
forgiveness for a fault from a woman you love.	у любимой женщины за вину свою прощения просить!
From one you love especially, however greatly you may have been in fault. For a woman—devil only knows what to make of a woman! I know something about them, anyway. But try acknowledging you are in fault to a woman. Say, ‘I am sorry, forgive me,’ and a shower of reproaches will follow! Nothing will make her forgive you simply and directly, she’ll	У любимой особенно, особенно, как бы ни был ты пред ней виноват! Потому женщина — это, брат, черт знает что такое, уж в них-то я по крайней мере знаю толк! Ну попробуй пред ней сознаться в вине, «виноват, дескать, прости, извини»: тут-то и пойдет град попреков! Ни за что не простит прямо и просто,
humble you to the dust, bring forward things that	а унизит тебя до тряпки, вычитает, чего даже
have never happened, recall everything, forget	не было, всё возьмет, ничего не забудет, своего
nothing, add something of her own, and only then forgive you. And even the best, the best of them do it. She’ll scrape up all the scrapings and load	прибавит, и тогда уж только простит. И это еще лучшая, лучшая из них! Последние поскребки выскребет и
them on your head. They are ready to flay you alive, I tell you, every one of them, all these	всё тебе на голову сложит — такая, я тебе скажу, живодерность в них сидит, во всех до единой; в этих
angels without whom we cannot live! I tell you plainly	ангелах-то, без которых жить-то нам невозможно! Видишь, голубчик, я откровенно и просто скажу: всякий
and openly, dear boy, every decent man ought to be under some woman’s thumb. That’s my conviction—not	порядочный человек должен быть под башмаком хоть у какой-нибудь женщины. Таково мое убеждение;
conviction, but feeling. A man ought to be magnanimous,	не убеждение, а чувство. Мужчина должен быть великодушен,
and it’s no disgrace to a man! No disgrace to a hero, not even a Cæsar! But don’t ever beg her pardon all the same for anything. Remember that rule	и мужчину это не замарает. Героя даже не замарает, Цезаря не замарает! Ну, а прощения все-таки не проси, никогда и ни за что. Помни правило: преподал тебе
given you by your brother Mitya, who’s come to	его брат твой Митя, от женщин погибший. Нет,
ruin through women. No, I’d better make it up to Grusha somehow, without begging pardon. I worship	уж я лучше без прощения Груше чем-нибудь заслужу.
her, Alexey, worship her. Only she doesn’t see it. No, she still thinks I don’t love her enough.	Благоговею я пред ней, Алексей, благоговею! Не видит только она этого, нет, всё ей мало любви. И
And she tortures me, tortures me with her love. The past was nothing! In the past it was only those	томит она меня, любовью томит. Что прежде! Прежде
infernal curves of hers that tortured me, but now	меня только изгибы инфернальные томили, а теперь
I’ve taken all her soul into my soul and through her I’ve become a man myself. Will they marry us? If they don’t, I shall die of jealousy. I imagine	я всю ее душу в свою душу принял и через нее сам человеком стал! Повенчают ли нас? А без того я
something every day.... What did she say to you about me?” Alyosha repeated all Grushenka had said to him that day. Mitya listened, made him repeat things, and seemed pleased. “Then she is not angry at my being jealous?” he exclaimed.	умру от ревности. Так и снится что-нибудь каждый день... Что она тебе обо мне говорила? Алеша повторил все давешние речи Грушеньки. Митя выслушал подробно, многое переспросил и остался доволен. — Так не сердится, что ревную,— воскликнул он.—
“She is a regular woman! ‘I’ve a fierce heart myself!’ Ah, I love such fierce hearts, though I can’t bear any one’s being jealous of me. I can’t	Прямо женщина! «У меня у самой жестокое сердце». Ух, люблю таких, жестоких-то, хотя и не терплю,
endure it. We shall fight. But I shall love her,	когда меня ревнуют, не терплю! Драться будем. Но
I shall love her infinitely. Will they marry us? Do they let convicts marry? That’s the question. And without her I can’t exist....”	любить, — любить ее буду бесконечно. Повенчают ли нас? Каторжных разве венчают? Вопрос. А без нее я жить не могу...
Mitya walked frowning across the room. It was almost dark. He suddenly seemed terribly worried.	Митя нахмуренно прошелся по комнате. В комнате становилось почти темно. Он вдруг стал страшно озабочен.
“So there’s a secret, she says, a secret? We have got up a plot against her, and Katya is mixed up in it, she thinks. No, my good Grushenka, that’s not it. You are very wide of the mark, in your foolish	— Так секрет, говорит, секрет? У меня, дескать, втроем против нее заговор, и «Катька», дескать, замешана? Нет, брат Грушенька, это не то. Ты тут маху дала, своего глупенького женского маху!
feminine way. Alyosha, darling, well, here goes! I’ll tell you our secret!”	Алеша, голубчик, эх, куда ни шло! Открою я тебе наш секрет!
He looked round, went close up quickly to Alyosha, who was standing before him, and whispered to him	Он оглянулся во все стороны, быстро вплоть подошел к стоявшему пред ним Алеше и зашептал ему с таинственным
with an air of mystery, though in reality no one could hear them: the old warder was dozing in the	видом, хотя по-настоящему их никто не мог слышать:
corner, and not a word could reach the ears of the soldiers on guard. “I will tell you all our secret,” Mitya whispered hurriedly. “I meant to tell you later, for how	старик сторож дремал в углу на лавке, а до караульных солдат ни слова не долетало. — Я тебе всю нашу тайну открою! — зашептал спеша Митя.— Хотел потом открыть, потому что без тебя разве
could I decide on anything without you? You are everything to me. Though I say that Ivan is superior to us, you are my angel. It’s your	могу на что решиться? Ты у меня всё. Я хоть и говорю, что Иван над нами высший, но ты у меня херувим.
decision will decide it. Perhaps it’s you that is superior and not Ivan. You see, it’s	Только твое решение решит. Может, ты-то и есть высший человек, а не Иван. Видишь, тут дело совести,
a question of conscience, question of the higher conscience—the secret is so important that I can’t settle it	дело высшей совести — тайна столь важная, что я
myself, and I’ve put it off till I could speak to you. But anyway it’s too early to decide now,	справиться сам не смогу и всё отложил до тебя. А все-таки теперь рано решать, потому надо ждать
for we must wait for the verdict. As soon as the verdict is given, you shall decide my fate. Don’t	приговора: приговор выйдет, тогда ты и решишь
decide it now. I’ll tell you now. You listen, but	судьбу. Теперь не решай; я тебе сейчас скажу, ты услышишь,
don’t decide. Stand and keep quiet. I won’t tell you everything. I’ll only tell you the	но не решай. Стой и молчи. Я тебе не всё открою.
idea, without details, and you keep quiet. Not a question, not a movement. You agree? But,	Я тебе только идею скажу, без подробностей, а ты молчи. Ни вопроса, ни движения, согласен? А
goodness, what shall I do with your eyes? I’m afraid your eyes will tell me your decision, even if	впрочем, господи, куда я дену глаза твои? Боюсь, глаза твои скажут решение, хотя бы ты и молчал. Ух,
you don’t speak. Oo! I’m afraid! Alyosha, listen! Ivan suggests my _escaping_. I won’t tell you the details: it’s all been thought out: it can all	боюсь! Алеша, слушай: брат Иван мне предлагает бежать. Подробностей не говорю: всё предупреждено, всё
be arranged. Hush, don’t decide. I should go to America	может устроиться. Молчи, не решай. В Америку с Грушей.
with Grusha. You know I can’t live without Grusha! What if they won’t let her follow me to Siberia? Do they let convicts get married? Ivan thinks not. And without Grusha what should I do there	Ведь я без Груши жить не могу! Ну как ее ко мне там не пустят? Каторжных разве венчают? Брат Иван говорит, что нет. А без Груши что я там
underground with a hammer? I should only smash my skull with the hammer! But, on the other hand, my conscience? I should have run away from suffering. A sign has come, I reject the sign. I	под землей с молотком-то? Я себе только голову раздроблю этим молотком! А с другой стороны, совесть-то? От страдания ведь убежал! Было указание — отверг
have a way of salvation and I turn my back on it.	указание, был путь очищения — поворотил налево
Ivan says that in America, ‘with the good‐will,’	кругом. Иван говорит, что в Америке «при добрых наклонностях»
I can be of more use than underground. But	можно больше пользы принести, чем под землей. Ну,
what becomes of our hymn from underground? What’s	а гимн-то наш подземный где состоится? Америка что,
America? America is vanity again! And there’s a lot of swindling in America, too, I expect. I should have run away from crucifixion! I tell you, you	Америка опять суета! Да и мошенничества тоже, я думаю, много в Америке-то. От распятья убежал!
know, Alexey, because you are the only person who	Потому ведь говорю тебе, Алексей, что ты один
can understand this. There’s no one else. It’s folly, madness to others, all I’ve told you of the hymn. They’ll say I’m out of my mind or a fool.	понять это можешь, а больше никто, для других это глупости, бред, вот всё то, что я тебе про гимн говорил. Скажут, с ума сошел аль дурак. А я не
I am not out of my mind and I am not a fool. Ivan understands about the hymn, too. He understands, only he doesn’t answer—he doesn’t speak. He doesn’t	сошел с ума, да и не дурак. Понимает про гимн и Иван, ух понимает, только на это не отвечает,
believe in the hymn. Don’t speak, don’t speak. I see how you look! You have already decided. Don’t decide, spare me! I can’t live without Grusha. Wait till after the trial!”	молчит. Гимну не верит. Не говори, не говори: я ведь вижу, как ты смотришь: ты уж решил! Не решай, пощади меня, я без Груши жить не могу, подожди суда!
Mitya ended beside himself. He held Alyosha with	Митя кончил как исступленный. Он держал Алешу
both hands on his shoulders, and his yearning, feverish eyes were fixed on his brother’s. “They don’t let convicts marry, do they?” he repeated for the third time in a supplicating voice.	обеими руками за плечи и так и впился в его глаза своим жаждущим, воспаленным взглядом. — Каторжных разве венчают? — повторил он в третий раз, молящим голосом.
Alyosha listened with extreme surprise and was deeply moved.	Алеша слушал с чрезвычайным удивлением и глубоко был потрясен.
“Tell me one thing,” he said. “Is Ivan very keen on it, and whose idea was it?” “His, his, and he is very keen on it. He didn’t	— Скажи мне одно, — проговорил он, — Иван очень настаивает, и кто это выдумал первый?
come to see me at first, then he suddenly came a	— Он, он выдумал, он настаивает! Он ко мне всё не
week ago and he began about it straight away. He is awfully keen on it. He doesn’t ask me,	ходил и вдруг пришел неделю назад и прямо с этого начал. Страшно настаивает. Не просит, а велит.
but orders me to escape. He doesn’t doubt of my obeying him, though I showed him all my heart as I have	В послушании не сомневается, хотя я ему всё мое
to you, and told him about the hymn, too.	сердце, как тебе, вывернул и про гимн говорил.
He told me he’d arrange it; he’s found out about everything. But of that later. He’s simply set on it. It’s all a matter of money: he’ll pay ten	Он мне рассказал, как и устроит, все сведения собрал, но это потом. До истерики хочет. Главное
thousand for escape and give me twenty thousand for America. And he says we can arrange a magnificent escape for ten thousand.”	деньги: десять тысяч, говорит, тебе на побег, а двадцать тысяч на Америку, а на десять тысяч, говорит, мы великолепный побег устроим.
“And he told you on no account to tell me?” Alyosha asked again. “To tell no one, and especially not you; on no	— И мне отнюдь не велел передавать? — переспросил снова Алеша. — Отнюдь, никому, а главное, тебе: тебе ни за
account to tell you. He is afraid, no doubt, that you’ll stand before me as my conscience. Don’t tell him I told you. Don’t tell him, for anything.”	что! Боится, верно, что ты как совесть предо мной станешь. Не говори ему, что я тебе передал. Ух, не говори!
“You are right,” Alyosha pronounced; “it’s impossible to decide anything before the trial is over. After	— Ты прав, — решил Алеша, — решить невозможно раньше
the trial you’ll decide of yourself. Then you’ll find that new man in yourself and he will decide.”	приговора суда. После суда сам и решишь; тогда сам в себе нового человека найдешь, он и решит.
“A new man, or a Bernard who’ll decide _à la_	— Нового человека аль Бернара, тот и решит
Bernard, for I believe I’m a contemptible Bernard myself,” said Mitya, with a bitter grin.	по-бернаровски! Потому, кажется, я и сам Бернар презренный! — горько осклабился Митя.
“But, brother, have you no hope then of being acquitted?”	— Но неужели, неужели, брат, ты так уж совсем не надеешься оправдаться?
Mitya shrugged his shoulders nervously and shook his head. “Alyosha, darling, it’s time you were going,” he said, with a sudden haste. “There’s the superintendent	Митя судорожно вскинул вверх плечами и отрицательно покачал головой. — Алеша, голубчик, тебе пора! — вдруг заспешил
shouting in the yard. He’ll be here directly. We are	он. — Смотритель закричал на дворе, сейчас
late; it’s irregular. Embrace me quickly. Kiss me!	сюда будет. Нам поздно, беспорядок. Обними меня
Sign me with the cross, darling, for the cross I have to bear to‐morrow.”	поскорей, поцелуй, перекрести меня, голубчик, перекрести на завтрашний крест...
They embraced and kissed.	Они обнялись и поцеловались.
“Ivan,” said Mitya suddenly, “suggests my escaping; but, of course, he believes I did it.”	— А Иван-то, — проговорил вдруг Митя, — бежать-то предложил, а сам ведь верит, что я убил!
A mournful smile came on to his lips. “Have you asked him whether he believes it?” asked Alyosha.	Грустная усмешка выдавилась на его губах. — Ты спрашивал его: верит он или нет? — спросил Алеша.
“No, I haven’t. I wanted to, but I couldn’t. I hadn’t the courage. But I saw it from his eyes. Well, good‐by!”	— Нет, не спрашивал. Хотел спросить, да не смог, силы не хватило. Да всё равно, я ведь по глазам вижу. Ну, прощай!
Once more they kissed hurriedly, and Alyosha was just going out, when Mitya suddenly called him back. “Stand facing me! That’s right!” And again he seized	Еще раз поцеловались наскоро, и Алеша уже было вышел, как вдруг Митя кликнул его опять: — Становись предо мной, вот так.
Alyosha, putting both hands on his shoulders. His	И он опять крепко схватил Алешу обеими руками за плечи.
face became suddenly quite pale, so that it was dreadfully apparent, even through the gathering darkness. His lips twitched, his eyes fastened upon Alyosha.	Лицо его стало вдруг совсем бледно, так что почти в темноте это было страшно заметно. Губы перекосились, взгляд впился в Алешу.
“Alyosha, tell me the whole truth, as you would before	— Алеша, говори мне полную правду, как пред господом
God. Do you believe I did it? Do you, do you in yourself,	богом: веришь ты, что я убил, или не веришь? Ты-то,
believe it? The whole truth, don’t lie!” he cried desperately.	сам-то ты, веришь или нет? Полную правду, не лги! — крикнул он ему исступленно.
Everything seemed heaving before Alyosha, and he felt something like a stab at his heart. “Hush! What do you mean?” he faltered helplessly.	Алешу как бы всего покачнуло, а в сердце его, он слышал это, как бы прошло что-то острое. — Полно, что ты... — пролепетал было он как потерянный.
“The whole truth, the whole, don’t lie!” repeated Mitya.	— Всю правду, всю, не лги! — повторил Митя.
“I’ve never for one instant believed that you were the murderer!” broke in a shaking voice from	— Ни единой минуты не верил, что ты убийца, — вдруг
Alyosha’s breast, and he raised his right hand in the air, as though calling God to witness his words.	вырвалось дрожащим голосом из груди Алеши, и он поднял правую руку вверх, как бы призывая бога в свидетели
Mitya’s whole face was lighted up with bliss. “Thank you!” he articulated slowly, as though letting a sigh escape him after fainting. “Now you have given me new life. Would you believe it, till this moment I’ve been afraid to ask you, you, even you. Well,	своих слов. Блаженство озарило мгновенно всё лицо Мити. — Спасибо тебе! — выговорил он протяжно, точно испуская вздох после обморока. — Теперь ты меня возродил... Веришь ли: до сих пор боялся спросить тебя, это тебя-то, тебя! Ну иди, иди! Укрепил ты
go! You’ve given me strength for to‐morrow. God bless you! Come, go along! Love Ivan!” was Mitya’s last word.	меня на завтра, благослови тебя бог! Ну, ступай, люби Ивана! — вырвалось последним словом у Мити.
Alyosha went out in tears. Such distrustfulness	Алеша вышел весь в слезах. Такая степень мнительности
in Mitya, such lack of confidence even to him, to	Мити, такая степень недоверия его даже к нему, к
Alyosha—all this suddenly opened before Alyosha an	Алеше, — всё это вдруг раскрыло пред Алешей такую
unsuspected depth of hopeless grief and despair	бездну безвыходного горя и отчаяния в душе его несчастного
in the soul of his unhappy brother. Intense, infinite	брата, какой он и не подозревал прежде. Глубокое, бесконечное сострадание вдруг охватило и измучило
compassion overwhelmed him instantly. There was a	его мгновенно. Пронзенное сердце его страшно
poignant ache in his torn heart. “Love Ivan!”—he suddenly recalled Mitya’s words. And he was going to Ivan. He badly wanted to see Ivan all day. He was as much worried about Ivan as about Mitya, and more than ever now.	болело, «Люби Ивана!» — вспомнились ему вдруг сейчашние слова Мити. Да он и шел к Ивану. Ему еще утром страшно надо было видеть Ивана. Не менее, как Митя, его мучил Иван, а теперь, после свидания с братом, более чем когда-нибудь.
Chapter V. Not You, Not You!	V НЕ ТЫ, НЕ ТЫ!
On the way to Ivan he had to pass the house where Katerina Ivanovna was living. There was light in	По дороге к Ивану пришлось ему проходить мимо дома, в котором квартировала Катерина Ивановна.
the windows. He suddenly stopped and resolved to go in. He had not seen Katerina Ivanovna for more than a week. But now it struck him that Ivan	В окнах был свет. Он вдруг остановился и решил войти. Катерину Ивановну он не видал уже более недели. Но ему теперь пришло на ум, что Иван может
might be with her, especially on the eve of the terrible	быть сейчас у ней, особенно накануне такого дня.
day. Ringing, and mounting the staircase, which was dimly lighted by a Chinese lantern, he saw a man coming down, and as they met, he recognized him as his brother. So he was just coming from Katerina Ivanovna.	Позвонив и войдя на лестницу, тускло освещенную китайским фонарем, он увидал спускавшегося сверху человека, в котором, поравнявшись, узнал брата. Тот, стало быть, выходил уже от Катерины Ивановны.
“Ah, it’s only you,” said Ivan dryly. “Well, good‐by! You are going to her?”	— Ах, это только ты, — сказал сухо Иван Федорович. — Ну, прощай. Ты к ней?
“Yes.” “I don’t advise you to; she’s upset and you’ll upset her more.” A door was instantly flung open above, and a voice cried suddenly: “No, no! Alexey Fyodorovitch, have you come from him?” “Yes, I have been with him.”	— Да. Не советую, она «в волнении», и ты еще пуще ее расстроишь. — Нет, нет! — прокричал вдруг голос сверху из отворившейся мигом двери. — Алексей Федорович, вы от него? — Да, я был у него.
“Has he sent me any message? Come up, Alyosha, and	— Мне что-нибудь прислал сказать? Войдите, Алеша,
you, Ivan Fyodorovitch, you must come back, you must. Do you hear?”	и вы, Иван Федорович, непременно, непременно воротитесь. Слы-ши-те!
There was such a peremptory note in Katya’s voice that Ivan, after a moment’s hesitation, made up his mind to go back with Alyosha.	В голосе Кати зазвучала такая повелительная нотка, что Иван Федорович, помедлив одно мгновение, решился, однако же, подняться опять вместе с Алешей.
“She was listening,” he murmured angrily to himself, but Alyosha heard it.	— Подслушивала! — раздражительно прошептал он про себя, но Алеша расслышал.
“Excuse my keeping my greatcoat on,” said Ivan, going into the drawing‐ room. “I won’t sit down. I won’t stay more than a minute.” “Sit down, Alexey Fyodorovitch,” said Katerina	— Позвольте мне остаться в пальто, — проговорил Иван Федорович, вступая в залу. — Я и не сяду. Я более одной минуты не останусь. — Садитесь, Алексей
Ivanovna, though she remained standing. She had changed	Федорович, — проговорила Катерина Ивановна, сама
very little during this time, but there was an ominous	оставаясь стоя. Она изменилась мало за это время,
gleam in her dark eyes. Alyosha remembered afterwards that she had struck him as particularly handsome at that moment. “What did he ask you to tell me?”	но темные глаза ее сверкали зловещим огнем. Алеша помнил потом, что она показалась ему чрезвычайно хороша собой в ту минуту. — Что ж он велел передать?
“Only one thing,” said Alyosha, looking her straight	— Только одно, — сказал Алеша, прямо смотря
in the face, “that you would spare yourself and say	ей в лицо, — чтобы вы щадили себя и не показывали
nothing at the trial of what” (he was a little confused)	ничего на суде о том... — он несколько замялся,
“... passed between you ... at the time of your first acquaintance ... in that town.”	— что было между вами... во время самого первого вашего знакомства... в том городе...
“Ah! that I bowed down to the ground for that money!”	— А, это про земной поклон за те деньги! — подхватила
She broke into a bitter laugh. “Why, is he afraid	она, горько рассмеявшись. — Что ж, он за себя или
for me or for himself? He asks me to spare—whom? Him or myself? Tell me, Alexey Fyodorovitch!”	за меня боится — а? Он сказал, чтоб я щадила — кого же? Его иль себя? Говорите, Алексей Федорович.
Alyosha watched her intently, trying to understand her. “Both yourself and him,” he answered softly. “I am glad to hear it,” she snapped out maliciously, and she suddenly blushed.	Алеша всматривался пристально, стараясь понять ее. — И себя, и его, — проговорил он тихо. — То-то, — как-то злобно отчеканила она и вдруг
“You don’t know me yet, Alexey Fyodorovitch,” she	покраснела. — Вы не знаете еще меня, Алексей Федорович,
said menacingly. “And I don’t know myself yet. Perhaps you’ll want to trample me under foot after my examination to‐morrow.” “You will give your evidence honorably,” said Alyosha; “that’s all that’s wanted.”	— грозно сказала она, — да и я еще не знаю себя. Может быть, вы захотите меня растоптать ногами после завтрашнего допроса. — Вы покажете честно, — сказал Алеша, — только этого и надо.
“Women are often dishonorable,” she snarled.	— Женщина часто бесчестна, — проскрежетала
“Only an hour ago I was thinking I felt afraid to touch that monster ... as though he were a reptile ... but no, he is still a human being to me! But	она. — Я еще час тому думала, что мне страшно дотронуться до этого изверга... как до гада... и вот нет,
did he do it? Is he the murderer?” she cried, all of a sudden, hysterically, turning quickly to	он всё еще для меня человек! Да убил ли он? Он ли убил? — воскликнула она вдруг истерически, быстро
Ivan. Alyosha saw at once that she had asked Ivan that question before, perhaps only a moment before he came in, and not for the first time, but for the hundredth, and that they had ended by quarreling. “I’ve been to see Smerdyakov.... It was you, you who	обращаясь к Ивану Федоровичу. Алеша мигом понял, что этот самый вопрос она уже задавала Ивану Федоровичу, может, всего за минуту пред его приходом, и не в первый раз, а в сотый, и что кончили они ссорой. — Я была у Смердякова... Это ты, ты убедил меня,
persuaded me that he murdered his father. It’s only you I believed!” she continued, still addressing Ivan. He gave her a sort of strained smile. Alyosha started at her tone. He had not suspected such familiar intimacy between them.	что он отцеубийца. Я только тебе и поверила! — продолжала она, всё обращаясь к Ивану Федоровичу. Тот как бы с натуги усмехнулся. Алеша вздрогнул, услышав это ты. Он и подозревать не мог таких отношений.
“Well, that’s enough, anyway,” Ivan cut short the	— Ну, однако, довольно, — отрезал Иван. — Я пойду.
conversation. “I am going. I’ll come to‐morrow.” And turning at once, he walked out of the room and went straight downstairs.	Приду завтра. — И тотчас же повернувшись, вышел из комнаты и прошел прямо на лестницу. Катерина
With an imperious gesture, Katerina Ivanovna seized Alyosha by both hands.	Ивановна вдруг с каким-то повелительным жестом схватила Алешу за обе руки.
“Follow him! Overtake him! Don’t leave him alone for a minute!” she said, in a hurried whisper. “He’s mad! Don’t you know that he’s mad? He is in a fever, nervous fever. The doctor told me so. Go, run after him....”	— Ступайте за ним! Догоните его! Не оставляйте его одного ни минуты, — быстро зашептала она. — Он помешанный. Вы не знаете, что он помешался? У него горячка, нервная горячка! Мне доктор говорил, идите, бегите за ним...
Alyosha jumped up and ran after Ivan, who was not fifty paces ahead of him.	Алеша вскочил и бросился за Иваном Федоровичем. Тот не успел отойти и пятидесяти шагов.
“What do you want?” He turned quickly on Alyosha,	— Чего тебе? — вдруг обернулся он к Алеше, видя,
seeing that he was running after him. “She told you	что тот его догоняет, — велела тебе бежать за
to catch me up, because I’m mad. I know it all by heart,” he added irritably.	мной, потому что я сумасшедший. Знаю наизусть, — раздражительно прибавил он.
“She is mistaken, of course; but she is right that	— Она, разумеется, ошибается, но она права, что ты
you are ill,” said Alyosha. “I was looking at your face just now. You look very ill, Ivan.” Ivan walked on without stopping. Alyosha followed him.	болен, — сказал Алеша. — Я сейчас смотрел у ней на твое лицо; у тебя очень больное лицо, очень, Иван! Иван шел не останавливаясь. Алеша за ним.
“And do you know, Alexey Fyodorovitch, how people	— А ты знаешь, Алексей Федорович, как сходят с ума?
do go out of their mind?” Ivan asked in a voice suddenly quiet, without a trace of irritation, with a note of the simplest curiosity.	— спросил Иван совсем вдруг тихим, совсем уже не раздражительным голосом, в котором внезапно послышалось самое простодушное любопытство.
“No, I don’t. I suppose there are all kinds of insanity.”	— Нет, не знаю; полагаю, что много разных видов сумасшествия.
“And can one observe that one’s going mad oneself?”	— А над самим собой можно наблюдать, что сходишь с ума?
“I imagine one can’t see oneself clearly in such circumstances,” Alyosha answered with surprise. Ivan paused for half a minute.	— Я думаю, нельзя ясно следить за собой в таком случае, — с удивлением отвечал Алеша. Иван на полминутки примолк.
“If you want to talk to me, please change the subject,” he said suddenly. “Oh, while I think of it, I have a letter for you,” said Alyosha timidly, and he took Lise’s note from his pocket and held it out to Ivan. They	— Если ты хочешь со мной о чем говорить, то перемени, пожалуйста, тему, — сказал он вдруг. — А вот, чтобы не забыть, к тебе письмо, — робко проговорил Алеша и, вынув из кармана, протянул
were just under a lamp‐post. Ivan recognized the handwriting at once. “Ah, from that little demon!” he laughed maliciously, and, without opening the envelope, he tore it into bits and threw it in the air. The bits were scattered by the wind.	к нему письмо Лизы. Они как раз подошли к фонарю. Иван тотчас же узнал руку. — А, это от того бесенка! — рассмеялся он злобно и, не распечатав конверта, вдруг разорвал его на несколько кусков и бросил на ветер. Клочья разлетелись.
“She’s not sixteen yet, I believe, and already offering	— Шестнадцати лет еще нет, кажется, и уж предлагается!
herself,” he said contemptuously, striding along the street again. “How do you mean, offering herself?” exclaimed Alyosha. “As wanton women offer themselves, to be sure.”	— презрительно проговорил он, опять зашагав по улице. — Как предлагается? — воскликнул Алеша. — Известно, как развратные женщины предлагаются.
“How can you, Ivan, how can you?” Alyosha cried	— Что ты, Иван, что ты? — горестно и горячо заступился
warmly, in a grieved voice. “She is a child; you are insulting a child! She is ill; she is very ill, too. She is on the verge of insanity, too, perhaps....	Алеша. — Это ребенок, ты обижаешь ребенка! Она больна, она сама очень больна, она тоже, может быть, с ума сходит... Я не мог тебе не передать ее письма...
I had hoped to hear something from you ... that would save her.”	Я, напротив, от тебя хотел что услышать... чтобы спасти ее.
“You’ll hear nothing from me. If she is a child I am not her nurse. Be quiet, Alexey. Don’t go on about her. I am not even thinking about it.”	— Нечего тебе от меня слышать. Коль она ребенок, то я ей не нянька. Молчи, Алексей. Не продолжай. Я об этом даже не думаю.
They were silent again for a moment.	Помолчали опять с минуту.
“She will be praying all night now to the Mother	— Она теперь всю ночь молить божию матерь будет,
of God to show her how to act to‐morrow at the trial,” he said sharply and angrily again.	чтоб указала ей, как завтра на суде поступить, — резко и злобно заговорил он вдруг опять.
“You ... you mean Katerina Ivanovna?”	— Ты... ты об Катерине Ивановне?
“Yes. Whether she’s to save Mitya or ruin him. She’ll pray for light from above. She can’t make up her mind for herself, you see. She has not had time to	— Да. Спасительницей или губительницей Митеньки ей явиться? О том молить будет, чтоб озарило ее душу. Сама еще, видите ли, не знает, приготовиться не успела.
decide yet. She takes me for her nurse, too. She wants me to sing lullabies to her.” “Katerina Ivanovna loves you, brother,” said Alyosha sadly. “Perhaps; but I am not very keen on her.”	Тоже меня за няньку принимает, хочет, чтоб я ее убаюкал! — Катерина Ивановна любит тебя, брат, — с грустным чувством проговорил Алеша. — Может быть. Только я до нее не охотник.
“She is suffering. Why do you ... sometimes say things	— Она страдает. Зачем же ты ей говоришь... иногда...
to her that give her hope?” Alyosha went on, with	такие слова, что она надеется? — с робким упреком
timid reproach. “I know that you’ve given her hope.	продолжал Алеша, — ведь я знаю, что ты ей подавал
Forgive me for speaking to you like this,” he added.	надежду, прости, что я так говорю, — прибавил он.
“I can’t behave to her as I ought—break off altogether	— Не могу я тут поступить как надо, разорвать и ей
and tell her so straight out,” said Ivan, irritably.	прямо сказать! — раздражительно произнес Иван. —
“I must wait till sentence is passed on the murderer.	Надо подождать, пока скажут приговор убийце.
If I break off with her now, she will avenge herself	Если я разорву с ней теперь, она из мщения ко мне
on me by ruining that scoundrel to‐morrow at the trial, for she hates him and knows she hates him.	завтра же погубит этого негодяя на суде, потому что его ненавидит и знает, что ненавидит. Тут
It’s all a lie—lie upon lie! As long as I don’t	всё ложь, ложь на лжи! Теперь же, пока я с ней не
break off with her, she goes on hoping, and she won’t	разорвал, она всё еще надеется и не станет губить
ruin that monster, knowing how I want to get him	этого изверга, зная, как я хочу вытащить
out of trouble. If only that damned verdict would come!”	его из беды. И когда только придет этот проклятый приговор!
The words “murderer” and “monster” echoed painfully in Alyosha’s heart. “But how can she ruin Mitya?” he asked, pondering	Слова «убийца» и «изверг» больно отозвались в сердце Алеши. — Да чем таким она может погубить брата? — спросил
on Ivan’s words. “What evidence can she give that would ruin Mitya?”	он, вдумываясь в слова Ивана. — Что она может показать такого, что прямо могло бы сгубить Митю?
“You don’t know that yet. She’s got a document in her hands, in Mitya’s own writing, that	— Ты этого еще не знаешь. У нее в руках один документ есть, собственноручный, Митенькин,
proves conclusively that he did murder Fyodor Pavlovitch.”	математически доказывающий, что он убил Федора Павловича.
“That’s impossible!” cried Alyosha. “Why is it impossible? I’ve read it myself.”	— Этого быть не может! — воскликнул Алеша. — Как не может? Я сам читал.
“There can’t be such a document!” Alyosha repeated	— Такого документа быть не может! — с жаром повторил
warmly. “There can’t be, because he’s not the murderer. It’s not he murdered father, not he!” Ivan suddenly stopped. “Who is the murderer then, according to you?” he	Алеша. — Не может быть, потому что убийца не он. Не он убил отца, не он! Иван Федорович вдруг остановился. — Кто же убийца, по-вашему, — как-то холодно по-видимому
asked, with apparent coldness. There was even a supercilious note in his voice.	спросил он, и какая-то даже высокомерная нотка прозвучала в тоне вопроса.
“You know who,” Alyosha pronounced in a low, penetrating voice.	— Ты сам знаешь кто, — тихо и проникновенно проговорил Алеша.
“Who? You mean the myth about that crazy idiot, the epileptic, Smerdyakov?”	— Кто? Эта басня-то об этом помешанном идиоте эпилептике? Об Смердякове?
Alyosha suddenly felt himself trembling all over.	Алеша вдруг почувствовал, что весь дрожит.
“You know who,” broke helplessly from him. He could scarcely breathe. “Who? Who?” Ivan cried almost fiercely. All his restraint suddenly vanished.	— Ты сам знаешь кто, — бессильно вырвалось у него. Он задыхался. — Да кто, кто? — уже почти свирепо вскричал Иван. Вся сдержанность вдруг исчезла.
“I only know one thing,” Alyosha went on, still almost in a whisper, “_it wasn’t you_ killed father.” “ ‘Not you’! What do you mean by ‘not you’?” Ivan was thunderstruck.	— Я одно только знаю, — всё так же почти шепотом проговорил Алеша. — Убил отца не ты.
“It was not you killed father, not you!” Alyosha repeated firmly.	— «Не ты»! Что такое не ты? — остолбенел Иван. — Не ты убил отца, не ты! — твердо повторил Алеша.
The silence lasted for half a minute.	С полминуты длилось молчание.
“I know I didn’t. Are you raving?” said Ivan, with a pale, distorted smile. His eyes were riveted	— Да я и сам знаю, что не я, ты бредишь? — бледно и искривленно усмехнувшись, проговорил Иван. Он
on Alyosha. They were standing again under a lamp‐post.	как бы впился глазами в Алешу. Оба опять стояли у фонаря.
“No, Ivan. You’ve told yourself several times that you are the murderer.”	— Нет, Иван, ты сам себе несколько раз говорил, что убийца ты.
“When did I say so? I was in Moscow.... When have I said so?” Ivan faltered helplessly.	— Когда я говорил?.. Я в Москве был... Когда я говорил? — совсем потерянно пролепетал Иван.
“You’ve said so to yourself many times, when you’ve been alone during these two dreadful months,” Alyosha went on softly and distinctly as before. Yet he was speaking now, as it were, not of himself, not	— Ты говорил это себе много раз, когда оставался один в эти страшные два месяца, — по-прежнему тихо и раздельно продолжал Алеша. Но говорил он уже как бы вне
of his own will, but obeying some irresistible	себя, как бы не своею волей, повинуясь какому-то
command. “You have accused yourself and have confessed to yourself that you are the murderer and no one else. But you didn’t do it: you are mistaken:	непреодолимому велению. — Ты обвинял себя и признавался себе, что убийца никто как ты. Но убил не ты,
you are not the murderer. Do you hear? It was not you! God has sent me to tell you so.”	ты ошибаешься, не ты убийца, слышишь меня, не ты! Меня бог послал тебе это сказать.
They were both silent. The silence lasted a whole long minute. They were both standing still,	Оба замолчали. Целую длинную минуту протянулось это
gazing into each other’s eyes. They were both	молчание. Оба стояли и всё смотрели друг другу в глаза.
pale. Suddenly Ivan began trembling all over, and clutched Alyosha’s shoulder. “You’ve been in my room!” he whispered hoarsely.	Оба были бледны. Вдруг Иван весь затрясся и крепко схватил Алешу за плечо. — Ты был у меня! — скрежущим шепотом проговорил
“You’ve been there at night, when he came.... Confess ... have you seen him, have you seen him?” “Whom do you mean—Mitya?” Alyosha asked, bewildered.	он. — Ты был у меня ночью, когда он приходил... Признавайся... ты его видел, видел? — Про кого ты говоришь... про Митю? — в недоумении спросил Алеша.
“Not him, damn the monster!” Ivan shouted, in a frenzy.	— Не про него, к черту изверга! — исступленно завопил
“Do you know that he visits me? How did you find out? Speak!”	Иван. — Разве ты знаешь, что он ко мне ходит? Как ты узнал, говори!
“Who is _he_! I don’t know whom you are talking about,” Alyosha faltered, beginning to be alarmed.	— Кто он? Я не знаю, про кого ты говоришь, — пролепетал Алеша уже в испуге.
“Yes, you do know ... or how could you—? It’s impossible that you don’t know.” Suddenly he seemed to check himself. He stood still	— Нет, ты знаешь... иначе как же бы ты... не может быть, чтобы ты не знал... Но вдруг он как бы сдержал себя. Он стоял и как
and seemed to reflect. A strange grin contorted his lips.	бы что-то обдумывал. Странная усмешка кривила его губы.
“Brother,” Alyosha began again, in a shaking	— Брат, — дрожащим голосом начал опять Алеша,
voice, “I have said this to you, because you’ll	— я сказал тебе это потому, что ты моему слову поверишь,
believe my word, I know that. I tell you once and	я знаю это. Я тебе на всю жизнь это слово сказал:
for all, it’s not you. You hear, once for all! God has put it into my heart to say this to you,	не ты! Слышишь, на всю жизнь. И это бог положил

---

even though it may make you hate me from this hour.” But by now Ivan had apparently regained his self‐control.	мне на душу тебе это сказать, хотя бы ты с сего часа навсегда возненавидел меня... Но Иван Федорович, по-видимому, совсем уже успел
“Alexey Fyodorovitch,” he said,	овладеть собой. — Алексей Федорович, —
with a cold smile, “I can’t endure prophets and epileptics—messengers from God especially—and you know that only too well. I break off all relations with you from this moment and probably for ever. I beg you to leave me at this turning. It’s the way to your lodgings, too. You’d better be	проговорил он с холодною усмешкой, — я пророков и эпилептиков не терплю; посланников божиих особенно, вы это слишком знаете. С сей минуты я с вами разрываю и, кажется, навсегда. Прошу сей же час, на этом же перекрестке, меня оставить. Да вам и в квартиру
particularly careful not to come to me to‐day! Do you hear?”	по этому проулку дорога. Особенно поберегитесь заходить ко мне сегодня! Слышите?
He turned and walked on with a firm step, not looking back.	Он повернулся и, твердо шагая, пошел прямо, не оборачиваясь.
“Brother,” Alyosha called after him, “if anything happens to you to‐day, turn to me before any one!”	— Брат, — крикнул ему вслед Алеша, —- если что-нибудь сегодня с тобой случится, подумай прежде всего обо мне!..
But Ivan made no reply. Alyosha stood under the lamp‐post at the cross roads, till Ivan had vanished into the darkness. Then he turned and walked slowly homewards. Both Alyosha and Ivan were living	Но Иван не ответил. Алеша стоял на перекрестке у фонаря, пока Иван не скрылся совсем во мраке. Тогда он повернул и медленно направился к себе по переулку. И он, и Иван Федорович квартировали
in lodgings; neither of them was willing to live in Fyodor Pavlovitch’s empty house. Alyosha	особо, на разных квартирах: ни один из них не захотел жить в опустевшем доме Федора Павловича.
had a furnished room in the house of some working people. Ivan lived some distance from him. He had taken a roomy and fairly comfortable	Алеша нанимал меблированную комнату в семействе одних мещан; Иван же Федорович жил довольно от него далеко и занимал просторное и довольно комфортное
lodge attached to a fine house that belonged to a well‐to‐do lady, the widow of an official. But	помещение во флигеле одного хорошего дома, принадлежавшего одной небедной вдове чиновнице. Но прислуживала ему в целом флигеле всего только одна древняя,
his only attendant was a deaf and rheumatic old crone	совсем глухая старушонка, вся в ревматизмах, ложившаяся
who went to bed at six o’clock every evening and got up at six in the morning. Ivan had become remarkably indifferent to his comforts of late, and	в шесть часов вечера и встававшая в шесть часов утра. Иван Федорович стал до странности в эти два
very fond of being alone. He did everything for himself in the one room he lived in, and rarely entered any of the other rooms in his abode.	месяца нетребователен и очень любил оставаться совсем один. Даже комнату, которую занимал, он сам убирал, а в остальные комнаты своего помещения даже
He reached the gate of the house and had his hand	и заходил редко. Дойдя до ворот своего дома и
on the bell, when he suddenly stopped. He felt that	уже взявшись за ручку звонка, он остановился. Он
he was trembling all over with anger. Suddenly he let go of the bell, turned back with a curse, and walked with rapid steps in the opposite direction. He walked a mile and a half to a tiny,	почувствовал, что весь еще дрожит злобною дрожью. Вдруг он бросил звонок, плюнул, повернул назад и быстро пошел опять совсем на другой, противоположный конец города, версты за две от своей квартиры, в
slanting, wooden house, almost a hut, where Marya Kondratyevna, the neighbor who used to come to	один крошечный, скосившийся бревенчатый домик, в котором квартировала Марья Кондратьевна, бывшая
Fyodor Pavlovitch’s kitchen for soup and to whom Smerdyakov had once sung his songs and played on	соседка Федора Павловича, приходившая к Федору Павловичу на кухню за супом и которой Смердяков пел тогда
the guitar, was now lodging. She had sold their	свои песни и играл на гитаре. Прежний домик свой
little house, and was now living here with her	она продала и теперь проживала с матерью почти
mother. Smerdyakov, who was ill—almost dying—had	в избе, а больной, почти умирающий Смердяков, с самой
been with them ever since Fyodor Pavlovitch’s death. It was to him Ivan was going now, drawn by a sudden and irresistible prompting. Chapter VI. The First Interview With Smerdyakov	смерти Федора Павловича поселился у них. Вот к нему-то и направился теперь Иван Федорович, влекомый одним внезапным и непобедимым соображением. VI ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ СО СМЕРДЯКОВЫМ
This was the third time that Ivan had been to	Это уже в третий раз шел Иван Федорович говорить
see Smerdyakov since his return from Moscow. The	со Смердяковым по возвращении своем из Москвы. В первый
first time he had seen him and talked to him was on the first day of his arrival, then he had visited him once more, a fortnight later. But his	раз после катастрофы он видел его и говорил с ним сейчас же в первый день своего приезда, затем посетил его еще раз две недели спустя. Но после
visits had ended with that second one, so that it	этого второго раза свидания свои со Смердяковым
was now over a month since he had seen him. And he had scarcely heard anything of him.	прекратил, так что теперь с лишком месяц, как он уже не видал его и почти ничего не слыхал о нем. Воротился
Ivan had only returned five days after his	же тогда Иван Федорович из Москвы уже на пятый только
father’s death, so that he was not present at the funeral, which took place the day before he came back.	день после смерти родителя, так что не застал и гроба его: погребение совершилось как раз накануне его приезда. Причина замедления Ивана Федоровича
The cause of his delay was that Alyosha, not knowing	заключалась в том, что Алеша, не зная в точности
his Moscow address, had to apply to Katerina Ivanovna to telegraph to him, and she, not knowing his address either, telegraphed to her sister and aunt, reckoning on Ivan’s going to see them as soon as he arrived	его московского адреса, прибегнул, для посылки телеграммы, к Катерине Ивановне, а та, тоже в неведении настоящего адреса, телеграфировала к своей сестре и тетке, рассчитывая, что Иван Федорович сейчас
in Moscow. But he did not go to them till four days after his arrival. When he got the telegram, he had, of course, set off post‐haste to our town. The first to meet him was Alyosha, and Ivan was greatly surprised to find that, in opposition to the general opinion	же по прибытии в Москву к ним зайдет. Но он к ним зашел лишь на четвертый день по приезде и, прочтя телеграмму, тотчас же, конечно, сломя голову полетел к нам. У нас первого встретил Алешу, но, переговорив
of the town, he refused to entertain a suspicion against Mitya, and spoke openly of Smerdyakov as the murderer. Later on, after seeing the police captain	с ним, был очень изумлен, что тот даже и подозревать не хочет Митю, а прямо указывает на Смердякова как на убийцу, что было вразрез всем другим мнениям в нашем городе. Повидав затем исправника,
and the prosecutor, and hearing the details	прокурора, узнав подробности обвинения и ареста,
of the charge and the arrest, he was still more surprised at Alyosha, and ascribed his opinion only to his	он еще более удивился на Алешу и приписал его мнение лишь возбужденному до последней степени братскому
exaggerated brotherly feeling and sympathy with Mitya, of whom Alyosha, as Ivan knew, was very fond.	чувству и состраданию его к Мите, которого Алеша, как и знал это Иван, очень любил. Кстати,
By the way, let us say a word or two of Ivan’s feeling to his brother Dmitri. He positively disliked him; at most, felt sometimes a compassion for him, and even that was mixed with great contempt,	промолвим лишь два слова раз навсегда о чувствах Ивана к брату Дмитрию Федоровичу: он его решительно не любил и много-много что чувствовал к нему иногда сострадание, но и то смешанное с большим
almost repugnance. Mitya’s whole personality, even	презрением, доходившим до гадливости. Митя
his appearance, was extremely unattractive	весь, даже всею своею фигурой, был ему крайне несимпатичен.
to him. Ivan looked with indignation on Katerina Ivanovna’s love for his brother. Yet he went to see Mitya on the first day of his arrival, and that interview, far from shaking Ivan’s belief in his	На любовь к нему Катерины Ивановны Иван смотрел с негодованием. С подсудимым Митей он, однако же, увиделся тоже в первый день своего прибытия, и это свидание не только не ослабило в нем убеждения в его
guilt, positively strengthened it. He found his brother	виновности, а даже усилило его. Брата он нашел тогда
agitated, nervously excited. Mitya had been talkative, but very absent‐minded and incoherent. He used	в беспокойстве, в болезненном волнении. Митя был
violent language, accused Smerdyakov, and was fearfully muddled. He talked principally about the three thousand roubles, which he said had been “stolen” from him by his father.	многоречив, но рассеян и раскидчив, говорил очень резко, обвинял Смердякова и страшно путался. Более всего говорил всё про те же три тысячи, которые «украл»
“The money was mine, it was my money,” Mitya kept	у него покойник. «Деньги мои, они были мои, —
repeating. “Even if I had stolen it, I should have had the right.” He hardly contested the evidence against him, and if he tried to turn a fact to his advantage, it was in an absurd and incoherent way. He hardly	твердил Митя, — если б я даже украл их, то был бы прав». Все улики, стоявшие против него, почти не оспаривал и если толковал факты в свою пользу, то опять-таки очень сбивчиво и нелепо — вообще как
seemed to wish to defend himself to Ivan or any one else. Quite the contrary, he was angry and proudly scornful of the charges against him; he was continually	будто даже и не желая оправдываться вовсе пред Иваном или кем-нибудь, напротив, сердился, гордо пренебрегал обвинениями, бранился и кипятился. Над
firing up and abusing every one. He only laughed contemptuously at Grigory’s evidence about the open door, and declared that it was “the devil that	свидетельством Григория об отворенной двери лишь презрительно смеялся и уверял, что это «черт
opened it.” But he could not bring forward any coherent	отворил». Но никаких связных объяснений этому факту
explanation of the fact. He even succeeded in insulting	не мог представить. Он даже успел оскорбить в это
Ivan during their first interview, telling him sharply	первое свидание Ивана Федоровича, резко сказав
that it was not for people who declared that “everything was lawful,” to suspect and question him. Altogether he was anything but friendly with Ivan on that occasion. Immediately after that interview with Mitya, Ivan went for the first time to see Smerdyakov.	ему, что не тем его подозревать и допрашивать, которые сами утверждают, что «всё позволено». Вообще на этот раз с Иваном Федоровичем был очень недружелюбен. Сейчас после этого свидания с Митей Иван Федорович и направился тогда к Смердякову.
In the railway train on his way from Moscow,	Еще в вагоне, летя из Москвы, он всё думал про
he kept thinking of Smerdyakov and of his last conversation	Смердякова и про последний свой разговор с ним вечером
with him on the evening before he went away. Many things seemed to him puzzling and suspicious. But	накануне отъезда. Многое смущало его, многое казалось подозрительным. Но давая свои показания
when he gave his evidence to the investigating lawyer Ivan said nothing, for the time, of that conversation. He put that off till he had seen Smerdyakov, who was at that time in the hospital. Doctor Herzenstube and Varvinsky, the doctor he met	судебному следователю, Иван Федорович до времени умолчал о том разговоре. Всё отложил до свидания со Смердяковым. Тот находился тогда в городской больнице. Доктор Герценштубе и встретившийся Ивану Федоровичу
in the hospital, confidently asserted in reply	в больнице врач Варвинский на настойчивые вопросы
to Ivan’s persistent questions, that Smerdyakov’s epileptic attack was unmistakably genuine, and were surprised indeed at Ivan asking whether	Ивана Федоровича твердо отвечали, что падучая болезнь Смердякова несомненна, и даже удивились вопросу:
he might not have been shamming on the day of the catastrophe. They gave him to understand	«Не притворялся ли он в день катастрофы?»
that the attack was an exceptional one, the fits	Они дали ему понять, что припадок этот был даже необыкновенный,
persisting and recurring several times, so that the	продолжался и повторялся несколько дней, так что жизнь
patient’s life was positively in danger, and it was only now, after they had applied remedies, that they could assert with confidence that the patient would survive. “Though it might well be,” added	пациента была в решительной опасности, и что только теперь, после принятых мер, можно уже сказать утвердительно, что больной останется в живых, хотя очень возможно
Doctor Herzenstube, “that his reason would be impaired for a considerable period, if not permanently.”	(прибавил доктор Герценштубе), что рассудок его останется отчасти расстроен «если не на всю жизнь, то на довольно продолжительное время». На нетерпеливый
On Ivan’s asking impatiently whether that meant that he was now mad, they told him that this was not yet the case, in the full sense of the word, but that certain abnormalities were perceptible. Ivan decided to find out for himself what those abnormalities were.	спрос Ивана Федоровича, что, «стало быть, он теперь сумасшедший?», ему ответили, что «этого в полном смысле еще нет, но что замечаются некоторые ненормальности». Иван Федорович положил сам узнать, какие это ненормальности.
At the hospital he was at once allowed to see the patient. Smerdyakov was lying on a truckle‐bed in a separate ward. There was only one other bed in the room, and in it lay a tradesman of the town, swollen with dropsy, who was obviously	В больнице его тотчас же допустили к свиданию. Смердяков находился в отдельном помещении и лежал на койке. Тут же подле него была еще койка, которую занимал один расслабленный городской мещанин, весь распухший от водяной, видимо готовый завтра или послезавтра
almost dying; he could be no hindrance to their conversation. Smerdyakov grinned uncertainly on seeing Ivan, and for the first instant seemed nervous. So at least Ivan fancied. But that was only momentary. For the rest of the time he was struck,	умереть; разговору он помешать не мог. Смердяков осклабился недоверчиво, завидев Ивана Федоровича, и в первое мгновение как будто даже сробел. Так по крайней мере мелькнуло у Ивана Федоровича. Но это было лишь мгновение, напротив, во всё остальное время Смердяков почти поразил его своим
on the contrary, by Smerdyakov’s composure. From	спокойствием. С самого первого взгляда на него
the first glance Ivan had no doubt that he was very	Иван Федорович несомненно убедился в полном и чрезвычайном
ill. He was very weak; he spoke slowly, seeming to move his tongue with difficulty; he was much thinner and sallower. Throughout the interview, which	болезненном его состоянии: он был очень слаб, говорил медленно и как бы с трудом ворочая языком; очень похудел
lasted twenty minutes, he kept complaining of	и пожелтел. Во все минут двадцать свидания жаловался
headache and of pain in all his limbs. His thin emasculate face seemed to have become so tiny; his hair was ruffled, and his crest of curls in front stood up in a thin tuft. But in the left eye, which was screwed up and seemed to be insinuating	на головную боль и на лом во всех членах. Скопческое, сухое лицо его стало как будто таким маленьким, височки были всклочены, вместо хохолка торчала вверх одна только тоненькая прядка волосиков. Но прищуренный и как бы на что-то намекающий левый
something, Smerdyakov showed himself unchanged. “It’s	глазок выдавал прежнего Смердякова. «С умным
always worth while speaking to a clever man.” Ivan	человеком и поговорить любопытно», — тотчас же
was reminded of that at once. He sat down on	вспомнилось Ивану Федоровичу. Он уселся у
the stool at his feet. Smerdyakov, with painful effort,	него в ногах на табурете. Смердяков со страданием
shifted his position in bed, but he was not the first to speak. He remained dumb, and did not even look much interested. “Can you talk to me?” asked Ivan. “I won’t tire you much.”	пошевельнулся всем телом на постели, но не заговорил первый, молчал, да и глядел уже как бы не очень любопытно. — Можешь со мной говорить? — спросил Иван Федорович, — очень не утомлю.
“Certainly I can,” mumbled Smerdyakov, in a faint	— Очень могу-с, — промямлил Смердяков слабым
voice. “Has your honor been back long?” he added	голосом. — Давно приехать изволили? — прибавил
patronizingly, as though encouraging a nervous visitor. “I only arrived to‐day.... To see the mess you are in here.” Smerdyakov sighed. “Why do you sigh? You knew of it all along,” Ivan blurted out. Smerdyakov was stolidly silent for a while. “How could I help knowing? It was clear beforehand. But how could I tell it would turn out like that?”	он снисходительно, как бы поощряя сконфузившегося посетителя. — Да вот только сегодня... Кашу вашу здешнюю расхлебывать. Смердяков вздохнул. — Чего вздыхаешь, ведь ты знал? — прямо брякнул Иван Федорович. Смердяков солидно помолчал. — Как же это было не знать-с? Наперед ясно было. Только как же было и знать-с, что так поведут?
“What would turn out? Don’t prevaricate! You’ve foretold you’d have a fit; on the way down to the cellar, you know. You mentioned the very spot.” “Have you said so at the examination yet?” Smerdyakov queried with composure. Ivan felt suddenly angry. “No, I haven’t yet, but I certainly shall. You must explain a great deal to me, my man; and let me tell you, I am not going to let you play with me!” “Why should I play with you, when I put my whole trust in you, as in God Almighty?” said	— Что поведут? Ты не виляй! Ведь вот ты же предсказал, что с тобой падучая будет тотчас, как в погреб полезешь? Прямо так на погреб и указал. — Вы это уже в допросе показали? —- спокойно полюбопытствовал Смердяков. Иван Федорович вдруг рассердился. — Нет, еще не показал, но покажу непременно. Ты мне, брат, многое разъяснить сейчас должен, и знай, голубчик, что я с собою играть не позволю! — А зачем бы мне такая игра-с, когда на вас всё мое упование, единственно как на господа бога-с! — проговорил
Smerdyakov, with the same composure, only for a moment closing his eyes.	Смердяков, всё так же совсем спокойно и только на минутку закрыв глазки.
“In the first place,” began Ivan, “I know that epileptic fits can’t be told beforehand. I’ve inquired; don’t try and take me in. You can’t foretell	— Во-первых, — приступил Иван Федорович, — я знаю, что падучую нельзя наперед предсказать. Я справлялся, ты не виляй. День и час нельзя предсказать.
the day and the hour. How was it you told me the day and the hour beforehand, and about the cellar, too?	Как же ты мне тогда предсказал и день и час, да
How could you tell that you would fall down the cellar	еще и с погребом? Как ты мог наперед узнать, что
stairs in a fit, if you didn’t sham a fit on purpose?” “I had to go to the cellar anyway, several times a day, indeed,” Smerdyakov drawled deliberately.	провалишься именно в этот погреб в припадке, если не притворился в падучей нарочно? — В погреб надлежало и без того идти-с, в
“I fell from the garret just in the same way a year ago. It’s quite true you can’t tell the day and hour of a fit beforehand, but you can always have a presentiment of it.”	день по нескольку даже раз-с, — не спеша протянул Смердяков. — Так точно год тому назад я с чердака полетел-с. Беспременно так, что падучую нельзя предсказать вперед днем и часом, но предчувствие всегда можно иметь.
“But you did foretell the day and the hour!” “In regard to my epilepsy, sir, you had much better inquire of the doctors here. You can ask them whether it was a real fit or a sham; it’s no use my saying any more about it.”	— А ты предсказал день и час! — Насчет моей болезни падучей-с осведомьтесь всего лучше, сударь, у докторов здешних: истинная ли была со мной али не истинная, а мне и говорить вам больше на сей предмет нечего.
“And the cellar? How could you know beforehand of the cellar?” “You don’t seem able to get over that cellar! As I was going down to the cellar, I was in terrible	— А погреб? Погреб-то как ты предузнал? — Дался вам этот самый погреб! Я тогда, как в
dread and doubt. What frightened me most was losing you and being left without defense in all the world. So I went down into the cellar thinking, ‘Here, it’ll come on directly, it’ll strike me down directly, shall I fall?’ And it was through this fear that	этот погреб полез, то в страхе был и в сумлении; потому больше в страхе, что был вас лишимшись и ни от кого уже защиты не ждал в целом мире. Лезу я тогда в этот самый погреб и думаю: «Вот сейчас придет, вот она ударит, провалюсь али нет?», и от самого этого
I suddenly felt the spasm that always comes ... and	сумления вдруг схватила меня в горле эта самая неминучая
so I went flying. All that and all my previous	спазма-с... ну и полетел. Всё это самое и весь разговор
conversation with you at the gate the evening before, when I told you how frightened I was and spoke of the cellar, I told all that to	наш предыдущий с вами-с, накануне того дня вечером у ворот-с, как я вам тогда мой страх сообщил и про погреб-с, — всё это я в подробности открыл
Doctor Herzenstube and Nikolay Parfenovitch, the investigating lawyer, and it’s all been written	господину доктору Герценштубе и следователю Николаю
down in the protocol. And the doctor here, Mr.	Парфеновичу, и всё они в протокол записали-с. А
Varvinsky, maintained to all of them that it was just the thought of it brought it on, the apprehension that I might fall. It was just then	здешний доктор господин Варвинский так пред всеми ими особо настаивали, что так именно от думы оно и произошло, от самой то есть той мнительности, «что вот, дескать, упаду аль не упаду?» А она тут и подхватила.
that the fit seized me. And so they’ve written it	Так и записали-с, что беспременно этому так
down, that it’s just how it must have happened, simply from my fear.”	и надо было произойти, от единого то есть моего страху-с.
As he finished, Smerdyakov drew a deep breath, as though exhausted. “Then you have said all that in your evidence?” said Ivan, somewhat taken aback. He had meant to frighten him with the threat of repeating their conversation, and it appeared that Smerdyakov had already reported it all himself.	Проговорив это, Смердяков, как бы измученный утомлением, глубоко перевел дыхание. — Так ты уж это объявлял в показании? — спросил несколько опешенный Иван Федорович. Он именно хотел было пугнуть его тем, что объявит про их тогдашний разговор, а оказалось, что тот уж и сам всё объявил.
“What have I to be afraid of? Let them write down the whole truth,” Smerdyakov pronounced firmly. “And have you told them every word of our conversation at the gate?” “No, not to say every word.” “And did you tell them that you can sham fits, as you boasted then?”	— Чего мне бояться? Пускай всю правду истинную запишут, — твердо произнес Смердяков. — И про наш разговор с тобой у ворот всё до слова рассказал? — Нет, не то чтобы всё до слова-с. — А что представляться в падучей умеешь, как хвастался мне тогда, тоже сказал?
“No, I didn’t tell them that either.” “Tell me now, why did you send me then to Tchermashnya?”	— Нет, этого тоже не сказал-с. — Скажи ты мне теперь, для чего ты меня тогда в Чермашню посылал?
“I was afraid you’d go away to Moscow; Tchermashnya is nearer, anyway.”	— Боялся, что в Москву уедете, в Чермашню всё же ближе-с.
“You are lying; you suggested my going away yourself; you told me to get out of the way of trouble.”	— Врешь, ты сам приглашал меня уехать: уезжайте, говорил, от греха долой!
“That was simply out of affection and my sincere	— Это я тогда по единому к вам дружеству и по
devotion to you, foreseeing trouble in the house, to spare you. Only I wanted to spare myself even more. That’s why I told you to get out of harm’s way, that you might understand that there would be trouble in the house, and would remain at home to protect your father.”	сердечной моей преданности, предчувствуя в доме беду-с, вас жалеючи. Только себя больше вашего сожалел-с. Потому и говорил: уезжайте от греха, чтобы вы поняли, что дома худо будет, и остались бы родителя защитить.
“You might have said it more directly, you blockhead!” Ivan suddenly fired up.	— Так ты бы прямее сказал, дурак! — вспыхнул вдруг Иван Федорович.
“How could I have said it more directly then?	— Как же бы я мог тогда прямее сказать-с?
It was simply my fear that made me speak, and	Один лишь страх во мне говорил-с, да и вы могли
you might have been angry, too. I might well have been apprehensive that Dmitri Fyodorovitch would make a scene and carry away that money, for he considered it as good as his own; but who could tell that it would end in a murder like this? I thought that he would only carry off the three thousand that lay under the master’s mattress in the envelope, and you see, he’s murdered him. How could you guess it either, sir?”	осердиться. Я, конечно, опасаться мог, чтобы Дмитрий Федорович не сделали какого скандалу, и самые эти деньги не унесли, так как их всё равно что за свои почитали, а вот кто же знал, что таким убивством кончится? Думал, они просто только похитят эти три тысячи рублей, что у барина под тюфяком лежали-с, в пакете-с, а они вот убили-с. Где же и вам угадать было, сударь?
“But if you say yourself that it couldn’t be guessed,	— Так если сам говоришь, что нельзя было угадать,
how could I have guessed and stayed at home? You contradict yourself!” said Ivan, pondering.	как же я мог догадаться и остаться? Что ты путаешь? — вдумываясь, проговорил Иван Федорович.
“You might have guessed from my sending you to Tchermashnya and not to Moscow.” “How could I guess it from that?” Smerdyakov seemed much exhausted, and again he was silent for a minute.	— А потому и могли догадаться, что я вас в Чермашню направляю вместо этой Москвы-с. — Да как тут догадаться! Смердяков казался очень утомленным и опять помолчал с минуту.
“You might have guessed from the fact of my asking	— Тем самым-с догадаться могли-с, что коли
you not to go to Moscow, but to Tchermashnya, that	я вас от Москвы в Чермашню отклоняю, то, значит,
I wanted to have you nearer, for Moscow’s a long way off, and Dmitri Fyodorovitch, knowing	присутствия вашего здесь желаю ближайшего, потому что Москва далеко, а Дмитрий Федорович, знамши, что
you are not far off, would not be so bold. And if anything had happened, you might have come to protect me, too, for I warned you of Grigory Vassilyevitch’s illness, and that I was afraid of having a fit. And when I explained those knocks to you, by means of which one could go in to the deceased, and that Dmitri Fyodorovitch knew them all through me, I thought that you would guess yourself that he would be sure to do something, and so wouldn’t go to Tchermashnya even, but would stay.”	вы недалеко, не столь ободрены будут. Да и меня могли в большей скорости, в случае чего, приехать и защитить, ибо сам я вам на болезнь Григория Васильича к тому же указывал, да и то, что падучей боюсь. А объяснив вам про эти стуки, по которым к покойному можно было войти, и что они Дмитрию Федоровичу через меня все известны, думал, что вы уже сами тогда догадаетесь, что они что-нибудь непременно совершат, и не то что в Чермашню, а и вовсе останетесь.
“He talks very coherently,” thought Ivan, “though he does mumble; what’s the derangement of his faculties that Herzenstube talked of?”	«Он очень связно говорит, — подумал Иван Федорович, — хоть и мямлит; про какое же Герценштубе говорил расстройство способностей?»
“You are cunning with me, damn you!” he exclaimed, getting angry.	— Хитришь ты со мной, черт тебя дери! — воскликнул он, осердившись.
“But I thought at the time that you quite guessed,” Smerdyakov parried with the simplest air. “If I’d guessed, I should have stayed,” cried Ivan. “Why, I thought that it was because you guessed, that you went away in such a hurry, only to get out	— А я, признаться, тогда подумал, что вы уж совсем догадались, — с самым простодушным видом отпарировал Смердяков. — Кабы догадался, так остался бы! — вскричал Иван Федорович, опять вспыхнув. — Ну-с, а я-то думал, что вы, обо всем догадамшись, скорее как можно уезжаете лишь от греха одного,
of trouble, only to run away and save yourself in your fright.” “You think that every one is as great a coward as yourself?” “Forgive me, I thought you were like me.”	чтобы только убежать куда-нибудь, себя спасая от страху-с. — Ты думал, что все такие же трусы, как ты? — Простите-с, подумал, что и вы, как и я.
“Of course, I ought to have guessed,” Ivan said	— Конечно, надо было догадаться, — волновался Иван,
in agitation; “and I did guess there was some mischief	— да я и догадывался об чем-нибудь мерзком с
brewing on your part ... only you are lying, you are lying again,” he cried, suddenly recollecting. “Do you remember how you went up to the carriage and said to me, ‘It’s always worth while speaking to a clever	твоей стороны... Только ты врешь, опять врешь, — вскричал он, вдруг припомнив. — Помнишь, как ты к тарантасу тогда подошел и мне сказал: «С умным
man’? So you were glad I went away, since you praised me?”	человеком и поговорить любопытно». Значит, рад был, что я уезжаю, коль похвалил?
Smerdyakov sighed again and again. A trace of color came into his face. “If I was pleased,” he articulated rather breathlessly,	Смердяков еще и еще раз вздохнул. В лице его как бы показалась краска. — Если был рад, — произнес он, несколько задыхаясь,
“it was simply because you agreed not to go to Moscow, but to Tchermashnya. For it was nearer, anyway.	— то тому единственно, что не в Москву, а в Чермашню согласились. Потому всё же ближе; а только я вам
Only when I said these words to you, it was not by way of praise, but of reproach. You didn’t understand it.”	те самые слова не в похвалу тогда произнес, а в попрек-с. Не разобрали вы этого-с.
“What reproach?” “Why, that foreseeing such a calamity you deserted your own father, and would not protect us, for	— В какой попрек? — А то, что, предчувствуя такую беду, собственного родителя оставляете-с и нас защитить не хотите,
I might have been taken up any time for stealing that three thousand.” “Damn you!” Ivan swore again. “Stay, did you tell	потому что меня за эти три тысячи всегда могли притянуть, что я их украл-с. — Черт тебя дери! — опять обругался Иван. —-
the prosecutor and the investigating lawyer about those knocks?” “I told them everything just as it was.” Ivan wondered inwardly again.	Стой: ты про знаки, про стуки эти, следователю и прокурору объявил? — Всё как есть объявил-с. Иван Федорович опять про себя удивился.
“If I thought of anything then,” he began again,	— Если я подумал тогда об чем, — начал он опять,
“it was solely of some wickedness on your part.	— то это про мерзость какую-нибудь единственно
Dmitri might kill him, but that he would steal—I	с твоей стороны. Дмитрий мог убить, но что он
did not believe that then.... But I was prepared for any wickedness from you. You told me yourself you could sham a fit. What did you say that for?”	украдет — я тогда не верил... А с твоей стороны всякой мерзости ждал. Сам же ты мне сказал, что притворяться в падучей умеешь, для чего ты это сказал?
“It was just through my simplicity, and I never have shammed a fit on purpose in my life. And I only said so then to boast to you. It was just foolishness. I liked you so much then, and was open‐hearted with you.” “My brother directly accuses you of the murder and theft.” “What else is left for him to do?” said Smerdyakov,	— По единому моему простодушию. Да и никогда я в жизни не представлялся в падучей нарочно, а так только, чтоб похвалиться пред вами, сказал. Одна глупость-с. Полюбил я вас тогда очень и был с вами по всей простоте. — Брат прямо тебя обвиняет, что ты убил и что ты украл. — Да им что же больше остается? — горько осклабился
with a bitter grin. “And who will believe	Смердяков, — и кто же им поверит после всех
him with all the proofs against him? Grigory Vassilyevitch saw the door open. What can he say after that? But never mind him! He is trembling to save himself.” He slowly ceased speaking; then suddenly, as though on reflection, added: “And look here again. He wants to throw it on me	тех улик? Дверь-то Григорий Васильевич отпертую видели-с, после этого как же-с. Да что уж, бог с ними! Себя спасая, дрожат... Он тихо помолчал и вдруг, как бы сообразив, прибавил: — Ведь вот-с, опять это самое: они на меня свалить
and make out that it is the work of my hands—I’ve heard that already. But as to my being clever at shamming a fit: should I have told you beforehand that I could sham one, if I really had had	желают, что это моих рук дело-с, — это я уже слышал-с, — а вот хоть бы это самое, что я в падучей представляться мастер: ну сказал ли бы я вам наперед, что представляться умею, если б у меня в самом деле какой замысел тогда
such a design against your father? If I had been planning such a murder could I have been such a fool as to give such evidence against myself	был на родителя вашего? Коль такое убивство уж я замыслил, то можно ли быть столь дураком, чтобы
beforehand? And to his son, too! Upon my word!	вперед на себя такую улику сказать, да еще сыну родному,
Is that likely? As if that could be, such a thing	помилуйте-с?! Похоже это на вероятие? Это, чтоб это
has never happened. No one hears this talk of ours	могло быть-с, так, напротив, совсем никогда-с. Вот теперь этого нашего с вами разговору никто не
now, except Providence itself, and if you	слышит, кроме самого этого провидения-с, а если бы
were to tell of it to the prosecutor and Nikolay Parfenovitch you might defend me completely by doing so, for who would be likely to be such a criminal, if he is so open‐hearted beforehand? Any one can see that.” “Well,” and Ivan got up to cut short the conversation, struck by Smerdyakov’s last argument. “I don’t suspect you at all, and I think it’s absurd, indeed, to suspect	вы сообщили прокурору и Николаю Парфеновичу, так тем самым могли бы меня вконец защитить-с: ибо что за злодей за такой, коли заранее столь простодушен? Все это рассудить очень могут. — Слушай, — встал с места Иван Федорович, пораженный последним доводом Смердякова и прерывая разговор, — я тебя вовсе не подозреваю и даже считаю смешным
you. On the contrary, I am grateful to you for	обвинять... напротив, благодарен тебе, что ты
setting my mind at rest. Now I am going, but I’ll come again. Meanwhile, good‐by. Get well. Is there anything you want?”	меня успокоил. Теперь иду, но опять зайду. Пока прощай, выздоравливай. Не нуждаешься ли в чем?
“I am very thankful for everything. Marfa Ignatyevna does not forget me, and provides me anything I want,	— Во всем благодарен-с. Марфа Игнатьевна не забывает меня-с и во всем способствует, коли что мне надо,
according to her kindness. Good people visit me every day.”	по прежней своей доброте. Ежедневно навещают добрые люди.
“Good‐by. But I shan’t say anything of your being	— До свидания. Я, впрочем, про то, что ты притвориться
able to sham a fit, and I don’t advise you to, either,” something made Ivan say suddenly. “I quite understand. And if you don’t speak of	умеешь, не скажу... да и тебе советую не показывать, — проговорил вдруг почему-то Иван. — Оченно понимаю-с. А коли вы этого не покажете,
that, I shall say nothing of that conversation of ours at the gate.”	то и я-с всего нашего с вами разговору тогда у ворот не объявлю...
Then it happened that Ivan went out, and only when he had gone a dozen steps along the corridor, he suddenly felt that there was an insulting significance in Smerdyakov’s last words. He was almost on the	Тут случилось так, что Иван Федорович вдруг вышел и, только пройдя уже шагов десять по коридору, вдруг почувствовал, что в последней фразе Смердякова заключался какой-то обидный смысл. Он хотел было уже
point of turning back, but it was only a passing impulse, and muttering, “Nonsense!” he went out of the hospital. His chief feeling was one of relief at the fact that it was not Smerdyakov, but Mitya, who had committed the murder, though he might have been	вернуться, но это только мелькнуло, и проговорив: «Глупости!» — он поскорее пошел из больницы. Главное, он чувствовал, что действительно был успокоен, и именно тем обстоятельством, что виновен не Смердяков, а брат его Митя, хотя, казалось бы, должно было выйти
expected to feel the opposite. He did not want to analyze the reason for this feeling, and even	напротив. Почему так было — он не хотел тогда
felt a positive repugnance at prying into his sensations. He felt as though he wanted to make haste to	разбирать, даже чувствовал отвращение копаться в своих ощущениях. Ему поскорее хотелось как бы что-то
forget something. In the following days he became	забыть. Затем в следующие несколько дней он уже
convinced of Mitya’s guilt, as he got to know all the weight of evidence against him. There was evidence of people of no importance, Fenya and her	совсем убедился в виновности Мити, когда ближе и основательнее ознакомился со всеми удручавшими того уликами. Были показания самых ничтожных
mother, for instance, but the effect of it was almost overpowering. As to Perhotin, the people at the tavern, and at Plotnikov’s shop, as well	людей, но почти потрясающие, например Фени и ее матери. Про Перхотина, про трактир, про лавку
as the witnesses at Mokroe, their evidence seemed	Плотниковых, про свидетелей в Мокром и говорить
conclusive. It was the details that were so damning. The secret of the knocks impressed the lawyers almost as much as Grigory’s evidence as to the open	было нечего. Главное, удручали подробности. Известие о тайных «стуках» поразило следователя и прокурора почти в той же степени, как и показание
door. Grigory’s wife, Marfa, in answer to Ivan’s questions, declared that Smerdyakov had been lying all night the other side of the partition wall. “He was not	Григория об отворенной двери. Жена Григория, Марфа Игнатьевна, на спрос Ивана Федоровича, прямо заявила ему, что Смердяков всю ночь лежал у них за перегородкой,
three paces from our bed,” and that although she	«трех шагов от нашей постели не было»,
was a sound sleeper she waked several times and heard him moaning, “He was moaning the whole time, moaning continually.” Talking to Herzenstube, and giving it as his opinion that Smerdyakov was not mad, but only rather	и что хоть и спала она сама крепко, но много раз пробуждалась, слыша, как он тут стонет: «Всё время стонал, беспрерывно стонал». Поговорив с Герценштубе и сообщив ему свое сомнение о том, что Смердяков вовсе не кажется ему
weak, Ivan only evoked from the old man a subtle smile.	помешанным, а только слабым, он только вызвал у старика тоненькую улыбочку. «А вы знаете, чем
“Do you know how he spends his time now?” he asked;	он теперь особенно занимается? — спросил он Ивана
“learning lists of French words by heart. He has an exercise‐book under his pillow with the French words written out in Russian letters for him by some one, he he he!” Ivan ended by dismissing all doubts. He could not	Федоровича, — французские вокабулы наизусть учит; у него под подушкой тетрадка лежит и французские слова русскими буквами кем-то записаны, хе-хе-хе!» Иван Федорович оставил наконец все сомнения. О брате
think of Dmitri without repulsion. Only one thing	Дмитрии он уже и подумать не мог без омерзения.
was strange, however. Alyosha persisted that	Одно было все-таки странно: что Алеша упорно продолжал
Dmitri was not the murderer, and that “in all probability”	стоять на том, что убил не Дмитрий, а «по всей вероятности»
Smerdyakov was. Ivan always felt that Alyosha’s opinion meant a great deal to him, and so he was astonished at it now. Another thing that was	Смердяков. Иван всегда чувствовал, что мнение Алеши для него высоко, а потому теперь очень недоумевал
strange was that Alyosha did not make any attempt	на него. Странно было и то, что Алеша не искал с
to talk about Mitya with Ivan, that he never began	ним разговоров о Мите и сам не начинал никогда,
on the subject and only answered his questions. This, too, struck Ivan particularly. But he was very much preoccupied at that time with something quite apart from that. On his return from Moscow, he abandoned himself hopelessly to his	а лишь отвечал на вопросы Ивана. Это тоже сильно заметил Иван Федорович. Впрочем, в то время он очень был развлечен одним совсем посторонним обстоятельством: приехав из Москвы, он в первые же дни весь и бесповоротно отдался пламенной и безумной
mad and consuming passion for Katerina Ivanovna. This is not the time to begin to speak of this new	страсти своей к Катерине Ивановне. Здесь не место
passion of Ivan’s, which left its mark on all the	начинать об этой новой страсти Ивана Федоровича,
rest of his life: this would furnish the subject	отразившейся потом на всей его жизни: это всё могло бы послужить канвой уже иного рассказа, другого
for another novel, which I may perhaps never write. But I cannot omit to mention here that when Ivan, on leaving Katerina Ivanovna with Alyosha, as I’ve related already, told him, “I am not keen on	романа, который и не знаю, предприму ли еще когда-нибудь. Но всё же не могу умолчать и теперь о том, что когда Иван Федорович, идя, как уже описал я, ночью с Алешей от Катерины Ивановны, сказал ему: «Я-то до нее не охотник», — то страшно лгал в ту минуту:
her,” it was an absolute lie: he loved her madly, though at times he hated her so that he might have	он безумно любил ее, хотя правда и то, что временами
murdered her. Many causes helped to bring about	ненавидел ее до того, что мог даже убить. Тут сходилось
this feeling. Shattered by what had happened with Mitya, she rushed on Ivan’s return to meet him as her one salvation. She was hurt, insulted and	много причин: вся потрясенная событием с Митей, она бросилась к возвратившемуся к ней опять Ивану Федоровичу как бы к какому своему спасителю.
humiliated in her feelings. And here the man had	Она была обижена, оскорблена, унижена в своих чувствах.
come back to her, who had loved her so ardently before (oh! she knew that very well), and whose	И вот явился опять человек, который ее и прежде так любил, — о, она слишком это знала, — и которого
heart and intellect she considered so superior to her own. But the sternly virtuous girl did not	ум и сердце она всегда ставила столь высоко над собой. Но строгая девушка не отдала себя в жертву
abandon herself altogether to the man she loved, in spite of the Karamazov violence of his passions	всю, несмотря на весь карамазовский безудерж желаний
and the great fascination he had for her. She was	своего влюбленного и на всё обаяние его на нее. В
continually tormented at the same time by remorse for having deserted Mitya, and in moments of discord	то же время мучилась беспрерывно раскаянием,
and violent anger (and they were numerous) she told	что изменила Мите, и в грозные, ссорные минуты
Ivan so plainly. This was what he had called to	с Иваном (а их было много) прямо высказывала это ему. Это-то и назвал он, говоря с Алешей, «ложью
Alyosha “lies upon lies.” There was, of course,	на лжи». Тут, конечно, было и в самом деле
much that was false in it, and that angered Ivan more than anything.... But of all this later. He did, in fact, for a time almost forget Smerdyakov’s existence, and yet, a fortnight after his first	много лжи, и это всего более раздражало Ивана Федоровича... но всё это потом. Словом, он на время почти забыл о Смердякове. И, однако, две недели спустя после
visit to him, he began to be haunted by the same	первого к нему посещения начали его опять мучить
strange thoughts as before. It’s enough to say that	всё те же странные мысли, как и прежде. Довольно
he was continually asking himself, why was it that	сказать, что он беспрерывно стал себя спрашивать:
on that last night in Fyodor Pavlovitch’s house he had crept out on to the stairs like a thief and listened to hear what his father was doing below? Why had he recalled that afterwards with	для чего он тогда, в последнюю свою ночь, в доме Федора Павловича, пред отъездом своим, сходил тихонько, как вор, на лестницу и прислушивался, что делает
repulsion? Why next morning, had he been suddenly so depressed on the journey? Why, as he reached Moscow, had he said to himself, “I am a scoundrel”? And now he almost fancied that these tormenting	внизу отец? Почему с отвращением вспоминал это потом, почему на другой день утром в дороге так вдруг затосковал, а въезжая в Москву, сказал себе: «Я подлец!» И вот теперь ему однажды подумалось, что
thoughts would make him even forget Katerina Ivanovna, so completely did they take possession of him again.	из-за всех этих мучительных мыслей он, пожалуй, готов забыть даже и Катерину Ивановну, до того они сильно
It was just after fancying this, that he met Alyosha in the street. He stopped him at once, and put a question to him:	им вдруг опять овладели! Как раз, подумав это, он встретил Алешу на улице. Он тотчас остановил его и вдруг задал ему вопрос:
“Do you remember when Dmitri burst in after dinner and beat father, and afterwards I told you in the	— Помнишь ты, когда после обеда Дмитрий ворвался в дом и избил отца, и я потом сказал тебе на дворе,
yard that I reserved ‘the right to desire’?... Tell	что «право желаний» оставляю за собой, — скажи,
me, did you think then that I desired father’s death or not?”	подумал ты тогда, что я желаю смерти отца, или нет?
“I did think so,” answered Alyosha, softly. “It was so, too; it was not a matter of guessing.	— Подумал, — тихо ответил Алеша. — Оно, впрочем, так и было, тут и угадывать было нечего.
But didn’t you fancy then that what I wished was	Но не подумалось ли тебе тогда и то, что я именно
just that ‘one reptile should devour another’; that	желаю, чтоб «один гад съел другую гадину»,
is, just that Dmitri should kill father, and as soon as possible ... and that I myself was even prepared to help to bring that about?” Alyosha turned rather pale, and looked silently into his brother’s face.	то есть чтоб именно Дмитрий отца убил, да еще поскорее... и что и сам я поспособствовать даже не прочь? Алеша слегка побледнел и молча смотрел в глаза брату.
“Speak!” cried Ivan, “I want above everything to know what you thought then. I want the truth, the truth!” He drew a deep breath, looking angrily at Alyosha before his answer came.	— Говори же! — воскликнул Иван. — Я изо всей силы хочу знать, что ты тогда подумал. Мне надо; правду, правду! — Он тяжело перевел дух, уже заранее с какою-то злобой смотря на Алешу.
“Forgive me, I did think that, too, at the	— Прости меня, я и это тогда подумал, —
time,” whispered Alyosha, and he did not add one softening phrase.	прошептал Алеша и замолчал, не прибавив ни одного «облегчающего обстоятельства».
“Thanks,” snapped Ivan, and, leaving Alyosha, he	— Спасибо! — отрезал Иван и, бросив Алешу, быстро
went quickly on his way. From that time Alyosha noticed	пошел своею дорогой. С тех пор Алеша заметил, что
that Ivan began obviously to avoid him and seemed even to have taken a dislike to him, so much so that Alyosha gave up going to see him. Immediately after	брат Иван как-то резко начал от него отдаляться и даже как бы невзлюбил его, так что потом и сам он уже перестал ходить к нему. Но в ту минуту, сейчас
that meeting with him, Ivan had not gone home, but went straight to Smerdyakov again. Chapter VII. The Second Visit To Smerdyakov	после той с ним встречи, Иван Федорович, не заходя домой, вдруг направился опять к Смердякову. VII ВТОРОЙ ВИЗИТ К СМЕРДЯКОВУ
By that time Smerdyakov had been discharged	Смердяков к тому времени уже выписался из больницы.
from the hospital. Ivan knew his new lodging, the dilapidated little wooden house, divided in	Иван Федорович знал его новую квартиру: именно в этом перекосившемся бревенчатом маленьком домишке
two by a passage on one side of which lived Marya	в две избы, разделенные сенями. В одной избе поместилась
Kondratyevna and her mother, and on the other, Smerdyakov. No one knew on what terms he lived with them, whether as a friend or as a lodger. It was supposed afterwards	Марья Кондратьевна с матерью, а в другой Смердяков, особливо. Бог знает на каких основаниях он у них поселился: даром ли проживал или за деньги?
that he had come to stay with them as Marya Kondratyevna’s betrothed, and was living there for a time without	Впоследствии полагали, что поселился он у них в качестве жениха Марьи Кондратьевны и проживал пока даром. И
paying for board or lodging. Both mother and daughter had the greatest respect for him and looked upon him as greatly superior to themselves. Ivan knocked, and, on the door being	мать и дочь его очень уважали и смотрели на него как на высшего пред ними человека. Достучавшись, Иван
opened, went straight into the passage. By Marya	Федорович вступил в сени и, по указанию Марьи
Kondratyevna’s directions he went straight to the better room on the left, occupied by Smerdyakov. There was a tiled stove in the room and it was extremely	Кондратьевны, прошел прямо налево в «белую избу», занимаемую Смердяковым. В этой избе печь стояла
hot. The walls were gay with blue paper, which was a good deal used however, and in the cracks under	изразцовая и была сильно натоплена. По стенам красовались голубые обои, правда все изодранные, а под ними
it cockroaches swarmed in amazing numbers, so that	в трещинах копошились тараканы-прусаки в страшном
there was a continual rustling from them. The furniture	количестве, так что стоял неумолкаемый шорох. Мебель
was very scanty: two benches against each wall and	была ничтожная: две скамьи по обеим стенам
two chairs by the table. The table of plain wood was covered with a cloth with pink patterns on it. There was a pot of geranium on each of the two little windows. In the corner there was a case of	и два стула подле стола. Стол же, хоть и просто деревянный, был накрыт, однако, скатертью с розовыми разводами. На двух маленьких окошках помещалось на каждом по горшку с геранями. В углу
ikons. On the table stood a little copper samovar	киот с образами. На столе стоял небольшой,
with many dents in it, and a tray with two cups.	сильно помятый медный самоварчик и поднос с двумя
But Smerdyakov had finished tea and the samovar was	чашками. Но чай Смердяков уже отпил, и самовар погас...
out. He was sitting at the table on a bench. He was looking at an exercise‐book and slowly writing with a pen. There was a bottle of ink by him and a flat	Сам он сидел за столом на лавке и, смотря в тетрадь, что-то чертил пером. Пузырек с чернилами находился подле, равно как и чугунный низенький
iron candlestick, but with a composite candle. Ivan saw at once from Smerdyakov’s face that he had completely	подсвечник со стеариновою, впрочем, свечкой. Иван Федорович тотчас заключил по лицу Смердякова,
recovered from his illness. His face was fresher, fuller, his hair stood up jauntily in front, and was	что оправился он от болезни вполне. Лицо его было свежее, полнее, хохолок взбит, височки примазаны.
plastered down at the sides. He was sitting in a parti‐colored, wadded dressing‐gown, rather dirty and frayed, however. He had spectacles on his nose, which Ivan had never seen him wearing before. This trifling circumstance suddenly redoubled Ivan’s anger: “A creature like that and wearing spectacles!”	Сидел он в пестром ватном халате, очень, однако, затасканном и порядочно истрепанном. На носу его были очки, которых Иван Федорович не видывал у него прежде. Это пустейшее обстоятельство вдруг как бы вдвое даже озлило Ивана Федоровича: «Этакая
Smerdyakov slowly raised his head and looked intently at his visitor through his spectacles; then he slowly	тварь, да еще в очках!» Смердяков медленно поднял голову и пристально посмотрел в очки на вошедшего;
took them off and rose from the bench, but by no means	затем тихо их снял и сам приподнялся на лавке, но как-то совсем не столь почтительно, как-то даже лениво, единственно чтобы соблюсти только лишь
respectfully, almost lazily, doing the least possible required by common civility. All this struck	самую необходимейшую учтивость, без которой уже нельзя почти обойтись. Всё это мигом мелькнуло
Ivan instantly; he took it all in and noted it at	Ивану, и всё это он сразу обхватил и заметил, а
once—most of all the look in Smerdyakov’s eyes, positively malicious, churlish and haughty. “What do you want to intrude for?” it seemed to say;	главное — взгляд Смердякова, решительно злобный, неприветливый и даже надменный: «чего, дескать, шляешься,
“we settled everything then; why have you come again?” Ivan could scarcely control himself. “It’s hot here,” he said, still standing, and unbuttoned his overcoat. “Take off your coat,” Smerdyakov conceded.	обо всем ведь тогда сговорились, зачем же опять пришел?» Иван Федорович едва сдержал себя: — Жарко у тебя, — сказал он, еще стоя, и расстегнул пальто. — Снимите-с, — позволил Смердяков.
Ivan took off his coat and threw it on a bench	Иван Федорович снял пальто и бросил его на лавку,
with trembling hands. He took a chair, moved it quickly to the table and sat down. Smerdyakov managed to sit down on his bench before him. “To begin with, are we alone?” Ivan asked sternly and impulsively. “Can they overhear us in there?”	дрожащими руками взял стул, быстро придвинул его к столу и сел. Смердяков успел опуститься на свою лавку раньше его. — Во-первых, одни ли мы? — строго и стремительно спросил Иван Федорович. — Не услышат нас оттуда?
“No one can hear anything. You’ve seen for yourself: there’s a passage.”	— Никто ничего не услышит-с. Сами видели: сени.
“Listen, my good fellow; what was that you babbled, as I was leaving the hospital, that if I said nothing about your faculty of shamming fits, you	— Слушай, голубчик: что ты такое тогда сморозил, когда я уходил от тебя из больницы, что если я промолчу о том, что ты мастер представляться в
wouldn’t tell the investigating lawyer all our conversation	падучей, то и ты-де не объявишь всего следователю
at the gate? What do you mean by _all_? What could you mean by it? Were you threatening me? Have I entered	о нашем разговоре с тобой у ворот? Что это такое всего? Что ты мог тогда разуметь? Угрожал ты мне,
into some sort of compact with you? Do you suppose I am afraid of you?”	что ли? Что я в союз, что ли, в какой с тобою вступал, боюсь тебя, что ли?
Ivan said this in a perfect fury, giving him to understand with obvious intention that he scorned	Иван Федорович проговорил это совсем в ярости, видимо и нарочно давая знать, что презирает всякий
any subterfuge or indirectness and meant to show	обиняк и всякий подход и играет в открытую.
his cards. Smerdyakov’s eyes gleamed resentfully, his left eye winked, and he at once gave his answer, with his habitual composure and deliberation. “You want to have everything above‐board; very well, you shall have it,” he seemed to say. “This is what I meant then, and this is why	Глаза Смердякова злобно сверкнули, левый глазок замигал, и он тотчас же, хотя по обычаю своему сдержанно и мерно, дал и свой ответ: «Хочешь, дескать, начистоту, так вот тебе и эта самая чистота». — А то самое я тогда разумел и для того я тогда
I said that, that you, knowing beforehand of this	это произносил, что вы, знамши наперед про это убивство
murder of your own parent, left him to his fate,	родного родителя вашего, в жертву его тогда оставили,
and that people mightn’t after that conclude any	и чтобы не заключили после сего люди чего дурного
evil about your feelings and perhaps of something	об ваших чувствах, а может, и об чем ином
else, too—that’s what I promised not to tell the authorities.” Though Smerdyakov spoke without haste and obviously	прочем, — вот что тогда обещался я начальству не объявлять. Проговорил Смердяков хоть и не спеша
controlling himself, yet there was something in his voice, determined and emphatic, resentful and insolently defiant. He stared impudently at Ivan.	и обладая собою по-видимому, но уж в голосе его даже послышалось нечто твердое и настойчивое, злобное и нагло-вызывающее. Дерзко уставился он в
A mist passed before Ivan’s eyes for the first moment. “How? What? Are you out of your mind?” “I’m perfectly in possession of all my faculties.”	Ивана Федоровича, а у того в первую минуту даже в глазах зарябило: — Как? Что? Да ты в уме али нет? — Совершенно в полном своем уме-с.
“Do you suppose I _knew_ of the murder?” Ivan cried at last, and he brought his fist violently on	— Да разве я знал тогда про убийство? — вскричал наконец Иван Федорович и крепко стукнул кулаком по столу.
the table. “What do you mean by ‘something else, too’? Speak, scoundrel!”	— Что значит: «об чем ином прочем»? — говори, подлец!
Smerdyakov was silent and still scanned Ivan with the same insolent stare. “Speak, you stinking rogue, what is that ‘something else, too’?” “The ‘something else’ I meant was that you probably,	Смердяков молчал и всё тем же наглым взглядом продолжал осматривать Ивана Федоровича. — Говори, смердящая шельма, об чем «ином прочем»? — завопил тот. — А об том «ином прочем» я сею минутой
too, were very desirous of your parent’s death.” Ivan jumped up and struck him with all his might	разумел, что вы, пожалуй, и сами очень желали тогда смерти родителя вашего. Иван Федорович вскочил и изо всей силы ударил его
on the shoulder, so that he fell back against the wall. In an instant his face was bathed in tears.	кулаком в плечо, так что тот откачнулся к стене. В один миг всё лицо его облилось слезами, и, проговорив:
Saying, “It’s a shame, sir, to strike a sick man,” he dried his eyes with a very dirty blue check handkerchief	«Стыдно, сударь, слабого человека бить!», он вдруг закрыл глаза своим бумажным с синими клеточками
and sank into quiet weeping. A minute passed.	и совершенно засморканным носовым платком и погрузился в тихий слезный плач. Прошло с минуту.
“That’s enough! Leave off,” Ivan said peremptorily, sitting down again. “Don’t put me out of all patience.”	— Довольно! Перестань! — повелительно сказал наконец Иван Федорович, садясь опять на стул. — Не выводи меня из последнего терпения.
Smerdyakov took the rag from his eyes. Every line of his puckered face reflected the insult he had just received.	Смердяков отнял от глаз свою тряпочку. Всякая черточка его сморщенного лица выражала только что перенесенную обиду.
“So you thought then, you scoundrel, that together with Dmitri I meant to kill my father?”	— Так ты, подлец, подумал тогда, что я заодно с Дмитрием хочу отца убить?
“I didn’t know what thoughts were in your mind	— Мыслей ваших тогдашних не знал-с, — обиженно
then,” said Smerdyakov resentfully; “and so I	проговорил Смердяков, — а потому и остановил вас
stopped you then at the gate to sound you on that very point.” “To sound what, what?” “Why, that very circumstance, whether you wanted your father to be murdered or not.”	тогда, как вы входили в ворота, чтобы вас на этом самом пункте испытать-с. — Что испытать? Что? — А вот именно это самое обстоятельство: хочется иль не хочется вам, чтобы ваш родитель был поскорее убит?
What infuriated Ivan more than anything was the aggressive, insolent tone to which Smerdyakov persistently adhered.	Всего более возмущал Ивана Федоровича этот настойчивый наглый тон, от которого упорно не хотел отступить Смердяков.
“It was you murdered him?” he cried suddenly. Smerdyakov smiled contemptuously.	— Это ты его убил! — воскликнул он вдруг. Смердяков презрительно усмехнулся.
“You know of yourself, for a fact, that it wasn’t I murdered him. And I should have thought that there was no need for a sensible man to speak of it again.”	- Что не я убил, это вы знаете сами доподлинно. И думал я, что умному человеку и говорить о сем больше нечего.
“But why, why had you such a suspicion about me at the time?” “As you know already, it was simply from fear.	— Но почему, почему у тебя явилось тогда такое на меня подозрение? — Как уж известно вам, от единого страху-с.
For I was in such a position, shaking with fear,	Ибо в таком был тогда положении, что, в страхе
that I suspected every one. I resolved to sound	сотрясаясь, всех подозревал. Вас тоже положил
you, too, for I thought if you wanted the same as your brother, then the business was as good as settled and I should be crushed like a fly, too.” “Look here, you didn’t say that a fortnight ago.”	испытать-с, ибо если и вы, думаю, того же самого желаете, что и братец ваш, то и конец тогда всякому этому делу, а сам пропаду заодно, как муха. — Слушай, ты две недели назад не то говорил.
“I meant the same when I talked to you in the hospital, only I thought you’d understand without wasting words, and that being such a sensible man you wouldn’t care to talk of it openly.”	— То же самое и в больнице, говоря с вами, разумел, а только полагал, что вы и без лишних слов поймете и прямого разговора не желаете сами, как самый умный человек-с.
“What next! Come answer, answer, I insist: what was it ... what could I have done to put such a degrading suspicion into your mean soul?”	— Ишь ведь! Но отвечай, отвечай, я настаиваю: с чего именно, чем именно я мог вселить тогда в твою подлую душу такое низкое для меня подозрение?
“As for the murder, you couldn’t have done that	— Чтоб убить — это вы сами ни за что не могли-с,
and didn’t want to, but as for wanting some one else to do it, that was just what you did want.” “And how coolly, how coolly he speaks! But why should I have wanted it; what grounds had I for wanting it?” “What grounds had you? What about the inheritance?” said Smerdyakov sarcastically, and, as it were, vindictively.	да и не хотели, а чтобы хотеть, чтобы другой кто убил, это вы хотели. — И как спокойно, как спокойно ведь говорит! Да с чего мне хотеть, на кой ляд мне было хотеть? — Как это так на кой ляд-с? А наследство-то-с? — ядовито и как-то даже отмстительно подхватил Смердяков.
“Why, after your parent’s death there was at least forty thousand to come to each of you, and very likely more, but if Fyodor Pavlovitch got married	— Ведь вам тогда после родителя вашего на каждого из трех братцев без малого по сорока тысяч могло прийтись, а может, и того больше-с, а женись тогда
then to that lady, Agrafena Alexandrovna, she would have had all his capital made over to her directly after the wedding, for she’s plenty of sense,	Федор Павлович на этой самой госпоже-с, Аграфене Александровне, так уж та весь бы капитал тотчас же после венца на себя перевела, ибо они очень не глупые-с,
so that your parent would not have left you two roubles between the three of you. And were they far from a wedding, either? Not a hair’s‐breadth: that lady had only to lift her little finger and he would have run after her to church, with his tongue out.”	так что вам всем троим братцам и двух рублей не досталось бы после родителя. А много ль тогда до венца-то оставалось? Один волосок-с: стоило этой барыне вот так только мизинчиком пред ними сделать, и они бы тотчас в церковь за ними высуня язык побежали.
Ivan restrained himself with painful effort.	Иван Федорович со страданием сдержал себя.
“Very good,” he commented at last. “You see, I haven’t jumped up, I haven’t knocked you down, I haven’t killed you. Speak on. So, according to you, I had fixed on Dmitri to do it; I was reckoning on him?” “How could you help reckoning on him? If he killed	— Хорошо, — проговорил он наконец, — ты видишь, я не вскочил, не избил тебя, не убил тебя. Говори дальше: стало быть, я, по-твоему, брата Дмитрия к тому и предназначал, на него и рассчитывал? — Как же вам на них не рассчитывать было-с; ведь
him, then he would lose all the rights of a nobleman,	убей они, то тогда всех прав дворянства лишатся,
his rank and property, and would go off to exile;	чинов и имущества, и в ссылку пойдут-с. Так ведь
so his share of the inheritance would come to you and your brother Alexey Fyodorovitch in equal parts; so you’d each have not forty, but sixty thousand each. There’s not a doubt you did reckon on Dmitri Fyodorovitch.”	тогда ихняя часть-с после родителя вам с братцем Алексеем Федоровичем останется, поровну-с, значит, уже не по сороку, а по шестидесяти тысяч вам пришлось бы каждому-с. Это вы на Дмитрия Федоровича беспременно тогда рассчитывали!
“What I put up with from you! Listen, scoundrel,	— Ну терплю же я от тебя! Слушай, негодяй: если
if I had reckoned on any one then, it would have been on you, not on Dmitri, and I swear I did expect	б я и рассчитывал тогда на кого-нибудь, так уж конечно бы на тебя, а не на Дмитрия, и, клянусь,
some wickedness from you ... at the time.... I remember my impression!”	предчувствовал даже от тебя какой- нибудь мерзости... тогда... я помню мое впечатление!
“I thought, too, for a minute, at the time, that you were reckoning on me as well,” said Smerdyakov, with a sarcastic grin. “So that it was just by that more than anything you showed me what was in your mind. For if you had a foreboding about me and	— И я тоже подумал тогда, минутку одну, что и на меня тоже рассчитываете, — насмешливо осклабился Смердяков, — так что тем самым еще более тогда себя предо мной обличили, ибо если предчувствовали на меня и в то же самое время уезжали, значит, мне тем
yet went away, you as good as said to me, ‘You can murder my parent, I won’t hinder you!’ ”	самым точно как бы сказали: это ты можешь убить родителя, а я не препятствую.
“You scoundrel! So that’s how you understood it!”	— Подлец! Ты так понял! — А всё чрез эту самую Чермашню-с. Помилосердуйте! Собираетесь в Москву и на все просьбы родителя ехать в Чермашню отказались-с! И по одному только глупому моему слову вдруг согласились-с! И на что
“It was all that going to Tchermashnya. Why! You were meaning to go to Moscow and refused all your father’s entreaties to go to Tchermashnya—and simply at a foolish word from me you consented at once! What reason had you to consent to Tchermashnya? Since you went to Tchermashnya with no reason,	вам было тогда соглашаться на эту Чермашню? Коли не в Москву, а поехали в Чермашню без причины, по
simply at my word, it shows that you must have expected something from me.”	единому моему слову, то, стало быть, чего-либо от меня ожидали.
“No, I swear I didn’t!” shouted Ivan, grinding his teeth. “You didn’t? Then you ought, as your father’s son, to have had me taken to the lock‐up and thrashed at once for my words then ... or at least, to have given me a punch in the face on the spot, but you were not a bit angry, if you please, and at once	— Нет, клянусь, нет! — завопил, скрежеща зубами, Иван. — Как же это нет-с? Следовало, напротив, за такие мои тогдашние слова вам, сыну родителя вашего, меня первым делом в часть представить и выдрать-с... по крайности по мордасам тут же на месте отколотить, а вы, помилуйте-с, напротив, нимало не рассердимшись,
in a friendly way acted on my foolish word and went	тотчас дружелюбно исполняете в точности по моему весьма глупому слову-с и едете, что было вовсе
away, which was utterly absurd, for you ought to	нелепо-с, ибо вам следовало оставаться, чтобы
have stayed to save your parent’s life. How could I help drawing my conclusions?”	хранить жизнь родителя... Как же мне было не заключить?
Ivan sat scowling, both his fists convulsively pressed on his knees.	Иван сидел насупившись, конвульсивно опершись обоими кулаками в свои колена.
“Yes, I am sorry I didn’t punch you in the face,”	— Да, жаль, что не отколотил тебя по мордасам, —
he said with a bitter smile. “I couldn’t have taken you to the lock‐up just then. Who would have believed me and what charge could I bring against you? But	горько усмехнулся он. — В часть тогда тебя тащить нельзя было: кто ж бы мне поверил и на что
the punch in the face ... oh, I’m sorry I didn’t think of it. Though blows are forbidden, I should have pounded your ugly face to a jelly.” Smerdyakov looked at him almost with relish.	я мог указать, ну а по мордасам... ух, жаль не догадался; хоть и запрещены мордасы, а сделал бы я из твоей хари кашу. Смердяков почти с наслаждением смотрел на него.

---

“In the ordinary occasions of life,” he said in the same complacent and sententious tone in which	— В обыкновенных случаях жизни, — проговорил он тем самодовольно-доктринерским тоном, с которым
he had taunted Grigory and argued with him about	спорил некогда с Григорием Васильевичем о вере и
religion at Fyodor Pavlovitch’s table, “in the	дразнил его, стоя за столом Федора Павловича,
ordinary occasions of life, blows on the face are	— в обыкновенных случаях жизни мордасы ноне действительно
forbidden nowadays by law, and people have given them up, but in exceptional occasions of life people	запрещены по закону, и все перестали бить-с, ну, а в отличительных случаях жизни, так не то что у
still fly to blows, not only among us but all over the world, be it even the fullest Republic of France,	нас, а и на всем свете, будь хоша бы самая полная французская республика, всё одно продолжают бить,
just as in the time of Adam and Eve, and they never will leave off, but you, even in an exceptional case, did not dare.”	как и при Адаме и Еве-с, да и никогда того не перестанут-с, а вы и в отличительном случае тогда не посмели-с.
“What are you learning French words for?” Ivan nodded towards the exercise‐book lying on the table.	— Что это ты французские вокабулы учишь? — кивнул Иван на тетрадку, лежавшую на столе.
“Why shouldn’t I learn them so as to improve my education,	— А почему же бы мне их ее учить-с, чтобы тем образованию
supposing that I may myself chance to go some day to those happy parts of Europe?”	моему способствовать, думая, что и самому мне когда в тех счастливых местах Европы, может, придется быть.
“Listen, monster.” Ivan’s eyes flashed and he trembled all over. “I am not afraid of your accusations;	— Слушай, изверг, — засверкал глазами Иван и весь затрясся, — я не боюсь твоих обвинений, показывай
you can say what you like about me, and if I don’t	на меня что хочешь, и если не избил тебя сейчас
beat you to death, it’s simply because I suspect you of that crime and I’ll drag you to justice. I’ll unmask you.”	до смерти, то единственно потому, что подозреваю тебя в этом преступлении и притяну к суду. Я еще тебя обнаружу!
“To my thinking, you’d better keep quiet, for what	— А по-моему, лучше молчите-с. Ибо что можете вы
can you accuse me of, considering my absolute innocence? and who would believe you? Only if you begin, I shall tell everything, too, for I must defend myself.”	на меня объявить в моей совершенной невинности и кто вам поверит? А только если начнете, то и я всё расскажу-с, ибо как же бы мне не защитить себя?
“Do you think I am afraid of you now?”	— Ты думаешь, я тебя теперь боюсь?
“If the court doesn’t believe all I’ve said to you just now, the public will, and you will be ashamed.”	— Пусть этим всем моим словам, что вам теперь говорил, в суде не поверят-с, зато в публике поверят-с, и вам стыдно станет-с.
“That’s as much as to say, ‘It’s always worth while speaking to a sensible man,’ eh?” snarled Ivan.	— Это значит опять-таки что: «с умным человеком и поговорить любопытно» — а? — проскрежетал Иван.
“You hit the mark, indeed. And you’d better be sensible.” Ivan got up, shaking all over with indignation,	— В самую точку изволили-с. Умным и будьте-с. Иван Федорович встал, весь дрожа от негодования,
put on his coat, and without replying further to	надел пальто и, не отвечая более Смердякову, даже
Smerdyakov, without even looking at him, walked quickly out of the cottage. The cool evening air refreshed	не глядя на него, быстро вышел из избы. Свежий
him. There was a bright moon in the sky. A nightmare of ideas and sensations filled his soul. “Shall I go at once and give information against Smerdyakov?	вечерний воздух освежил его. На небе ярко светила луна. Страшный кошмар мыслей и ощущений кипел в его душе. «Идти объявить сейчас на Смердякова?
But what information can I give? He is not guilty, anyway. On the contrary, he’ll accuse me. And	Но что же объявить: он все-таки невинен. Он, напротив,
in fact, why did I set off for Tchermashnya then?	меня же обвинит. В самом деле, для чего я тогда поехал
What for? What for?” Ivan asked himself. “Yes, of course, I was expecting something and he is right....”	в Чермашню? Для чего, для чего? — спрашивал Иван Федорович. — Да, конечно, я чего-то ожидал, и он прав...»
And he remembered for the hundredth time how,	И ему опять в сотый раз припомнилось, как он в последнюю
on the last night in his father’s house, he had listened on the stairs. But he remembered it now with such anguish that he stood still on the spot	ночь у отца подслушивал к нему с лестницы, но с таким уже страданием теперь припомнилось, что он даже остановился на месте как пронзенный: «Да,
as though he had been stabbed. “Yes, I expected it then, that’s true! I wanted the murder, I did want	я этого тогда ждал, это правда! Я хотел, я именно
the murder! Did I want the murder? Did I want	хотел убийства! Хотел ли я убийства, хотел ли?..
it? I must kill Smerdyakov! If I don’t dare kill Smerdyakov now, life is not worth living!”	Надо убить Смердякова!.. Если я не смею теперь убить Смердякова, то не стоит и жить!..» Иван
Ivan did not go home, but went straight to Katerina Ivanovna and alarmed her by his appearance. He was	Федорович, не заходя домой, прошел тогда прямо к Катерине Ивановне и испугал ее своим появлением:
like a madman. He repeated all his conversation with Smerdyakov, every syllable of it. He couldn’t be calmed, however much she tried to soothe him: he	он был как безумный. Он передал ей весь свой разговор со Смердяковым, весь до черточки. Он не мог успокоиться,
kept walking about the room, speaking strangely, disconnectedly. At last he sat down, put his elbows	сколько та ни уговаривала его, всё ходил по комнате и говорил отрывисто, странно. Наконец сел, облокотился
on the table, leaned his head on his hands and	на стол, упер голову в обе руки и вымолвил странный афоризм:
pronounced this strange sentence: “If it’s not Dmitri, but Smerdyakov who’s the murderer, I share his guilt, for I put him up to it. Whether I did, I don’t	— Если б убил не Дмитрий, а Смердяков, то, конечно, я тогда с ним солидарен, ибо я подбивал его. Подбивал
know yet. But if he is the murderer, and not Dmitri, then, of course, I am the murderer, too.” When Katerina Ivanovna heard that, she	ли я его — еще не знаю. Но если только он убил, а не Дмитрий, то, конечно, убийца и я. Выслушав это, Катерина Ивановна молча встала с
got up from her seat without a word, went to her	места, пошла к своему письменному столу, отперла
writing‐table, opened a box standing on it, took out	стоявшую на нем шкатулку, вынула какую-то бумажку
a sheet of paper and laid it before Ivan. This	и положила ее пред Иваном. Эта бумажка была тот
was the document of which Ivan spoke to Alyosha later on as a “conclusive proof” that Dmitri had	самый документ, о котором Иван Федорович потом объявил Алеше как о «математическом доказательстве»,
killed his father. It was the letter written by	что убил отца брат Дмитрий. Это было письмо, написанное
Mitya to Katerina Ivanovna when he was drunk, on	Митей в пьяном виде к Катерине Ивановне, в тот
the very evening he met Alyosha at the crossroads	самый вечер, когда он встретился в поле с
on the way to the monastery, after the scene at	Алешей, уходившим в монастырь, после сцены в доме
Katerina Ivanovna’s, when Grushenka had insulted	Катерины Ивановны, когда ее оскорбила Грушенька.
her. Then, parting from Alyosha, Mitya had rushed	Тогда, расставшись с Алешей, Митя бросился было
to Grushenka. I don’t know whether he saw her, but	к Грушеньке; неизвестно, видел ли ее, но к ночи
in the evening he was at the “Metropolis,” where he	очутился в трактире «Столичный город», где как
got thoroughly drunk. Then he asked for pen and paper	следует и напился. Пьяный, он потребовал перо и бумагу
and wrote a document of weighty consequences to himself. It was a wordy, disconnected, frantic letter, a drunken letter in fact. It was like the	и начертал важный на себя документ. Это было исступленное, многоречивое и бессвязное письмо, именно «пьяное». Похоже было на то, когда пьяный человек, воротясь
talk of a drunken man, who, on his return home, begins with extraordinary heat telling his wife or one	домой, начинает с необычайным жаром рассказывать
of his household how he has just been insulted,	жене или кому из домашних, как его сейчас оскорбили,
what a rascal had just insulted him, what a fine fellow he is on the other hand, and how he will pay that scoundrel out; and all that at great length,	какой подлец его оскорбитель, какой он сам, напротив, прекрасный человек и как он тому подлецу задаст, — и всё это длинно-длинно, бессвязно и возбужденно,
with great excitement and incoherence, with drunken tears and blows on the table. The letter was	со стуком кулаками по столу, с пьяными слезами.
written on a dirty piece of ordinary paper of the cheapest kind. It had been provided by the tavern and there were figures scrawled on the back of	Бумага для письма, которую ему подали в трактире, была грязненький клочок обыкновенной письменной бумаги, плохого сорта и на обратной стороне которого
it. There was evidently not space enough for his drunken verbosity and Mitya not only filled the margins	был написан какой-то счет. Пьяному многоречию, очевидно, недостало места, и Митя уписал не только все поля,
but had written the last line right across the rest. The letter ran as follows:	но даже последние строчки были написаны накрест уже по написанному. Письмо было следующего содержания:
FATAL KATYA: To‐morrow I will get the money and	«Роковая Катя! Завтра достану деньги и отдам
repay your three thousand and farewell, woman of great wrath, but farewell, too, my love! Let us make an end! To‐morrow I shall try and get it from every one, and if I can’t borrow it, I give you my word	тебе твои три тысячи, и прощай — великого гнева женщина, но прощай и любовь моя! Кончим! Завтра буду доставать у всех людей, а не достану у людей, то
of honor I shall go to my father and break his skull	даю тебе честное слово, пойду к отцу и проломлю ему
and take the money from under the pillow, if only Ivan has gone. If I have to go to Siberia for	голову и возьму у него под подушкой, только бы уехал
it, I’ll give you back your three thousand. And farewell.	Иван. В каторгу пойду, а три тысячи отдам. А сама
I bow down to the ground before you, for I’ve been	прощай. Кланяюсь до земли, ибо пред тобой подлец.
a scoundrel to you. Forgive me! No, better not forgive me, you’ll be happier and so shall I! Better Siberia	Прости меня. Нет, лучше не прощай: легче и мне и тебе!
than your love, for I love another woman and you got to know her too well to‐day, so how can you	Лучше в каторгу, чем твоя любовь, ибо другую люблю, а ее слишком сегодня узнала, как же ты можешь
forgive? I will murder the man who’s robbed me! I’ll leave you all and go to the East so as to see no one again. Not _her_ either, for you are not my only tormentress; she is too. Farewell! P.S.—I	простить? Убью вора моего! От всех вас уйду на Восток, чтоб никого не знать. Ее тоже, ибо не ты одна мучительница, а и она. Прощай!
write my curse, but I adore you! I hear it in my	P. S. Проклятие пишу, а тебя обожаю! Слышу в груди
heart. One string is left, and it vibrates. Better tear my heart in two! I shall kill myself, but first of all that cur. I shall tear three thousand from him and fling it to you. Though I’ve been a scoundrel to you, I am not a	моей. Осталась струна и звенит. Лучше сердце пополам! Убью себя, а сначала все-таки пса. Вырву у него три и брошу тебе. Хоть подлец пред тобой, а не
thief! You can expect three thousand. The cur keeps it under his mattress, in pink ribbon. I am	вор! Жди трех тысяч. У пса под тюфяком, розовая
not a thief, but I’ll murder my thief. Katya,	ленточка. Не я вор, а вора моего убью. Катя, не гляди
don’t look disdainful. Dmitri is not a thief! but a murderer! He has murdered his father and ruined	презрительно: Димитрий не вор, а убийца! Отца убил
himself to hold his ground, rather than endure your pride. And he doesn’t love you. P.P.S.—I kiss your feet, farewell! P.P.P.S.—Katya, pray to God that some one’ll give me the money. Then I shall not be steeped in gore, and if no one does—I shall! Kill me!	и себя погубил, чтобы стоять и гордости твоей не выносить. И тебя не любить. PP. S. Ноги твои целую, прощай! PP. SS. Катя, моли бога, чтобы дали люди деньги. Тогда не буду в крови, а не дадут — в крови! Убей меня!
Your slave and enemy, D. KARAMAZOV.	Раб и враг Д. Карамазов».
When Ivan read this “document” he was convinced.	Когда Иван прочел «документ», то встал убежденный.
So then it was his brother, not Smerdyakov. And	Значит, убил брат, а не Смердяков. Не Смердяков,
if not Smerdyakov, then not he, Ivan. This letter at once assumed in his eyes the aspect of a logical	то, стало быть, и не он, Иван. Письмо это вдруг получило в глазах его смысл математический. Никаких сомнений
proof. There could be no longer the slightest doubt of Mitya’s guilt. The suspicion never occurred to	в виновности Мити быть для него не могло уже более.
Ivan, by the way, that Mitya might have committed the murder in conjunction with Smerdyakov, and,	Кстати, подозрения о том, что Митя мог убить вместе
indeed, such a theory did not fit in with the facts. Ivan was completely reassured. The next morning he only thought of Smerdyakov and his gibes with	со Смердяковым, у Ивана никогда не было, да это не вязалось и с фактами. Иван был вполне успокоен. На другое утро он лишь с презрением вспоминал о
contempt. A few days later he positively wondered how he could have been so horribly distressed at	Смердякове и о насмешках его. Чрез несколько дней даже удивлялся, как мог он так мучительно обидеться
his suspicions. He resolved to dismiss him with contempt	его подозрениями. Он решился презреть его
and forget him. So passed a month. He made no further inquiry about Smerdyakov, but twice he happened to hear that he was very ill and out of his mind. “He’ll end in madness,” the young doctor Varvinsky observed about him, and Ivan remembered this. During	и забыть. Так прошел месяц. О Смердякове он не расспрашивал больше ни у кого, но слышал мельком, раза два, что тот очень болен и не в своем рассудке. «Кончит сумасшествием», —- сказал раз про него молодой врач Варвинский, и Иван это запомнил.
the last week of that month Ivan himself began to feel very ill. He went to consult the Moscow doctor who had been sent for by Katerina Ivanovna just before the trial. And just at that time his	В последнюю неделю этого месяца Иван сам начал чувствовать себя очень худо. С приехавшим пред самым судом доктором из Москвы, которого выписала Катерина Ивановна, он уже ходил советоваться. И именно в это же время
relations with Katerina Ivanovna became acutely	отношения его к Катерине Ивановне обострились до
strained. They were like two enemies in love with one another. Katerina Ivanovna’s “returns” to Mitya,	крайней степени. Это были какие-то два влюбленные друг в друга врага. Возвраты Катерины Ивановны к
that is, her brief but violent revulsions of feeling in his favor, drove Ivan to perfect frenzy. Strange	Мите, мгновенные, но сильные, уже приводили Ивана в совершенное исступление. Странно, что до
to say, until that last scene described above, when	самой последней сцены, описанной нами у Катерины
Alyosha came from Mitya to Katerina Ivanovna, Ivan had never once, during that month, heard	Ивановны, когда пришел к ней от Мити Алеша, он, Иван, не слыхал от нее ни разу во весь месяц
her express a doubt of Mitya’s guilt, in spite of	сомнений в виновности Мити, несмотря на все
those “returns” that were so hateful to him. It is remarkable, too, that while he felt that he	ее «возвраты» к нему, которые он так ненавидел. Замечательно еще и то, что он, чувствуя, что
hated Mitya more and more every day, he realized	ненавидит Митю с каждым днем всё больше и больше,
that it was not on account of Katya’s “returns”	понимал в то же время, что не за «возвраты» к нему
that he hated him, but just _because he was the murderer of his father_. He was conscious of this and fully recognized it to himself.	Кати ненавидел его, а именно за то, что он убил отца! Он чувствовал и сознавал это сам вполне. Тем не
Nevertheless, he went to see Mitya ten days before	менее дней за десять пред судом он ходил к Мите и
the trial and proposed to him a plan of escape—a plan he had obviously thought over a long time. He was	предложил ему план бегства, — план, очевидно, еще задолго задуманный. Тут, кроме главной причины, побудившей его к такому шагу, виновата была
partly impelled to do this by a sore place still left in his heart from a phrase of Smerdyakov’s,	и некоторая незаживавшая в сердце его царапина от одного словечка Смердякова, что будто бы ему,
that it was to his, Ivan’s, advantage that his brother should be convicted, as that would increase his inheritance and Alyosha’s from forty to sixty	Ивану, выгодно, чтоб обвинили брата, ибо сумма по наследству от отца возвысится тогда для него с Алешей с сорока на шестьдесят тысяч. Он решился
thousand roubles. He determined to sacrifice thirty	пожертвовать тридцатью тысячами с одной своей стороны,
thousand on arranging Mitya’s escape. On his	чтоб устроить побег Мити. Возвращаясь тогда от
return from seeing him, he was very mournful and dispirited; he suddenly began to feel that he was anxious for Mitya’s escape, not only to heal that sore place by sacrificing thirty thousand, but	него, он был страшно грустен и смущен: ему вдруг начало чувствоваться, что он хочет побега не для того только, чтобы пожертвовать на это тридцать тысяч и заживить царапину, а и почему-то другому.
for another reason. “Is it because I am as much a murderer at heart?” he asked himself. Something very deep down seemed burning and rankling in his	«Потому ли, что в душе и я такой же убийца?» — спросил было он себя. Что-то отдаленное, но жгучее язвило
soul. His pride above all suffered cruelly all that month. But of that later.... When, after his conversation with Alyosha, Ivan suddenly decided with his hand on the bell of his lodging to go to Smerdyakov, he obeyed a sudden and peculiar impulse of indignation. He suddenly	его душу. Главное же, во весь этот месяц страшно страдала его гордость, но об этом потом... Взявшись за звонок своей квартиры после разговора с Алешей и порешив вдруг идти к Смердякову, Иван Федорович повиновался одному особливому, внезапно вскипевшему в груди его негодованию. Он вдруг
remembered how Katerina Ivanovna had only just cried	вспомнил, как Катерина Ивановна сейчас только воскликнула
out to him in Alyosha’s presence: “It was you, you, persuaded me of his” (that is, Mitya’s)	ему при Алеше: «Это ты, только ты один уверил меня,
“guilt!” Ivan was thunderstruck when he recalled	что он (то есть Митя) убийца!» Вспомнив это, Иван
it. He had never once tried to persuade her that	даже остолбенел: никогда в жизни не уверял он ее,
Mitya was the murderer; on the contrary, he had suspected himself in her presence, that time when he came back from Smerdyakov. It was _she_, she,	что убийца Митя, напротив, еще себя подозревал тогда пред нею, когда воротился от Смердякова. Напротив,
who had produced that “document” and proved his	это она, она ему выложила тогда «документ» и
brother’s guilt. And now she suddenly exclaimed:	доказала виновность брата! И вдруг она же теперь
“I’ve been at Smerdyakov’s myself!” When had she	восклицает: «Я сама была у Смердякова!» Когда была?
been there? Ivan had known nothing of it. So she	Иван ничего не знал об этом. Значит, она совсем
was not at all so sure of Mitya’s guilt! And what	не так уверена в виновности Мити! И что мог ей
could Smerdyakov have told her? What, what, had he said to her? His heart burned with violent	сказать Смердяков? Что, что именно он ей сказал?
anger. He could not understand how he could, half an hour before, have let those words pass and not have cried out at the moment. He let go of the	Страшный гнев загорелся в его сердце. Он не понимал, как мог он полчаса назад пропустить ей эти слова и не закричать тогда же. Он бросил звонок и
bell and rushed off to Smerdyakov. “I shall kill him, perhaps, this time,” he thought on the way. Chapter VIII. The Third And Last Interview With Smerdyakov	пустился к Смердякову. «Я убью его, может быть, в этот раз», — подумал он дорогой. VIII ТРЕТЬЕ, И ПОСЛЕДНЕЕ, СВИДАНИЕ СО СМЕРДЯКОВЫМ
When he was half‐way there, the keen dry wind that had been blowing early that morning rose again, and a fine dry snow began falling thickly. It did	Еще на полпути поднялся острый, сухой ветер, такой же, как был в этот день рано утром, и посыпал
not lie on the ground, but was whirled about by the wind, and soon there was a regular snowstorm. There were scarcely any lamp‐posts in the part of the town where Smerdyakov lived. Ivan strode alone in the darkness, unconscious of the storm,	мелкий, густой, сухой снег. Он падал на землю, не прилипая к ней, ветер крутил его, и вскоре поднялась совершенная метель. В той части города, где жил Смердяков, у нас почти и нет фонарей. Иван Федорович шагал во мраке, не замечая метели,
instinctively picking out his way. His head ached	инстинктивно разбирая дорогу. У него болела голова
and there was a painful throbbing in his temples. He felt that his hands were twitching convulsively. Not far from Marya Kondratyevna’s cottage, Ivan suddenly came upon a solitary drunken little peasant. He was wearing a coarse and patched coat, and was walking in zigzags, grumbling and	и мучительно стучало в висках. В кистях рук, он чувствовал это, были судороги. Несколько не доходя до домишка Марьи Кондратьевны, Иван Федорович вдруг повстречал одинокого пьяного, маленького ростом мужичонка, в заплатанном зипунишке, шагавшего зигзагами, ворчавшего и бранившегося и вдруг
swearing to himself. Then suddenly he would begin singing in a husky drunken voice: “Ach, Vanka’s gone to Petersburg; I won’t wait till he comes back.”	бросавшего браниться и начинавшего сиплым пьяным голосом песню: Ах поехал Ванька в Питер, Я не буду его ждать!
But he broke off every time at the second line and began swearing again; then he would begin the	Но он всё прерывал на этой второй строчке и опять начинал кого-то бранить, затем опять вдруг
same song again. Ivan felt an intense hatred for him before he had thought about him at all. Suddenly he realized his presence and felt an irresistible impulse to knock him down. At that moment they met, and the peasant with a violent	затягивал ту же песню. Иван Федорович давно уже чувствовал страшную к нему ненависть, об нем еще совсем не думая, и вдруг его осмыслил. Тотчас же ему неотразимо захотелось пришибить сверху кулаком мужичонку. Как раз в это мгновение они поверстались рядом, и мужичонко, сильно качнувшись, вдруг ударился
lurch fell full tilt against Ivan, who pushed him back furiously. The peasant went flying backwards and fell like a log on the frozen ground. He uttered one plaintive “O—oh!” and then was silent.	изо всей силы об Ивана. Тот бешено оттолкнул его. Мужичонко отлетел и шлепнулся, как колода, об мерзлую землю, болезненно простонав только один раз: о-о!
Ivan stepped up to him. He was lying on his back, without movement or consciousness. “He will be frozen,” thought Ivan, and he went on his way to Smerdyakov’s.	и замолк. Иван шагнул к нему. Тот лежал навзничь, совсем неподвижно, без чувств. «Замерзнет!» — подумал Иван и зашагал опять к Смердякову.
In the passage, Marya Kondratyevna, who ran out to open the door with a candle in her hand, whispered that Smerdyakov was very ill, “It’s not that he’s laid up, but he seems not himself, and he even told us to take the tea away; he wouldn’t have any.”	Еще в сенях Марья Кондратьевна, выбежавшая отворить со свечкой в руках, зашептала ему, что Павел Федорович (то есть Смердяков) оченно больны-с, не то что лежат-с, а почти как не в своем уме-с и даже чай велели убрать, пить не захотели.
“Why, does he make a row?” asked Ivan coarsely. “Oh, dear, no, quite the contrary, he’s very quiet. Only please don’t talk to him too long,” Marya Kondratyevna begged him. Ivan opened the door and stepped into the room.	— Что ж он, буянит, что ли? — грубо спросил Иван Федорович. — Какое, напротив, совсем тихие-с, только вы с ними не очень долго разговаривайте... — попросила Марья Кондратьевна. Иван Федорович отворил дверь и шагнул в избу.
It was over‐heated as before, but there were changes in the room. One of the benches at the side had been	Натоплено было так же, как и в прежний раз, но в комнате заметны были некоторые перемены: одна из боковых лавок была вынесена, и на место ее явился
removed, and in its place had been put a large old	большой старый кожаный диван под красное дерево.
mahogany leather sofa, on which a bed had been made up, with fairly clean white pillows. Smerdyakov was sitting on the sofa, wearing the same dressing‐gown.	На нем была постлана постель с довольно чистыми белыми подушками. На постели сидел Смердяков всё в том же
The table had been brought out in front of the sofa, so that there was hardly room to move. On the table lay a thick book in yellow cover, but	своем халате. Стол перенесен был пред диван, так что в комнате стало очень тесно. На столе лежала какая-то толстая в желтой обертке книга, но Смердяков
Smerdyakov was not reading it. He seemed to be sitting doing nothing. He met Ivan with a slow silent gaze, and was apparently not at all	не читал ее, он, кажется, сидел и ничего не делал. Длинным, молчаливым взглядом встретил он Ивана Федоровича
surprised at his coming. There was a great change	и, по-видимому, нисколько не удивился его прибытию.
in his face; he was much thinner and sallower. His eyes were sunken and there were blue marks under them.	Он очень изменился в лице, очень похудел и пожелтел. Глаза впали, нижние веки посинели.
“Why, you really are ill?” Ivan stopped short. “I won’t keep you long, I won’t even take off my coat. Where can one sit down?”	— Да ты м впрямь болен? — остановился Иван Федорович. — Я тебя долго не задержу и пальто даже не сниму. Где у тебя сесть-то?
He went to the other end of the table, moved up a chair and sat down on it.	Он зашел с другого конца стола, придвинул к столу стул и сел.
“Why do you look at me without speaking? I’ve only come with one question, and I swear I won’t go without an answer. Has the young lady, Katerina Ivanovna, been with you?”	— Что смотришь и молчишь? Я с одним только вопросом, и клянусь, не уйду от тебя без ответа: была у тебя барыня, Катерина Ивановна?
Smerdyakov still remained silent, looking quietly	Смердяков длинно помолчал, по-прежнему всё тихо
at Ivan as before. Suddenly, with a motion of his hand, he turned his face away.	смотря на Ивана, но вдруг махнул рукой и отвернул от него лицо.
“What’s the matter with you?” cried Ivan.	— Чего ты? —- воскликнул Иван.
“Nothing.” “What do you mean by ‘nothing’?” “Yes, she has. It’s no matter to you. Let me alone.”	— Ничего. — Что ничего?
“No, I won’t let you alone. Tell me, when was she here?”	— Ну, была, ну и всё вам равно. Отстаньте-с. — Нет, не отстану! Говори, когда была?
“Why, I’d quite forgotten about her,” said Smerdyakov, with a scornful smile, and turning his face to Ivan	— Да я и помнить об ней забыл, — презрительно усмехнулся Смердяков и вдруг опять, оборотя лицо к Ивану, уставился
again, he stared at him with a look of frenzied hatred, the same look that he had fixed on him at their last interview, a month before.	на него с каким-то исступленно-ненавистным взглядом, тем самым взглядом, каким глядел на него в то свидание, месяц назад.
“You seem very ill yourself, your face is sunken; you don’t look like yourself,” he said to Ivan.	— Сами, кажись, больны, ишь осунулись лица на вас нет, — проговорил он Ивану.
“Never mind my health, tell me what I ask you.” “But why are your eyes so yellow? The whites are quite yellow. Are you so worried?” He smiled contemptuously and suddenly laughed outright.	— Оставь мое здоровье, говори, об чем спрашивают. — А чего у вас глаза пожелтели, совсем белки желтые. Мучаетесь, что ли, очень? Он презрительно усмехнулся и вдруг совсем уж рассмеялся.
“Listen; I’ve told you I won’t go away without an answer!” Ivan cried, intensely irritated.	— Слушай, я сказал, что не уйду от тебя без ответа! — в страшном раздражении крикнул Иван.
“Why do you keep pestering me? Why do you torment me?” said Smerdyakov, with a look of suffering.	— Чего вы ко мне пристаете-с? Чего меня мучите? — со страданием проговорил Смердяков.
“Damn it! I’ve nothing to do with you. Just answer my question and I’ll go away.”	— Э, черт! Мне до тебя нет и дела. Ответь на вопрос, и я тотчас уйду.
“I’ve no answer to give you,” said Smerdyakov, looking down again. “You may be sure I’ll make you answer!” “Why are you so uneasy?” Smerdyakov stared at him, not simply with contempt, but almost with	— Нечего мне вам отвечать! — опять потупился Смердяков. — Уверяю тебя, что я заставлю тебя отвечать! — Чего вы всё беспокоитесь? — вдруг уставился на пего Смердяков, но не то что с презрением, а почти с
repulsion. “Is this because the trial begins	какою-то уже гадливостью, — это что суд-то завтра
to‐ morrow? Nothing will happen to you; can’t you believe that at last? Go home, go to bed and sleep in peace, don’t be afraid of anything.”	начнется? Так ведь ничего вам не будет, уверьтесь же наконец! Ступайте домой, ложитесь спокойно спать, ничего не опасайтесь.
“I don’t understand you.... What have I to be afraid of to‐morrow?” Ivan articulated in astonishment, and suddenly a chill breath of	— Не понимаю я тебя... чего мне бояться завтра? — удивленно выговорил Иван, и вдруг в самом
fear did in fact pass over his soul. Smerdyakov measured him with his eyes. “You don’t understand?” he drawled reproachfully. “It’s a strange thing a sensible man should care to play such a farce!”	деле какой-то испуг холодом пахнул на его душу. Смердяков обмерил его глазами. — Не по-ни-маете? — протянул он укоризненно. — Охота же умному человеку этакую комедь из себя представлять!
Ivan looked at him speechless. The startling, incredibly supercilious tone of this man who had once been his valet, was extraordinary in itself. He had not taken such a tone even at their last interview. “I tell you, you’ve nothing to be afraid of. I won’t say anything about you; there’s no proof against you. I say, how your hands are trembling! Why are your fingers moving like that? Go home, _you_ did not murder him.”	Иван молча глядел на него. Один уж этот неожиданный тон, совсем какой-то небывало высокомерный, с которым этот бывший его лакей обращался теперь к нему, был необычен. Такого тона все-таки не было даже и в прошлый раз. — Говорю вам, нечего вам бояться. Ничего на вас не покажу, нет улик. Ишь руки трясутся. С чего у вас пальцы-то ходят? Идите домой, не вы убили.
Ivan started. He remembered Alyosha.	Иван вздрогнул, ему вспомнился Алеша.
“I know it was not I,” he faltered.	— Я знаю, что не я... — пролепетал было он.
“Do you?” Smerdyakov caught him up again. Ivan jumped up and seized him by the shoulder. “Tell me everything, you viper! Tell me everything!”	— Зна-е-те? — опять подхватил Смердяков. Иван вскочил и схватил его за плечо: — Говори всё, гадина! Говори всё!
Smerdyakov was not in the least scared. He only riveted his eyes on Ivan with insane hatred. “Well, it was you who murdered him, if that’s it,” he whispered furiously.	Смердяков нисколько не испугался. Он только с безумною ненавистью приковался к нему глазами. — Ан вот вы-то и убили, коль так, — яростно прошептал
Ivan sank back on his chair, as though pondering something. He laughed malignantly.	он ему. Иван опустился на стул, как бы что рассудив. Он злобно усмехнулся.
“You mean my going away. What you talked about last time?”	— Это ты всё про тогдашнее? Про то, что и в прошлый раз?
“You stood before me last time and understood it all, and you understand it now.”	— Да и в прошлый раз стояли предо мной и всё понимали, понимаете и теперь.
“All I understand is that you are mad.” “Aren’t you tired of it? Here we are face to face; what’s the use of going on keeping up a farce to each other? Are you still trying to throw it all on me, to my face? _You_ murdered him; you are the	— Понимаю только, что ты сумасшедший. — Не надоест же человеку! С глазу на глаз сидим, чего бы, кажется, друг-то друга морочить, комедь играть? Али всё еще свалить на одного меня хотите, мне же
real murderer, I was only your instrument, your faithful servant, and it was following your words I did it.”	в глаза? Вы убили, вы главный убивец и есть, а я только вашим приспешником был, слугой Личардой верным, и по слову вашему дело это и совершил.
“_Did_ it? Why, did you murder him?” Ivan turned cold. Something seemed to give way in his brain, and he shuddered all over with a cold shiver. Then	— Совершил? Да разве ты убил? — похолодел Иван. Что-то как бы сотряслось в его мозгу, и весь он задрожал мелкою холодною дрожью. Тут уж Смердяков
Smerdyakov himself looked at him wonderingly; probably the genuineness of Ivan’s horror struck him.	сам удивленно посмотрел на него: вероятно, его, наконец, поразил своею искренностью испуг Ивана.
“You don’t mean to say you really did not know?” he faltered mistrustfully, looking with a forced smile into his eyes. Ivan still gazed at him, and seemed unable to speak. Ach, Vanka’s gone to Petersburg; I won’t wait till he comes back, suddenly echoed in his head.	— Да неужто ж вы вправду ничего не знали? — пролепетал он недоверчиво, криво усмехаясь ему в глаза. Иван всё глядел на него, у него как бы отнялся язык. Ах поехал Ванька в Питер, Я не буду его ждать, — прозвенело вдруг в его голове.
“Do you know, I am afraid that you are a dream, a phantom sitting before me,” he muttered.	— Знаешь что: я боюсь, что ты сон, что ты призрак предо мной сидишь? — пролепетал он.
“There’s no phantom here, but only us two and one	— Никакого тут призрака нет-с, кроме нас обоих-с,
other. No doubt he is here, that third, between us.”	да еще некоторого третьего. Без сумления, тут он теперь, третий этот, находится, между нами двумя.
“Who is he? Who is here? What third person?”	— Кто он? Кто находится? Кто третий? — испуганно
Ivan cried in alarm, looking about him, his eyes hastily searching in every corner.	проговорил Иван Федорович, озираясь кругом и поспешно ища глазами кого-то по всем углам.
“That third is God Himself—Providence. He is the	— Третий этот — бог-с, самое это провидение-с, тут
third beside us now. Only don’t look for Him, you won’t find Him.”	оно теперь подле нас-с, только вы не ищите его, не найдете.
“It’s a lie that you killed him!” Ivan cried madly. “You are mad, or teasing me again!”	- Ты солгал, что ты убил! — бешено завопил Иван. — Ты или сумасшедший, или дразнишь меня, как и в прошлый раз!
Smerdyakov, as before, watched him curiously, with no sign of fear. He could still scarcely get	Смердяков, как и давеча, совсем не пугаясь, всё пытливо следил за ним. Всё еще он никак не мог победить
over his incredulity; he still fancied that Ivan knew everything and was trying to “throw it all on him to his face.”	своей недоверчивости, всё еще казалось ему, что Иван «всё знает», а только так представляется, чтоб «ему же в глаза на него одного свалить».
“Wait a minute,” he said at last in a weak voice,	— Подождите-с, — проговорил он наконец слабым
and suddenly bringing up his left leg from under the table, he began turning up his trouser leg.	голосом и вдруг, вытащив из-под стола свою левую ногу, начал завертывать на ней наверх панталоны.
He was wearing long white stockings and slippers. Slowly he took off his garter and fumbled to the bottom of his stocking. Ivan gazed at him, and suddenly shuddered in a paroxysm of terror.	Нога оказалась в длинном белом чулке и обута в туфлю. Не торопясь, Смердяков снял подвязку и запустил в чулок глубоко свои пальцы. Иван Федорович глядел на него и вдруг затрясся в конвульсивном испуге.
“He’s mad!” he cried, and rapidly jumping up, he drew	— Сумасшедший! — завопил он и, быстро вскочив с
back, so that he knocked his back against the wall and stood up against it, stiff and straight.	места, откачнулся назад, так что стукнулся спиной об стену и как будто прилип к стене, весь
He looked with insane terror at Smerdyakov, who, entirely unaffected by his terror, continued fumbling in his stocking, as though he were making	вытянувшись в нитку. Он в безумном ужасе смотрел на Смердякова. Тот, нимало не смутившись его испугом,
an effort to get hold of something with his fingers and pull it out. At last he got hold of it and began	всё еще копался в чулке, как будто всё силясь пальцами что-то в нем ухватить и вытащить. Наконец ухватил
pulling it out. Ivan saw that it was a piece	и стал тащить. Иван Федорович видел, что это
of paper, or perhaps a roll of papers. Smerdyakov pulled it out and laid it on the table.	были какие-то бумаги или какая-то пачка бумаг. Смердяков вытащил ее и положил на стол.
“Here,” he said quietly. “What is it?” asked Ivan, trembling. “Kindly look at it,” Smerdyakov answered, still in the same low tone.	— Вот-с! — сказал он тихо. — Что? — ответил трясясь Иван. — Извольте взглянуть-с, — так же тихо произнес Смердяков.
Ivan stepped up to the table, took up the roll of paper and began unfolding it, but suddenly he drew	Иван шагнул к столу, взялся было за пачку и стал
back his fingers, as though from contact with a loathsome reptile. “Your hands keep twitching,” observed Smerdyakov, and he deliberately unfolded the bundle himself. Under the wrapper were three packets of hundred‐rouble notes. “They are all here, all the three thousand roubles; you need not count them. Take them,” Smerdyakov suggested	ее развертывать, но вдруг отдернул пальцы как будто от прикосновения какого-то отвратительного, страшного гада. — Пальцы-то у вас всё дрожат-с, в судороге, — заметил Смердяков и сам не спеша развернул бумагу. Под оберткой оказались три пачки сторублевых радужных кредиток. — Все здесь-с, все три тысячи, хоть не считайте. Примите-с, — пригласил он Ивана, кивая на деньги.
to Ivan, nodding at the notes. Ivan sank back in his chair. He was as white as a handkerchief.	Иван опустился на стул. Он был бледен как платок.
“You frightened me ... with your stocking,” he said, with a strange grin.	— Ты меня испугал... с этим чулком... — проговорил он, как-то странно ухмыляясь.
“Can you really not have known till now?” Smerdyakov asked once more.	— Неужто же, неужто вы до сих пор не знали? — спросил еще раз Смердяков.
“No, I did not know. I kept thinking of Dmitri.	— Нет, не знал. Я всё на Дмитрия думал. Брат! Брат!
Brother, brother! Ach!” He suddenly clutched his head in both hands.	Ах! — Он вдруг схватил себя за голову обеими
“Listen. Did you kill him alone? With my brother’s help or without?”	руками. — Слушай: ты один убил? Без брата или с братом?
“It was only with you, with your help, I killed him, and Dmitri Fyodorovitch is quite innocent.”	— Всего только вместе с вами-с; с вами вместе убил-с, а Дмитрий Федорович как есть безвинны-с.
“All right, all right. Talk about me later. Why do I keep on trembling? I can’t speak properly.”	— Хорошо, хорошо... Обо мне потом. Чего это я всё дрожу... Слова не могу выговорить.
“You were bold enough then. You said ‘everything was lawful,’ and how frightened you are now,” Smerdyakov muttered in surprise. “Won’t you have some lemonade? I’ll ask for some at once. It’s very refreshing. Only I must hide this first.”	— Всё тогда смелы были-с, «всё, дескать, позволено», говорили-с, а теперь вот так испугались! — пролепетал, дивясь, Смердяков. — Лимонаду не хотите ли, сейчас прикажу-с. Очень освежить может. Только вот это бы прежде накрыть-с.
And again he motioned at the notes. He was just going to get up and call at the door to Marya Kondratyevna to make some lemonade and bring it them, but, looking for something to cover up the notes that she might not see them, he first took out his handkerchief, and as it turned out to be very dirty, took up the	И он опять кивнул на пачки. Он двинулся было встать кликнуть в дверь Марью Кондратьевну, чтобы та сделала и принесла лимонаду, но, отыскивая чем бы накрыть деньги, чтобы та не увидела их, вынул было сперва платок, но так как тот опять оказался совсем засморканным, то взял со стола
big yellow book that Ivan had noticed at first lying on the table, and put it over the notes. The book was _The Sayings of the Holy Father Isaac the Syrian_. Ivan read it mechanically.	ту единственную лежавшую на нем толстую желтую книгу, которую заметил, войдя, Иван, и придавил ею деньги. Название книги было: «Святого отца нашего Исаака Сирина слова». Иван Федорович успел машинально прочесть заглавие.
“I won’t have any lemonade,” he said. “Talk of me	— Не хочу лимонаду, — сказал он. — Обо мне потом.
later. Sit down and tell me how you did it. Tell me all about it.” “You’d better take off your greatcoat, or you’ll be too hot.” Ivan, as though he’d only just thought	Садись и говори: как ты это сделал? Всё говори... — Вы бы пальто хоть сняли-с, а то весь взопреете. Иван Федорович, будто теперь только догадавшись,
of it, took off his coat, and, without getting up from his chair, threw it on the bench.	сорвал пальто и бросил его, не сходя со стула, на лавку.
“Speak, please, speak.”	— Говори же, пожалуйста, говори!
He seemed calmer. He waited, feeling sure that Smerdyakov would tell him _all_ about it.	Он как бы утих. Он уверенно ждал, что Смердяков всё теперь скажет.
“How it was done?” sighed Smerdyakov. “It was	— Об том, как это было сделано-с? — вздохнул
done in a most natural way, following your very words.”	Смердяков. — Самым естественным манером сделано было-с, с ваших тех самых слов...
“Of my words later,” Ivan broke in again, apparently with complete self‐ possession, firmly uttering his words, and not shouting as before. “Only	— Об моих словах потом, — прервал опять Иван, но уже не крича, как прежде, твердо выговаривая слова и как бы совсем овладев собою. — Расскажи только
tell me in detail how you did it. Everything, as it happened. Don’t forget anything. The details, above everything, the details, I beg you.”	в подробности, как ты это сделал. Всё по порядку. Ничего не забудь. Подробности, главное подробности. Прошу.
“You’d gone away, then I fell into the cellar.” “In a fit or in a sham one?”	— Вы уехали, я упал тогда в погреб-с... — В падучей или притворился?
“A sham one, naturally. I shammed it all. I went	— Понятно, что притворился-с. Во всем притворился.
quietly down the steps to the very bottom and lay down quietly, and as I lay down I gave a scream, and struggled, till they carried me out.”	С лестницы спокойно сошел-с, в самый низ-с, и спокойно лег-с, а как лег, тут и завопил. И бился, пока вынесли.
“Stay! And were you shamming all along, afterwards, and in the hospital?”	— Стой! И всё время, и потом, и в больнице всё притворялся?
“No, not at all. Next day, in the morning, before they took me to the hospital, I had a real attack and a more violent one than I’ve had for years. For two days I was quite unconscious.” “All right, all right. Go on.” “They laid me on the bed. I knew I’d be the other side of the partition, for whenever I was ill, Marfa Ignatyevna used to put me there, near them. She’s always been very kind to me, from my	— Никак нет-с. На другой же день, наутро, до больницы еще, ударила настоящая, и столь сильная, что уже много лет таковой не бывало. Два дня был в совершенном беспамятстве. — Хорошо, хорошо. Продолжай дальше. — Положили меня на эту койку-с, я так и знал, что за перегородку-с, потому Марфа Игнатьевна во все разы, как я болен, всегда меня на ночь за эту самую перегородку у себя в помещении клали-с. Нежные они всегда ко мне были с самого моего рождения-с.
birth up. At night I moaned, but quietly. I kept expecting Dmitri Fyodorovitch to come.” “Expecting him? To come to you?” “Not to me. I expected him to come into the house,	Ночью стонал-с, только тихо. Всё ожидал Дмитрия Федоровича. — Как ждал, к себе? — Зачем ко мне. В дом их ждал, потому сумления для
for I’d no doubt that he’d come that night, for being without me and getting no news, he’d be sure to come and climb over the fence, as he used to, and do something.”	меня уже не было никакого в том, что они в эту самую ночь прибудут, ибо им, меня лишимшись и никаких сведении не имемши, беспременно приходилось самим в дом влезть через забор-с, как они умели-с, и что ни есть совершить.
“And if he hadn’t come?” “Then nothing would have happened. I should never have brought myself to it without him.”	— А если бы не пришел? — Тогда ничего бы и не было-с. Без них не решился бы.
“All right, all right ... speak more intelligibly, don’t hurry; above all, don’t leave anything out!”	— Хорошо, хорошо... говори понятнее, не торопись, главное — ничего не пропускай!
“I expected him to kill Fyodor Pavlovitch. I thought that was certain, for I had prepared him for it ... during the last few days.... He knew about the knocks, that was the chief thing. With his suspiciousness and the fury which had been growing in him all	— Я ждал, что они Федора Павловича убьют-с... это наверно-с. Потому я их уже так приготовил... в последние дни-с... а главное — те знаки им стали известны. При ихней мнительности и ярости, что в них
those days, he was bound to get into the house by means of those taps. That was inevitable, so I was expecting him.”	за эти дни накопилась, беспременно через знаки в самый дом должны были проникнуть-с. Это беспременно. Я так их и ожидал-с.
“Stay,” Ivan interrupted; “if he had killed him, he	— Стой, — прервал Иван, — ведь если б он убил, то
would have taken the money and carried it away; you	взял бы деньги и унес; ведь ты именно так должен
must have considered that. What would you have got by it afterwards? I don’t see.” “But he would never have found the money. That was only what I told him, that the money was under the mattress. But that wasn’t true. It had been	был рассуждать? Что ж тебе-то досталось бы после него? Я не вижу. — Так ведь деньги-то бы они никогда и не нашли-с. Это ведь их только я научил, что деньги под тюфяком. Только это была неправда-с. Прежде в шкатунке лежали,
lying in a box. And afterwards I suggested to Fyodor Pavlovitch, as I was the only person he trusted, to hide the envelope with the notes in the corner behind the ikons, for no one would have guessed that place, especially if they came in a hurry. So that’s where the envelope lay, in the corner behind the ikons. It would have been absurd to keep it under the mattress; the box, anyway, could be locked. But all believe it was	вот как было-с. А потом я Федора Павловича, так как они мне единственно во всем человечестве одному доверяли, научил пакет этот самый с деньгами в угол за образа перенесть, потому что там совсем никто не догадается, особенно коли спеша придет. Так он там, пакет этот, у них в углу за образами и лежал-с. А под тюфяком так и смешно бы их было держать вовсе, в шкатунке по крайней мере под ключом. А здесь все теперь поверили, что будто бы под тюфяком
under the mattress. A stupid thing to believe. So	лежали. Глупое рассуждение-с. Так вот если бы Дмитрий
if Dmitri Fyodorovitch had committed the murder,	Федорович совершили это самое убивство, то, ничего
finding nothing, he would either have run away in	не найдя, или бы убежали-с поспешно, всякого шороху
a hurry, afraid of every sound, as always happens with murderers, or he would have been arrested. So I could always have clambered up to the ikons and have taken away the money next morning or even that night, and it would have all been put down to Dmitri Fyodorovitch. I could reckon upon that.” “But what if he did not kill him, but only knocked him down?”	боясь, как и всегда бывает с убивцами, или бы арестованы были-с. Так я тогда всегда мог-с, на другой день али даже в ту же самую ночь-с за образа слазить и деньги эти самые унести-с, всё бы на Дмитрия Федоровича и свалилось. Это я всегда мог надеяться. — Ну, а если б он не убил, а только избил?
“If he did not kill him, of course, I would not have ventured to take the money, and nothing would have	— Если бы не убил, то я бы денег, конечно, взять
happened. But I calculated that he would beat him senseless, and I should have time to take it	не посмел и осталось бы втуне. Но был и такой расчет, что изобьют до бесчувствия, а я в то время
then, and then I’d make out to Fyodor Pavlovitch that	и поспею взять, а там потом Федору-то Павловичу отлепартую,
it was no one but Dmitri Fyodorovitch who had taken the money after beating him.”	что это никто как Дмитрий Федорович, их избимши, деньги похитили.
“Stop ... I am getting mixed. Then it was Dmitri after all who killed him; you only took the money?”	— Стой... я путаюсь. Стало быть, всё же Дмитрий убил, а ты только деньги взял?
“No, he didn’t kill him. Well, I might as well have	— Нет, это не они убили-с. Что ж, я бы мог вам
told you now that he was the murderer.... But I	и теперь сказать, что убивцы они... да не хочу я
don’t want to lie to you now, because ... because if you really haven’t understood till now, as I see for myself, and are not pretending, so as to	теперь пред вами лгать, потому... потому что если вы действительно, как сам вижу, не понимали ничего доселева и не притворялись предо мной, чтоб явную
throw your guilt on me to my very face, you are still	вину свою на меня же в глаза свалить, то всё же вы
responsible for it all, since you knew of the murder and charged me to do it, and went away knowing	виновны во всем-с, ибо про убивство вы знали-с и мне убить поручили-с, а сами, всё знамши,
all about it. And so I want to prove to your face this evening that you are the only real murderer in the whole affair, and I am not the real murderer, though I did kill him. You are the rightful murderer.”	уехали. Потому и хочу вам в сей вечер это в глаза доказать, что главный убивец во всем здесь единый вы-с, а я только самый не главный, хоть это и я убил. А вы самый законный убивец и есть!
“Why, why, am I a murderer? Oh, God!” Ivan cried, unable to restrain himself at last, and forgetting that he had put off discussing himself till the end of the conversation. “You still mean	— Почему, почему я убийца? О боже! — не выдержал наконец Иван, забыв, что всё о себе отложил под конец разговора. — Это всё та же Чермашня-то? Стой, говори,
that Tchermashnya? Stay, tell me, why did you want my consent, if you really took Tchermashnya for consent? How will you explain that now?” “Assured of your consent, I should have known	зачем тебе было надо мое согласие, если уж ты принял Чермашню за согласие? Как ты теперь-то растолкуешь? — Уверенный в вашем согласии, я уж знал бы, что вы
that you wouldn’t have made an outcry over those three thousand being lost, even if I’d been suspected, instead of Dmitri Fyodorovitch, or as his accomplice; on the contrary, you would have protected me from others.... And when you got your inheritance	за потерянные эти три тысячи, возвратясь, вопля не подымете, если бы почему-нибудь меня вместо Дмитрия Федоровича начальство заподозрило али с Дмитрием Федоровичем в товарищах; напротив, от других защитили бы... А наследство, получив, так и потом
you would have rewarded me when you were able, all the rest of your life. For you’d have received your inheritance through me, seeing that if he had married Agrafena Alexandrovna, you wouldn’t have had a farthing.”	когда могли меня наградить, во всю следующую жизнь, потому что всё же вы через меня наследство это получить изволили, а то, женимшись на Аграфене Александровне, вышел бы вам один только шиш.
“Ah! Then you intended to worry me all my life	— А! Так ты намеревался меня и потом мучить,
afterwards,” snarled Ivan. “And what if I hadn’t gone away then, but had informed against you?”	всю жизнь! — проскрежетал Иван. — А что, если б я тогда не уехал, а на тебя заявил?
“What could you have informed? That I persuaded	— А что же бы вы могли тогда заявить? Что
you to go to Tchermashnya? That’s all nonsense.	я вас в Чермашню-то подговаривал? Так ведь это
Besides, after our conversation you would either	глупости-с. К тому же вы после разговора нашего поехали
have gone away or have stayed. If you had stayed,	бы али остались. Если б остались, то тогда бы ничего
nothing would have happened. I should have known that you didn’t want it done, and should have	и не произошло, я бы так и знал-с, что вы дела этого
attempted nothing. As you went away, it meant you assured me that you wouldn’t dare to inform against	не хотите, и ничего бы не предпринимал. А если уж поехали, то уж меня, значит, заверили в том, что на
me at the trial, and that you’d overlook my having the three thousand. And, indeed, you couldn’t have	меня в суд заявить не посмеете и три эти тысячи мне простите. Да и не могли вы меня потом
prosecuted me afterwards, because then I should have	преследовать вовсе, потому что я тогда всё и рассказал
told it all in the court; that is, not that I had	бы на суде-с, то есть не то, что я украл аль убил,
stolen the money or killed him—I shouldn’t have said that—but that you’d put me up to the theft and the murder, though I didn’t consent to it. That’s	— этого бы я не сказал-с, — а то, что вы меня сами подбивали к тому, чтоб украсть и убить, а я только не согласился. Потому-то мне и надо было
why I needed your consent, so that you couldn’t have cornered me afterwards, for what proof could	тогда ваше согласие, чтобы вы меня ничем не могли припереть-с, потому что где же у вас к тому
you have had? I could always have cornered you,	доказательство, я же вас всегда мог припереть-с, обнаружив,
revealing your eagerness for your father’s death,	какую вы жажду имели к смерти родителя, и вот вам
and I tell you the public would have believed it all, and you would have been ashamed for the rest of your life.”	слово — в публике все бы тому поверили и вам было бы стыдно на всю вашу жизнь.
“Was I then so eager, was I?” Ivan snarled again. “To be sure you were, and by your consent you silently	— Так имел, так имел я эту жажду, имел? — проскрежетал опять Иван. — Несомненно имели-с и согласием своим мне это
sanctioned my doing it.” Smerdyakov looked resolutely at Ivan. He was very weak and spoke slowly and wearily,	дело молча тогда разрешли-с, — твердо поглядел Смердяков на Ивана. Он был очень слаб и говорил тихо и устало,
but some hidden inner force urged him on. He evidently had some design. Ivan felt that. “Go on,” he said. “Tell me what happened that night.” “What more is there to tell! I lay there and I	но что-то внутреннее и затаенное поджигало его, у него, очевидно, было какое-то намерение. Иван это предчувствовал. — Продолжай дальше, — сказал он ему, — продолжай про ту ночь.
thought I heard the master shout. And before that Grigory Vassilyevitch had suddenly got up and came	— Дальше что же-с! Вот я лежу и слышу, как будто вскрикнул барин. А Григорий Васильич пред тем вдруг
out, and he suddenly gave a scream, and then all was silence and darkness. I lay there waiting, my heart beating; I couldn’t bear it. I got up at	поднялись и вышли и вдруг завопили, а потом всё тихо, мрак. Лежу это я, жду, сердце бьется,
last, went out. I saw the window open on the left	вытерпеть не могу. Встал наконец и пошел-с — вижу
into the garden, and I stepped to the left to	налево окно в сад у них отперто, я и еще шагнул
listen whether he was sitting there alive, and I heard the master moving about, sighing, so I knew	налево-то-с, чтобы прислушаться, живы ли они там сидят или нет, и слышу, что барин мечется и охает, стало
he was alive. ‘Ech!’ I thought. I went to the window and shouted to the master, ‘It’s I.’ And he shouted	быть, жив-с. Эх, думаю! Подошел к окну, крикнул
to me, ‘He’s been, he’s been; he’s run away.’ He	барину: «Это я, дескать». А он мне: «Был, был, убежал!»
meant Dmitri Fyodorovitch had been. ‘He’s killed Grigory!’ ‘Where?’ I whispered. ‘There, in the corner,’	То есть Дмитрий Федорович, значит, были-с. «Григория
he pointed. He was whispering, too. ‘Wait a bit,’ I said. I went to the corner of the garden to	убил!» — «Где?» — шепчу ему. «Там, в углу», — указывает, сам тоже шепчет. «Подождите», — говорю. Пошел
look, and there I came upon Grigory Vassilyevitch	я в угол искать и у стены на Григория Васильевича
lying by the wall, covered with blood, senseless.	лежащего и наткнулся, весь в крови лежит,
So it’s true that Dmitri Fyodorovitch has been here, was the thought that came into my head, and	в бесчувствии. Стало быть, верно, что был Дмитрий Федорович, вскочило мне тотчас в голову и тотчас
I determined on the spot to make an end of it,	тут же порешил всё это покончить внезапно-с, так
as Grigory Vassilyevitch, even if he were alive, would see nothing of it, as he lay there senseless. The only risk was that Marfa Ignatyevna might wake	как Григорий Васильевич если и живы еще, то, лежа в бесчувствии, пока ничего не увидят. Один только риск и был-с, что вдруг проснется Марфа Игнатьевна.
up. I felt that at the moment, but the longing to get it done came over me, till I could scarcely breathe. I went back to the window to the master	Почувствовал я это в ту минуту, только уж жажда эта меня всего захватила, ажно дух занялся. Пришел
and said, ‘She’s here, she’s come; Agrafena Alexandrovna	опять под окно к барину и говорю: «Она здесь, пришла,
has come, wants to be let in.’ And he started like a baby. ‘Where is she?’ he fairly gasped, but couldn’t believe it. ‘She’s standing there,’ said I.	Аграфена Александровна пришла, просится». Так ведь и вздрогнул весь, как младенец: «Где здесь? Где?» — так и охает, а сам еще не верит. «Там, говорю,
‘Open.’ He looked out of the window at me, half believing and half distrustful, but afraid to open. ‘Why, he is afraid of me now,’ I thought. And it was funny. I bethought me to knock on the window‐frame those taps we’d agreed upon as a signal that Grushenka had come, in his presence, before his eyes. He	стоит, отоприте!» Глядит на меня в окно-то и верит и не верит, а отпереть боится, это уж меня-то боится, думаю. И смешно же: вдруг я эти самые знаки вздумал им тогда по раме простучать, что Грушенька, дескать, пришла, при них же в глазах: словам-то как бы не
didn’t seem to believe my word, but as soon as he heard the taps, he ran at once to open the door.	верил, а как знаки я простучал, так тотчас же и побежали
He opened it. I would have gone in, but he stood	дверь отворить. Отворили. Я вошел было, а он стоит,
in the way to prevent me passing. ‘Where is she?	телом-то меня и не пускает всего. «Где она, где
Where is she?’ He looked at me, all of a tremble. ‘Well,’ thought I, ‘if he’s so frightened of me as	она?» — смотрит на меня и трепещет. Ну, думаю: уж
all that, it’s a bad look out!’ And my legs went	коль меня так боится — плохо! и тут у меня даже ноги
weak with fright that he wouldn’t let me in or would call out, or Marfa Ignatyevna would run up, or something else might happen. I don’t remember now, but I	ослабели от страху у самого, что не пустит он меня в комнаты-то, или крикнет, али Марфа Игнатьевна прибежит, али что ни есть выйдет, я уж не помню
must have stood pale, facing him. I whispered to him, ‘Why, she’s there, there, under the window;	тогда, сам, должно быть, бледен пред ним стоял. Шепчу ему: «Да там, там она под окном, как же вы,
how is it you don’t see her?’ I said. ‘Bring her then,	говорю, не видели?» — «А ты ее приведи, а ты ее приведи!»
bring her.’ ‘She’s afraid,’ said I; ‘she was frightened at the noise, she’s hidden in the bushes; go and	— «Да боится, говорю, крику испугалась, в
call to her yourself from the study.’ He	куст спряталась, подите крикните, говорю, сами из
ran to the window, put the candle in the window. ‘Grushenka,’ he cried, ‘Grushenka, are you here?’ Though he cried that, he didn’t want to lean out	кабинета». Побежал он, подошел к окну, свечку на окно поставил. «Грушенька, кричит, Грушенька, здесь ты?» Сам-то это кричит, а в окно-то нагнуться
of the window, he didn’t want to move away from me, for he was panic‐stricken; he was so frightened he didn’t dare to turn his back on me. ‘Why, here she is,’ said I. I went up to the window and leaned right out of it. ‘Here she is; she’s in	не хочет, от меня отойти не хочет, от самого этого страху, потому забоялся меня уж очень, а потому отойти от меня не смеет. «Да вон она, говорю
the bush, laughing at you, don’t you see her?’ He suddenly believed it; he was all of a shake—he was awfully crazy about her—and he leaned right out of the window. I snatched up that iron	(подошел я к окну, сам весь высунулся), вон она в кусте-то, смеется вам, видите?» Поверил вдруг он, так и затрясся, больно уж они влюблены в нее были-с, да весь и высунулся в окно. Я тут схватил
paper‐weight from his table; do you remember, weighing	это самое пресс-папье чугунное, на столе у них, помните-с,
about three pounds? I swung it and hit him on the top of the skull with the corner of it. He didn’t	фунта три ведь в нем будет, размахнулся, да сзади
even cry out. He only sank down suddenly, and I hit him again and a third time. And the third time I knew I’d broken his skull. He suddenly rolled	его в самое темя углом. Не крикнул даже. Только вниз вдруг осел, а я в другой раз и в третий. На третьем-то почувствовал, что проломил. Они вдруг
on his back, face upwards, covered with blood.	навзничь и повалились, лицом кверху, все-то в
I looked round. There was no blood on me, not a spot. I wiped the paper‐weight, put it back,	крови. Осмотрел я: нет на мне крови, не брызнуло,
went up to the ikons, took the money out of the	пресс-папье обтер, положил, за образа сходил,
envelope, and flung the envelope on the floor and	из пакета деньги вынул, а пакет бросил на пол и ленточку
the pink ribbon beside it. I went out into the garden all of a tremble, straight to the apple‐tree with a hollow in it—you know that hollow. I’d marked it long before and put a rag and a piece of paper ready in it. I wrapped all the notes in the rag and stuffed it deep down in the hole. And there it stayed for over a fortnight. I took it out later,	эту самую розовую подле. Сошел в сад, весь трясусь. Прямо к той яблоньке, что с дуплом, — вы дупло-то это знаете, а я его уж давно наглядел, в нем уж лежала тряпочка и бумага, давно заготовил; обернул всю сумму в бумагу, а потом в тряпку и заткнул глубоко. Так она там с лишком две недели оставалась, сумма-то эта самая-с, потом уж после

---

when I came out of the hospital. I went back to my bed, lay down and thought, ‘If Grigory	больницы вынул. Воротился к себе на кровать, лег да и думаю в страхе: «Вот коли убит Григорий
Vassilyevitch has been killed outright it may be a bad job for me, but if he is not killed and	Васильевич совсем, так тем самым очень худо может произойти, а коли не убит и очнется, то оченно
recovers, it will be first‐rate, for then he’ll bear witness that Dmitri Fyodorovitch has been here,	хорошо это произойдет, потому они будут тогда свидетелем, что Дмитрий Федорович приходили, а стало быть,
and so he must have killed him and taken the money.’ Then I began groaning with suspense and impatience,	они и убили, и деньги унесли-с». Начал я тогда
so as to wake Marfa Ignatyevna as soon as possible. At last she got up and she rushed to me, but when	от сумления и нетерпения стонать, чтобы Марфу Игнатьевну разбудить поскорей. Встала она наконец, бросилась
she saw Grigory Vassilyevitch was not there, she ran out, and I heard her scream in the garden. And that set it all going and set my mind at rest.”	было ко мне, да как увидала вдруг, что нет Григория Васильевича, выбежала и, слышу, завопила в саду. Ну, тут-с всё это и пошло на всю ночь, я уж во всем успокоен был.
He stopped. Ivan had listened all the time in dead	Рассказчик остановился. Иван всё время слушал его
silence without stirring or taking his eyes off him. As he told his story Smerdyakov glanced at him from time to time, but for the most part kept his eyes averted. When he had finished he was evidently agitated and was breathing hard. The	в мертвенном молчании, не шевелясь, не спуская с него глаз. Смердяков же, рассказывая, лишь изредка на него поглядывал, но больше косился в сторону. Кончив рассказ, он видимо сам взволновался и
perspiration stood out on his face. But it was impossible to tell whether it was remorse he was feeling, or what.	тяжело переводил дух. На лице его показался пот. Нельзя было, однако, угадать, чувствует ли он раскаяние или что.
“Stay,” cried Ivan, pondering. “What about the door?	— Стой, — подхватил, соображая, Иван. — А дверь-то?
If he only opened the door to you, how could Grigory	Если отворил он дверь только тебе, то как же мог
have seen it open before? For Grigory saw it before you went.” It was remarkable that Ivan spoke quite amicably,	видеть ее прежде тебя Григорий отворенною? Потому ведь Григорий видел прежде тебя? Замечательно, что Иван спрашивал самым мирным голосом, даже совсем
in a different tone, not angry as before, so	как будто другим тоном, совсем незлобным, так что
if any one had opened the door at that moment	если бы кто-нибудь отворил к ним теперь дверь и
and peeped in at them, he would certainly have	с порога взглянул на них, то непременно заключил
concluded that they were talking peaceably about some ordinary, though interesting, subject.	бы, что они сидят и миролюбиво разговаривают о каком-нибудь обыкновенном, хотя и интересном предмете.
“As for that door and Grigory Vassilyevitch’s	— Насчет этой двери и что Григорий Васильевич будто бы видел, что она отперта, то это ему только так
having seen it open, that’s only his fancy,” said Smerdyakov, with a wry smile. “He is not a man, I assure you, but an obstinate mule. He didn’t see it, but fancied he had seen it, and there’s no shaking him. It’s just our luck he took that notion into	почудилось, — искривленно усмехнулся Смердяков. — Ведь это, я вам скажу, не человек-с, а всё равно что упрямый мерин: и не видал, а почудилось ему, что видел, — вот его уж и не собьете-с. Это уж нам с вами счастье такое выпало, что он это придумал,
his head, for they can’t fail to convict Dmitri Fyodorovitch after that.”	потому что Дмитрия Федоровича несомненно после того вконец уличат.
“Listen ...” said Ivan, beginning to seem bewildered	— Слушай, —- проговорил Иван Федорович,
again and making an effort to grasp something. “Listen.	словно опять начиная теряться и что-то усиливаясь
There are a lot of questions I want to ask you, but	сообразить, — слушай... Я много хотел спросить тебя
I forget them ... I keep forgetting and getting	еще, но забыл... Я всё забываю и путаюсь...
mixed up. Yes. Tell me this at least, why did you open the envelope and leave it there on the floor? Why didn’t you simply carry off the envelope?... When you were telling me, I thought	Да! Скажи ты мне хоть это одно: зачем ты пакет распечатал и тут же на полу оставил? Зачем не просто в пакете унес... Ты когда рассказывал, то мне показалось, что будто ты так говорил про этот пакет, что так и надо
you spoke about it as though it were the right thing to do ... but why, I can’t understand....”	было поступить... а почему так надо — не могу понять...
“I did that for a good reason. For if a man had known all about it, as I did for instance, if he’d seen those notes before, and perhaps had put them in	— А это я так сделал по некоторой причине-с. Ибо будь человек знающий и привычный, вот как я, например, который эти деньги сам видел зараньше и, может,
that envelope himself, and had seen the envelope sealed up and addressed, with his own eyes, if such a man had done the murder, what should have made him tear open the envelope afterwards, especially in such desperate haste, since he’d know for certain the notes must be in the envelope? No, if the robber had been some one like me,	их сам же в тот пакет ввертывал и собственными глазами смотрел, как его запечатывали и надписывали, то такой человек-с с какой же бы стати, если примерно это он убил, стал бы тогда, после убивства, этот пакет распечатывать, да еще в таких попыхах, зная и без того совсем уж наверно, что деньги эти в том пакете беспременно лежат-с? Напротив, будь это похититель, как бы я, например, то он
he’d simply have put the envelope straight in his pocket and got away with it as fast as he could. But it’d be quite different with Dmitri	бы просто сунул этот пакет в карман, нисколько не распечатывая, и с ним поскорее утек-с. Совсем другое
Fyodorovitch. He only knew about the envelope by	тут Дмитрий Федорович: они об пакете только
hearsay; he had never seen it, and if he’d found it, for instance, under the mattress, he’d have torn it open as quickly as possible to make sure the notes were in it. And he’d have thrown the envelope down, without having time to think that it would be evidence against him. Because he was not	понаслышке знали, его самого не видели, и вот как достали его примерно будто из-под тюфяка, то поскорее распечатали его тут же, чтобы справиться: есть ли в нем в самом деле эти самые деньги? А пакет тут же бросили, уже не успев рассудить, что он уликой им после них останется, потому что они
an habitual thief and had never directly stolen anything before, for he is a gentleman born, and if he did bring himself to steal, it would not be regular	вор непривычный-с и прежде никогда ничего явно не крали, ибо родовые дворяне-с, а если теперь украсть и решились, то именно как бы не украсть, а свое
stealing, but simply taking what was his own, for	собственное только взять обратно пришли, так как
he’d told the whole town he meant to before, and	всему городу об этом предварительно повестили
had even bragged aloud before every one that he’d	и даже похвалялись зараньше вслух пред всеми, что
go and take his property from Fyodor Pavlovitch.	пойдут и собственность свою от Федора Павловича отберут.
I didn’t say that openly to the prosecutor when I was being examined, but quite the contrary, I brought him to it by a hint, as though I didn’t see it myself, and as though he’d thought of it himself and I hadn’t	Я эту самую мысль прокурору в опросе моем не то что ясно сказал, а, напротив, как будто намеком подвел-с, точно как бы сам не понимаючи, и точно как бы это они сами выдумали, а не я им
prompted him; so that Mr. Prosecutor’s mouth positively watered at my suggestion.”	подсказал-с, — так у господина прокурора от этого самого намека моего даже слюнки потекли-с...
“But can you possibly have thought of	— Так неужели, неужели ты всё это тогда же так на
all that on the spot?” cried Ivan, overcome with	месте и обдумал? — воскликнул Иван Федорович вне себя
astonishment. He looked at Smerdyakov again with alarm.	от удивления. Он опять глядел на Смердякова в испуге.
“Mercy on us! Could any one think of it all in such a desperate hurry? It was all thought out beforehand.”	— Помилосердуйте, да можно ли это всё выдумать в таких попыхах-с? Заранее всё обдумано было.
“Well ... well, it was the devil helped you!” Ivan cried again. “No, you are not a fool, you are far cleverer than I thought....”	— Ну... ну, тебе значит сам черт помогал! — воскликнул опять Иван Федорович. — Нет, ты не глуп, ты гораздо умней, чем я думал...
He got up, obviously intending to walk across	Он встал с очевидным намерением пройтись по
the room. He was in terrible distress. But as the	комнате. Он был в страшной тоске. Но так как стол
table blocked his way, and there was hardly room to pass between the table and the wall, he only	загораживал дорогу и мимо стола и стены почти приходилось пролезать, то он только повернулся на
turned round where he stood and sat down again. Perhaps the impossibility of moving irritated him, as he suddenly cried out almost as furiously as before.	месте и сел опять. То, что он не успел пройтись, может быть, вдруг и раздражило его, так что он почти в прежнем исступлении вдруг завопил:
“Listen, you miserable, contemptible creature! Don’t	— Слушай, несчастный, презренный ты человек! Неужели
you understand that if I haven’t killed you,	ты не понимаешь, что если я еще не убил тебя
it’s simply because I am keeping you to answer to‐morrow	до сих пор, то потому только, что берегу тебя на завтрашний
at the trial. God sees,” Ivan raised his hand, “perhaps I, too, was guilty; perhaps I really had a secret	ответ на суде. Бог видит, — поднял Иван руку кверху, — может быть, и я был виновен, может быть, действительно
desire for my father’s ... death, but I swear	я имел тайное желание, чтоб... умер отец, но, клянусь
I was not as guilty as you think, and perhaps I didn’t urge you on at all. No, no, I didn’t urge you on! But no matter, I will give evidence	тебе, я не столь был виновен, как ты думаешь, и, может быть, не подбивал тебя вовсе. Нет, нет,
against myself to‐morrow at the trial. I’m determined to! I shall tell everything, everything. But we’ll	не подбивал! Но всё равно, я покажу на себя сам, завтра же, на суде, я решил! Я всё скажу, всё. Но
make our appearance together. And whatever you may	мы явимся вместе с тобою! И что бы ты ни говорил
say against me at the trial, whatever evidence you give, I’ll face it; I am not afraid of you. I’ll	на меня на суде, что бы ты ни свидетельствовал —
confirm it all myself! But you must confess, too!	принимаю и не боюсь тебя; сам всё подтвержу! Но
You must, you must; we’ll go together. That’s how it shall be!”	и ты должен пред судом сознаться! Должен, должен, вместе пойдем! Так и будет!
Ivan said this solemnly and resolutely and from	Иван проговорил это торжественно и энергично, и
his flashing eyes alone it could be seen that it would be so.	видно было уже по одному сверкающему взгляду его, что так и будет.
“You are ill, I see; you are quite ill. Your eyes are yellow,” Smerdyakov commented, without the least irony, with apparent sympathy in fact.	— Больны вы, я вижу-с, совсем больны-с. Желтые у вас совсем глаза-с, — произнес Смердяков, но совсем без насмешки, даже как будто соболезнуя.
“We’ll go together,” Ivan repeated. “And if you won’t go, no matter, I’ll go alone.” Smerdyakov paused as though pondering.	— Вместе пойдем! — повторил Иван, — а не пойдешь — всё равно я один сознаюсь. Смердяков помолчал, как бы вдумываясь.
“There’ll be nothing of the sort, and you won’t go,” he concluded at last positively.	— Ничего этого не будет-с, и вы не пойдете-с, — решил он наконец безапелляционно.
“You don’t understand me,” Ivan exclaimed reproachfully.	— Не понимаешь ты меня! — укоризненно воскликнул Иван.
“You’ll be too much ashamed, if you confess it all.	— Слишком стыдно вам будет-с, если на себя во всем признаетесь. А пуще того бесполезно будет,
And, what’s more, it will be no use at all, for I shall say straight out that I never said anything of the sort to you, and that you are either ill (and it looks like it, too), or that you’re so sorry for your brother that you are sacrificing yourself to save him and have invented it all against	совсем-с, потому я прямо ведь скажу, что ничего такого я вам не говорил-с никогда, а что вы или в болезни какой (а на то и похоже-с), али уж братца так своего пожалели, что собой пожертвовали, а на меня выдумали, так как всё равно меня как за
me, for you’ve always thought no more of me than	мошку считали всю вашу жизнь, а не за человека. Ну
if I’d been a fly. And who will believe you, and what single proof have you got?”	и кто ж вам поверит, ну и какое у вас есть хоть одно доказательство?
“Listen, you showed me those notes just now to convince me.” Smerdyakov lifted the book off the notes and laid it on one side.	— Слушай, эти деньги ты показал мне теперь, конечно, чтобы меня убедить. Смердяков снял с пачек Исаака Сирина и отложил в сторону.
“Take that money away with you,” Smerdyakov sighed.	— Эти деньги с собою возьмите-с и унесите, — вздохнул
“Of course, I shall take it. But why do you give it	Смердяков. — Конечно, унесу! Но почему же
to me, if you committed the murder for the sake of it?” Ivan looked at him with great surprise.	ты мне отдаешь, если из-за них убил? — с большим удивлением посмотрел на него Иван.
“I don’t want it,” Smerdyakov articulated in a shaking voice, with a gesture of refusal. “I did	— Не надо мне их вовсе-с, — дрожащим голосом проговорил Смердяков, махнув рукой. — Была такая
have an idea of beginning a new life with that	прежняя мысль-с, что с такими деньгами жизнь начну,
money in Moscow or, better still, abroad. I did dream of it, chiefly because ‘all things are lawful.’ That was quite right what you taught	в Москве али пуще того за границей, такая мечта была-с, а пуще всё потому, что «всё позволено». Это вы вправду
me, for you talked a lot to me about that. For if	меня учили-с, ибо много вы мне тогда этого говорили:
there’s no everlasting God, there’s no such thing	ибо коли бога бесконечного нет, то и нет никакой
as virtue, and there’s no need of it. You were right there. So that’s how I looked at it.”	добродетели, да и не надобно ее тогда вовсе. Это вы вправду. Так я и рассудил.
“Did you come to that of yourself?” asked Ivan, with a wry smile. “With your guidance.”	— Своим умом дошел? — криво усмехнулся Иван.
“And now, I suppose, you believe in God, since you are giving back the money?” “No, I don’t believe,” whispered Smerdyakov. “Then why are you giving it back?”	— Вашим руководством-с. — А теперь, стало быть, в бога уверовал, коли деньги назад отдаешь? — Нет-с, не уверовал-с, — прошептал Смердяков. — Так зачем отдаешь?
“Leave off ... that’s enough!” Smerdyakov waved	— Полноте... нечего-с! — махнул опять Смердяков
his hand again. “You used to say yourself that everything was lawful, so now why are you so upset, too?	рукой. — Вы вот сами тогда всё говорили, что всё позволено, а теперь-то почему так встревожены,
You even want to go and give evidence against yourself.... Only there’ll be nothing of the sort! You won’t go to give evidence,” Smerdyakov decided with conviction.	сами-то-с? Показывать на себя даже хотите идти... Только ничего того не будет! Не пойдете показывать! — твердо и убежденно решил опять Смердяков.
“You’ll see,” said Ivan.	— Увидишь! — проговорил Иван.
“It isn’t possible. You are very clever. You are fond of money, I know that. You like to be respected,	— Не может того быть. Умны вы очень-с. Деньги любите,
too, for you’re very proud; you are far too fond	это я знаю-с, почет тоже любите, потому что очень
of female charms, too, and you mind most of all about	горды, прелесть женскую чрезмерно любите, а пуще всего
living in undisturbed comfort, without having to depend on any one—that’s what you care most about. You	в покойном довольстве жить и чтобы никому не кланяться
won’t want to spoil your life for ever by taking such a disgrace on yourself. You are like Fyodor Pavlovitch, you are more like him than any of his children; you’ve the same soul as he had.”	— это пуще всего-с. Не захотите вы жизнь навеки испортить, такой стыд на суде приняв. Вы как Федор Павлович, наиболее-с, изо всех детей наиболее на него похожи вышли, с одною с ними душой-с.
“You are not a fool,” said Ivan, seeming struck.	— Ты не глуп, —- проговорил Иван, как бы пораженный;
The blood rushed to his face. “You are serious now!” he observed, looking suddenly at Smerdyakov with a different expression. “It was your pride made you think I was a fool. Take the money.”	кровь ударила ему в лицо, — я прежде думал, что ты глуп. Ты теперь серьезен! — заметил он, как-то вдруг по-новому глядя на Смердякова. — От гордости вашей думали, что я глуп. Примите
Ivan took the three rolls of notes and put them in his pocket without wrapping them in anything.	деньги-то-с. Иван взял все три пачки кредиток и сунул в карман, не обертывая их ничем.
“I shall show them at the court to‐morrow,” he said.	— Завтра их на суде покажу, — сказал он.
“Nobody will believe you, as you’ve plenty of money of your own; you may simply have taken it out of your cash‐box and brought it to the court.”	— Никто вам там не поверит-с, благо денег-то у вас и своих теперь довольно, взяли из шкатунки да и принесли-с.
Ivan rose from his seat.	Иван встал с места.
“I repeat,” he said, “the only reason I haven’t killed you is that I need you for to‐morrow, remember that, don’t forget it!”	— Повторяю тебе, если не убил тебя, то единственно потому, что ты мне на завтра нужен, помни это, не забывай!
“Well, kill me. Kill me now,” Smerdyakov said,	— А что ж, убейте-с. Убейте теперь, — вдруг странно
all at once looking strangely at Ivan. “You	проговорил Смердяков, странно смотря на Ивана.
won’t dare do that even!” he added, with a bitter smile. “You won’t dare to do anything, you, who used to be so bold!” “Till to‐morrow,” cried Ivan, and moved to go out. “Stay a moment.... Show me those notes again.” Ivan took out the notes and showed them to him. Smerdyakov looked at them for ten seconds.	— Не посмеете и этого-с, — прибавил он, горько усмехнувшись, — ничего не посмеете, прежний смелый человек-с! — До завтра! — крикнул Иван и двинулся идти. — Постойте... покажите мне их еще раз. Иван вынул кредитки и показал ему. Смердяков поглядел на них секунд десять.
“Well, you can go,” he said, with a wave of his	— Ну, ступайте, — проговорил он, махнув рукой.
hand. “Ivan Fyodorovitch!” he called after him again.	— Иван Федорович! — крикнул он вдруг ему вслед опять.
“What do you want?” Ivan turned without stopping.	— Чего тебе? — обернулся Иван уже на ходу.
“Good‐by!” “Till to‐morrow!” Ivan cried again, and he walked out of the cottage. The snowstorm was still raging. He walked	— Прощайте-с! — До завтра! — крикнул опять Иван и вышел из избы. Метель всё еще продолжалась. Первые шаги прошел
the first few steps boldly, but suddenly began staggering. “It’s something physical,” he thought with a grin. Something like joy was springing up in his heart. He was conscious of unbounded	он бодро, но вдруг как бы стал шататься. «Это что-то физическое», — подумал он, усмехнувшись. Какая-то словно радость сошла теперь в его душу. Он почувствовал в себе какую-то бесконечную твердость: конец
resolution; he would make an end of the wavering that had so tortured him of late. His determination was taken, “and now it will not be	колебаниям его, столь ужасно его мучившим всё последнее время! Решение было взято, «и уже
changed,” he thought with relief. At that moment	не изменится», — со счастьем подумал он. В это
he stumbled against something and almost fell	мгновение он вдруг на что-то споткнулся и чуть
down. Stopping short, he made out at his feet the peasant he had knocked down, still lying	не упал. Остановясь, он различил в ногах своих поверженного им мужичонку, всё так же лежавшего на том же самом
senseless and motionless. The snow had almost covered	месте, без чувств и без движения. Метель уже засыпала
his face. Ivan seized him and lifted him in his	ему почти всё лицо. Иван вдруг схватил его
arms. Seeing a light in the little house to the	и потащил на себе. Увидав направо в домишке свет,
right he went up, knocked at the shutters, and asked	подошел, постучался в ставни и откликнувшегося
the man to whom the house belonged to help him carry	мещанина, которому принадлежал домишко, попросил
the peasant to the police‐station, promising him three roubles. The man got ready and came out. I won’t	помочь ему дотащить мужика в частный дом, обещая тут же дать за то три рубля. Мещанин собрался
describe in detail how Ivan succeeded in his object,	и вышел. Не стану в подробности описывать, как удалось тогда Ивану Федоровичу достигнуть цели и
bringing the peasant to the police‐station and arranging	пристроить мужика в части, с тем чтобы сейчас
for a doctor to see him at once, providing with a liberal hand for the expenses. I will only say that	же учинить и осмотр его доктором, причем он опять выдал и тут щедрою рукой «на расходы». Скажу только,
this business took a whole hour, but Ivan was well content with it. His mind wandered and worked incessantly.	что дело взяло почти целый час времени. Но Иван Федорович остался очень доволен. Мысли его раскидывались и работали. «Если бы не было взято
“If I had not taken my decision so firmly for to‐morrow,”	так твердо решение мое на завтра, — подумал он
he reflected with satisfaction, “I should not have stayed a whole hour to look after the peasant, but	вдруг с наслаждением, — то не остановился бы я на целый час пристраивать мужичонку, а прошел
should have passed by, without caring about his being frozen. I am quite capable of watching	бы мимо его и только плюнул бы на то, что он замерзнет...
myself, by the way,” he thought at the same instant,	Однако как я в силах наблюдать за собой, — подумал
with still greater satisfaction, “although they have decided that I am going out of my mind!” Just as he reached his own house he stopped short, asking himself suddenly hadn’t he better go at once	он в ту же минуту еще с большим наслаждением, —- а они-то решили там, что я с ума схожу!» Дойдя до своего дома, он вдруг остановился под внезапным вопросом: «А не надо ль сейчас, теперь же пойти
to the prosecutor and tell him everything. He decided the question by turning back to the house.	к прокурору и всё объявить?» Вопрос он решил,
“Everything together to‐morrow!” he whispered	поворотив опять к дому: «Завтра всё вместе!»
to himself, and, strange to say, almost all his gladness and self‐satisfaction passed in one instant. As he entered his own room he felt something like	— прошептал он про себя, и, странно, почти вся радость, всё довольство его собою прошли в один миг. Когда же он вступил в свою комнату, что-то ледяное
a touch of ice on his heart, like a recollection or, more exactly, a reminder, of something agonizing and revolting that was in that room now, at that moment,	прикоснулось вдруг к его сердцу, как будто воспоминание, вернее, напоминание о чем-то мучительном и отвратительном, находящемся именно в этой комнате
and had been there before. He sank wearily on	теперь, сейчас, да и прежде бывшем. Он устало
his sofa. The old woman brought him a samovar;	опустился на свой диван. Старуха принесла ему самовар,
he made tea, but did not touch it. He sat on the	он заварил чай, но не прикоснулся к нему; старуху отослал до завтра. Он сидел на диване и чувствовал
sofa and felt giddy. He felt that he was ill and helpless.	головокружение. Он чувствовал, что болен и бессилен.
He was beginning to drop asleep, but got up uneasily	Стал было засыпать, но в беспокойстве встал и
and walked across the room to shake off his drowsiness. At moments he fancied he was delirious, but it	прошелся по комнате, чтобы прогнать сон. Минутами
was not illness that he thought of most. Sitting	мерещилось ему, что как будто он бредит. Но не болезнь
down again, he began looking round, as though searching for something. This happened several times. At last his eyes were fastened intently on one point. Ivan smiled, but an angry flush suffused his face. He	занимала его всего более; усевшись опять, он начал изредка оглядываться кругом, как будто что-то высматривая. Так было несколько раз. Наконец взгляд его пристально направился в одну точку. Иван усмехнулся, но краска
sat a long time in his place, his head propped on both arms, though he looked sideways at the same point, at the sofa that stood against the opposite wall.	гнева залила его лицо. Он долго сидел на своем месте, крепко подперев обеими руками голову и все-таки кося глазами на прежнюю точку, на стоявший у противоположной
There was evidently something, some object, that irritated him there, worried him and tormented him. Chapter IX. The Devil. Ivan’s Nightmare	стены диван. Его видимо что-то там раздражало, какой-то предмет, беспокоило, мучило. IX ЧЕРТ. КОШМАР ИВАНА ФЕДОРОВИЧА
I am not a doctor, but yet I feel that the moment	Я не доктор, а между тем чувствую, что пришла
has come when I must inevitably give the reader	минута, когда мне решительно необходимо объяснить
some account of the nature of Ivan’s illness. Anticipating events I can say at least one thing: he was at that moment on the very eve of an attack of brain	хоть что-нибудь в свойстве болезни Ивана Федоровича читателю. Забегая вперед, скажу лишь одно: он был теперь, в этот вечер, именно как раз накануне белой горячки, которая наконец уже вполне
fever. Though his health had long been affected, it had offered a stubborn resistance to the fever which in the end gained complete mastery over it.	овладела его издавна расстроенным, но упорно сопротивлявшимся
Though I know nothing of medicine, I venture to	болезни организмом. Не зная ничего в медицине, рискну
hazard the suggestion that he really had perhaps, by a terrible effort of will, succeeded in delaying the attack for a time, hoping, of course, to check	высказать предположение, что действительно, может быть, ужасным напряжением воли своей он успел на время
it completely. He knew that he was unwell, but he loathed the thought of being ill at that fatal time, at the approaching crisis in his life, when he needed to have all his wits about him, to say	отдалить болезнь, мечтая, разумеется, совсем преодолеть ее. Он знал, что нездоров, но ему с отвращением не хотелось быть больным в это время, в эти наступающие роковые минуты его жизни, когда надо было быть
what he had to say boldly and resolutely and “to justify himself to himself.” He had, however, consulted the new doctor, who had been brought from Moscow by a fantastic notion of Katerina Ivanovna’s to which I have referred	налицо, высказать свое слово смело и решительно и самому «оправдать себя пред собою». Он, впрочем, сходил однажды к новому, прибывшему из Москвы доктору, выписанному Катериной Ивановной вследствие одной ее фантазии, о которой я уже упоминал выше.
already. After listening to him and examining him the doctor came to the conclusion that he was actually suffering from some disorder of the brain, and was not at all surprised by an admission which Ivan had reluctantly made	Доктор, выслушав и осмотрев его, заключил, что у него вроде даже как бы расстройства в мозгу, и нисколько не удивился некоторому признанию, которое тот с отвращением, однако, сделал ему.
him. “Hallucinations are quite likely in your condition,”	«Галлюцинации в вашем состоянии очень возможны,
the doctor opined, “though it would be better to verify them ... you must take steps at once,	— решил доктор, — хотя надо бы их и проверить... вообще же необходимо начать лечение серьезно,
without a moment’s delay, or things will go badly with you.” But Ivan did not follow this judicious	не теряя ни минуты, не то будет плохо». Но Иван Федорович,
advice and did not take to his bed to be nursed. “I am walking about, so I am strong enough, if I drop, it’ll be different then, any one may nurse me who likes,” he decided, dismissing the subject.	выйдя от него, благоразумного совета не исполнил и лечь лечиться пренебрег: «Хожу ведь, силы есть пока, свалюсь — дело другое, тогда пусть лечит кто хочет», — решил он, махнув рукой. Итак, он сидел
And so he was sitting almost conscious himself of his delirium and, as I have said already, looking persistently at some object on the sofa against the opposite wall. Some one appeared to be sitting there,	теперь, почти сознавая сам, что в бреду, и, как уже и сказал я, упорно приглядывался к какому-то предмету у противоположной стены на диване.
though goodness knows how he had come in, for he	Там вдруг оказался сидящим некто, бог знает как
had not been in the room when Ivan came into it, on his return from Smerdyakov. This was a person or, more accurately speaking, a Russian gentleman	вошедший, потому что его еще не было в комнате, когда Иван Федорович, возвратясь от Смердякова, вступил в нее. Это был какой-то господин или, лучше сказать,
of a particular kind, no longer young, _qui	известного сорта русский джентльмен, лет уже не молодых,
faisait la cinquantaine_, as the French say, with rather long, still thick, dark hair, slightly streaked	«qui frisait la cinquantaine», как говорят французы, с не очень сильною проседью в темных, довольно длинных
with gray and a small pointed beard. He was wearing a brownish reefer jacket, rather shabby,	и густых еще волосах и в стриженой бородке клином. Одет он был в какой-то коричневый пиджак,
evidently made by a good tailor though, and of	очевидно от лучшего портного, но уже поношенный, сшитый
a fashion at least three years old, that had been discarded by smart and well‐to‐do people for the	примерно еще третьего года и совершенно уже вышедший из моды, так что из светских достаточных людей
last two years. His linen and his long scarf‐like	таких уже два года никто не носил. Белье, длинный
neck‐tie were all such as are worn by people who aim at being stylish, but on closer inspection his linen was not over‐clean and his wide scarf was very	галстук в виде шарфа, всё было так, как и у всех шиковатых джентльменов, но белье, если вглядеться ближе, было грязновато, а широкий шарф очень потерт.
threadbare. The visitor’s check trousers were of excellent cut, but were too light in color and too tight for	Клетчатые панталоны гостя сидели превосходно, но были опять-таки слишком светлы и как-то слишком узки,
the present fashion. His soft fluffy white hat was out of keeping with the season. In brief there was every appearance of gentility on straitened means. It looked as though the gentleman belonged to that class of idle landowners who used to flourish in the times of serfdom. He had unmistakably been, at some time, in	как теперь уже перестали носить, равно как и мягкая белая пуховая шляпа, которую уже слишком не по сезону притащил с собою гость. Словом, был вид порядочности при весьма слабых карманных средствах. Похоже было на то, что джентльмен принадлежит к разряду бывших белоручек-помещиков, процветавших еще при крепостном праве; очевидно,
good and fashionable society, had once had good	видавший свет и порядочное общество, имевший когда-то
connections, had possibly preserved them indeed,	связи и сохранивший их, пожалуй, и до сих пор,
but, after a gay youth, becoming gradually impoverished on the abolition of serfdom, he had sunk into the position of a poor relation of the best class, wandering from one good old friend to another and received by them for his companionable and accommodating	но мало-помалу с обеднением после веселой жизни в молодости и недавней отмены крепостного права обратившийся вроде как бы в приживальщика хорошего тона, скитающегося по добрым старым знакомым, которые принимают его за уживчивый складный характер, да
disposition and as being, after all, a gentleman who could be asked to sit down with any one, though, of course, not in a place of honor. Such	еще и ввиду того, что всё же порядочный человек, которого даже и при ком угодно можно посадить у себя за стол, хотя, конечно, на скромное
gentlemen of accommodating temper and dependent	место. Такие приживальщики, складного характера джентльмены,
position, who can tell a story, take a hand at cards, and who have a distinct aversion for any	умеющие порассказать, составить партию в карты и решительно не любящие никаких поручений,
duties that may be forced upon them, are usually solitary creatures, either bachelors or widowers.	если их им навязывают, — обыкновенно одиноки, или холостяки, или вдовцы, может быть и имеющие
Sometimes they have children, but if so, the children	детей, но дети их воспитываются всегда где-то далеко,
are always being brought up at a distance, at some aunt’s, to whom these gentlemen never allude in good society, seeming ashamed of the relationship. They gradually lose sight of their children altogether,	у каких-нибудь теток, о которых джентльмен никогда почти не упоминает в порядочном обществе, как бы несколько стыдясь такого родства. От детей же отвыкает мало-помалу совсем, изредка получая от них
though at intervals they receive a birthday or Christmas letter from them and sometimes even answer it.	к своим именинам и к рождеству поздравительные письма и иногда даже отвечая на них. Физиономия неожиданного
The countenance of the unexpected visitor was not so much good‐natured, as accommodating and ready to assume any amiable expression as occasion might arise.	гостя была не то чтобы добродушная, а опять-таки складная и готовая, судя по обстоятельствам, на всякое
He had no watch, but he had a tortoise‐shell lorgnette	любезное выражение. Часов на нем не было, но был
on a black ribbon. On the middle finger of his right hand was a massive gold ring with a cheap opal stone in it.	черепаховый лорнет на черной ленте. На среднем пальце правой руки красовался массивный золотой перстень
Ivan was angrily silent and would not begin the	с недорогим опалом. Иван Федорович злобно молчал и
conversation. The visitor waited and sat exactly	не хотел заговаривать. Гость ждал и именно сидел
like a poor relation who had come down from	как приживальщик, только что сошедший сверху из отведенной
his room to keep his host company at tea, and was discreetly silent, seeing that his host was frowning and preoccupied. But he was ready for any affable	ему комнаты вниз к чаю составить хозяину компанию, но смирно молчавший ввиду того, что хозяин занят и об чем-то нахмуренно думает; готовый, однако, ко
conversation as soon as his host should begin it. All at once his face expressed a sudden solicitude.	всякому любезному разговору, только лишь хозяин начнет его. Вдруг лицо его выразило как бы некоторую внезапную озабоченность.
“I say,” he began to Ivan, “excuse me, I only mention it to remind you. You went to Smerdyakov’s to find out about Katerina Ivanovna, but you came away without finding out anything about her, you probably forgot—”	— Послушай, — начал он Ивану Федоровичу, — ты извини, я только чтобы напомнить: ты ведь к Смердякову пошел с тем, чтоб узнать про Катерину Ивановну, а ушел, ничего об ней не узнав, верно забыл...
“Ah, yes,” broke from Ivan and his face grew gloomy	— Ах да! — вырвалось вдруг у Ивана, и лицо его омрачилось
with uneasiness. “Yes, I’d forgotten ... but it doesn’t	заботой, — да, я забыл... Впрочем, теперь всё равно,
matter now, never mind, till to‐morrow,” he muttered	всё до завтра,— пробормотал он про себя. — А ты, —
to himself, “and you,” he added, addressing his visitor, “I should have remembered that myself in a minute,	раздражительно обратился он к гостю, — это я сам сейчас должен был вспомнить, потому что именно об
for that was just what was tormenting me! Why do you interfere, as if I should believe that	этом томило тоской! Что ты выскочил, так
you prompted me, and that I didn’t remember it of myself?”	я тебе и поверю, что это ты подсказал, а не я сам вспомнил?
“Don’t believe it then,” said the gentleman, smiling amicably, “what’s the good of believing against your will? Besides, proofs are no help	— А не верь, — ласково усмехнулся джентльмен. — Что за вера насилием? Притом же в вере никакие доказательства
to believing, especially material proofs. Thomas	не помогают, особенно материальные. Фома поверил
believed, not because he saw Christ risen, but because he wanted to believe, before he saw. Look at the	не потому, что увидел воскресшего Христа, а потому, что еще прежде желал поверить. Вот, например,
spiritualists, for instance.... I am very fond of them ... only fancy, they imagine that they are serving the cause of religion, because the devils	спириты... я их очень люблю... вообрази, они полагают, что полезны для веры, потому что им черти
show them their horns from the other world. That, they say, is a material proof, so to speak, of the existence of another world. The other world and	с того света рожки показывают. «Это, дескать, доказательство уже, так сказать, материальное, что есть тот
material proofs, what next! And if you come to that, does proving there’s a devil prove that there’s a God? I want to join an idealist society, I’ll lead	свет». Тот свет и материальные доказательства, ай-люли! И наконец, если доказан черт, то еще неизвестно, доказан ли бог? Я хочу в идеалистическое общество
the opposition in it, I’ll say I am a realist, but not a materialist, he he!”	записаться, оппозицию у них буду делать: «дескать реалист, а не материалист, хе-хе!»
“Listen,” Ivan suddenly got up from the table. “I seem to be delirious.... I am delirious, in fact, talk any nonsense you like, I don’t care! You won’t	— Слушай, — встал вдруг из-за стола Иван Федорович. — Я теперь точно в бреду... и, уж конечно, в бреду... ври что хочешь, мне всё равно! Ты меня не приведешь
drive me to fury, as you did last time. But I feel somehow ashamed.... I want to walk about the	в исступление, как в прошлый раз. Мне только чего-то
room.... I sometimes don’t see you and don’t even	стыдно... Я хочу ходить по комнате... Я тебя иногда
hear your voice as I did last time, but I always guess what you are prating, for it’s I, _I myself	не вижу и голоса твоего даже не слышу, как в прошлый раз, но всегда угадываю то, что ты мелешь, потому
speaking, not you_. Only I don’t know whether I was dreaming last time or whether I really saw you. I’ll wet a towel and put it on my head and perhaps you’ll vanish into air.” Ivan went into the corner, took a towel, and did as	что это я, я сам говорю, а не ты! Не знаю только, спал ли я в прошлый раз или видел тебя наяву? Вот я обмочу полотенце холодною водой и приложу к голове, и авось ты испаришься. Иван Федорович прошел в угол, взял полотенце, исполнил,
he said, and with a wet towel on his head began walking up and down the room.	как сказал, и с мокрым полотенцем на голове стал ходить взад и вперед по комнате.
“I am so glad you treat me so familiarly,” the visitor began. “Fool,” laughed Ivan, “do you suppose I should stand on ceremony with you? I am in good spirits	— Мне нравится, что мы с тобой прямо стали на ты, — начал было гость. — Дурак, — засмеялся Иван, — что ж я вы, что
now, though I’ve a pain in my forehead ... and	ли, стану тебе говорить. Я теперь весел, только
in the top of my head ... only please don’t talk	в виске болит... и темя... только, пожалуйста, не
philosophy, as you did last time. If you can’t take yourself off, talk of something amusing. Talk gossip, you are a poor relation, you ought to talk gossip.	философствуй, как в прошлый раз. Если не можешь убраться, то ври что-нибудь веселое. Сплетничай, ведь
What a nightmare to have! But I am not afraid of	ты приживальщик, так сплетничай. Навяжется же такой
you. I’ll get the better of you. I won’t be taken to a mad‐house!” “_C’est charmant_, poor relation. Yes, I am in my natural shape. For what am I on earth but a poor relation? By the way, I am listening to you and am rather surprised to find you are actually beginning to take	кошмар! Но я не боюсь тебя. Я тебя преодолею. Не свезут в сумасшедший дом! — C’est charmant, приживальщик. Да я именно в своем виде. Кто ж я на земле, как не приживальщик? Кстати, я ведь слушаю тебя и немножко дивлюсь: ей-богу, ты меня как будто уже начина¬ ешь помаленьку
me for something real, not simply your fancy, as you persisted in declaring last time—”	принимать за нечто и в самом деле, а не за твою только фантазию, как стоял на том в прошлый раз...
“Never for one minute have I taken you for reality,”	— Ни одной минуты не принимаю тебя за реальную
Ivan cried with a sort of fury. “You are a lie,	правду, — как-то яростно даже вскричал Иван. —
you are my illness, you are a phantom. It’s only	Ты ложь, ты болезнь моя, ты призрак. Я только не
that I don’t know how to destroy you and I see I	знаю, чем тебя истребить, и вижу, что некоторое время
must suffer for a time. You are my hallucination.	надобно прострадать. Ты моя галлюцинация. Ты воплощение
You are the incarnation of myself, but only of one	меня самого, только одной, впрочем, моей стороны...
side of me ... of my thoughts and feelings, but only	моих мыслей и чувств, только самых гадких
the nastiest and stupidest of them. From that point	и глупых. С этой стороны ты мог бы быть даже мне
of view you might be of interest to me, if only I had time to waste on you—”	любопытен, если бы только мне было время с тобой возиться...
“Excuse me, excuse me, I’ll catch you. When you flew out at Alyosha under the lamp‐post this evening and shouted to him, ‘You learnt it from _him_! How do you know that _he_ visits me?’ you	— Позволь, позволь, я тебя уличу: давеча у фонаря, когда ты вскинулся на Алешу и закричал ему: «Ты от него узнал! Почему ты узнал, что он ко мне ходит?» Это ведь ты про меня вспоминал. Стало
were thinking of me then. So for one brief moment you did believe that I really exist,” the gentleman laughed blandly.	быть, одно маленькое мгновеньице ведь верил же, верил, что я действительно есмь, — мягко засмеялся джентльмен.
“Yes, that was a moment of weakness ... but I couldn’t believe in you. I don’t know whether I was asleep	— Да, это была слабость природы... но я не мог тебе верить. Я не знаю, спал ли я или ходил прошлый раз.
or awake last time. Perhaps I was only dreaming then and didn’t see you really at all—” “And why were you so surly with Alyosha just now? He is a dear; I’ve treated him badly over Father Zossima.”	Я, может быть, тогда тебя только во сне видел, а вовсе не наяву... — А зачем ты давеча с ним так сурово, с Алешей-то? Он милый; я пред ним за старца Зосиму виноват.
“Don’t talk of Alyosha! How dare you, you flunkey!” Ivan laughed again.	— Молчи про Алешу! Как ты смеешь, лакей! — опять
“You scold me, but you laugh—that’s a good sign. But you are ever so much more polite than you were last	засмеялся Иван. — Бранишься, а сам смеешься — хороший знак. Ты, впрочем, сегодня гораздо со мной любезнее,
time and I know why: that great resolution of yours—” “Don’t speak of my resolution,” cried Ivan, savagely.	чем в прошлый раз, и я понимаю отчего: это великое решение... — Молчи про решение! — свирепо вскричал Иван.
“I understand, I understand, _c’est noble, c’est charmant_, you are going to defend	— Понимаю, понимаю, c’est noble, c’est charmant,
your brother and to sacrifice yourself ... _C’est chevaleresque_.”	ты идешь защищать завтра брата и приносишь себя в жертву... c’est chevaleresque.
“Hold your tongue, I’ll kick you!” “I shan’t be altogether sorry, for then my object will be attained. If you kick me, you	— Молчи, я тебе пинков надаю! — Отчасти буду рад, ибо тогда моя цель достигнута:
must believe in my reality, for people don’t kick	коли пинки, значит, веришь в мой реализм, потому
ghosts. Joking apart, it doesn’t matter to me, scold	что призраку не дают пинков. Шутки в сторону: мне ведь всё равно, бранись, коли хочешь, но всё же
if you like, though it’s better to be a trifle more polite even to me. ‘Fool, flunkey!’ what words!”	лучше быть хоть каплю повежливее, хотя бы даже со мной. А то дурак да лакей, ну что за слова!
“Scolding you, I scold myself,” Ivan laughed again, “you are myself, myself, only with a different	— Браня тебя, себя браню! — опять засмеялся Иван, — ты — я, сам я, только с другою рожей. Ты именно
face. You just say what I am thinking ... and are incapable of saying anything new!” “If I am like you in my way of thinking, it’s	говоришь то, что я уже мыслю... и ничего не в силах сказать мне нового! — Если я схожусь с тобою в мыслях, то это делает мне
all to my credit,” the gentleman declared, with delicacy and dignity.	только честь, — с деликатностью и достоинством проговорил джентльмен.
“You choose out only my worst thoughts, and what’s more, the stupid ones. You are stupid and vulgar.	— Только всё скверные мои мысли берешь, а главное
You are awfully stupid. No, I can’t put up with	— глупые. Ты глуп и пошл. Ты ужасно глуп. Нет, я
you! What am I to do, what am I to do?” Ivan said through his clenched teeth.	тебя не вынесу! Что мне делать, что мне делать! — проскрежетал Иван.
“My dear friend, above all things I want to behave like a gentleman and to be recognized as such,” the visitor began in an excess of deprecating and	— Друг мой, я все-таки хочу быть джентльменом и чтобы меня так и принимали, — в припадке некоторой чисто приживальщицкой и уже вперед уступчивой и
simple‐hearted pride, typical of a poor relation. “I am poor, but ... I won’t say very honest, but	добродушной амбиции начал гость. — Я беден, но... не скажу, что очень честен, но... обыкновенно в
... it’s an axiom generally accepted in society that I am a fallen angel. I certainly can’t conceive	обществе принято за аксиому, что я падший ангел.
how I can ever have been an angel. If I ever was, it must have been so long ago that there’s no harm in forgetting it. Now I only prize the reputation of being a gentlemanly person and live as I can, trying to make myself agreeable. I love men	Ей-богу, не могу представить, каким образом я мог быть когда-нибудь ангелом. Если и был когда, то так давно, что не грешно и забыть. Теперь я дорожу лишь репутацией порядочного человека и живу как придется, стараясь быть приятным. Я людей люблю
genuinely, I’ve been greatly calumniated! Here	искренно — о, меня во многом оклеветали! Здесь,
when I stay with you from time to time, my life gains a kind of reality and that’s what I like most of all. You see, like you, I suffer from	когда временами я к вам переселяюсь, моя жизнь протекает вроде чего-то как бы и в самом деле, и это мне более всего нравится. Ведь я и сам, как и ты же,
the fantastic and so I love the realism of earth.	страдаю от фантастического, а потому и люблю
Here, with you, everything is circumscribed, here	ваш земной реализм. Тут у вас всё очерчено,
all is formulated and geometrical, while we have nothing but indeterminate equations! I wander about here dreaming. I like dreaming. Besides, on	тут формула, тут геометрия, а у нас всё какие-то неопределенные уравнения! Я здесь хожу и мечтаю. 40 Я люблю мечтать. К тому же на земле я
earth I become superstitious. Please don’t laugh,	становлюсь суеверен — не смейся, пожалуйста:
that’s just what I like, to become superstitious.	мне именно это-то и нравится, что я становлюсь
I adopt all your habits here: I’ve grown fond of going to the public baths, would you believe	суеверен. Я здесь все ваши привычки принимаю: я в баню торговую полюбил ходить, можешь ты это
it? and I go and steam myself with merchants and priests. What I dream of is becoming incarnate once for all and irrevocably in the form of some	представить, и люблю с купцами и попами париться. Моя мечта это — воплотиться, но чтоб уж окончательно, безвозвратно, в какую-нибудь толстую
merchant’s wife weighing eighteen stone, and of believing all she believes. My ideal is to go to church	семипудовую купчиху и всему поверить, во что она
and offer a candle in simple‐hearted faith, upon my word it is. Then there would be an end to	верит. Мой идеал — войти в церковь и поставить свечку от чистого сердца, ей-богу так. Тогда предел
my sufferings. I like being doctored too; in the spring there was an outbreak of smallpox and I went and was vaccinated in a foundling hospital—if	моим страданиям. Вот тоже лечиться у вас полюбил: весной оспа пошла, я пошел и в воспитательном доме
only you knew how I enjoyed myself that day. I subscribed ten roubles in the cause of the Slavs!... But you are not listening. Do you know, you are not at all	себе оспу привил — если б ты знал, как я был в тот день доволен: на братьев славян десять рублей пожертвовал!.. Да ты не слушаешь. Знаешь, ты что-то очень сегодня не по себе, — помолчал немного джентльмен.
well this evening? I know you went yesterday to that doctor ... well, what about your health? What did the doctor say?” “Fool!” Ivan snapped out.	— Я знаю, ты ходил вчера к тому доктору... ну, как твое здоровье? Что тебе доктор сказал? — Дурак! — отрезал Иван.
“But you are clever, anyway. You are scolding again? I didn’t ask out of sympathy. You needn’t answer. Now rheumatism has come in again—”	— Зато ты-то как умен. Ты опять бранишься? Я ведь не то чтоб из участия, а так. Пожалуй, не отвечай. Теперь вот ревматизмы опять пошли...
“Fool!” repeated Ivan.	— Дурак, — повторил опять Иван.
“You keep saying the same thing; but I had such an attack of rheumatism last year that I remember it to this day.” “The devil have rheumatism!”	— Ты всё свое, а я вот такой ревматизм прошлого года схватил, что до сих пор вспоминаю. — У черта ревматизм?
“Why not, if I sometimes put on fleshly form? I	— Почему же и нет, если я иногда воплощаюсь. Воплощаюсь,
put on fleshly form and I take the consequences. Satan _sum et nihil humanum a me alienum puto_.”	так и принимаю последствия. Сатана sum et nihil humanum a me alienum puto.
“What, what, Satan _sum et nihil humanum_ ... that’s not bad for the devil!” “I am glad I’ve pleased you at last.” “But you didn’t get that from me.” Ivan stopped suddenly, seeming struck. “That never entered my head, that’s strange.”	— Как, как? Сатана sum et nihil humanum... это неглупо для черта! — Рад, что наконец угодил. — А ведь это ты взял не у меня, — остановился вдруг Иван как бы пораженный, — это мне никогда в голову не приходило, это странно...
“_C’est du nouveau, n’est‐ce pas?_ This time	— C’est du nouveau n’est ce pas? На этот раз я
I’ll act honestly and explain to you. Listen, in dreams and especially in nightmares, from indigestion	поступлю честно и объясню тебе. Слушай: в снах, и особенно в кошмарах, ну, там от расстройства желудка
or anything, a man sees sometimes such artistic visions, such complex and real actuality, such events, even a whole world of events, woven into such	или чего-нибудь, иногда видит человек такие художественные сны, такую сложную и реальную действительность, такие события или даже целый мир событий,
a plot, with such unexpected details from the most exalted matters to the last button on a cuff, as	связанный такою интригой, с такими неожиданными подробностями, начиная с высших ваших проявлений до последней пуговицы
I swear Leo Tolstoy has never invented. Yet such dreams are sometimes seen not by writers, but by	на манишке, что, клянусь тебе, Лев Толстой не сочинит, а между тем видят такие сны иной раз вовсе не сочинители,
the most ordinary people, officials, journalists,	совсем самые заурядные люди, чиновники, фельетонисты,
priests.... The subject is a complete enigma.	попы... Насчет этого даже целая задача: один министр
A statesman confessed to me, indeed, that all his best ideas came to him when he was asleep.	так даже мне сам признавался, что все лучшие идеи его приходят к нему, когда он спит. Ну вот так
Well, that’s how it is now, though I am your hallucination, yet just as in a nightmare, I say original things which had not entered your head before.	и теперь. Я хоть и твоя галлюцинация, но, как и в кошмаре, я говорю вещи оригинальные, какие тебе до сих пор в голову не приходили, так что уже вовсе
So I don’t repeat your ideas, yet I am only your nightmare, nothing more.”	не повторяю твоих мыслей, а между тем я только твой кошмар, и больше ничего.
“You are lying, your aim is to convince me you	— Лжешь. Твоя цель именно уверить, что
exist apart and are not my nightmare, and now you are asserting you are a dream.”	ты сам по себе, а не мой кошмар, и вот ты теперь подтверждаешь сам, что ты сон.
“My dear fellow, I’ve adopted a special method to‐day, I’ll explain it to you afterwards. Stay, where did I break off? Oh, yes! I caught cold then, only not here but yonder.”	— Друг мой, сегодня я взял особую методу, я потом тебе растолкую. Постой, где же я остановился? Да, вот я тогда простудился, только не у вас, а еще там...
“Where is yonder? Tell me, will you be here long?	— Где там? Скажи, долго ли ты у меня пробудешь, не
Can’t you go away?” Ivan exclaimed almost in despair.	можешь уйти? — почти в отчаянии воскликнул Иван. Он
He ceased walking to and fro, sat down on the sofa, leaned his elbows on the table again and held his head tight in both hands. He pulled the wet towel off and flung it away in vexation. It was evidently of no use.	оставил ходить, сел на диван, опять облокотился на стол и стиснул обеими руками голову. Он сорвал с себя мокрое полотенце и с досадой отбросил его: очевидно, не помогало.
“Your nerves are out of order,” observed the gentleman,	— У тебя расстроены нервы, — заметил джентльмен
with a carelessly easy, though perfectly polite, air.	с развязно-небрежным, но совершенно дружелюбным,
“You are angry with me even for being able to catch cold, though it happened in a most natural way. I was hurrying then to a diplomatic _soirée_ at the house of a lady of high rank in Petersburg, who	однако, видом, — ты сердишься на меня даже за то, что я мог простудиться, а между тем произошло оно самым естественным образом. Я тогда поспешал на один дипломатический вечер к одной высшей петербургской
was aiming at influence in the Ministry. Well, an	даме, которая метила в министры. Ну, фрак, белый
evening suit, white tie, gloves, though I was God	галстук, перчатки, и, однако, я был еще бог знает
knows where and had to fly through space to reach your earth.... Of course, it took only an	где, и, чтобы попасть к вам на землю, предстояло еще перелететь пространство... конечно, это один
instant, but you know a ray of light from the sun	только миг, но ведь и луч света от солнца идет целых
takes full eight minutes, and fancy in an evening suit and open waistcoat. Spirits don’t freeze, but when one’s in fleshly form, well ... in brief, I didn’t think, and set off, and you know in those	восемь минут, а тут, представь, во фраке и в открытом жилете. Ду́хи не замерзают, но уж когда воплотился, то... словом, светренничал, и пустился, а ведь в пространствах-то этих, в эфире-то,
ethereal spaces, in the water that is above the	в воде-то этой, яже бе над твердию, — ведь
firmament, there’s such a frost ... at least one	это такой мороз... то есть какое мороз — это уж
can’t call it frost, you can fancy, 150 degrees	и морозом назвать нельзя, можешь представить:
below zero! You know the game the village girls play—they	сто пятьдесят градусов ниже нуля! Известна забава
invite the unwary to lick an ax in thirty degrees	деревенских девок: на тридцатиградусном морозе
of frost, the tongue instantly freezes to it and	предлагают новичку лизнуть топор; язык мгновенно
the dupe tears the skin off, so it bleeds. But that’s	примерзает, и олух в кровь сдирает с него кожу;
only in 30 degrees, in 150 degrees I imagine it would be enough to put your finger on the ax and it would be the end of it ... if only there could be an ax there.”	так ведь это только на тридцати градусах, а на ста-то пятидесяти, да тут только палец, я думаю, приложить к топору, и его как не бывало, если бы... только там мог случиться топор...
“And can there be an ax there?” Ivan interrupted, carelessly and disdainfully. He was exerting himself	— А там может случиться топор? — рассеянно и гадливо перебил вдруг Иван Федорович. Он сопротивлялся
to the utmost not to believe in the delusion and not to sink into complete insanity. “An ax?” the guest interrupted in surprise. “Yes, what would become of an ax there?” Ivan cried suddenly, with a sort of savage and insistent obstinacy.	изо всех сил, чтобы не поверить своему бреду и не впасть в безумие окончательно. — Топор? — переспросил гость в удивлении. — Ну да, что станется там с топором? — с каким-то свирепым и настойчивым упорством вдруг вскричал Иван Федорович.
“What would become of an ax in space? _Quelle idée!_	— Что станется в пространстве с топором? Quelle
If it were to fall to any distance, it would begin, I think, flying round the earth without knowing why, like a satellite. The astronomers would	idée! Если куда попадет подальше, то примется, я думаю, летать вокруг Земли, сам не зная зачем, в виде спутника. Астрономы вычислят восхождение и
calculate the rising and the setting of the ax, _Gatzuk_ would put it in his calendar, that’s all.”	захождение топора, Гатцук внесет в календарь, вот и всё.
“You are stupid, awfully stupid,” said Ivan peevishly.	— Ты глуп, ты ужасно глуп! — строптиво сказал Иван,
“Fib more cleverly or I won’t listen. You want to	— ври умнее, а то я не буду слушать. Ты хочешь побороть
get the better of me by realism, to convince me that you exist, but I don’t want to believe you exist! I won’t believe it!” “But I am not fibbing, it’s all the truth; the truth is unhappily hardly ever amusing. I see	меня реализмом, уверить меня, что ты есь, но я не хочу верить, что ты есь! Не поверю!! — Да я и не вру, всё правда; к сожалению, правда почти всегда бывает неостроумна. Ты, я вижу, решительно
you persist in expecting something big of me, and perhaps something fine. That’s a great pity, for I only give what I can—”	ждешь от меня чего-то великого, а может быть, и прекрасного. Это очень жаль, потому что я даю лишь то, что могу...
“Don’t talk philosophy, you ass!” “Philosophy, indeed, when all my right side is numb and I am moaning and groaning. I’ve tried all the medical faculty: they can diagnose beautifully,	— Не философствуй, осел! — Какая тут философия, когда вся правая сторона отнялась, кряхчу и мычу. Был у всей медицины: распознать

---

they have the whole of your disease at their	умеют отлично, всю болезнь расскажут тебе как
finger‐tips, but they’ve no idea how to cure you.	по пальцам, ну а вылечить не умеют. Студентик тут
There was an enthusiastic little student here, ‘You may die,’ said he, ‘but you’ll know perfectly what disease you are dying of!’ And then what a way	один случился восторженный: если вы, говорит, и умрете, то зато будете вполне знать, от какой болезни умерли! Опять-таки эта их манера отсылать к специалистам:
they have sending people to specialists! ‘We only	мы, дескать, только распознаем, а вот поезжайте
diagnose,’ they say, ‘but go to such‐and‐such a specialist, he’ll cure you.’ The old doctor who	к такому-то специалисту, он уже вылечит. Совсем,
used to cure all sorts of disease has completely disappeared, I assure you, now there are only specialists	совсем, я тебе скажу, исчез прежний доктор, который ото всех болезней лечил, теперь только одни специалисты
and they all advertise in the newspapers. If anything	и всё в газетах публикуются. Заболи у тебя
is wrong with your nose, they send you to Paris: there, they say, is a European specialist who cures	нос, тебя шлют в Париж: там, дескать, европейский
noses. If you go to Paris, he’ll look at your nose;	специалист носы лечит. Приедешь в Париж, он осмотрит
I can only cure your right nostril, he’ll tell you,	нос: я вам, скажет, только правую ноздрю могу вылечить,
for I don’t cure the left nostril, that’s not	потому что левых ноздрей не лечу, это не моя специальность,
my speciality, but go to Vienna, there there’s a specialist who will cure your left nostril. What are you to do? I fell back on popular remedies, a German doctor advised me to rub myself with honey	а поезжайте после меня в Вену, там вам особый специалист левую ноздрю долечит. Что будешь делать? Прибегнул к народным средствам, один немец-доктор
and salt in the bath‐house. Solely to get an extra	посоветовал в бане на полке медом с солью вытереться.
bath I went, smeared myself all over and it did me no good at all. In despair I wrote to Count Mattei in Milan. He sent me a book and some drops, bless	Я, единственно чтобы только в баню лишний раз сходить, пошел: выпачкался весь, и никакой пользы. С отчаяния графу Маттеи в Милан написал; прислал книгу и капли,
him, and, only fancy, Hoff’s malt extract cured me! I bought it by accident, drank a bottle and a	бог с ним. И вообрази: мальц-экстракт Гоффа помог!
half of it, and I was ready to dance, it took it away	Купил нечаянно, выпил полторы стклянки, и хоть танцевать,
completely. I made up my mind to write to the papers to thank him, I was prompted by a feeling of gratitude, and only fancy, it led to no end of a bother: not a single paper would take my letter. ‘It would be very reactionary,’ they said, ‘no one will believe it. _Le diable n’existe point._ You’d better	всё как рукой сняло. Непременно положил ему «спасибо» в газетах напечатать, чувство благодарности заговорило, и вот вообрази, тут уже другая история пошла: ни в одной-то редакции не принимают! «Ретроградно очень будет, говорят, никто не поверит, le diable n’existe point. Вы, советуют, напечатайте
remain anonymous,’ they advised me. What use is a letter of thanks if it’s anonymous? I laughed	анонимно». Ну какое же «спасибо», если анонимно.
with the men at the newspaper office; ‘It’s reactionary to believe in God in our days,’ I said, ‘but I	Смеюсь с конторщиками: «Это в бога, говорю, в
am the devil, so I may be believed in.’ ‘We quite	наш век ретроградно верить, а ведь я черт, в меня
understand that,’ they said. ‘Who doesn’t believe in the devil? Yet it won’t do, it might injure our reputation. As a joke, if you like.’ But I thought as a joke it wouldn’t be very witty. So it wasn’t printed. And do you know, I have felt sore about it to this day. My best feelings, gratitude, for	можно». — «Понимаем, говорят, кто же в черта не верит, а все-таки нельзя, направлению повредить может. Разве в виде шутки?» Ну в шутку-то, подумал, будет неостроумно. Так и не напечатали. И веришь ли, у меня даже на сердце это осталось. Самые лучшие чувства мои, как например благодарность, мне
instance, are literally denied me simply from my social position.”	формально запрещены единственно социальным моим положением.
“Philosophical reflections again?” Ivan snarled malignantly.	— Опять в философию въехал! — ненавистно проскрежетал Иван.
“God preserve me from it, but one can’t help complaining sometimes. I am a slandered man. You upbraid me every moment with being stupid. One can see you are young. My dear fellow, intelligence isn’t the only thing! I have naturally a kind and merry	— Боже меня убереги, но ведь нельзя же иногда не пожаловаться. Я человек оклеветанный. Вот ты поминутно мне, что я глуп. Так и видно молодого человека. Друг мой, не в одном уме дело! У меня от природы
heart. ‘I also write vaudevilles of all sorts.’ You seem to take me for Hlestakov grown old, but my fate is a far more serious one. Before time was, by	сердце доброе и веселое, «я ведь тоже разные водевильчики». Ты, кажется, решительно принимаешь меня за поседелого Хлестакова, и, однако, судьба моя гораздо серьезнее.
some decree which I could never make out, I was pre‐destined ‘to deny’ and yet I am genuinely good‐hearted and not at all inclined to negation. ‘No, you must go and deny, without denial there’s	Каким-то там довременным назначением, которого я никогда разобрать не мог, я определен «отрицать», между тем я искренно добр и к отрицанию совсем не способен. Нет, ступай отрицать, без отрицания-де
no criticism and what would a journal be without a column of criticism?’ Without criticism it would be nothing but one ‘hosannah.’ But nothing but hosannah is not enough for life, the hosannah must be tried	не будет критики, а какой же журнал, если нет «отделения критики»? Без критики будет одна «осанна». Но для жизни мало одной «осанны», надо, чтоб «осанна»-то эта переходила через горнило сомнений, ну и
in the crucible of doubt and so on, in the same style.	так далее, в этом роде. Я, впрочем, во всё это не
But I don’t meddle in that, I didn’t create it, I am not answerable for it. Well, they’ve chosen their scapegoat, they’ve made me write the column	ввязываюсь, не я сотворял, не я и в ответе. Ну и выбрали козла отпущения, заставили писать
of criticism and so life was made possible. We understand	в отделении критики, и получилась жизнь. Мы
that comedy; I, for instance, simply ask for	эту комедию понимаем: я, например, прямо и просто
annihilation. No, live, I am told, for there’d	требую себе уничтожения. Нет, живи, говорят, потому
be nothing without you. If everything in the universe	что без тебя ничего не будет. Если бы на земле было
were sensible, nothing would happen. There would be no events without you, and there must be events. So against the grain I serve to produce events and do what’s irrational because I am commanded to. For all their indisputable intelligence, men	всё благоразумно, то ничего бы и не произошло. Без тебя не будет никаких происшествий, а надо, чтобы были происшествия. Вот и служу скрепя сердце, чтобы были происшествия, и творю неразумное по приказу. Люди принимают всю эту комедию за нечто
take this farce as something serious, and that	серьезное, даже при всем своем бесспорном уме. В
is their tragedy. They suffer, of course ...	этом их и трагедия. Ну и страдают, конечно,
but then they live, they live a real life, not	но... всё же зато живут, живут реально, не
a fantastic one, for suffering is life. Without suffering what would be the pleasure of it? It would be transformed into an endless church service; it	фантастически; ибо страдание-то и есть жизнь. Без страдания какое было бы в ней удовольствие — всё обратилось бы в один бесконечный молебен: оно
would be holy, but tedious. But what about me?	свято, но скучновато. Ну а я? Я страдаю, а всё
I suffer, but still, I don’t live. I am x in an indeterminate equation. I am a sort of phantom in	же не живу. Я икс в неопределенном уравнении. Я какой-то
life who has lost all beginning and end, and who has	призрак жизни, который потерял все концы и начала,
even forgotten his own name. You are laughing— no,	и даже сам позабыл наконец, как и назвать себя.
you are not laughing, you are angry again. You are for ever angry, all you care about is intelligence,	Ты смеешься... нет, ты не смеешься, ты опять сердишься. Ты вечно сердишься, тебе бы всё только ума, а
but I repeat again that I would give away all this	я опять-таки повторю тебе, что я отдал бы всю
super‐stellar life, all the ranks and honors, simply to be transformed into the soul of a merchant’s wife weighing eighteen stone and set candles at God’s shrine.”	эту надзвездную жизнь, все чины и почести за то только, чтобы воплотиться в душу семипудовой купчихи и богу свечки ставить.
“Then even you don’t believe in God?” said Ivan, with a smile of hatred. “What can I say?—that is, if you are in earnest—”	— Уж и ты в бога не веришь? — ненавистно усмехнулся Иван. — То есть как тебе это сказать, если ты только серьезно...
“Is there a God or not?” Ivan cried with the same savage intensity. “Ah, then you are in earnest! My dear fellow, upon my word I don’t know. There! I’ve said it now!”	— Есть бог или нет? — опять со свирепою настойчивостью крикнул Иван. — А, так ты серьезно? Голубчик мой, ей-богу, не знаю, вот великое слово сказал.
“You don’t know, but you see God? No, you are not some one apart, you are myself, you are I and nothing more! You are rubbish, you are my fancy!” “Well, if you like, I have the same philosophy as you, that would be true. _Je pense, donc je	— Не знаешь, а бога видишь? Нет, ты не сам по себе, ты — я, ты есть я и более ничего! Ты дрянь, ты моя фантазия! — То есть, если хочешь, я одной с тобой философии, вот это будет справедливо. Je pense donc je suis,
suis_, I know that for a fact; all the rest, all	это я знаю наверно, остальное же всё, что кругом
these worlds, God and even Satan—all that is not proved,	меня, все эти миры, бог и даже сам сатана — всё это
to my mind. Does all that exist of itself, or is it only an emanation of myself, a logical development of my ego which alone has existed for ever: but I make haste to stop, for I believe you will be jumping up to beat me directly.”	для меня не доказано, существует ли оно само по себе или есть только одна моя эманация, последовательное развитие моего я, существующего довременно и единолично... словом, я быстро прерываю, потому что ты, кажется, сейчас драться вскочишь.
“You’d better tell me some anecdote!” said Ivan miserably.	— Лучше бы ты какой анекдот! — болезненно проговорил Иван.
“There is an anecdote precisely on our subject,	— Анекдот есть и именно на нашу тему, то есть это
or rather a legend, not an anecdote. You reproach me with unbelief, you see, you say, yet you don’t believe. But, my dear fellow, I am not the only	не анекдот, а так, легенда. Ты вот ускоряешь меня в неверии: «видишь-де, а не веришь». Но, друг мой,
one like that. We are all in a muddle over there now and all through your science. Once there used	ведь не я же один таков, у нас там все теперь помутились,
to be atoms, five senses, four elements, and then everything hung together somehow. There were atoms in the ancient world even, but since	и всё от ваших наук. Еще пока были атомы, пять чувств, четыре стихии, ну тогда всё кое-как клеилось. Атомы-то и в древнем мире были.
we’ve learned that you’ve discovered the chemical	А вот как узнали у нас, что вы там открыли у себя
molecule and protoplasm and the devil knows what, we had to lower our crest. There’s a regular muddle, and, above all, superstition, scandal; there’s as much scandal among us as among you, you know; a little more in fact, and spying, indeed, for we have our secret police department where private information is received. Well, this wild legend belongs to our middle ages—not yours, but ours—and no one	«химическую молекулу», да «протоплазму», да черт знает что еще — так у нас и поджали хвосты. Просто сумбур начался; главное — суеверие, сплетни; сплетен ведь и у нас столько же, сколько у вас, даже капельку больше, а, наконец, и доносы, у нас ведь тоже есть такое одно отделение, где принимают известные «сведения». Так вот эта дикая легенда, еще средних наших веков
believes it even among us, except the old ladies of eighteen stone, not your old ladies I mean, but ours.	— не ваших, а наших — и никто-то ей не верит даже и у нас, кроме семипудовых купчих, то есть опять-таки
We’ve everything you have, I am revealing one of our secrets out of friendship for you; though it’s forbidden. This legend is about Paradise. There was, they	не ваших, а наших купчих. Всё, что у вас есть, — есть и у нас, это я уж тебе по дружбе одну тайну нашу открываю, хоть и запрещено. Легенда-то эта об рае.
say, here on earth a thinker and philosopher. He	Был, дескать, здесь у вас на земле один такой мыслитель
rejected everything, ‘laws, conscience, faith,’	и философ, «всё отвергал, законы, совесть, веру»,
and, above all, the future life. He died; he expected to go straight to darkness and death and he found	а главное — будущую жизнь. Помер, думал, что прямо
a future life before him. He was astounded and indignant. ‘This is against my principles!’ he said. And he was	во мрак и смерть, ан перед ним — будущая жизнь. Изумился и вознегодовал: «Это, говорит, противоречит моим убеждениям». Вот его за это
punished for that ... that is, you must excuse	и присудили... то есть, видишь, ты меня извини,
me, I am just repeating what I heard myself, it’s only a legend ... he was sentenced to walk a	я ведь передаю сам, что слышал, это только легенда... присудили, видишь, его, чтобы прошел во мраке
quadrillion kilometers in the dark (we’ve adopted the metric system, you know) and when he has finished that quadrillion, the gates of heaven would be opened to him and he’ll be forgiven—” “And what tortures have you in the other world	квадриллион километров (у нас ведь теперь на километры), и когда кончит этот квадриллион, то тогда ему отворят райские двери и всё простят... — А какие муки у вас на том свете, кроме-то квадриллиона?
besides the quadrillion kilometers?” asked Ivan, with a strange eagerness. “What tortures? Ah, don’t ask. In old days we	— с каким-то странным оживлением прервал Иван. — Какие муки? Ах, и не спрашивай: прежде было и
had all sorts, but now they have taken chiefly to	так и сяк, а ныне всё больше нравственные пошли, «угрызения
moral punishments—‘the stings of conscience’ and all that nonsense. We got that, too, from you, from the softening of your manners. And who’s the better for it? Only those who have got no conscience, for how can they be tortured by conscience when they have none? But decent people	совести» и весь этот вздор. Это тоже от вас завелось, от «смягчения ваших нравов». Ну и кто же выиграл, выиграли одни бессовестные, потому что ж ему за угрызения совести, когда и совести-то нет вовсе. Зато пострадали люди порядочные, у которых еще оставалась
who have conscience and a sense of honor suffer for it. Reforms, when the ground has not been prepared for them, especially if they are	совесть и честь... То-то вот реформы-то на неприготовленную-то
institutions copied from abroad, do nothing but mischief! The ancient fire was better. Well, this man, who was condemned to the quadrillion kilometers,	почву, да еще списанные с чужих учреждений, — один только вред! Древний огонек-то лучше бы. Ну, так вот этот осужденный на квадриллион постоял,
stood still, looked round and lay down across the road. ‘I won’t go, I refuse on principle!’ Take the	посмотрел и лег поперек дороги: «Не хочу
soul of an enlightened Russian atheist and mix it with the soul of the prophet Jonah, who sulked	идти, из принципа не пойду!» Возьми душу русского просвещенного атеиста и смешай с душой пророка
for three days and nights in the belly of the whale, and you get the character of that thinker who lay across the road.” “What did he lie on there?” “Well, I suppose there was something to lie on. You are not laughing?”	Ионы, будировавшего во чреве китове три дня и три ночи, — вот тебе характер этого улегшегося на дороге мыслителя. — На чем же он там улегся? — Ну, там, верно, было на чем. Ты не смеешься?
“Bravo!” cried Ivan, still with the same strange eagerness.	— Молодец! — крикнул Иван, всё в том же странном оживлении.
Now he was listening with an unexpected curiosity. “Well, is he lying there now?”	Теперь он слушал с каким-то неожиданным любопытством. — Ну что ж, и теперь лежит?
“That’s the point, that he isn’t. He lay there almost a thousand years and then he got up and went on.”	— То-то и есть, что нет. Он пролежал почти тысячу лет, а потом встал и пошел.
“What an ass!” cried Ivan, laughing nervously and still seeming to be pondering something intently. “Does it make any difference whether he lies there	— Вот осел-то! — воскликнул Иван, нервно захохотав, всё как бы что-то усиленно соображая. — Не всё
for ever or walks the quadrillion kilometers? It would take a billion years to walk it?”	ли равно, лежать ли вечно или идти квадриллион верст? Ведь это биллион лет ходу?
“Much more than that. I haven’t got a pencil and	— Даже гораздо больше, вот только нет карандашика
paper or I could work it out. But he got there long ago, and that’s where the story begins.”	и бумажки, а то бы рассчитать можно. Да ведь он давно уже дошел, и тут-то и начинается анекдот.
“What, he got there? But how did he get the billion years to do it?” “Why, you keep thinking of our present earth! But our present earth may have been repeated	— Как дошел! Да где ж он биллион лет взял? — Да ведь ты думаешь всё про нашу теперешнюю землю! Да ведь теперешняя земля, может, сама-то
a billion times. Why, it’s become extinct, been frozen;	биллион раз повторялась; ну, отживала, леденела,
cracked, broken to bits, disintegrated into its	трескалась, рассыпалась, разлагалась на составные
elements, again ‘the water above the firmament,’	начала, опять вода, яже бе над твердию, потом опять
then again a comet, again a sun, again from the sun	комета, опять солнце, опять из солнца земля
it becomes earth—and the same sequence may have been repeated endlessly and exactly the same to every detail, most unseemly and insufferably tedious—”	— ведь это развитие, может, уже бесконечно раз повторяется, и всё в одном и том же виде, до черточки. Скучища неприличнейшая...
“Well, well, what happened when he arrived?” “Why, the moment the gates of Paradise were open and he walked in, before he had been there two	— Ну-ну, что же вышло, когда дошел? — А только что ему отворили в рай, и он вступил, то, не пробыв еще двух секунд — и это по часам, по часам
seconds, by his watch (though to my thinking his	(хотя часы его, по- моему, давно должны были бы разложиться
watch must have long dissolved into its elements	на составные элементы у него в кармане дорогой),
on the way), he cried out that those two seconds	— не пробыв двух секунд, воскликнул, что за эти
were worth walking not a quadrillion kilometers but a quadrillion of quadrillions, raised to the quadrillionth power! In fact, he sang ‘hosannah’ and overdid it so, that some persons there	две секунды не только квадриллион, но квадриллион квадриллионов пройти можно, да еще возвысив в квадриллионную степень! Словом, пропел «осанну», да и пересолил,
of lofty ideas wouldn’t shake hands with him at first—he’d become too rapidly reactionary, they	так что иные там, с образом мыслей поблагороднее, так даже руки ему не хотели подать на первых порах: слишком-де уж стремительно в консерваторы
said. The Russian temperament. I repeat, it’s a legend. I give it for what it’s worth. So that’s the sort of ideas we have on such subjects even now.” “I’ve caught you!” Ivan cried, with an almost childish delight, as though he had succeeded in remembering	перескочил. Русская натура. Повторяю: легенда. За что купил, за то и продал. Так вот еще какие там у нас обо всех этих предметах понятия ходят. — Я тебя поймал! — вскричал Иван с какою-то почти детскою радостью, как бы уже окончательно что-то припомнив,
something at last. “That anecdote about the quadrillion	— этот анекдот о квадриллионе лет — это я сам
years, I made up myself! I was seventeen then,	сочинил! Мне было тогда семнадцать лет, я
I was at the high school. I made up that anecdote	был в гимназии... я этот анекдот тогда сочинил и
and told it to a schoolfellow called	рассказал одному товарищу, фамилия его Коровкин,
Korovkin, it was at Moscow.... The anecdote is so	это было в Москве... Анекдот этот так характерен,
characteristic that I couldn’t have taken it from anywhere. I thought I’d forgotten it ... but I’ve unconsciously recalled it—I recalled it myself—it	что я не мог его ниоткуда взять. Я его было забыл... но он мне припомнился теперь бессознательно
was not you telling it! Thousands of things are unconsciously remembered like that even when people are being taken to execution ... it’s come back to me in a	— мне самому, а не ты рассказал! Как тысячи вещей припоминаются иногда бессознательно, даже когда казнить
dream. You are that dream! You are a dream, not a living creature!”	везут... во сне припомнился. Вот ты и есть этот сон! Ты сон и не существуешь!
“From the vehemence with which you deny my existence,”	— По азарту, с каким ты отвергаешь меня, — засмеялся
laughed the gentleman, “I am convinced that you believe in me.”	джентльмен, — я убеждаюсь, что ты все-таки в меня веришь.
“Not in the slightest! I haven’t a hundredth part of a grain of faith in you!”	— Нимало! На сотую долю не верю!
“But you have the thousandth of a grain. Homeopathic	- Но на тысячную веришь. Гомеопатические-то доли
doses perhaps are the strongest. Confess that you have faith even to the ten‐thousandth of a grain.” “Not for one minute,” cried Ivan furiously.	ведь самые, может быть, сильные. Признайся, что веришь, ну на десятитысячную... — Ни одной минуты! — яростно вскричал Иван. — Я, впрочем,
“But I should like to believe in you,” he added strangely. “Aha! There’s an admission! But I am good‐natured. I’ll come to your assistance again. Listen, it was I caught you, not you me. I told you your	желал бы в тебя поверить! — странно вдруг прибавил он. — Эге! Вот, однако, признание! Но я добр, я тебе и тут помогу. Слушай: это я тебя поймал, а не ты меня! Я нарочно тебе твой же анекдот рассказал, который
anecdote you’d forgotten, on purpose, so as to destroy your faith in me completely.”	ты уже забыл, чтобы ты окончательно во мне разуверился.
“You are lying. The object of your visit is to convince me of your existence!”	— Лжешь! Цель твоего появления уверить меня, что ты есь.
“Just so. But hesitation, suspense, conflict between	— Именно. Но колебания, но беспокойство, но борьба
belief and disbelief—is sometimes such torture to	веры и неверия — это ведь такая иногда мука
a conscientious man, such as you are, that it’s better to hang oneself at once. Knowing that you are	для совестливого человека, вот как ты, что лучше повеситься.
inclined to believe in me, I administered some disbelief	Я именно, зная, что ты капельку веришь в меня, подпустил
by telling you that anecdote. I lead you to belief and disbelief by turns, and I have my motive in it.	тебе неверия уже окончательно, рассказав этот анекдот. Я тебя вожу между верой и безверием
It’s the new method. As soon as you disbelieve	попеременно, и тут у меня своя цель. Новая метода-с: ведь когда ты во мне совсем разуверишься, то тотчас
in me completely, you’ll begin assuring me to my face that I am not a dream but a reality. I know	меня же в глаза начнешь уверять, что я не сон, а есмь в самом деле, я тебя уж знаю; вот я тогда
you. Then I shall have attained my object, which is an honorable one. I shall sow in you only	и достигну цели. А цель моя благородная. Я в тебя
a tiny grain of faith and it will grow into an oak‐tree—and such an oak‐tree that, sitting on it, you will long to enter the ranks of ‘the hermits in the wilderness and the saintly women,’ for that is what you	только крохотное семечко веры брошу, а из него вырастет дуб — да еще такой дуб, что ты, сидя на дубе-то, в «отцы пустынники и в жены непорочны» пожелаешь вступить; ибо тебе оченно, оченно того
are secretly longing for. You’ll dine on locusts, you’ll wander into the wilderness to save your soul!”	втайне хочется, акриды кушать будешь, спасаться в пустыню потащишься!
“Then it’s for the salvation of my soul you are working, is it, you scoundrel?” “One must do a good work sometimes. How ill‐humored you are!” “Fool! did you ever tempt those holy men	— Так ты, негодяй, для спасения моей души стараешься? — Надо же хоть когда-нибудь доброе дело сделать. Злишься-то ты, злишься, как я погляжу! — Шут! А искушал ты когда-нибудь вот этаких-то,
who ate locusts and prayed seventeen years in the wilderness till they were overgrown with moss?”	вот что акриды-то едят, да по семнадцати лет в голой пустыне молятся, мохом обросли?
“My dear fellow, I’ve done nothing else. One forgets the whole world and all the worlds, and sticks to one such saint, because he is a very precious	— Голубчик мой, только это и делал. Весь мир и миры забудешь, а к одному этакому прилепишься,
diamond. One such soul, you know, is sometimes worth	потому что бриллиант-то уж очень драгоценен; одна
a whole constellation. We have our system of reckoning, you know. The conquest is priceless! And some of them, on my word, are not inferior to you in culture, though you won’t believe it. They can	ведь такая душа стоит иной раз целого созвездия — у нас ведь своя арифметика. Победа-то драгоценна! А ведь иные из них, ей-богу, не ниже тебя по развитию,
contemplate such depths of belief and disbelief at the same moment that sometimes it really seems that they are within a hair’s‐breadth of being ‘turned upside down,’ as the actor Gorbunov says.”	хоть ты этому и не поверишь: такие бездны веры и неверия могут созерцать в один и тот же момент, что, право, иной раз кажется, только бы еще один волосок — и полетит человек «вверх тормашки», как говорит актер Горбунов.
“Well, did you get your nose pulled?”[8]	— Ну и что ж, отходил с носом?
“My dear fellow,” observed the visitor sententiously,	— Друг мой, — заметил сентенциозно гость, — с
“it’s better to get off with your nose pulled than without a nose at all. As an afflicted marquis observed	носом всё же лучше отойти, чем иногда совсем без носа, как недавно еще изрек один болящий маркиз (должно
not long ago (he must have been treated by a specialist) in confession to his spiritual father—a Jesuit. I was present, it was simply charming. ‘Give me back	быть, специалист лечил) на исповеди своему духовному отцу-иезуиту. Я присутствовал — просто
my nose!’ he said, and he beat his breast. ‘My son,’ said the priest evasively, ‘all things are accomplished in accordance with the inscrutable decrees	прелесть. «Возвратите мне, говорит, мой нос!» И бьет себя в грудь. «Сын мой, — виляет патер, — по неисповедимым судьбам провидения всё восполняется
of Providence, and what seems a misfortune sometimes leads to extraordinary, though unapparent, benefits.	и видимая беда влечет иногда за собою чрезвычайную,
If stern destiny has deprived you of your nose,	хотя и невидимую выгоду. Если строгая судьба лишила
it’s to your advantage that no one can ever pull you by your nose.’ ‘Holy father, that’s no	вас носа, то выгода ваша в том, что уже никто во всю вашу жизнь не осмелится вам сказать, что вы остались с носом». — «Отец святой, это не утешение! — восклицает
comfort,’ cried the despairing marquis. ‘I’d be	отчаянный, — я был бы, напротив, в восторге всю жизнь
delighted to have my nose pulled every day of my life, if it were only in its proper place.’ ‘My son,’ sighs the priest, ‘you can’t expect every blessing at once. This is murmuring against	каждый день оставаться с носом, только бы он был у меня на надлежащем месте!» — «Сын мой, — вздыхает патер, — всех благ нельзя требовать разом,
Providence, who even in this has not forgotten you, for if you repine as you repined just now, declaring you’d be glad to have your nose pulled for the rest of your life, your desire has already been fulfilled indirectly, for when you lost your nose, you were led by the nose.’ ”	и это уже ропот на провидение, которое даже и тут не забыло вас; ибо если вы вопиете, как возопили сейчас, что с радостью готовы бы всю жизнь оставаться с носом, то и тут уже косвенно исполнено желание ваше: ибо, потеряв нос, вы тем самым всё же как бы остались с носом...»
“Fool, how stupid!” cried Ivan. “My dear friend, I only wanted to amuse you. But I swear that’s the genuine Jesuit casuistry and I	— Фу, как глупо! — крикнул Иван. — Друг мой, я хотел только тебя рассмешить, но, клянусь, это настоящая иезуитская казуистика, и,
swear that it all happened word for word as I’ve told you. It happened lately and gave me a	клянусь, всё это случилось буква в букву, как я изложил тебе. Случай этот недавний и доставил
great deal of trouble. The unhappy young man shot himself that very night when he got home. I was by his side till the very last moment. Those Jesuit confessionals are really my most delightful	мне много хлопот. Несчастный молодой человек, возвратясь домой, в ту же ночь застрелился; я был при нем неотлучно до последнего момента... Что же до исповедальных этих иезуитских будочек, то это
diversion at melancholy moments. Here’s another incident	воистину самое милое мое развлечение в грустные минуты жизни. Вот тебе еще один случай, совсем уж
that happened only the other day. A little blonde	на днях. Приходит к старику патеру блондиночка, норманочка,
Norman girl of twenty—a buxom, unsophisticated beauty that would make your mouth water—comes to an old	лет двадцати, девушка. Красота, телеса, натура —
priest. She bends down and whispers her sin into	слюнки текут. Нагнулась, шепчет патеру в дырочку свой
the grating. ‘Why, my daughter, have you fallen again	грех. «Что вы, дочь моя, неужели вы опять уже пали?..
already?’ cries the priest. ‘O Sancta Maria, what do I hear! Not the same man this time, how long	— восклицает патер. — О Sancta Maria, что я слышу: уже не с тем. Но доколе же это продолжится, и как
is this going on? Aren’t you ashamed!’ ‘_Ah, mon père_,’ answers the sinner with tears of penitence,	вам это не стыдно!» — «Ah mon рère, — отвечает грешница, вся в покаянных слезах. — Çа lui fait tant de plaisir
‘_ça lui fait tant de plaisir, et à moi si peu de	et à moi si peu de peine!» Ну, представь себе такой
peine!_’ Fancy, such an answer! I drew back. It was the cry of nature, better than innocence itself,	ответ! Тут уж и я отступился: это крик самой природы,
if you like. I absolved her sin on the spot and was turning to go, but I was forced to turn back. I heard the priest at the grating making an appointment with her for the evening—though he was an old man hard as flint, he fell in an instant!	это, если хочешь, лучше самой невинности! Я тут же отпустил ей грех и повернулся было идти, но тотчас же принужден был и воротиться: слышу, патер в дырочку ей назначает вечером свидание, а ведь старик — кремень, и вот пал в одно мгновение! Природа-то,
It was nature, the truth of nature asserted its	правда-то природы взяла свое! Что, опять воротишь
rights! What, you are turning up your nose again? Angry again? I don’t know how to please you—” “Leave me alone, you are beating on my brain like	нос, опять сердишься? Не знаю уж, чем и угодить тебе... — Оставь меня, ты стучишь в моем мозгу как
a haunting nightmare,” Ivan moaned miserably, helpless	неотвязный кошмар, — болезненно простонал Иван,
before his apparition. “I am bored with you, agonizingly	в бессилии пред своим видением, — мне скучно с тобою,
and insufferably. I would give anything to be able to shake you off!”	невыносимо и мучительно! Я бы много дал, если бы мог прогнать тебя!
“I repeat, moderate your expectations, don’t demand of me ‘everything great and noble’ and you’ll	— Повторяю, умерь свои требования, не требуй от меня «всего великого и прекрасного» и увидишь, как мы
see how well we shall get on,” said the gentleman impressively. “You are really angry with me for	дружно с тобой уживемся, — внушительно проговорил джентльмен. — Воистину ты злишься на меня за то,
not having appeared to you in a red glow, with thunder	что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии,
and lightning, with scorched wings, but have shown	«гремя и блистая», с опаленными крыльями,
myself in such a modest form. You are wounded, in	а предстал в таком скромном виде. Ты оскорблен,
the first place, in your esthetic feelings, and, secondly, in your pride. How could such a vulgar devil visit such a great man as you! Yes, there is that	во-первых, в эстетических чувствах твоих, а во-вторых, в гордости: как, дескать, к такому великому человеку мог войти такой пошлый черт? Нет, в тебе таки есть
romantic strain in you, that was so derided by	эта романтическая струйка, столь осмеянная еще Белинским.
Byelinsky. I can’t help it, young man, as I got ready to come to you I did think as a joke of appearing in the figure of a retired general who had served in the Caucasus, with a star of the Lion and the Sun on my coat. But I was positively afraid of doing it, for you’d have thrashed me for daring to pin the Lion and the Sun on my coat, instead	Что делать, молодой человек. Я вот думал давеча, собираясь к тебе, для шутки предстать в виде отставного действительного статского советника, служившего на Кавказе, со звездой Льва и Солнца на фраке, но решительно побоялся, потому ты избил бы меня только за то, как я смел прицепить на фрак Льва
of, at least, the Polar Star or the Sirius. And you	и Солнце, а не прицепил по крайней мере Полярную звезду
keep on saying I am stupid, but, mercy on us! I	али Сириуса. И всё ты о том, что я глуп. Но бог мой,
make no claim to be equal to you in intelligence.	я и претензий не имею равняться с тобой умом. Мефистофель,
Mephistopheles declared to Faust that he desired	явившись к Фаусту, засвидетельствовал о себе, что
evil, but did only good. Well, he can say what he likes, it’s quite the opposite with me. I am	он хочет зла, а делает лишь добро. Ну, это как ему угодно, я же совершенно напротив. Я, может быть,
perhaps the one man in all creation who loves	единственный человек во всей природе, который любит
the truth and genuinely desires good. I was there	истину и искренно желает добра. Я был при том, когда
when the Word, Who died on the Cross, rose up into heaven bearing on His bosom the soul of the penitent thief. I heard the glad shrieks of the cherubim singing and shouting hosannah and the	умершее на кресте Слово восходило в небо, неся на персях своих душу распятого одесную разбойника, я слышал радостные взвизги херувимов, поющих и вопиющих: «Осанна», и громовый вопль восторга
thunderous rapture of the seraphim which shook heaven and all creation, and I swear to you by all that’s sacred, I longed to join the choir and shout hosannah with them all. The word had almost escaped me, had almost broken from my lips ... you know how	серафимов, от которого потряслось небо и всё мироздание. И вот, клянусь же всем, что есть свято, я хотел примкнуть к хору и крикнуть со всеми: «Осанна!» Уже слетало, уже рвалось из груди... я ведь, ты знаешь, очень
susceptible and esthetically impressionable I am. But common sense—oh, a most unhappy trait in my character—kept me in due bounds and I let the moment pass! For what would have happened,	чувствителен и художественно восприимчив. Но здравый смысл — о, самое несчастное свойство моей природы — удержал меня и тут в должных границах, и я пропустил мгновение! Ибо что же, — подумал
I reflected, what would have happened after	я в ту же минуту, — что же бы вышло после моей-то
my hosannah? Everything on earth would have been extinguished at once and no events could have occurred.	«осанны»? Тотчас бы всё угасло на свете и не стало бы случаться никаких происшествий. И
And so, solely from a sense of duty and my social	вот единственно по долгу службы и по социальному
position, I was forced to suppress the good moment and to stick to my nasty task. Somebody takes all the credit of what’s good for Himself, and	моему положению я принужден был задавить в себе хороший момент и остаться при пакостях. Честь добра кто-то
nothing but nastiness is left for me. But I don’t	берет всю себе, а мне оставлены в удел только пакости.
envy the honor of a life of idle imposture, I am	Но я не завидую чести жить на шаромыжку, я не честолюбив.
not ambitious. Why am I, of all creatures in the world, doomed to be cursed by all decent people and even to be kicked, for if I put on mortal form	Почему изо всех существ в мире только я лишь один обречен на проклятия ото всех порядочных людей и даже на пинки сапогами, ибо, воплощаясь, должен
I am bound to take such consequences sometimes? I	принимать иной раз и такие последствия? Я ведь
know, of course, there’s a secret in it, but they won’t tell me the secret for anything, for then perhaps, seeing the meaning of it, I might bawl hosannah, and the indispensable minus would	знаю, тут есть секрет, но секрет мне ни за что не хотят открыть, потому что я, пожалуй, тогда, догадавшись в чем дело, рявкну «осанну», и тотчас
disappear at once, and good sense would reign supreme throughout the whole world. And that, of course, would mean the end of everything, even of	исчезнет необходимый минус и начнется во всем мире благоразумие, а с ним, разумеется, и конец всему,
magazines and newspapers, for who would take them in? I know that at the end of all things I shall	даже газетам и журналам, потому что кто ж на них тогда станет подписываться. Я ведь знаю, в конце
be reconciled. I, too, shall walk my quadrillion	концов я помирюсь, дойду и я мой квадриллион
and learn the secret. But till that happens I am sulking and fulfill my destiny though it’s against the grain—that is, to ruin thousands for the sake of	и узнаю секрет. Но пока это произойдет, будирую и скрепя сердце исполняю мое назначение: губить тысячи,
saving one. How many souls have had to be ruined and how many honorable reputations destroyed for the sake of that one righteous man, Job, over whom they made such a fool of me in old days! Yes, till the	чтобы спасся один. Сколько, например, надо было погубить душ и опозорить честных репутаций, чтобы получить одного только праведного Иова, на котором меня так зло поддели во время о́но! Нет,
secret is revealed, there are two sorts of truths	пока не открыт секрет, для меня существуют
for me—one, their truth, yonder, which I know nothing about so far, and the other my own.	две правды: одна тамошняя, ихняя, мне пока совсем
And there’s no knowing which will turn out the better.... Are you asleep?”	неизвестная, а другая моя. И еще неизвестно, которая будет почище... Ты заснул?
“I might well be,” Ivan groaned angrily. “All my stupid ideas—outgrown, thrashed out long ago, and	— Еще бы, — злобно простонал Иван, — всё, что ни есть глупого в природе моей, давно уже пережитого, перемолотого
flung aside like a dead carcass—you present to me as something new!”	в уме моем, отброшенного, как падаль, — ты мне же подносишь как какую-то новость!
“There’s no pleasing you! And I thought I should fascinate you by my literary style. That hosannah in the skies really wasn’t bad, was it? And then that ironical tone _à la_ Heine, eh?”	— Не потрафил и тут! А я-то думал тебя даже литературным изложением прельстить: эта «осанна»-то в небе, право, недурно ведь у меня вышло? Затем сейчас этот саркастический тон à lа Гейне, а, не правда ли?
“No, I was never such a flunkey! How then could my soul beget a flunkey like you?” “My dear fellow, I know a most charming and attractive young Russian gentleman, a young thinker and a great lover of literature and art, the author of a promising	— Нет, я никогда не был таким лакеем! Почему же душа моя могла породить такого лакея, как ты? — Друг мой, я знаю одного прелестнейшего и милейшего русского барчонка: молодого мыслителя и большого любителя литературы и изящных вещей,
poem entitled _The Grand Inquisitor_. I was only thinking of him!”	автора поэмы, которая обещает, под названием: «Великий инквизитор»... Я его только и имел в виду!
“I forbid you to speak of _The Grand Inquisitor_,” cried Ivan, crimson with shame. “And the _Geological Cataclysm_. Do you remember? That was a poem, now!” “Hold your tongue, or I’ll kill you!”	— Я тебе запрещаю говорить о «Великом инквизиторе», — воскликнул Иван, весь покраснев от стыда. — Ну, а «Геологический-то переворот»? Помнишь? Вот это так уж поэмка! — Молчи, или я убью тебя!
“You’ll kill me? No, excuse me, I will speak. I came to treat myself to that pleasure. Oh, I love	— Это меня-то убьешь? Нет, уж извини, выскажу. Я и пришел, чтоб угостить себя этим удовольствием.
the dreams of my ardent young friends, quivering	О, я люблю мечты пылких, молодых, трепещущих жаждой
with eagerness for life! ‘There are new men,’ you decided last spring, when you were meaning to come here, ‘they propose to destroy everything	жизни друзей моих! «Там новые люди, — решил ты еще прошлою весной, сюда собираясь, — они полагают разрушить
and begin with cannibalism. Stupid fellows! they didn’t	всё и начать с антропофагии. Глупцы, меня не спросились!
ask my advice! I maintain that nothing need be destroyed,	По-моему, и разрушать ничего не надо, а надо всего
that we only need to destroy the idea of God in man, that’s how we have to set to work. It’s that, that	только разрушить в человечестве идею о боге, вот
we must begin with. Oh, blind race of men who	с чего надо приняться за дело! С этого, с этого надобно
have no understanding! As soon as men have	начинать — о слепцы, ничего не понимающие! Раз человечество
all of them denied God—and I believe that period, analogous with geological periods, will come to pass—the old conception of the universe will fall of itself without cannibalism, and, what’s more, the old morality, and everything will begin anew.	отречется поголовно от бога (а я верю, что этот период — параллель геологическим периодам — совершится), то само собою, без антропофагии, падет всё прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит всё новое. Люди совокупятся,
Men will unite to take from life all it can give,	чтобы взять от жизни всё, что она может дать, но
but only for joy and happiness in the present world.	непременно для счастия и радости в одном только здешнем
Man will be lifted up with a spirit of divine Titanic	мире. Человек возвеличится духом божеской, титанической
pride and the man‐ god will appear. From hour to	гордости и явится человеко-бог. Ежечасно побеждая
hour extending his conquest of nature infinitely by his will and his science, man will feel such lofty joy from hour to hour in doing it that it will make up for all his old dreams of the joys of	уже без границ природу, волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования
heaven. Every one will know that he is mortal and will accept death proudly and serenely like	наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и
a god. His pride will teach him that it’s useless	спокойно, как бог. Он из гордости поймет, что ему
for him to repine at life’s being a moment, and	нечего роптать за то, что жизнь есть мгновение,
he will love his brother without need of reward. Love	и возлюбит брата своего уже безо всякой мзды. Любовь
will be sufficient only for a moment of life, but	будет удовлетворять лишь мгновению жизни, но
the very consciousness of its momentariness will	одно уже сознание ее мгновенности усилит огонь
intensify its fire, which now is dissipated in dreams of eternal love beyond the grave’... and so on and so on in the same style. Charming!”	ее настолько, насколько прежде расплывалась она в упованиях на любовь загробную и бесконечную»... ну и прочее, и прочее в том же роде. Премило!
Ivan sat with his eyes on the floor, and his hands pressed to his ears, but he began trembling all over. The voice continued. “The question now is, my young thinker reflected,	Иван сидел, зажав себе уши руками и смотря в землю, но начал дрожать всем телом. Голос продолжал: — Вопрос теперь в том, думал мой юный мыслитель:
is it possible that such a period will ever come?	возможно ли, чтобы такой период наступил когда-нибудь
If it does, everything is determined and humanity	или нет? Если наступит, то всё решено, и человечество
is settled for ever. But as, owing to man’s inveterate	устроится окончательно. Но так как, ввиду закоренелой
stupidity, this cannot come about for at least a thousand years, every one who recognizes the truth even now may legitimately order his life as he pleases, on the new principles. In that sense, ‘all things are lawful’ for him. What’s more, even if this period	глупости человеческой, это, пожалуй, еще и в тысячу лет не устроится, то всякому, сознающему уже и теперь истину, позволительно устроиться совершенно как ему угодно, на новых началах. В этом смысле ему «всё позволено». Мало того: если даже период этот и
never comes to pass, since there is anyway no God	никогда не наступит, но так как бога и бессмертия
and no immortality, the new man may well become	все-таки нет, то новому человеку позволительно
the man‐god, even if he is the only one in the	стать человеко-богом, даже хотя бы одному в
whole world, and promoted to his new position, he	целом мире, и, уж конечно, в новом чине, с легким
may lightheartedly overstep all the barriers	сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную
of the old morality of the old slave‐man, if necessary.	преграду прежнего раба-человека, если оно понадобится.
There is no law for God. Where God stands, the	Для бога не существует закона! Где станет бог
place is holy. Where I stand will be at once the foremost place ... ‘all things are lawful’ and that’s the end of it! That’s all very charming; but	— там уже место божие! Где стану я, там сейчас же будет первое место... «всё дозволено», и шабаш! Всё это очень мило; только если захотел
if you want to swindle why do you want a moral sanction	мошенничать, зачем бы еще, кажется, санкция истины?
for doing it? But that’s our modern Russian all over. He can’t bring himself to swindle without a moral sanction. He is so in love with truth—” The visitor talked, obviously carried away by his own eloquence, speaking louder and louder and looking ironically at his host. But he did not succeed	Но уж таков наш русский современный человечек: без санкции и смошенничать не решится, до того уж истину возлюбил... Гость говорил, очевидно увлекаясь своим красноречием, всё более и более возвышая голос и насмешливо поглядывая
in finishing; Ivan suddenly snatched a glass from the table and flung it at the orator. “_Ah, mais c’est bête enfin_,” cried the latter,	на хозяина; но ему не удалось докончить: Иван вдруг схватил со стола стакан и с размаху пустил в оратора. — Ah, mais c’est bête enfin! — воскликнул тот, вскакивая
jumping up from the sofa and shaking the drops of	с дивана и смахивая пальцами с себя брызги
tea off himself. “He remembers Luther’s inkstand! He takes me for a dream and throws glasses at a dream!	чаю, — вспомнил Лютерову чернильницу! Сам же меня считает за сон и кидается стаканами в сон! Это по-женски!
It’s like a woman! I suspected you were only pretending to stop up your ears.”	А ведь я так и подозревал, что ты делал только вид, что заткнул свои уши, а ты слушал...
A loud, persistent knocking was suddenly heard at the window. Ivan jumped up from the sofa.	В раму окна вдруг раздался со двора твердый и настойчивый стук. Иван Федорович вскочил с дивана.
“Do you hear? You’d better open,” cried the visitor; “it’s your brother Alyosha with the most interesting and surprising news, I’ll be bound!”	— Слышишь, лучше отвори, — вскричал гость, — это брат твой Алеша с самым неожиданным и любопытным известием, уж я тебе отвечаю!
“Be silent, deceiver, I knew it was Alyosha, I felt he was coming, and of course he has not come	— Молчи, обманщик, я прежде тебя знал, что это Алеша, я его предчувствовал, и, уж конечно,
for nothing; of course he brings ‘news,’ ” Ivan exclaimed frantically.	он недаром, конечно с «известием»!.. — воскликнул исступленно Иван.
“Open, open to him. There’s a snowstorm and he	— Отопри же, отопри ему. На дворе метель, а он
is your brother. _Monsieur sait‐il le temps qu’il fait? C’est à ne pas mettre un chien dehors_.”	брат твой. Monsieur, sait-il le temps qu’il fait? C’est à ne pas mettre un chien dehors...
The knocking continued. Ivan wanted to rush to the window, but something seemed to fetter his arms	Стук продолжался. Иван хотел было кинуться к окну; но что-то как бы вдруг связало ему ноги и руки.
and legs. He strained every effort to break his chains, but in vain. The knocking at the window	Изо всех сил он напрягался как бы порвать свои путы, но тщетно. Стук в окно усиливался всё больше
grew louder and louder. At last the chains were broken and Ivan leapt up from the sofa. He looked	и громче. Наконец вдруг порвались путы, и Иван Федорович
round him wildly. Both candles had almost burnt	вскочил на диване. Он дико осмотрелся. Обе свечки
out, the glass he had just thrown at his visitor	почти догорели, стакан, который он только что бросил
stood before him on the table, and there was no one on the sofa opposite. The knocking on the window frame went on persistently, but it was by no means so loud as it had seemed in his dream; on the contrary, it was quite subdued.	в своего гостя, стоял пред ним на столе, а на противоположном диване никого не было. Стук в оконную раму хотя и продолжался настойчиво, но совсем не так громко, как сейчас только мерещилось ему во сне, напротив, очень сдержанно.
“It was not a dream! No, I swear it was not a	— Это не сон! Нет, клянусь, это был не сон,
dream, it all happened just now!” cried Ivan. He rushed to the window and opened the movable pane.	это всё сейчас было! — вскричал Иван Федорович, бросился к окну и отворил форточку.
“Alyosha, I told you not to come,” he cried fiercely	— Алеша, я ведь не велел приходить! — свирепо крикнул
to his brother. “In two words, what do you want? In two words, do you hear?”	он брату. — В двух словах: чего тебе надо? В двух словах, слышишь?
“An hour ago Smerdyakov hanged himself,” Alyosha answered from the yard.	— Час тому назад повесился Смердяков, — ответил со
“Come round to the steps, I’ll open at once,” said Ivan, going to open the door to Alyosha. Chapter X. “It Was He Who Said That”	двора Алеша. — Пройди на крыльцо, сейчас отворю тебе, — сказал Иван и пошел отворять Алеше. X «ЭТО ОН ГОВОРИЛ!»
Alyosha coming in told Ivan that a little over an	Алеша, войдя, сообщил Ивану Федоровичу, что час
hour ago Marya Kondratyevna had run to his rooms	с небольшим назад прибежала к нему на квартиру Марья
and informed him Smerdyakov had taken his own life. “I went in to clear away the samovar and he	Кондратьевна и объявила, что Смердяков лишил себя жизни. «Вхожу этта к нему самовар прибрать, а
was hanging on a nail in the wall.” On Alyosha’s inquiring whether she had informed the police, she answered	он у стенки на гвоздочке висит». На вопрос Алеши: «Заявила ль она кому следует?» — ответила, что
that she had told no one, “but I flew straight to	никому не заявляла, а «прямо бросилась к вам к
you, I’ve run all the way.” She seemed perfectly	первому и всю дорогу бежала бегом». Она была как
crazy, Alyosha reported, and was shaking like a leaf.	помешанная, передавал Алеша, и вся дрожала как
When Alyosha ran with her to the cottage, he found	лист. Когда же Алеша прибежал вместе с ней в их
Smerdyakov still hanging. On the table lay a note: “I destroy my life of my own will and desire, so as	избу, то застал Смердякова всё еще висевшим. На столе лежала записка: «Истребляю свою жизнь своею собственною волей и охотой, чтобы никого не
to throw no blame on any one.” Alyosha left the	винить». Алеша так и оставил эту записку на
note on the table and went straight to the police captain and told him all about it. “And from	столе и пошел прямо к исправнику, у него обо
him I’ve come straight to you,” said Alyosha, in	всем заявил, «а оттуда прямо к тебе», — заключил
conclusion, looking intently into Ivan’s face. He	Алеша, пристально вглядываясь в лицо Ивана. И всё
had not taken his eyes off him while he told his story, as though struck by something in his expression.	время, пока он рассказывал, он не отводил от него глаз, как бы чем-то очень пораженный в выражении его лица.
“Brother,” he cried suddenly, “you must be terribly	— Брат, — вскричал он вдруг, — ты, верно, ужасно болен!
ill. You look and don’t seem to understand what I tell you.”	Ты смотришь и как будто не понимаешь, что я говорю.
“It’s a good thing you came,” said Ivan, as though	— Это хорошо, что ты пришел, — проговорил как бы задумчиво Иван и как бы вовсе не
brooding, and not hearing Alyosha’s exclamation. “I knew he had hanged himself.”	слыхав восклицания Алеши. — А ведь я знал, что он повесился. — От кого же?
“From whom?” “I don’t know. But I knew. Did I know? Yes, he told me. He told me so just now.”	— Не знаю от кого. Но я знал. Знал ли я? Да, он мне сказал. Он сейчас еще мне говорил...
Ivan stood in the middle of the room, and still spoke in the same brooding tone, looking at the ground.	Иван стоял среди комнаты и говорил всё так же задумчиво и смотря в землю.
“Who is _he_?” asked Alyosha, involuntarily looking round.	— Кто он? — спросил Алеша, невольно оглядевшись кругом.
“He’s slipped away.” Ivan raised his head and smiled softly. “He was afraid of you, of a dove like you. You	— Он улизнул. Иван поднял голову и тихо улыбнулся: — Он тебя испугался, тебя, голубя. Ты «чистый херувим».
are a ‘pure cherub.’ Dmitri calls you a cherub. Cherub!...	Тебя Дмитрий херувимом зовет. Херувим... Громовый
the thunderous rapture of the seraphim. What are seraphim? Perhaps a whole constellation.	вопль восторга серафимов! Что такое серафим? Может быть, целое созвездие. А может быть,
But perhaps that constellation is only a chemical	всё-то созвездие есть всего только какая-нибудь
molecule. There’s a constellation of the Lion and the Sun. Don’t you know it?”	химическая молекула... Есть созвездие Льва и Солнца, не знаешь ли?
“Brother, sit down,” said Alyosha in alarm. “For	— Брат, сядь! — проговорил Алеша в испуге, —
goodness’ sake, sit down on the sofa! You are delirious;	сядь, ради бога, на диван. Ты в бреду, приляг
put your head on the pillow, that’s right. Would you like a wet towel on your head? Perhaps it will do you good.”	на подушку, вот так. Хочешь полотенце мокрое к голове? Может, лучше станет?
“Give me the towel: it’s here on the chair. I just threw it down there.”	— Дай полотенце, вот тут на стуле, я давеча сюда бросил.
“It’s not here. Don’t worry yourself. I know where it is—here,” said Alyosha, finding a clean	— Тут нет его. Не беспокойся, я знаю, где лежит; вот оно, — сказал Алеша, сыскав в другом углу
towel, folded up and unused, by Ivan’s dressing‐ table in the other corner of the room. Ivan looked strangely at the towel: recollection seemed to come back to him for an instant.	комнаты, у туалетного столика Ивана, чистое, еще сложенное и не употребленное полотенце. Иван странно посмотрел на полотенце; память как бы вмиг воротилась к нему.
“Stay”—he got up from the sofa—“an hour ago I took that new towel from there and wetted it.	— Постой, — привстал он с дивана, — я давеча, час назад, это самое полотенце взял оттуда же
I wrapped it round my head and threw it down here ... How is it it’s dry? There was no other.”	и смочил водой. Я прикладывал к голове и бросил сюда... как же оно сухое? Другого не было.
“You put that towel on your head?” asked Alyosha.	— Ты прикладывал это полотенце к голове? — спросил Алеша.
“Yes, and walked up and down the room an hour ago ... Why have the candles burnt down so? What’s the time?”	— Да, и ходил по комнате, час назад... Почему так свечки сгорели? Который час?
“Nearly twelve.”	— Скоро двенадцать.
“No, no, no!” Ivan cried suddenly. “It was not a	— Нет, нет, нет! — вскричал вдруг Иван, — это был
dream. He was here; he was sitting here, on that sofa. When you knocked at the window, I threw a glass at him ... this one. Wait a minute. I was asleep last time, but this dream was not a	не сон! Он был, он тут сидел, вон на том диване. Когда ты стучал в окно, я бросил в него стакан... вот этот... Постой, я и прежде спал, но этот
dream. It has happened before. I have dreams now, Alyosha ... yet they are not dreams, but reality.	сон не сон. И прежде было. У меня, Алеша, теперь
I walk about, talk and see ... though I am asleep.	бывают сны... но они не сны, а наяву: я хожу, говорю
But he was sitting here, on that sofa there.... He is frightfully stupid, Alyosha, frightfully	и вижу... а сплю. Но он тут сидел, он был, вот на этом диване... Он ужасно глуп, Алеша, ужасно
stupid.” Ivan laughed suddenly and began pacing about the room.	глуп, — засмеялся вдруг Иван и принялся шагать по комнате.
“Who is stupid? Of whom are you talking, brother?” Alyosha asked anxiously again.	— Кто глуп? Про кого ты говоришь, брат? — опять тоскливо спросил Алеша.
“The devil! He’s taken to visiting me. He’s been here	— Черт! Он ко мне повадился. Два раза был, даже

---

twice, almost three times. He taunted me with	почти три. Он дразнил меня тем, будто я сержусь,
being angry at his being a simple devil and not Satan, with scorched wings, in thunder and lightning.	что он просто черт, а не сатана с опаленными крыльями,
But he is not Satan: that’s a lie. He is an impostor. He is simply a devil—a paltry, trivial devil. He	в громе и блеске. Но он не сатана, это он лжет. Он самозванец. Он просто черт, дрянной, мелкий черт.
goes to the baths. If you undressed him, you’d be sure to find he had a tail, long and smooth	Он в баню ходит. Раздень его и наверно отыщешь
like a Danish dog’s, a yard long, dun color....	хвост, длинный, гладкий, как у датской собаки, в
Alyosha, you are cold. You’ve been in the snow. Would you like some tea? What? Is it cold? Shall I tell her to bring some? _C’est à ne pas mettre un chien dehors._...”	аршин длиной, бурый... Алеша, ты озяб, ты в снегу был, хочешь чаю? Что? холодный? Хочешь, велю поставить? C’est à nе pas mettre un chien dehors...
Alyosha ran to the washing‐stand, wetted the towel,	Алеша быстро сбегал к рукомойнику, намочил полотенце,
persuaded Ivan to sit down again, and put the wet towel round his head. He sat down beside him.	уговорил Ивана опять сесть и обложил ему мокрым полотенцем голову. Сам сел подле него.
“What were you telling me just now about Lise?” Ivan began again. (He was becoming very talkative.) “I like Lise. I said something nasty about her. It	— Что ты мне давеча говорил про Лизу? — начал опять Иван. (Он становился очень словоохотлив.) — Мне нравится Лиза. Я сказал про нее тебе что-то
was a lie. I like her ... I am afraid for Katya to‐morrow. I am more afraid of her than of	скверное. Я солгал, мне она нравится... Я боюсь завтра
anything. On account of the future. She will cast	за Катю, больше всего боюсь. За будущее. Она завтра
me off to‐morrow and trample me under foot. She thinks that I am ruining Mitya from jealousy on her	бросит меня и растопчет ногами. Она думает, что я
account! Yes, she thinks that! But it’s not so.	из ревности к ней гублю Митю! Да, она это думает!
To‐morrow the cross, but not the gallows. No, I shan’t	Так вот нет же! Завтра крест, но не виселица. Нет,
hang myself. Do you know, I can never commit suicide,	я не повешусь. Знаешь ли ты, что я никогда не могу
Alyosha. Is it because I am base? I am not a coward. Is it from love of life? How did I know that Smerdyakov had hanged himself? Yes, it was _he_ told me so.”	лишить себя жизни, Алеша! От подлости, что ли? Я не трус. От жажды жить! Почему это я знал, что Смердяков повесился? Да, это он мне сказал...
“And you are quite convinced that there has been some one here?” asked Alyosha.	— И ты твердо уверен, что кто-то тут сидел? — спросил Алеша.
“Yes, on that sofa in the corner. You would have driven him away. You did drive him away: he	— Вон на том диване, в углу. Ты бы его прогнал. Да
disappeared when you arrived. I love your face,	ты же его и прогнал: он исчез, как ты явился.
Alyosha. Did you know that I loved your face? And	Я люблю твое лицо, Алеша. Знал ли ты, что я люблю
_he_ is myself, Alyosha. All that’s base in	твое лицо? А он — это я, Алеша, я сам. Всё
me, all that’s mean and contemptible. Yes, I am a	мое низкое, всё мое подлое и презренное! Да, я «романтик»,
romantic. He guessed it ... though it’s a libel. He is frightfully stupid; but it’s to his advantage. He has cunning, animal cunning—he knew	он это подметил... хоть это и клевета. Он ужасно глуп, но он этим берет. Он хитер, животно хитер, он знал, чем взбесить меня. Он всё дразнил
how to infuriate me. He kept taunting me with believing in him, and that was how he made me listen to him. He fooled me like a boy. He told me a great deal that	меня, что я в него верю, и тем заставил меня его слушать. Он надул меня, как мальчишку. Он мне, впрочем, сказал про меня много правды. Я бы никогда этого
was true about myself, though. I should never have owned it to myself. Do you know, Alyosha,” Ivan added in an intensely earnest and confidential tone, “I should be awfully glad to think that it was _he_ and not I.”	не сказал себе. Знаешь, Алеша, знаешь, — ужасно серьезно и как бы конфиденциально прибавил Иван, — я бы очень желал, чтоб он в самом деле был он, а не я!
“He has worn you out,” said Alyosha, looking compassionately at his brother. “He’s been teasing me. And you know he does	— Он тебя измучил, — сказал Алеша, с состраданием смотря на брата.
it so cleverly, so cleverly. ‘Conscience! What	— Дразнил меня! И знаешь, ловко, ловко: «Совесть!
is conscience? I make it up for myself. Why am I tormented by it? From habit. From the universal	Что совесть? Я сам ее делаю. Зачем же я мучаюсь? По
habit of mankind for the seven thousand years. So	привычке. По всемирной человеческой привычке за семь
let us give it up, and we shall be gods.’ It was he said that, it was he said that!”	тысяч лет. Так отвыкнем и будем боги». Это он говорил, это он говорил!
“And not you, not you?” Alyosha could not help crying, looking frankly at his brother. “Never mind him, anyway;	— А не ты, не ты? — ясно смотря на брата, неудержимо вскричал Алеша. — Ну и пусть его, брось его и
have done with him and forget him. And let him take with him all that you curse now, and never come back!”	забудь о нем! Пусть он унесет с собою всё, что ты теперь проклинаешь, и никогда не приходит!
“Yes, but he is spiteful. He laughed at me. He was	— Да, но он зол. Он надо мной смеялся. Он был дерзок,
impudent, Alyosha,” Ivan said, with a shudder of offense. “But he was unfair to me, unfair to me about lots of things. He told lies about me to my face. ‘Oh, you are going to perform an act	Алеша, — с содроганием обиды проговорил Иван. — Но он клеветал на меня, он во многом клеветал. Лгал мне же на меня же в глаза. «О, ты идешь совершить
of heroic virtue: to confess you murdered your father, that the valet murdered him at your instigation.’ ”	подвиг добродетели, объявишь, что убил отца, что лакей по твоему наущению убил отца...»
“Brother,” Alyosha interposed, “restrain yourself. It was not you murdered him. It’s not true!”	— Брат, — прервал Алеша, — удержись: не ты убил. Это неправда!
“That’s what he says, he, and he knows it. ‘You are going to perform an act of heroic virtue, and	— Это он говорит, он, а он это знает: «Ты идешь совершить
you don’t believe in virtue; that’s what tortures	подвиг добродетели, а в добродетель-то и не веришь
you and makes you angry, that’s why you are so	— вот что тебя злит и мучит, вот отчего ты такой
vindictive.’ He said that to me about me and he knows what he says.” “It’s you say that, not he,” exclaimed Alyosha mournfully, “and you say it because you are ill and delirious, tormenting yourself.”	мстительный». Это он мне про меня говорил, а он знает, что говорит... — Это ты говоришь, а не он! — горестно воскликнул Алеша,— и говоришь в болезни, в бреду, себя мучая!
“No, he knows what he says. ‘You are going from pride,’	— Нет, он знает, что говорит. Ты, говорит, из гордости
he says. ‘You’ll stand up and say it was I killed	идешь, ты станешь и скажешь: «Это я убил, и
him, and why do you writhe with horror? You are lying! I despise your opinion, I despise your horror!’ He said that about me. ‘And do you	чего вы корчитесь от ужаса, вы лжете! Мнение ваше презираю, ужас ваш презираю». Это он про меня говорит, и вдруг говорит: «А знаешь, тебе хочется, чтоб они
know you are longing for their praise—“he is a criminal, a murderer, but what a generous soul; he wanted to save his brother and he confessed.” ’ That’s a	тебя похвалили: преступник, дескать, убийца, но какие у него великодушные чувства, брата спасти захотел и признался!» Вот это так уж ложь, Алеша! — вскричал
lie, Alyosha!” Ivan cried suddenly, with flashing eyes. “I don’t want the low rabble to praise me,	вдруг Иван, засверкав глазами. — Я не хочу, чтобы меня смерды хвалили! Это он солгал, Алеша,
I swear I don’t! That’s a lie! That’s why I threw the glass at him and it broke against his ugly face.”	солгал, клянусь тебе! Я бросил в него за это стаканом, и он расшибся об его морду.
“Brother, calm yourself, stop!” Alyosha entreated him. “Yes, he knows how to torment one. He’s cruel,” Ivan went on, unheeding. “I had an inkling from	— Брат, успокойся, перестань! — упрашивал Алеша. — Нет, он умеет мучить, он жесток, — продолжал, не слушая, Иван. — Я всегда предчувствовал, зачем
the first what he came for. ‘Granting that you go through pride, still you had a hope that Smerdyakov might be convicted and sent to Siberia, and Mitya would be acquitted, while you would only be	он приходит. «Пусть, говорит, ты шел из гордости, но ведь всё же была и надежда, что уличат Смердякова
punished with moral condemnation’ (‘Do you hear?’	и сошлют в каторгу, что Митю оправдают, а тебя осудят
he laughed then)—‘and some people will praise you. But now Smerdyakov’s dead, he has hanged himself,	лишь нравственно (слышишь, он тут смеялся!), а другие так и похвалят. Но вот умер Смердяков, повесился — ну и кто ж тебе там на суде теперь-то
and who’ll believe you alone? But yet you are going, you are going, you’ll go all the same, you’ve decided	одному поверит? А ведь ты идешь, идешь, ты все-таки пойдешь, ты решил, что пойдешь. Для чего же ты
to go. What are you going for now?’ That’s awful,	идешь после этого?» Это страшно, Алеша, я не могу
Alyosha. I can’t endure such questions. Who dare ask me such questions?”	выносить таких вопросов. Кто смеет мне задавать такие вопросы!
“Brother,” interposed Alyosha—his heart sank with terror, but he still seemed to hope to bring	— Брат, — прервал Алеша, замирая от страха, но всё еще как бы надеясь образумить Ивана, — как
Ivan to reason—“how could he have told you of Smerdyakov’s	же мог он говорить тебе про смерть Смердякова до моего
death before I came, when no one knew of it and there was no time for any one to know of it?”	прихода, когда еще никто и не знал о ней, да и времени не было никому узнать?
“He told me,” said Ivan firmly, refusing to admit	— Он говорил, — твердо произнес Иван, не допуская
a doubt. “It was all he did talk about, if you come to that. ‘And it would be all right if you believed in virtue,’ he said. ‘No matter if they disbelieve you, you are going for the sake of	и сомнения. — Он только про это и говорил, если хочешь. «И добро бы ты, говорит, в добродетель верил: пусть не поверят мне, для принципа иду. Но
principle. But you are a little pig like Fyodor Pavlovitch, and what do you want with virtue? Why do you want to go meddling if your sacrifice is of no use to any one? Because you don’t know yourself	ведь ты поросенок, как Федор Павлович, и что тебе добродетель? Для чего же ты туда потащишься, если жертва твоя ни к чему не послужит? А потому что
why you go! Oh, you’d give a great deal to know yourself why you go! And can you have made up your mind? You’ve	ты сам не знаешь, для чего идешь! О, ты бы много дал, чтоб узнать самому, для чего идешь! И будто
not made up your mind. You’ll sit all night deliberating	ты решился? Ты еще не решился. Ты всю ночь будешь
whether to go or not. But you will go; you know you’ll	сидеть и решать: идти или нет? Но ты все-таки пойдешь
go. You know that whichever way you decide, the decision does not depend on you. You’ll go because you won’t	и знаешь, что пойдешь, сам знаешь, что как бы ты ни решался, а решение уж не от тебя зависит.
dare not to go. Why won’t you dare? You must guess	Пойдешь, потому что не смеешь не пойти. Почему не
that for yourself. That’s a riddle for you!’	смеешь, —- это уж сам угадай, вот тебе загадка!» Встал
He got up and went away. You came and he went. He	и ушел. Ты пришел, а он ушел. Он меня трусом назвал,
called me a coward, Alyosha! _Le mot de l’énigme_ is that I am a coward. ‘It is not for such	Алеша! Le mot de l’énigme, что я трус! «Не таким
eagles to soar above the earth.’ It was he added	орлам воспарять над землей!» Это он прибавил, это
that—he! And Smerdyakov said the same. He must be	он прибавил! И Смердяков это же говорил. Его надо
killed! Katya despises me. I’ve seen that for a month past. Even Lise will begin to despise me!	убить! Катя меня презирает, я уже месяц это вижу, да и Лиза презирать начнет! «Идешь, чтоб тебя похвалили»
‘You are going in order to be praised.’ That’s a brutal lie! And you despise me too, Alyosha. Now I am	— это зверская ложь! И ты тоже презираешь меня, Алеша. Теперь я тебя опять возненавижу. И изверга
going to hate you again! And I hate the monster, too! I hate the monster! I don’t want to save the monster. Let him rot in Siberia! He’s begun singing	ненавижу, и изверга ненавижу! Не хочу спасать
a hymn! Oh, to‐morrow I’ll go, stand before them, and spit in their faces!”	изверга, пусть сгниет в каторге! Гимн запел! О, завтра я пойду, стану пред ними и плюну им всем в глаза!
He jumped up in a frenzy, flung off the towel, and fell to pacing up and down the room again. Alyosha	Он вскочил в исступлении, сбросил с себя полотенце и принялся снова шагать по комнате. Алеша вспомнил
recalled what he had just said. “I seem to be sleeping	давешние слова его: «Как будто я сплю наяву... Хожу,
awake.... I walk, I speak, I see, but I am asleep.” It seemed to be just like that now. Alyosha did not	говорю и вижу, а сплю». Именно как будто это совершалось теперь. Алеша не отходил от него.
leave him. The thought passed through his mind to run for a doctor, but he was afraid to leave his	Мелькнула было у него мысль бежать к доктору и привесть
brother alone: there was no one to whom he could	того, но он побоялся оставить брата одного:
leave him. By degrees Ivan lost consciousness completely at last. He still went on talking, talking incessantly, but quite incoherently, and even articulated	поручить его совсем некому было. Наконец Иван мало-помалу стал совсем лишаться памяти. Он всё продолжал говорить, говорил не умолкая, но уже
his words with difficulty. Suddenly he staggered violently;	совсем нескладно. Даже плохо выговаривал слова и
but Alyosha was in time to support him. Ivan let him lead him to his bed. Alyosha undressed him somehow and put him to bed. He sat watching over him for	вдруг сильно покачнулся, на месте. Но Алеша успел поддержать его. Иван дал себя довести до постели, Алеша кое-как раздел его и уложил. Сам просидел
another two hours. The sick man slept soundly,	над ним еще часа два. Больной спал крепко, без
without stirring, breathing softly and evenly. Alyosha took a pillow and lay down on the sofa, without undressing.	движения, тихо и ровно дыша. Алеша взял подушку и
As he fell asleep he prayed for Mitya and Ivan. He	лег на диване не раздеваясь. Засыпая, помолился о
began to understand Ivan’s illness. “The anguish of a proud determination. An earnest conscience!”	Мите и об Иване. Ему становилась понятною болезнь Ивана: «Муки гордого решения, глубокая совесть!»
God, in Whom he disbelieved, and His truth were gaining	Бог, которому он не верил, и правда его одолевали
mastery over his heart, which still refused to submit. “Yes,” the thought floated through Alyosha’s head	сердце, всё еще не хотевшее подчиниться. «Да, — неслось
as it lay on the pillow, “yes, if Smerdyakov is dead, no one will believe Ivan’s evidence; but he	в голове Алеши, уже лежавшей на подушке, — да, коль Смердяков умер, то показанию Ивана никто уже
will go and give it.” Alyosha smiled softly. “God will conquer!” he thought. “He will either rise	не поверит; но он пойдет и покажет! — Алеша тихо улыбнулся: — Бог победит! — подумал он.
up in the light of truth, or ... he’ll perish in	— Или восстанет в свете правды, или... погибнет
hate, revenging on himself and on every one his having served the cause he does not believe in,” Alyosha added bitterly, and again he prayed for Ivan. Book XII. A Judicial Error Chapter I. The Fatal Day At ten o’clock in the morning of the day following	в ненависти, мстя себе и всем за то, что послужил тому, во что не верит», — горько прибавил Алеша и опять помолился за Ивана. Книга двенадцатая СУДЕБНАЯ ОШИБКА I РОКОВОЙ ДЕНЬ На другой день после описанных мною событий, в десять часов утра, открылось заседание
the events I have described, the trial of Dmitri Karamazov began in our district court. I hasten to emphasize the fact that I am far from	нашего окружного суда и начался суд над Дмитрием Карамазовым. Скажу вперед, и скажу с настойчивостью: я далеко
esteeming myself capable of reporting all that took	не считаю себя в силах передать всё то, что произошло
place at the trial in full detail, or even in the actual order of events. I imagine that to mention	на суде, и не только в надлежащей полноте, но даже и в надлежащем порядке. Мне всё кажется, что если бы всё припомнить и всё как следует
everything with full explanation would fill a volume, even a very large one. And so I trust I may not be reproached, for confining myself to what struck	разъяснить, то потребуется целая книга, и даже пребольшая. А потому пусть не посетуют на меня, что я передам лишь то, что меня лично поразило и что я особенно
me. I may have selected as of most interest what was of secondary importance, and may have omitted the most prominent and essential details. But I	запомнил. Я мог принять второстепенное за главнейшее, даже совсем упустить самые резкие необходимейшие
see I shall do better not to apologize. I will do my best and the reader will see for himself that I have done all I can.	черты... А впрочем, вижу, что лучше не извиняться. Сделаю как умею, и читатели сами поймут, что я сделал лишь как умел.
And, to begin with, before entering the court, I	И во-первых, прежде чем мы войдем в залу суда,
will mention what surprised me most on that	упомяну о том, что меня в этот день особенно
day. Indeed, as it appeared later, every one was	удивило. Впрочем, удивило не одного меня, а, как оказалось
surprised at it, too. We all knew that the affair	впоследствии, и всех. Именно: все знали, что
had aroused great interest, that every one was burning with impatience for the trial to begin, that it had been a subject of talk, conjecture, exclamation	дело это заинтересовало слишком многих, что все сгорали от нетерпения, когда начнется суд, что
and surmise for the last two months in local society. Every one knew, too, that the case had become known throughout Russia, but yet we had not imagined	в обществе нашем много говорили, предполагали, восклицали, мечтали уже целые два месяца. Все знали тоже, что дело это получило всероссийскую огласку, но все-таки не представляли себе, что оно до такой уже жгучей,
that it had aroused such burning, such intense, interest in every one, not only among ourselves, but all over Russia. This became evident at the trial this day. Visitors had arrived not only from the chief town	до такой раздражительной степени потрясло всех и каждого, да и не у нас только, а повсеместно, как оказалось это на самом суде в этот день. К этому дню к нам съехались гости не только из нашего губернского
of our province, but from several other Russian towns,	города, но и из некоторых других городов России,
as well as from Moscow and Petersburg.	а наконец, из Москвы и из Петербурга. Приехали юристы,
Among them were lawyers, ladies, and even several distinguished personages. Every ticket of admission had been snatched up. A special place behind the table at which the three judges sat was set apart for the most distinguished and important	приехало даже несколько знатных лиц, а также и дамы. Все билеты были расхватаны. Для особенно почетных и знатных посетителей из мужчин отведены были даже совсем уже необыкновенные места сзади стола,
of the men visitors; a row of arm‐chairs had been placed there—something exceptional, which had	за которым помещался суд: там появился целый ряд занятых разными особами кресел, чего никогда у нас прежде
never been allowed before. A large proportion—not less than half of the public—were ladies. There	не допускалось. Особенно много оказалось дам — наших и приезжих, я думаю, даже не менее половины
was such a large number of lawyers from all parts that they did not know where to seat them, for every	всей публики. Одних только съехавшихся отовсюду юристов оказалось так много, что даже не знали уж, где
ticket had long since been eagerly sought for and distributed. I saw at the end of the room, behind	их и поместить, так как все билеты давно уже были розданы, выпрошены и вымолены. Я видел сам, как в конце залы, за эстрадой, была временно и наскоро устроена
the platform, a special partition hurriedly put	особая загородка, в которую впустили всех
up, behind which all these lawyers were admitted, and they thought themselves lucky to have standing room there, for all chairs had been removed	этих съехавшихся юристов, и они почли себя даже счастливыми, что могли тут хоть стоять, потому что стулья, чтобы
for the sake of space, and the crowd behind the partition	выгадать место, были из этой загородки совсем
stood throughout the case closely packed, shoulder to shoulder. Some of the ladies, especially those who came from a distance, made their appearance in the gallery	вынесены, и вся набравшаяся толпа простояла всё «дело» густо сомкнувшеюся кучей, плечом к плечу. Некоторые из дам, особенно из приезжих, явились на хорах
very smartly dressed, but the majority of the	залы чрезвычайно разряженные, но большинство
ladies were oblivious even of dress. Their faces	дам даже и о нарядах забыло. На их лицах
betrayed hysterical, intense, almost morbid, curiosity.	читалось истерическое, жадное, болезненное почти любопытство. Одна из характернейших особенностей всего этого собравшегося в зале общества и которую необходимо отметить, состояла в том, что, как и оправдалось
A peculiar fact—established afterwards by many observations—was that almost all the ladies, or, at least the vast	потом по многим наблюдениям, почти все дамы, по крайней
majority of them, were on Mitya’s side and in favor of his being acquitted. This was perhaps	мере огромнейшее большинство их, стояли за Митю и за оправдание его. Может быть, главное,
chiefly owing to his reputation as a conqueror of	потому, что о нем составилось представление как о
female hearts. It was known that two women rivals	покорителе женских сердец. Знали, что явятся две
were to appear in the case. One of them—Katerina	женщины-соперницы. Одна из них, то есть Катерина
Ivanovna—was an object of general interest. All sorts of extraordinary tales were told about her,	Ивановна, особенно всех интересовала; про нее рассказывалось
amazing anecdotes of her passion for Mitya, in spite of his crime. Her pride and “aristocratic connections” were particularly insisted upon (she	чрезвычайно много необыкновенного, про ее страсть к Мите, несмотря даже на его преступление, рассказывались удивительные анекдоты. Особенно упоминалось об ее гордости (она почти никому в нашем городе не сделала визитов), об «аристократических связях».
had called upon scarcely any one in the town). People said she intended to petition the Government for leave to accompany the criminal to Siberia and to be married to him somewhere in the mines. The appearance of Grushenka in court was awaited with no less impatience. The public was looking	Говорили, что она намерена просить правительство, чтоб ей позволили сопровождать преступника на каторгу и обвенчаться с ним где-нибудь в рудниках под землей. С не меньшим волнением ожидали появления на суде и Грушеньки, как соперницы Катерины Ивановны. С мучительным
forward with anxious curiosity to the meeting	любопытством ожидали встречи пред судом двух
of the two rivals—the proud aristocratic girl and	соперниц — аристократической гордой девушки и «гетеры»;
“the hetaira.” But Grushenka was a more familiar figure to the ladies of the district than Katerina Ivanovna.	Грушенька, впрочем, была известнее нашим дамам, чем Катерина Ивановна. Ее, «погубительницу Федора
They had already seen “the woman who had ruined Fyodor Pavlovitch and his unhappy son,” and all, almost without exception, wondered how father and	Павловича и несчастного сына его», видали наши дамы и прежде, и все, почти до единой, удивлялись, как в такую «самую обыкновенную, совсем даже
son could be so in love with “such a very common, ordinary Russian girl, who was not even pretty.” In brief, there was a great deal of talk. I know	некрасивую собой русскую мещанку» могли до такой степени влюбиться отец и сын. Словом, толков было много. Мне положительно известно, что собственно
for a fact that there were several serious family quarrels on Mitya’s account in our town. Many ladies	в нашем городе произошло даже несколько серьезных
quarreled violently with their husbands over differences of opinion about the dreadful case, and it was only	семейных ссор из-за Мити. Многие дамы горячо поссорились со своими супругами за разность взглядов на всё это
natural that the husbands of these ladies, far from being favorably disposed to the prisoner, should enter the court bitterly prejudiced against him.	ужасное дело, и естественно после того, что все мужья этих дам явились в залу суда уже не только нерасположенными к подсудимому, но даже озлобленными против него. И вообще положительно
In fact, one may say pretty certainly that the masculine, as distinguished from the feminine, part of the audience were biased against the prisoner. There	можно было сказать, что, в противоположность дамскому, весь мужской элемент был настроен против подсудимого. Виднелись строгие, нахмуренные лица, другие даже
were numbers of severe, frowning, even vindictive	совсем злобные, и это во множестве. Правда и то,
faces. Mitya, indeed, had managed to offend many	что Митя многих из них сумел оскорбить лично во
people during his stay in the town. Some of the visitors were, of course, in excellent spirits and quite unconcerned as to the fate of Mitya personally. But all were	время своего у нас пребывания. Конечно, иные из посетителей были почти даже веселы и весьма безучастны собственно к судьбе Мити, но всё же опять-таки не к рассматривающемуся делу;
interested in the trial, and the majority of the	все были заняты исходом его, и большинство мужчин
men were certainly hoping for the conviction of the criminal, except perhaps the lawyers, who were more interested in the legal than in the moral aspect of the case.	решительно желало кары преступнику, кроме разве юристов, которым дорога была не нравственная сторона дела, а лишь, так сказать,
Everybody was excited at the presence of the celebrated	современно-юридическая. Всех волновал приезд
lawyer, Fetyukovitch. His talent was well known,	знаменитого Фетюковича. Талант его был известен
and this was not the first time he had defended	повсеместно, и это уже не в первый раз, что он являлся
notorious criminal cases in the provinces. And if he defended them, such cases became celebrated and long remembered all over Russia. There were	в провинции защищать громкие уголовные дела. И после его защиты таковые дела всегда становились знаменитыми на всю Россию и надолго памятными. Ходило
stories, too, about our prosecutor and about the President of the Court. It was said that Ippolit Kirillovitch was in a tremor at meeting	несколько анекдотов и о нашем прокуроре и о председателе суда. Рассказывалось, что наш прокурор трепетал встречи
Fetyukovitch, and that they had been enemies from the beginning of their careers in Petersburg, that though our sensitive prosecutor, who always	с Фетюковичем, что это были старинные враги еще с Петербурга, еще с начала их карьеры, что самолюбивый наш Ипполит Кириллович, считавший себя постоянно
considered that he had been aggrieved by some one in Petersburg because his talents had not been properly appreciated, was keenly excited	кем-то обиженным еще с Петербурга, за то что не были надлежаще оценены его таланты, воскрес
over the Karamazov case, and was even dreaming of rebuilding his flagging fortunes by means of it,	было духом над делом Карамазовых и мечтал даже воскресить этим делом свое увядшее поприще, но что
Fetyukovitch, they said, was his one anxiety. But these rumors were not quite just. Our prosecutor was not one of those men who lose heart in face	пугал его лишь Фетюкович. Но насчет трепета пред Фетюковичем суждения были не совсем справедливы. Прокурор наш был не из таких характеров, которые падают духом пред опасностью, а, напротив, из тех, чье
of danger. On the contrary, his self‐confidence	самолюбие вырастает и окрыляется именно по мере возрастания
increased with the increase of danger. It must be noted that our prosecutor was in general too hasty and morbidly impressionable. He would put his whole	опасности. Вообще же надо заметить, что прокурор наш был слишком горяч и болезненно восприимчив.
soul into some case and work at it as though his whole fate and his whole fortune depended on its result. This was the subject of some ridicule in the legal world, for just by this characteristic our prosecutor had gained a wider notoriety than could have been expected from his modest position. People laughed particularly at his passion for psychology.	В иное дело он клал всю свою душу и вел его так, как бы от решения его зависела вся его судьба и всё его достояние. В юридическом мире над этим несколько смеялись, ибо наш прокурор именно этим качеством своим заслужил даже некоторую известность, если далеко не повсеместно, то гораздо большую, чем можно было предположить ввиду его скромного места в нашем суде. Особенно смеялись над его страстью
In my opinion, they were wrong, and our prosecutor was, I believe, a character of greater depth than was generally supposed. But with his delicate health he had failed to make his mark at the outset of his career and had never made up for it later.	к психологии. По-моему, все ошибались: наш прокурор, как человек и характер, кажется мне, был гораздо серьезнее, чем многие о нем думали. Но уж так не умел поставить себя этот болезненный человек с самых первых своих шагов еще в начале поприща, а затем и во всю свою жизнь.
As for the President of our Court, I can only say that he was a humane and cultured man, who had	Что же до председателя нашего суда, то о нем можно сказать лишь то, что это был человек образованный,
a practical knowledge of his work and progressive	гуманный, практически знающий дело и самых
views. He was rather ambitious, but did not concern himself greatly about his future career. The	современных идей. Был он довольно самолюбив, но о карьере своей не очень заботился. Главная цель
great aim of his life was to be a man of advanced ideas. He was, too, a man of connections and property. He felt, as we learnt afterwards, rather strongly about the Karamazov case, but from a social, not from a personal standpoint. He was interested in	его жизни заключалась в том, чтобы быть передовым человеком. Притом имел связи и состояние. На дело Карамазовых, как оказалось потом, он смотрел довольно горячо, но лишь в общем смысле. Его занимало
it as a social phenomenon, in its classification and its character as a product of our social conditions, as typical of the national character, and so on,	явление, классификация его, взгляд на него как на продукт наших социальных основ, как на характеристику русского элемента, и проч., и проч. К личному
and so on. His attitude to the personal aspect of the case, to its tragic significance and the persons involved in it, including the prisoner, was rather indifferent and abstract, as was perhaps fitting, indeed.	же характеру дела, к трагедии его, равно как и к личностям участвующих лиц, начиная с подсудимого, он относился довольно безразлично и отвлеченно, как, впрочем, может быть, и следовало.
The court was packed and overflowing long before the	Задолго до появления суда зала была уже набита битком.
judges made their appearance. Our court is the best hall in the town—spacious, lofty, and good for	У нас зала суда лучшая в городе, обширная, высокая,
sound. On the right of the judges, who were on	звучная. Направо от членов суда, помещавшихся на
a raised platform, a table and two rows of chairs had been put ready for the jury. On the left was the	некотором возвышении, был приготовлен стол и два ряда кресел для присяжных заседателей. Налево было место
place for the prisoner and the counsel for the defense. In the middle of the court, near the judges, was a table with the “material	подсудимого и его защитника. На средине залы, близ помещения суда стоял стол с «вещественными
proofs.” On it lay Fyodor Pavlovitch’s white silk dressing‐gown, stained with blood; the fatal	доказательствами». На нем лежали окровавленный шелковый белый халат Федора Павловича, роковой
brass pestle with which the supposed murder had been	медный пестик, коим было совершено предполагаемое
committed; Mitya’s shirt, with a blood‐stained sleeve;	убийство, рубашка Мити с запачканным кровью рукавом,
his coat, stained with blood in patches over the pocket in which he had put his handkerchief; the handkerchief itself, stiff with blood and by	его сюртук весь в кровавых пятнах сзади на месте кармана, в который он сунул тогда свой весь мокрый от крови платок, самый платок, весь заскорузлый от
now quite yellow; the pistol loaded by Mitya at	крови, теперь уже совсем пожелтевший, пистолет,
Perhotin’s with a view to suicide, and taken from	заряженный для самоубийства Митей у Перхотина
him on the sly at Mokroe by Trifon Borissovitch; the envelope in which the three thousand roubles had been put ready for Grushenka, the narrow	и отобранный у него тихонько в Мокром Трифоном Борисовичем, конверт с надписью, в котором были приготовлены для Грушеньки три тысячи, и розовая
pink ribbon with which it had been tied, and many other articles I don’t remember. In the body of the	тоненькая ленточка, которою он был обвязан, и прочие многие предметы, которых и не упомню. На некотором расстоянии дальше, в глубь залы, начинались
hall, at some distance, came the seats for the public. But in front of the balustrade a few chairs had been placed for witnesses who remained in the court after giving their evidence. At ten o’clock the three judges arrived—the President,	места для публики, но еще пред балюстрадой стояло несколько кресел для тех свидетелей, уже давших свое показание, которые будут оставлены в зале. В десять часов появился суд в составе председателя,
one honorary justice of the peace, and one other.	одного члена и одного почетного мирового
The prosecutor, of course, entered immediately after.	судьи. Разумеется, тотчас же появился и прокурор.
The President was a short, stout, thick‐set man	Председатель был плотный, коренастый человек, ниже среднего роста, с геморроидальным лицом,
of fifty, with a dyspeptic complexion, dark hair	лет пятидесяти, с темными с проседью волосами, коротко
turning gray and cut short, and a red ribbon, of what Order I don’t remember. The prosecutor struck me and the others, too, as looking particularly pale, almost green. His face seemed to have grown suddenly thinner,	обстриженными, и в красной ленте — не помню уж какого ордена. Прокурор же показался мне, да и не мне, а всем, очень уж как-то бледным, почти с зеленым лицом, почему-то как бы внезапно
perhaps in a single night, for I had seen him looking as usual only two days before. The President began	похудевшим в одну, может быть, ночь, потому что я всего только третьего дня видел его совсем еще в своем
with asking the court whether all the jury were present. But I see I can’t go on like this, partly because	виде. Председатель начал с вопроса судебному приставу: все ли явились присяжные заседатели?.. Вижу, однако, что так более продолжать не могу, уже потому даже,
some things I did not hear, others I did not notice, and others I have forgotten, but most of all because, as I have said before, I have literally no time	что многого не расслышал, в другое пропустил вникнуть, третье забыл упомнить, а главное, потому, что, как уже и сказал я выше, если всё припоминать,
or space to mention everything that was said and done. I only know that neither side objected to	что было сказано и что произошло, то буквально недостанет у меня ни времени, ни места. Знаю только, что присяжных заседателей, тою и другою стороной, то есть защитником
very many of the jurymen. I remember the twelve jurymen—four were petty officials of the town, two were merchants, and six peasants and artisans of the town.	и прокурором, отведено было не очень много. Состав же двенадцати присяжных запомнил: четыре наших чиновника, два купца и шесть крестьян и мещан нашего города.
I remember, long before the trial, questions were	У нас в обществе, я помню, еще задолго до суда,
continually asked with some surprise, especially	с некоторым удивлением спрашивали, особенно дамы:
by ladies: “Can such a delicate, complex and psychological case be submitted for decision to petty officials and even peasants?” and “What can an official, still	«Неужели такое тонкое, сложное и психологическое дело будет отдано на роковое решение каким-то чиновникам и, наконец, мужикам, и «что-де поймет тут какой-нибудь
more a peasant, understand in such an affair?” All the four officials in the jury were, in fact, men of no consequence and of low rank. Except one who was rather younger, they were gray‐headed	такой чиновник, тем более мужик?» В самом деле, все эти четыре чиновника, попавшие в состав присяжных, были люди мелкие, малочиновные, седые — один только из них был несколько помоложе,
men, little known in society, who had vegetated on a pitiful salary, and who probably had elderly, unpresentable	— в обществе нашем малоизвестные, прозябавшие на мелком жалованье, имевшие, должно быть, старых
wives and crowds of children, perhaps even without	жен, которых никуда нельзя показать, и по куче детей, может быть даже босоногих, много-много что
shoes and stockings. At most, they spent their leisure	развлекавшие свой досуг где-нибудь картишками
over cards and, of course, had never read a single	и уж, разумеется, никогда не прочитавшие ни одной
book. The two merchants looked respectable, but	книги. Два же купца имели хоть и степенный вид, но
were strangely silent and stolid. One of them was	были как-то странно молчаливы и неподвижны; один
close‐shaven, and was dressed in European style; the other had a small, gray beard, and wore a red	из них брил бороду и был одет по-немецки; другой, с седенькою бородкой, имел на шее, на красной
ribbon with some sort of a medal upon it on his neck.	ленте, какую-то медаль. Про мещан и крестьян
There is no need to speak of the artisans and the peasants. The artisans of Skotoprigonyevsk are almost	и говорить нечего. Наши скотопригоньевские мещане
peasants, and even work on the land. Two of them	почти те же крестьяне, даже пашут. Двое из них были
also wore European dress, and, perhaps for that	тоже в немецком платье и оттого-то, может быть,
reason, were dirtier and more uninviting‐looking than the others. So that one might well wonder, as I did	грязнее и непригляднее на вид, чем остальные четверо. Так что действительно могла зайти мысль, как зашла
as soon as I had looked at them, “what men like that could possibly make of such a case?” Yet their faces made a strangely imposing, almost menacing, impression; they were stern and frowning.	и мне, например, только что я их рассмотрел: «Что могут такие постичь в таком деле?» Тем не менее лица их производили какое-то странно внушительное и почти грозящее впечатление, были строги и нахмурены. Наконец председатель объявил к слушанию дело об
At last the President opened the case of the murder	убийстве отставного титулярного советника Федора
of Fyodor Pavlovitch Karamazov. I don’t quite remember how he described him. The court usher was	Павловича Карамазова — не помню вполне, как он
told to bring in the prisoner, and Mitya made his appearance. There was a hush through the court. One	тогда выразился. Судебному приставу велено было ввести подсудимого, и вот появился Митя. Всё
could have heard a fly. I don’t know how it was with others, but Mitya made a most unfavorable	затихло в зале, муху можно было услышать. Не знаю как на других, но вид Мити произвел на меня
impression on me. He looked an awful dandy in a brand‐new frock‐coat. I heard afterwards that	самое неприятное впечатление. Главное, он явился ужасным франтом, в новом с иголочки сюртуке. Я узнал
he had ordered it in Moscow expressly for the occasion	потом, что он нарочно заказал к этому дню себе сюртук в Москве, прежнему портному, у которого сохранилась
from his own tailor, who had his measure. He wore immaculate black kid gloves and exquisite linen.	его мерка. Был он в новешеньких черных лайковых перчатках и в щегольском белье. Он прошел своими
He walked in with his yard‐long strides, looking stiffly straight in front of him, and sat down in his place with a most unperturbed air.	длинными аршинными шагами, прямо до неподвижности смотря пред собою, и сел на свое место с самым
At the same moment the counsel for defense, the	бестрепетным видом. Тут же сейчас же явился и
celebrated Fetyukovitch, entered, and a sort	защитник, знаменитый Фетюкович, и как бы какой-то
of subdued hum passed through the court. He	подавленный гул пронесся в зале. Это был длинный,
was a tall, spare man, with long thin legs, with extremely long, thin, pale fingers, clean‐shaven face, demurely brushed, rather short hair, and thin lips that were at times curved into something between	сухой человек, с длинными, тонкими ногами, с чрезвычайно длинными, бледными, тонкими пальцами, с обритым лицом, со скромно причесанными, довольно короткими волосами, с тонкими, изредка кривившимися не то
a sneer and a smile. He looked about forty. His	насмешкой, не то улыбкой губами. На вид ему было лет
face would have been pleasant, if it had not been for his eyes, which, in themselves small and inexpressive, were set remarkably close together,	сорок. Лицо его было бы и приятным, если бы не глаза его, сами по себе небольшие и невыразительные, но до редкости близко один от другого поставленные,
with only the thin, long nose as a dividing line between them. In fact, there was something strikingly birdlike about his face. He was in evening dress and white tie. I remember the President’s first questions to Mitya, about his name, his calling, and so on. Mitya answered	так что их разделяла всего только одна тонкая косточка его продолговатого тонкого носа. Словом, физиономия эта имела в себе что-то резко птичье, что поражало. Он был во фраке и в белом галстуке. Помню первый опрос Мити председателем, то есть об имени, звании и проч. Митя ответил резко,
sharply, and his voice was so unexpectedly loud that it made the President start and look at the prisoner with surprise. Then followed	но как-то неожиданно громко, так что председатель встряхнул даже головой и почти с удивлением посмотрел на него. Затем был прочитан список
a list of persons who were to take part in the proceedings—that is, of the witnesses and experts. It	лиц, вызванных к судебному следствию, то есть свидетелей
was a long list. Four of the witnesses were not present—Miüsov, who had given evidence at the	и экспертов. Список был длинный; четверо из свидетелей не явились: Миусов, бывший в настоящее время
preliminary inquiry, but was now in Paris; Madame	уже в Париже, но показание которого имелось еще
Hohlakov and Maximov, who were absent through illness; and Smerdyakov, through his sudden death, of which an official statement from the police was presented. The news of Smerdyakov’s death produced a	в предварительном следствии, госпожа Хохлакова и помещик Максимов по болезни и Смердяков за внезапною смертью, причем было представлено свидетельство от полиции. Известие о Смердякове вызвало
sudden stir and whisper in the court. Many of the audience, of course, had not heard of the sudden	сильное шевеление и шепот в зале. Конечно, в публике многие еще вовсе не знали об этом внезапном эпизоде
suicide. What struck people most was Mitya’s sudden outburst. As soon as the statement of Smerdyakov’s death was made, he cried out aloud from his place:	самоубийства. Но что особенно поразило, это — внезапная выходка Мити: только что донесли о Смердякове, как вдруг он со своего места воскликнул на всю залу:
“He was a dog and died like a dog!”	— Собаке собачья смерть!
I remember how his counsel rushed to him, and how	Помню, как бросился к нему его защитник и как
the President addressed him, threatening to take stern measures, if such an irregularity were repeated. Mitya nodded and in a subdued voice repeated several times abruptly to his counsel, with no show of regret: “I won’t again, I won’t. It escaped me. I won’t do it again.”	председатель обратился к нему с угрозой принять строгие меры, если еще раз повторится подобная этой выходка. Митя отрывисто и кивая головой, но как будто совсем не раскаиваясь, несколько раз повторил вполголоса защитнику: — Не буду, не буду! Сорвалось! Больше не буду!
And, of course, this brief episode did him no good with the jury or the public. His character was displayed, and it spoke for itself. It was under the influence of this incident that the opening statement was	И уж, конечно, этот коротенький эпизод послужил не в его пользу во мнении присяжных и публики. Объявлялся характер и рекомендовал себя сам. Под этим-то впечатлением был прочитан секретарем суда обвинительный акт.
read. It was rather short, but circumstantial.	Он был довольно краток, но обстоятелен. Излагались
It only stated the chief reasons why he had been	лишь главнейшие причины, почему привлечен такой-то,
arrested, why he must be tried, and so on. Yet it	почему его должно было предать суду, и так далее. Тем не менее он произвел на меня сильное
made a great impression on me. The clerk read it loudly and distinctly. The whole tragedy was suddenly unfolded before us, concentrated, in bold relief, in a fatal and pitiless light. I remember how,	впечатление. Секретарь прочел четко, звучно, отчетливо. Вся эта трагедия как бы вновь появилась пред всеми выпукло, концентрично, освещенная роковым, неумолимым светом. Помню, как сейчас же по прочтении
immediately after it had been read, the President asked Mitya in a loud impressive voice: “Prisoner, do you plead guilty?” Mitya suddenly rose from his seat.	председатель громко и внушительно спросил Митю: — Подсудимый, признаете ли вы себя виновным? Митя вдруг встал с места:
“I plead guilty to drunkenness and dissipation,”	— Признаю себя виновным в пьянстве и разврате,
he exclaimed, again in a startling, almost frenzied,	— воскликнул он каким-то опять-таки неожиданным,
voice, “to idleness and debauchery. I meant to become an honest man for good, just at the moment	почти исступленным голосом, — в лени и в дебоширстве. Хотел стать навеки честным человеком именно
when I was struck down by fate. But I am not guilty	в ту секунду, когда подсекла судьба! Но в смерти
of the death of that old man, my enemy and my father. No, no, I am not guilty of robbing him! I could not be. Dmitri Karamazov is a scoundrel, but not a thief.”	старика, врага моего и отца, — не виновен! Но в ограблении его — нет, нет, не виновен, да и не могу быть виновным: Дмитрий Карамазов подлец, но не вор!
He sat down again, visibly trembling all over.	Прокричав это, он сел на место, видимо весь дрожа.
The President again briefly, but impressively, admonished him to answer only what was asked, and not to go off into irrelevant exclamations. Then	Председатель снова обратился к нему с кратким, но назидательным увещанием отвечать лишь на вопросы, а не вдаваться в посторонние и исступленные
he ordered the case to proceed. All the witnesses	восклицания. Затем велел приступить к судебному следствию.
were led up to take the oath. Then I saw them	Ввели всех свидетелей для присяги. Тут я увидел
all together. The brothers of the prisoner were,	их всех разом. Впрочем, братья подсудимого
however, allowed to give evidence without taking the oath. After an exhortation from the priest and the President, the witnesses were led away and were made to sit as far as possible apart from one another. Then they began calling them up one by one. Chapter II. Dangerous Witnesses	были допущены к свидетельству без присяги. После увещания священника и председателя свидетелей увели и рассадили, по возможности порознь. Затем стали вызывать их по одному. II ОПАСНЫЕ СВИДЕТЕЛИ
I do not know whether the witnesses for the defense	Не знаю, были ли свидетели прокурорские и от защиты
and for the prosecution were separated into groups by the President, and whether it was arranged to call them in a certain order. But no doubt	разделены председателем как-нибудь на группы и в каком именно порядке предположено было вызывать
it was so. I only know that the witnesses for the prosecution were called first. I repeat I don’t intend	их. Должно быть, всё это было. Знаю только, что первыми стали вызывать свидетелей прокурорских. Повторяю,
to describe all the questions step by step. Besides, my account would be to some extent	я не намерен описывать все допросы и шаг за шагом. К тому же мое описание вышло бы отчасти и
superfluous, because in the speeches for the prosecution and for the defense the whole course of the evidence was brought together and set in a strong and significant	лишним, потому что в речах прокурора и защитника, когда приступили к прениям, весь ход и смысл всех данных и выслушанных показаний были сведены как бы
light, and I took down parts of those two remarkable speeches in full, and will quote them in due	в одну точку с ярким и характерным освещением, а эти две замечательные речи я, по крайней мере местами,
course, together with one extraordinary and quite unexpected episode, which occurred before the	записал в полноте и передам в свое время, равно как и один чрезвычайный и совсем неожиданный эпизод
final speeches, and undoubtedly influenced the sinister and fatal outcome of the trial.	процесса, разыгравшийся внезапно еще до судебных прений и несомненно повлиявший на грозный и роковой
I will only observe that from the first moments of the trial one peculiar characteristic of the case was conspicuous and observed by all, that is,	исход его. Замечу только, что с самых первых минут суда выступила ярко некоторая особая характерность этого «дела», всеми замеченная, именно:
the overwhelming strength of the prosecution as compared	необыкновенная сила обвинения сравнительно со
with the arguments the defense had to rely upon. Every one realized it from the first moment that the facts began to group themselves round a single point, and the whole horrible and bloody crime was gradually revealed. Every one, perhaps, felt from the first	средствами, какие имела защита. Это все поняли в первый миг, когда в этой грозной зале суда начали, концентрируясь, группироваться факты и стали постепенно выступать весь этот ужас и вся эта кровь наружу. Всем, может быть, стало понятно еще с самых первых шагов, что
that the case was beyond dispute, that there was no doubt about it, that there could be really no discussion,	это совсем даже и не спорное дело, что тут нет сомнений, что, в сущности, никаких бы и прений не
and that the defense was only a matter of form, and that the prisoner was guilty, obviously	надо, что прения будут лишь только для формы,
and conclusively guilty. I imagine that even the ladies, who were so impatiently longing for the acquittal	а что преступник виновен, виновен явно, виновен окончательно. Я думаю даже, что и все дамы, все до единой, с таким
of the interesting prisoner, were at the same	нетерпением жаждавшие оправдания интересного подсудимого,
time, without exception, convinced of his guilt. What’s more, I believe they would have been	были в то же время совершенно уверены в полной его виновности. Мало того, мне кажется, они бы
mortified if his guilt had not been so firmly established,	даже огорчились, если бы виновность его не столь подтвердилась,
as that would have lessened the effect of the closing	ибо тогда не было бы такого эффекта в развязке, когда
scene of the criminal’s acquittal. That he would be	оправдают преступника. А что его оправдают —
acquitted, all the ladies, strange to say, were firmly persuaded up to the very last moment. “He is guilty, but he will be acquitted, from motives of	в этом, странное дело, все дамы были окончательно убеждены почти до самой последней минуты: «виновен,
humanity, in accordance with the new ideas, the new	но оправдают из гуманности, из новых идей, из новых
sentiments that had come into fashion,” and so	чувств, которые теперь пошли», и проч.,
on, and so on. And that was why they had crowded	и проч. Для того-то они и сбежались сюда с таким
into the court so impatiently. The men were more interested in the contest between the prosecutor and the famous Fetyukovitch. All were wondering and	нетерпением. Мужчины же наиболее интересовались борьбой прокурора и славного Фетюковича. Все удивлялись и спрашивали себя: что может сделать из такого потерянного
asking themselves what could even a talent like	дела, из такого выеденного яйца даже и такой
Fetyukovitch’s make of such a desperate case; and so they followed his achievements, step by step, with concentrated attention.	талант, как Фетюкович? — а потому с напряженным вниманием
But Fetyukovitch remained an enigma to all	следили шаг за шагом за его подвигами. Но Фетюкович
up to the very end, up to his speech. Persons of experience suspected that he had some design, that he was	до самого конца, до самой речи своей остался для всех загадкой. Опытные люди предчувствовали, что у него есть система, что у него уже нечто составилось,
working towards some object, but it was almost impossible	что впереди у него есть цель, но какая она —
to guess what it was. His confidence and self‐reliance were unmistakable, however. Every one noticed with	угадать было почти невозможно. Его уверенность и самонадеянность бросались, однако же, в глаза. Кроме того, все с удовольствием сейчас
pleasure, moreover, that he, after so short a stay,	же заметили, что он, в такое краткое пребывание
not more than three days, perhaps, among us, had so	у нас, всего в какие-нибудь три дня может быть,
wonderfully succeeded in mastering the case and “had studied it to a nicety.” People described with relish,	сумел удивительно ознакомиться с делом и «до тонкости изучил его». С наслаждением рассказывали, например,
afterwards, how cleverly he had “taken down” all the witnesses for the prosecution, and as far as possible perplexed them and, what’s more, had aspersed their reputation and so depreciated the value of their evidence. But it was supposed that he did this rather by way of sport, so to speak, for professional glory, to show nothing had been	потом, как он всех прокурорских свидетелей сумел вовремя «подвести» и, по возможности, сбить, а главное, подмарать их нравственную репутацию, а стало быть, само собой подмарать и их показания. Полагали, впрочем, что он делает это много-много что для игры, так сказать для некоторого юридического блеска, чтоб уж ничего не было забыто из принятых адвокатских приемов: ибо все были убеждены, что какой-нибудь большой и окончательной пользы
omitted of the accepted methods, for all were convinced that he could do no real good by such disparagement of the witnesses, and probably was more aware of this than any one, having some	он всеми этими «подмарываниями» не мог достичь и, вероятно, это сам лучше всех понимает, имея
idea of his own in the background, some concealed	какую-то свою идею в запасе, какое-то еще
weapon of defense, which he would suddenly reveal when the time came. But meanwhile, conscious of his strength, he seemed to be diverting himself.	пока припрятанное оружие защиты, которое вдруг и обнаружит, когда придет срок. Но пока все-таки, сознавая свою силу, он как бы играл и резвился. Так,
So, for instance, when Grigory, Fyodor Pavlovitch’s old servant, who had given the most damning piece of evidence about the open door, was examined, the	например, когда опрашивали Григория Васильева, бывшего камердинера Федора Павловича, дававшего самое капитальное показание об «отворенной в сад
counsel for the defense positively fastened upon him	двери», защитник так и вцепился в него, когда ему
when his turn came to question him. It must be noted	в свою очередь пришлось предлагать вопросы. Надо заметить,
that Grigory entered the hall with a composed and	что Григорий Васильевич предстал в залу, не смутившись
almost stately air, not the least disconcerted by the majesty of the court or the vast audience	нимало ни величием суда, ни присутствием огромной слушавшей его публики, с видом спокойным и чуть
listening to him. He gave evidence with as much confidence as though he had been talking with	не величавым. Он давал свои показания с такою уверенностью, как если бы беседовал наедине со своею Марфой
his Marfa, only perhaps more respectfully. It was impossible to make him contradict himself. The prosecutor questioned him first in detail about the family	Игнатьевной, только разве почтительнее. Сбить его было невозможно. Его сначала долго расспрашивал прокурор
life of the Karamazovs. The family picture stood out in lurid colors. It was plain to ear and eye	о всех подробностях семейства Карамазовых. Семейная картина ярко выставилась наружу. Слышалось,
that the witness was guileless and impartial. In spite of his profound reverence for the memory of his deceased master, he yet bore witness that he	виделось, что свидетель был простодушен и беспристрастен. При всей глубочайшей почтительности к памяти своего бывшего барина, он все-таки, например, заявил, что
had been unjust to Mitya and “hadn’t brought up his children as he should. He’d have been devoured by lice when he was little, if it hadn’t	тот был к Мите несправедлив и «не так воспитал детей. Его, малого мальчика, без меня вши бы заели, — прибавил
been for me,” he added, describing Mitya’s early childhood. “It wasn’t fair either of the father to wrong his son over his mother’s property, which was by right his.”	он, повествуя о детских годах Мити. — Тоже не годилось отцу сына в имении его материнском, родовом, обижать».
In reply to the prosecutor’s question what grounds	На вопрос же прокурора о том, какие у него
he had for asserting that Fyodor Pavlovitch had wronged his son in their money relations, Grigory, to the surprise of every one, had no proof at all	основания утверждать, что Федор Павлович обидел в расчете сына, Григорий Васильевич, к удивлению всех, основательных данных совсем никаких не представил,
to bring forward, but he still persisted that the	но все-таки стоял на том, что расчет с сыном
arrangement with the son was “unfair,” and that he ought “to have paid him several thousand	был «неправильный» и что это точно ему «несколько
roubles more.” I must note, by the way, that	тысяч следовало доплатить». Замечу кстати,
the prosecutor asked this question whether Fyodor Pavlovitch had really kept back part of Mitya’s inheritance with marked persistence of all the	что этот вопрос — действительно ли Федор Павлович недоплатил чего Мите? — прокурор с особенною настойчивостью предлагал потом и всем тем свидетелям, которым мог
witnesses who could be asked it, not excepting Alyosha and Ivan, but he obtained no exact information from any one; all alleged that it was so, but	его предложить, не исключая ни Алеши, ни Ивана Федоровича, но ни от кого из свидетелей не получил никакого точного сведения; все утверждали факт, и никто
were unable to bring forward any distinct	не мог представить хоть сколько-нибудь ясного доказательства.
proof. Grigory’s description of the scene at the	После того как Григорий описал сцену за столом,
dinner‐table, when Dmitri had burst in and beaten his father, threatening to come back to kill him, made a sinister impression on the court, especially	когда ворвался Дмитрий Федорович и избил отца, угрожая воротиться убить его, — мрачное впечатление

---

as the old servant’s composure in telling it, his parsimony of words and peculiar phraseology, were as effective as eloquence. He observed that he was not angry with Mitya for having knocked him down	пронеслось по зале, тем более что старый слуга рассказывал спокойно, без лишних слов, своеобразным языком, а вышло страшно красноречиво. За обиду свою Митей, ударившим его тогда по лицу и сбившим его с ног,
and struck him on the face; he had forgiven him long ago, he said. Of the deceased Smerdyakov he observed, crossing himself, that he was a lad	он заметил, что не сердится и давно простил. О покойном Смердякове выразился, перекрестясь,
of ability, but stupid and afflicted, and, worse still, an infidel, and that it was Fyodor Pavlovitch	что малый был со способностью, да глуп и болезнью угнетен, а пуще безбожник, и что его безбожеству Федор
and his elder son who had taught him to be so. But he defended Smerdyakov’s honesty almost with warmth, and related how Smerdyakov had once found the master’s money in the yard, and, instead of concealing	Павлович и старший сын учили. Но о честности Смердякова подтвердил почти с жаром и тут же передал, как Смердяков, во время оно, найдя оброненные барские
it, had taken it to his master, who had rewarded him with a “gold piece” for it, and trusted him implicitly from that time forward. He maintained obstinately that the door into the garden had been open. But he was asked so many questions that I can’t recall them all.	деньги, не утаил их, а принес барину, и тот ему за это «золотой подарил» и впредь во всем доверять начал. Отворенную же дверь в сад подтвердил с упорною настойчивостью. Впрочем, его так много расспрашивали, что я всего и припомнить не могу.
At last the counsel for the defense began to cross‐examine him, and the first question he asked was about the	Наконец опросы перешли к защитнику, и тот первым делом начал узнавать о пакете, в котором «будто
envelope in which Fyodor Pavlovitch was supposed to have put three thousand roubles for “a certain	бы» спрятаны были Федором Павловичем три тысячи
person.” “Have you ever seen it, you, who were	рублей для «известной особы». «Видели ли вы его
for so many years in close attendance on your master?” Grigory answered that he had not seen it and	сами — вы, столь многолетне приближенный к вашему барину человек?» Григорий ответил, что не видел,
had never heard of the money from any one “till	да и не слыхал о таких деньгах вовсе ни от кого, «до самых тех пор, как вот зачали теперь все говорить».
everybody was talking about it.” This question about the envelope Fetyukovitch put to every one who could conceivably have known of it, as persistently as the prosecutor asked his question about Dmitri’s inheritance, and got the same answer from all, that	Этот вопрос о пакете Фетюкович со своей стороны тоже предлагал всем, кого мог об этом спросить из свидетелей, с такою же настойчивостью, как и прокурор свой вопрос о разделе имения, и ото всех
no one had seen the envelope, though many had heard of it. From the beginning every one noticed Fetyukovitch’s persistence on this subject.	тоже получал лишь один ответ, что пакета никто не видал, хотя очень многие о нем слышали. Эту настойчивость защитника на этом вопросе все с самого начала заметили. — Теперь могу ли обратиться к вам с вопросом, если
“Now, with your permission I’ll ask you a question,” Fetyukovitch said, suddenly and unexpectedly. “Of what was that balsam, or, rather, decoction,	только позволите, — вдруг и совсем неожиданно спросил Фетюкович, — из чего состоял тот бальзам, или, так сказать, та настойка, посредством которой
made, which, as we learn from the preliminary inquiry, you used on that evening to rub your lumbago, in the hope of curing it?”	вы в тот вечер, перед сном, как известно из предварительного следствия, вытерли вашу страдающую поясницу, надеясь тем излечиться?
Grigory looked blankly at the questioner, and after a brief silence muttered, “There was saffron in it.”	Григорий тупо посмотрел на опросчика и, помолчав несколько, пробормотал:
“Nothing but saffron? Don’t you remember any other ingredient?” “There was milfoil in it, too.” “And pepper perhaps?” Fetyukovitch queried.	— Был шалфей положен. — Только шалфей? Не припомните ли еще чего-нибудь? — Подорожник был тоже. — И перец, может быть? — любопытствовал Фетюкович.
“Yes, there was pepper, too.” “Etcetera. And all dissolved in vodka?” “In spirit.” There was a faint sound of laughter in the court. “You see, in spirit. After rubbing your back, I believe,	— И перец был. — И так далее. И всё это на водочке? — На спирту. В зале чуть-чуть пронесся смешок. — Видите, даже и на спирту. Вытерши спину, вы ведь остальное содержание бутылки, с некоею
you drank what was left in the bottle with a certain pious prayer, only known to your wife?”	благочестивою молитвою, известной лишь вашей супруге, изволили выпить, ведь так?
“I did.” “Did you drink much? Roughly speaking, a wine‐glass or two?”	— Выпил. — Много ли примерно выпили? Примерно? Рюмочку, другую?
“It might have been a tumbler‐full.” “A tumbler‐full, even. Perhaps a tumbler and a half?” Grigory did not answer. He seemed to see what was meant.	— Со стакан будет. — Даже и со стакан. Может быть, и полтора стаканчика? Григорий замолк. Он как бы что-то понял: — Стаканчика полтора чистенького спиртику
“A glass and a half of neat spirit—is not at all	— оно ведь очень недурно, как вы думаете? Можно и
bad, don’t you think? You might see the gates of heaven open, not only the door into the garden?”	«райские двери отверсты» увидеть, не то что дверь в сад?
Grigory remained silent. There was another laugh in the court. The President made a movement.	Григорий всё молчал. Опять прошел смешок в зале. Председатель пошевелился.
“Do you know for a fact,” Fetyukovitch persisted,	— Не знаете ли вы наверно, — впивался всё более
“whether you were awake or not when you saw the open door?” “I was on my legs.”	и более Фетюкович, — почивали вы или нет в ту минуту, когда увидели отворенную в сад дверь? — На ногах стоял.
“That’s not a proof that you were awake.” (There was again laughter in the court.) “Could you have	— Это еще не доказательство, что не почивали (еще и еще смешок в зале). Могли ли, например, ответить
answered at that moment, if any one had asked you a question—for instance, what year it is?” “I don’t know.” “And what year is it, Anno Domini, do you know?”	в ту минуту, если бы вас кто спросил о чем — ну, например, о том, который у нас теперь год? — Этого не знаю. — А который у нас теперь год, нашей эры, от рождества Христова, не знаете ли?
Grigory stood with a perplexed face, looking straight at his tormentor. Strange to say, it appeared he really did not know what year it was.	Григорий стоял со сбитым видом, в упор смотря на своего мучителя. Странно это, казалось, по-видимому, что он действительно не знает, какой теперь год.
“But perhaps you can tell me how many fingers you have on your hands?”	— Может быть, знаете, однако, сколько у вас на руке пальцев?
“I am a servant,” Grigory said suddenly, in a loud and distinct voice. “If my betters think fit to make game of me, it is my duty to suffer it.”	— Я человек подневольный, — вдруг громко и раздельно проговорил Григорий, — коли начальству угодно надо мною надсмехаться, так я снести должен.
Fetyukovitch was a little taken aback, and the President	Фетюковича как бы немножко осадило, но ввязался и председатель и назидательно напомнил защитнику,
intervened, reminding him that he must ask more relevant questions. Fetyukovitch bowed with dignity and said that he had no more questions to ask of the witness. The public and the jury, of course, were left with a grain of doubt in their minds as to the	что следует задавать более подходящие вопросы. Фетюкович, выслушав, с достоинством поклонился и объявил, что расспросы свои кончил. Конечно, и в публике, и у присяжных мог остаться маленький
evidence of a man who might, while undergoing a certain cure, have seen “the gates of heaven,” and who did not even know what year he was living in.	червячок сомнения в показании человека, имевшего возможность «видеть райские двери» в известном состоянии лечения и, кроме того, даже не ведающего, какой нынче год от рождества Христова; так что защитник
But before Grigory left the box another episode occurred. The President, turning to the prisoner, asked him whether he had any comment to make on the evidence of the last witness.	своей цели все-таки достиг. Но пред уходом Григория произошел еще эпизод. Председатель, обратившись к подсудимому, спросил: не имеет ли он чего заметить по поводу данных показаний?
“Except about the door, all he has said is true,” cried Mitya, in a loud voice. “For combing the lice off me, I thank him; for forgiving my blows, I thank	— Кроме двери, во всем правду сказал, — громко крикнул Митя. — Что вшей мне вычесывал — благодарю, что
him. The old man has been honest all his life and as faithful to my father as seven hundred poodles.” “Prisoner, be careful in your language,” the President admonished him.	побои мне простил — благодарю; старик был честен всю жизнь и верен отцу как семьсот пуделей. — Подсудимый, выбирайте ваши слова, — строго проговорил председатель.
“I am not a poodle,” Grigory muttered.	— Я не пудель, — проворчал и Григорий.
“All right, it’s I am a poodle myself,” cried Mitya. “If it’s an insult, I take it to myself and I beg his pardon. I was a beast and cruel to him. I was cruel to Æsop too.”	— Ну так это я пудель, я! — крикнул Митя. — Коли обидно, то на себя принимаю, а у него прощения прошу: был зверь и с ним жесток! С Езопом тоже был жесток. — С каким Езопом? — строго поднял опять председатель.
“What Æsop?” the President asked sternly again. “Oh, Pierrot ... my father, Fyodor Pavlovitch.”	— Ну с Пьеро... с отцом, с Федором Павловичем.
The President again and again warned Mitya impressively and very sternly to be more careful in his language.	Председатель опять и опять внушительно и строжайше уже подтвердил Мите, чтоб он осторожнее выбирал свои выражения.
“You are injuring yourself in the opinion of your judges.” The counsel for the defense was equally clever in dealing with the evidence of Rakitin. I may remark that Rakitin was one of the leading witnesses	— Вы сами вредите себе тем во мнении судей ваших. Точно так же весьма ловко распорядился защитник и при спросе свидетеля Ракитина. Замечу, что Ракитин был из самых важных свидетелей и которым несомненно
and one to whom the prosecutor attached great significance. It appeared that he knew everything; his knowledge	дорожил прокурор. Оказалось, что он всё знал,
was amazing, he had been everywhere, seen everything,	удивительно много знал, у всех-то он был, всё-то
talked to everybody, knew every detail	видел, со всеми-то говорил, подробнейшим
of the biography of Fyodor Pavlovitch and all the Karamazovs. Of the envelope, it is true, he had only heard from Mitya himself. But he described minutely	образом знал биографию Федора Павловича и всех Карамазовых. Правда, про пакет с тремя тысячами тоже слышал лишь от самого Мити. Зато подробно описал
Mitya’s exploits in the “Metropolis,” all his compromising doings and sayings, and told the story of Captain Snegiryov’s “wisp of tow.” But even Rakitin could say nothing positive about Mitya’s inheritance, and confined himself to contemptuous generalities.	подвиги Мити в трактире «Столичный город», все компрометирующие того слова и жесты и передал историю о «мочалке» штабс-капитана Снегирева. Насчет же того особого пункта, остался ли что-нибудь должен Федор Павлович Мите при расчете по имению — даже сам Ракитин не мог ничего указать и отделался лишь общими местами презрительного характера: «кто,
“Who could tell which of them was to blame, and which was in debt to the other, with their crazy Karamazov way of muddling things so that no one could make head or tail of it?” He attributed the tragic crime to the habits that had become	дескать, мог бы разобрать из них виноватого и сосчитать, кто кому остался должен при бестолковой карамазовщине, в которой никто себя не мог ни понять, ни определить?» Всю трагедию судимого преступления он изобразил
ingrained by ages of serfdom and the distressed condition	как продукт застарелых нравов крепостного права
of Russia, due to the lack of appropriate institutions. He was, in fact, allowed some latitude of speech.	и погруженной в беспорядок России, страдающей без соответственных учреждений. Словом, ему
This was the first occasion on which Rakitin showed what he could do, and attracted notice. The	дали кое-что высказать. С этого процесса господин Ракитин в первый раз заявил себя и стал заметен;
prosecutor knew that the witness was preparing a magazine article on the case, and afterwards	прокурор знал, что свидетель готовит в журнал статью о настоящем преступлении и потом уже в речи своей
in his speech, as we shall see later, quoted some ideas from the article, showing that he had seen it already. The picture drawn by the witness was a gloomy and sinister one, and greatly strengthened the case for the prosecution. Altogether,	(что увидим ниже) цитовал несколько мыслей из этой статьи, значит, уже был с нею знаком. Картина, изображенная свидетелем, вышла мрачною и роковою и сильно подкрепила
Rakitin’s discourse fascinated the public by its independence	«обвинение». Вообще же изложение Ракитина пленило
and the extraordinary nobility of its ideas. There were even two or three outbreaks of applause when he spoke of serfdom and the distressed condition of Russia.	публику независимостию мысли и необыкновенным благородством ее полета. Послышались даже два-три внезапно сорвавшиеся рукоплескания, именно в тех местах, где говорилось о крепостном праве и о
But Rakitin, in his youthful ardor, made a slight blunder, of which the counsel for the defense at once adroitly took advantage. Answering certain questions about Grushenka, and carried away by the loftiness	страдающей от безурядицы России. Но Ракитин, всё же как молодой человек, сделал маленький промах, которым тотчас же отменно успел воспользоваться защитник. Отвечая на известные вопросы насчет
of his own sentiments and his success, of which he was, of course, conscious, he went so far	Грушеньки, он, увлеченный своим успехом, который, конечно, уже сам сознавал, и тою высотой благородства, на которую воспарил, позволил себе
as to speak somewhat contemptuously of Agrafena Alexandrovna	выразиться об Аграфене Александровне несколько
as “the kept mistress of Samsonov.” He would have given a good deal to take back his words afterwards,	презрительно, как о «содержанке купца Самсонова». Дорого дал бы он потом, чтобы воротить свое
for Fetyukovitch caught him out over it at once. And it was all because Rakitin had not reckoned on the	словечко, ибо на нем-то и поймал его тотчас же Фетюкович. И всё потому, что Ракитин совсем не
lawyer having been able to become so intimately acquainted with every detail in so short a time.	рассчитывал, что тот в такой короткий срок мог до таких интимных подробностей ознакомиться с делом.
“Allow me to ask,” began the counsel for the defense,	— Позвольте узнать, — начал защитник с самою любезною и даже почтительною улыбкой, когда пришлось ему в
with the most affable and even respectful smile, “you are, of course, the same Mr. Rakitin whose	свою очередь задавать вопросы, — вы, конечно, тот самый и есть господин Ракитин, которого брошюру,
pamphlet, _The Life of the Deceased Elder, Father Zossima_, published by the diocesan authorities,	изданную епархиальным начальством, «Житие в бозе почившего старца отца Зосимы», полную глубоких и религиозных
full of profound and religious reflections and preceded by an excellent and devout dedication to the bishop, I have just read with such pleasure?”	мыслей, с превосходным и благочестивым посвящением преосвященному, я недавно прочел с таким удовольствием?
“I did not write it for publication ... it was published afterwards,” muttered Rakitin, for some reason fearfully disconcerted and almost ashamed.	— Я написал не для печати... это потом напечатали, — пробормотал Ракитин, как бы вдруг чем-то опешенный и почти со стыдом.
“Oh, that’s excellent! A thinker like you can, and indeed ought to, take the widest view of every social question. Your most instructive pamphlet has been widely circulated through the patronage of the bishop,	— О, это прекрасно! Мыслитель, как вы, может и даже должен относиться весьма широко ко всякому общественному явлению. Покровительством преосвященного
and has been of appreciable service.... But this is the chief thing I should like to learn from you. You stated just now that you were very intimately acquainted with Madame Svyetlov.”	ваша полезнейшая брошюра разошлась и доставила относительную пользу... Но я вот о чем, главное, желал бы у вас полюбопытствовать: вы только что заявили, что были весьма близко знакомы с госпожой Светловой?
(It must be noted that Grushenka’s surname was Svyetlov. I heard it for the first time that day, during the case.)	(Nota bene. Фамилия Грушеньки оказалась «Светлова». Это я узнал в первый раз только в этот день, во время хода процесса.)
“I cannot answer for all my acquaintances.... I am a young man ... and who can be responsible for every one he meets?” cried Rakitin, flushing all over.	— Я не могу отвечать за все мои знакомства... Я молодой человек... и кто же может отвечать за всех тех, кого встречает, — так и вспыхнул весь Ракитин.
“I understand, I quite understand,” cried Fetyukovitch, as though he, too, were embarrassed and in haste	— Понимаю, слишком понимаю! — воскликнул Фетюкович, как бы сам сконфуженный и как бы стремительно спеша
to excuse himself. “You, like any other, might well	извиниться, — вы, как и всякий другой, могли быть
be interested in an acquaintance with a young and	в свою очередь заинтересованы знакомством молодой
beautiful woman who would readily entertain the _élite_	и красивой женщины, охотно принимавшей
of the youth of the neighborhood, but ... I only wanted to know ... It has come to my knowledge that Madame Svyetlov was particularly anxious a	к себе цвет здешней молодежи, но... я хотел лишь осведомиться: нам известно, что Светлова месяца
couple of months ago to make the acquaintance of	два назад чрезвычайно желала познакомиться с младшим
the younger Karamazov, Alexey Fyodorovitch, and	Карамазовым, Алексеем Федоровичем, и только за то, чтобы вы привели его к ней, и именно в его
promised you twenty‐five roubles, if you would bring him to her in his monastic dress. And that	тогдашнем монастырском костюме, она пообещала вам выдать двадцать пять рублей, только что вы его к ней приведете. Это, как и известно, состоялось
actually took place on the evening of the day on which the terrible crime, which is the subject	именно в вечер того дня, который закончился трагическою катастрофой, послужившею основанием
of the present investigation, was committed. You brought Alexey Karamazov to Madame Svyetlov,	настоящему делу. Вы привели Алексея Карамазова
and did you receive the twenty‐five roubles from	к госпоже Светловой и — получили вы тогда эти двадцать
Madame Svyetlov as a reward, that’s what I wanted to hear from you?”	пять рублей наградных от Светловой, вот что я желал бы от вас услышать?
“It was a joke.... I don’t see of what interest that can be to you.... I took it for a joke ... meaning to give it back later....”	— Это была шутка... Я не вижу, почему вас это может интересовать. Я взял для шутки... и чтобы потом отдать...
“Then you did take— But you have not given it back yet ... or have you?”	— Стало быть, взяли. Но ведь не отдали же и до сих пор... или отдали?
“That’s of no consequence,” muttered Rakitin, “I refuse to answer such questions.... Of course I shall give it back.” The President intervened, but Fetyukovitch declared he had no more questions to ask of the witness. Mr. Rakitin left the witness‐box not absolutely without a stain upon his character. The effect left	— Это пустое... — бормотал Ракитин, — я не могу на этакие вопросы отвечать... Я, конечно, отдам. Вступился председатель, но защитник возвестил, что он свои вопросы господину Ракитину кончил. Господин Ракитин сошел со сцены несколько
by the lofty idealism of his speech was somewhat	подсаленный. Впечатление от высшего благородства
marred, and Fetyukovitch’s expression, as he watched him walk away, seemed to suggest to the public “this is a specimen of the lofty‐minded persons who accuse him.” I remember that this incident, too, did not pass off without an outbreak from Mitya. Enraged	его речи было-таки испорчено, и Фетюкович, провожая его глазами, как бы говорил, указывая публике: «вот, дескать, каковы ваши благородные обвинители!» Помню, не прошло и тут без эпизода со стороны Мити:
by the tone in which Rakitin had referred to Grushenka, he suddenly shouted “Bernard!” When, after Rakitin’s cross‐ examination, the President asked the prisoner if he had anything to say, Mitya cried loudly: “Since I’ve been arrested, he has borrowed money from me! He is a contemptible Bernard and opportunist, and he doesn’t believe in God; he took the bishop in!”	взбешенный тоном, с каким Ракитин выразился о Грушеньке, он вдруг закричал со своего места: «Бернар!» Когда же председатель, по окончании всего опроса Ракитина, обратился к подсудимому: не желает ли он чего заметить со своей стороны, то Митя зычно крикнул: — Он у меня, уже у подсудимого, деньги таскал взаймы! Бернар презренный и карьерист, и в бога не верует, преосвященного надул!
Mitya, of course, was pulled up again for the intemperance	Митю, конечно, опять образумили за неистовство
of his language, but Rakitin was done for. Captain	выражений, но господин Ракитин был докончен. Не
Snegiryov’s evidence was a failure, too, but from	повезло и свидетельству штабс-капитана Снегирева,
quite a different reason. He appeared in ragged and	но уже совсем от другой причины. Он предстал весь
dirty clothes, muddy boots, and in spite of the vigilance and expert observation of the police officers,	изорванный, в грязной одежде, в грязных сапогах, и, несмотря на все предосторожности и предварительную
he turned out to be hopelessly drunk. On being asked	«экспертизу», вдруг оказался совсем пьяненьким.
about Mitya’s attack upon him, he refused to answer. “God bless him. Ilusha told me not to. God will make it up to me yonder.”	На вопросы об обиде, нанесенной ему Митей, вдруг отказался отвечать. — Бог с ними-с. Илюшечка не велел. Мне бог там заплатит-с.
“Who told you not to tell? Of whom are you talking?”	— Кто вам не велел говорить? Про кого вы упоминаете?
“Ilusha, my little son. ‘Father, father, how he insulted you!’ He said that at the stone. Now he is dying....”	— Илюшечка, сыночек мой: «Папочка, папочка, как он тебя унизил!» У камушка произнес. Теперь помирает-с...
The captain suddenly began sobbing, and plumped down on his knees before the President. He	Штабс-капитан вдруг зарыдал и с размаху бухнулся
was hurriedly led away amidst the laughter of the	в ноги председателю. Его поскорее вывели, при смехе
public. The effect prepared by the prosecutor did not come off at all. Fetyukovitch went on making the most of every opportunity, and amazed people more and more by his minute	публики. Подготовленное прокурором впечатление не состоялось вовсе. Защитник же продолжал пользоваться всеми средствами и всё более и более удивлял своим ознакомлением с делом до мельчайших
knowledge of the case. Thus, for example, Trifon	подробностей. Так, например, показание Трифона Борисовича
Borissovitch made a great impression, of course, very	произвело было весьма сильное впечатление и уж, конечно, было чрезвычайно неблагоприятно для Мити. Он
prejudicial to Mitya. He calculated almost on his fingers that on his first visit to Mokroe, Mitya must have spent three thousand roubles, “or very	именно, чуть не по пальцам, высчитал, что Митя, в первый приезд свой в Мокрое, за месяц почти пред катастрофой, не мог истратить менее трех тысяч или «разве
little less. Just think what he squandered on those gypsy girls alone! And as for our lousy peasants, it wasn’t a case of flinging half a rouble in the street, he made them presents of twenty‐five	без самого только малого. На одних этих цыганок сколько раскидано! Нашим-то вшивым мужикам не то что "полтиною по улице шибали", а по меньшей мере двадцатипятирублевыми бумажками дарили, меньше
roubles each, at least, he didn’t give them less. And what a lot of money was simply stolen from	не давали. А сколько у них тогда просто украли-с!
him! And if any one did steal, he did not leave a receipt. How could one catch the thief when he was flinging his money away all the time? Our peasants are robbers, you know; they have no care for their souls. And the way he went on with the	Ведь кто украл, тот руки своей не оставил, где же его поймать, вора-то-с, когда сами зря разбрасывали! Ведь у нас народ разбойник, душу свою не хранят.
girls, our village girls! They’re completely set up since then, I tell you, they used to be poor.”	А девкам-то, девкам-то нашим деревенским что пошло! Разбогатели у нас с той поры, вот что-с, прежде
He recalled, in fact, every item of expense and	бедность была». Словом, он припомнил всякую издержку
added it all up. So the theory that only fifteen	и вывел всё точно на счетах. Таким образом, предположение
hundred had been spent and the rest had been put aside in a little bag seemed inconceivable.	о том, что истрачены были лишь полторы тысячи, а другие отложены в ладонку, становилось немыслимым. «Сам
“I saw three thousand as clear as a penny in his hands, I saw it with my own eyes; I should think I ought to know how to reckon money,” cried Trifon Borissovitch, doing his best to satisfy “his betters.” When Fetyukovitch had to cross‐examine him, he scarcely tried to refute his evidence, but began asking him about an incident at the first carousal at Mokroe,	видел, в руках у них видел три тысячи как одну копеечку, глазами созерцал, уж нам ли счету не понимать-с!» — восклицал Трифон Борисович, изо всех сил желая угодить «начальству». Но когда опрос перешел к защитнику, тот, почти и не пробуя опровергать показание, вдруг завел речь о том, что ямщик Тимофей
a month before the arrest, when Timofey and another peasant called Akim had picked up on the floor in the passage a hundred roubles dropped by Mitya	и другой мужик Аким подняли в Мокром, в этот первый кутеж, еще за месяц до ареста, сто рублей в сенях
when he was drunk, and had given them to Trifon Borissovitch and received a rouble each from him for doing so. “Well,” asked the lawyer, “did you	на полу, оброненные Митей в хмельном виде, и представили их Трифону Борисовичу, а тот дал им за это по
give that hundred roubles back to Mr. Karamazov?” Trifon Borissovitch shuffled in vain.... He was obliged, after the peasants had been examined, to admit the finding of the hundred roubles, only	рублю. «Ну так возвратили вы тогда эти сто рублей господину Карамазову или нет?» Трифон Борисович как ни вилял, но после допроса мужиков в найденной сторублевой
adding that he had religiously returned it all to Dmitri Fyodorovitch “in perfect honesty, and it’s only because his honor was in liquor at the time, he wouldn’t remember it.” But, as he had denied the incident of the hundred roubles till the peasants	сознался, прибавив только, что Дмитрию Федоровичу тогда же свято всё возвратил и вручил «по самой честности, и что вот только оне сами, будучи в то время совсем пьяными-с, вряд ли это могут припомнить». Но так как он все-таки до призыва свидетелей-мужиков
had been called to prove it, his evidence as to returning the money to Mitya was naturally regarded with	в находке ста рублей отрицался, то и показание его о возврате суммы хмельному Мите, естественно,
great suspicion. So one of the most dangerous witnesses brought forward by the prosecution was again discredited. The same thing happened with the Poles. They took up an attitude of pride and independence; they	подверглось большому сомнению. Таким образом, один из опаснейших свидетелей, выставленных прокуратурой, ушел опять-таки заподозренным и в репутации своей сильно осаленным. То же приключилось и с поляками: те явились гордо
vociferated loudly that they had both been in the service of the Crown, and that “Pan Mitya” had	и независимо. Громко засвидетельствовали, что, во-первых, оба «служили короне» и что «пан Митя»
offered them three thousand “to buy their honor,”	предлагал им три тысячи, чтобы купить их честь,
and that they had seen a large sum of money in his	и что они сами видели большие деньги в руках его.
hands. Pan Mussyalovitch introduced a terrible number of Polish words into his sentences, and seeing	Пан Муссялович вставлял страшно много польских слов
that this only increased his consequence in the eyes	в свои фразы и, видя, что это только возвышает
of the President and the prosecutor, grew more and more pompous, and ended by talking in Polish	его в глазах председателя и прокурора, возвысил наконец свой дух окончательно и стал уже совсем
altogether. But Fetyukovitch caught them, too, in his snares. Trifon Borissovitch, recalled, was forced, in spite of his evasions, to admit that	говорить по-польски. Но Фетюкович поймал и их в свои тенета: как ни вилял позванный опять Трифон Борисович, а все-таки должен был сознаться, что
Pan Vrublevsky had substituted another pack of cards for the one he had provided, and that Pan Mussyalovitch	его колода карт была подменена паном Врублевским своею, а что пан Муссялович, меча банк, передернул
had cheated during the game. Kalganov confirmed this, and both the Poles left the witness‐box with damaged reputations, amidst laughter from the public.	карту. Это уже подтвердил Калганов, давая в свою очередь показание, и оба пана удалились с некоторым срамом, даже при смехе публики.
Then exactly the same thing happened with almost	Затем точно так произошло почти со всеми наиболее
all the most dangerous witnesses. Fetyukovitch succeeded in casting a slur on all of them, and dismissing them with a certain derision. The	опаснейшими свидетелями. Каждого-то из них сумел Фетюкович нравственно размарать и отпустить с некоторым
lawyers and experts were lost in admiration, and were only at a loss to understand what good purpose could be served by it, for all, I repeat, felt that the case for the prosecution could not be refuted, but was growing more and more tragically	носом. Любители и юристы только любовались и лишь недоумевали опять-таки, к чему такому большому и окончательному всё это могло бы послужить, ибо, повторяю, все чувствовали неотразимость обвинения,
overwhelming. But from the confidence of the “great	всё более и трагичнее нараставшего. Но по уверенности
magician” they saw that he was serene, and they waited,	«великого мага» видели, что он был спокоен,
feeling that “such a man” had not come from Petersburg for nothing, and that he was not a man to return unsuccessful. Chapter III. The Medical Experts And A Pound Of Nuts The evidence of the medical experts, too, was of	и ждали: недаром же приехал из Петербурга «таков человек», не таков и человек, чтобы ни с чем назад воротиться. III МЕДИЦИНСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА И ОДИН ФУНТ ОРЕХОВ Медицинская экспертиза тоже не очень помогла подсудимому.
little use to the prisoner. And it appeared later that Fetyukovitch had not reckoned much upon it. The	Да и сам Фетюкович, кажется, не очень на нее рассчитывал, что и оказалось впоследствии. В основании своем
medical line of defense had only been taken up through the insistence of Katerina Ivanovna, who had sent	она произошла единственно по настоянию Катерины Ивановны,
for a celebrated doctor from Moscow on purpose. The case for the defense could, of course, lose nothing by it and might, with luck, gain something from it. There was, however, an element of comedy about	вызвавшей нарочно знаменитого доктора из Москвы. Защита, конечно, ничего не могла через нее проиграть, а в лучшем случае могла что-нибудь и выиграть. Впрочем, отчасти вышло даже как бы нечто комическое,
it, through the difference of opinion of the doctors.	именно по некоторому разногласию докторов. Экспертами
The medical experts were the famous doctor from	явились: приехавший знаменитый доктор, затем
Moscow, our doctor, Herzenstube, and the young doctor,	наш доктор Герценштубе и, наконец, молодой врач
Varvinsky. The two latter appeared also as witnesses for the prosecution. The first to be called in the capacity of expert was Doctor Herzenstube. He was a gray and bald old man	Варвинский. Оба последние фигурировали тоже и как просто свидетели, вызванные прокурором. Первым спрошен был в качестве эксперта доктор Герценштубе. Это
of seventy, of middle height and sturdy build. He	был семидесятилетний старик, седой и плешивый, среднего роста, крепкого сложения. Его все у
was much esteemed and respected by every one	нас в городе очень ценили и уважали.
in the town. He was a conscientious doctor and an	Был он врач добросовестный, человек прекрасный и
excellent and pious man, a Hernguter or Moravian	благочестивый, какой-то гернгутер или «моравский
brother, I am not quite sure which. He had been living amongst us for many years and behaved	брат» — уж не знаю наверно. Жил у нас уже очень давно
with wonderful dignity. He was a kind‐hearted and	и держал себя с чрезвычайным достоинством. Он
humane man. He treated the sick poor and peasants for nothing, visited them in their slums and	был добр и человеколюбив, лечил бедных больных и крестьян даром, сам ходил в их конуры и избы
huts, and left money for medicine, but he was as	и оставлял деньги на лекарство, но притом был
obstinate as a mule. If once he had taken an idea	и упрям, как мул. Сбить его с его идеи, если она
into his head, there was no shaking it. Almost	засела у него в голове, было невозможно. Кстати,
every one in the town was aware, by the way, that the famous doctor had, within the first two or three days of his presence among us, uttered	уже всем почти было известно в городе, что приезжий знаменитый врач в какие-нибудь два-три дня своего у нас пребывания позволил себе несколько
some extremely offensive allusions to Doctor Herzenstube’s	чрезвычайно обидных отзывов насчет дарований доктора
qualifications. Though the Moscow doctor asked twenty‐five roubles for a visit, several people in the town were glad to take advantage of his arrival, and	Герценштубе. Дело в том, что хоть московский врач и брал за визиты не менее двадцати пяти рублей, но всё же некоторые в нашем городе обрадовались случаю
rushed to consult him regardless of expense. All	его приезда, не пожалели денег и кинулись к нему
these had, of course, been previously patients of	за советами. Всех этих больных лечил до него, конечно,
Doctor Herzenstube, and the celebrated doctor had	доктор Герценштубе, и вот знаменитый врач с чрезвычайною
criticized his treatment with extreme harshness. Finally, he had asked the patients as soon as he saw them, “Well, who has been cramming you with nostrums? Herzenstube? He, he!” Doctor Herzenstube, of course,	резкостью окритиковал везде его лечение. Под конец даже, являясь к больному, прямо спрашивал: «Ну, кто вас здесь пачкал, Герценштубе? Хе-хе!» Доктор
heard all this, and now all the three doctors made their appearance, one after another, to be examined. Doctor Herzenstube roundly declared that the abnormality of the prisoner’s mental faculties was self‐evident.	Герценштубе, конечно, всё это узнал. И вот все три врача появились один за другим для опроса. Доктор Герценштубе прямо заявил, что «ненормальность умственных способностей подсудимого усматривается сама собой». Затем, представив свои соображения,
Then giving his grounds for this opinion, which I omit here, he added that the abnormality was not	которые я здесь опускаю, он прибавил, что ненормальность
only evident in many of the prisoner’s actions in the past, but was apparent even now at this very	эта усматривается, главное, не только из прежних многих поступков подсудимого, но и теперь, в сию
moment. When he was asked to explain how it was	даже минуту, и когда его попросили объяснить, в
apparent now at this moment, the old doctor, with simple‐hearted directness, pointed out that the prisoner on entering the court had “an extraordinary air, remarkable in the	чем же усматривается теперь, в сию-то минуту, то старик доктор со всею прямотой своего простодушия указал на то, что подсудимый, войдя в залу, «имел необыкновенный и чудный по обстоятельствам вид,
circumstances”; that he had “marched in like a soldier, looking straight before him, though it would have been more natural for him to look to	шагал вперед как солдат и держал глаза впереди себя,
the left where, among the public, the ladies were sitting, seeing that he was a great admirer of the fair sex and must be thinking much of what the ladies	упираясь, тогда как вернее было ему смотреть налево, где в публике сидят дамы, ибо он был большой любитель прекрасного пола и должен был очень много думать
are saying of him now,” the old man concluded in his peculiar language. I must add that he spoke Russian readily, but every	о том, что теперь о нем скажут дамы», — заключил старичок своим своеобразным языком. Надо прибавить, что он говорил по-русски много и
phrase was formed in German style, which did not, however, trouble him, for it had always been a	охотно, но как-то у него каждая фраза выходила на немецкий манер, что, впрочем, никогда не смущало
weakness of his to believe that he spoke Russian perfectly, better indeed than Russians. And he was very fond of using Russian proverbs, always declaring that the Russian proverbs were the best and	его, ибо он всю жизнь имел слабость считать свою русскую речь за образцовую, «за лучшую, чем даже у русских», и даже очень любил прибегать к русским пословицам, уверяя каждый раз, что русские пословицы
most expressive sayings in the whole world.	лучшие и выразительнейшие изо всех пословиц
I may remark, too, that in conversation, through	в мире. Замечу еще, что он, в разговоре, от
absent‐mindedness he often forgot the most ordinary words, which sometimes went out of his head, though he knew them perfectly. The same thing happened,	рассеянности ли какой, часто забывал слова самые обычные, которые отлично знал, но которые вдруг почему-то у него из ума выскакивали. То же самое,
though, when he spoke German, and at such times he always waved his hand before his face as though	впрочем, бывало, когда он говорил по-немецки, и при этом всегда махал рукой пред лицом своим, как
trying to catch the lost word, and no one could induce	бы ища ухватить потерянное словечко, и уж никто не мог бы принудить его продолжать начатую
him to go on speaking till he had found the missing	речь, прежде чем он не отыщет пропавшего слова.
word. His remark that the prisoner ought to have looked at the ladies on entering roused a whisper	Замечание его насчет того, что подсудимый, войдя, должен был бы посмотреть на дам, вызвало игривый
of amusement in the audience. All our ladies were very fond of our old doctor; they knew, too, that having been all his life a bachelor and a religious man of exemplary conduct, he looked upon women as lofty creatures. And so his unexpected observation struck every one as very queer.	шепот в публике. Старичка нашего очень у нас любили все дамы, знали тоже, что он, холостой всю жизнь человек, благочестивый и целомудренный, на женщин смотрел как на высшие и идеальные существа. А потому неожиданное замечание его всем показалось ужасно странным.
The Moscow doctor, being questioned in his turn, definitely and emphatically repeated that he considered the prisoner’s mental condition abnormal in	Московский доктор, спрошенный в свою очередь, резко и настойчиво подтвердил, что считает умственное состояние подсудимого за ненормальное, «даже
the highest degree. He talked at length and with erudition of “aberration” and “mania,” and argued that, from all the facts collected, the prisoner	в высшей степени». Он много и умно говорил про «аффект» и «манию» и выводил, что по всем собранным данным
had undoubtedly been in a condition of aberration for several days before his arrest, and, if the	подсудимый пред своим арестом за несколько еще дней находился в несомненном болезненном аффекте и если
crime had been committed by him, it must, even if he were conscious of it, have been almost involuntary, as he had not the power to control the morbid impulse that possessed him. But apart from temporary aberration, the doctor diagnosed mania, which premised, in his words, to lead to complete insanity in the future. (It must be noted that I report this in my own words, the	совершил преступление, то хотя и сознавая его, но почти невольно, совсем не имея сил бороться с болезненным нравственным влечением, им овладевшим. Но кроме аффекта доктор усматривал и манию, что уже пророчило впереди, по его словам, прямую дорогу к совершенному уже помешательству. (N3. Я передаю
doctor made use of very learned and professional	своими словами, доктор же изъяснялся очень ученым
language.) “All his actions are in contravention	и специальным языком.) «Все действия его наоборот
of common sense and logic,” he continued. “Not to refer to what I have not seen, that is, the crime itself and the whole catastrophe, the day before	здравому смыслу и логике,— продолжал он. — Уже не говорю о том, чего не видал, то есть о самом преступлении и всей этой катастрофе, но даже третьего
yesterday, while he was talking to me, he had an unaccountably fixed look in his eye. He laughed unexpectedly	дня, во время разговора со мной, у него был необъяснимый
when there was nothing to laugh at. He showed continual and inexplicable irritability, using	неподвижный взгляд. Неожиданный смех, когда вовсе его не надо. Непонятное постоянное раздражение,
strange words, ‘Bernard!’ ‘Ethics!’ and others equally inappropriate.” But the doctor detected	странные слова: "Бернар, эфика" и другие, которых не надо». Но особенно усматривал доктор эту манию
mania, above all, in the fact that the prisoner could not even speak of the three thousand roubles, of which he considered himself to have been cheated, without extraordinary irritation, though he could speak comparatively lightly of other misfortunes and grievances. According to all accounts, he	в том, что подсудимый даже не может и говорить о тех трех тысячах рублей, в которых считает себя обманутым, без какого-то необычайного раздражения, тогда как обо всех других неудачах и обидах своих говорит и вспоминает довольно легко. Наконец, по
had even in the past, whenever the subject of the three thousand roubles was touched on, flown into a perfect frenzy, and yet he was reported to be a disinterested and not grasping man.	справкам, он точно так же и прежде, всякий раз, когда касалось этих трех тысяч, приходил в какое-то почти исступление, а между тем свидетельствуют о нем, что он бескорыстен и нестяжателен. «Насчет
“As to the opinion of my learned colleague,”	же мнения ученого собрата моего, — иронически присовокупил
the Moscow doctor added ironically in conclusion, “that the prisoner would, on entering the court, have naturally looked at the ladies and not straight before him, I will only say that, apart from the playfulness of this theory, it is radically	московский доктор, заканчивая свою речь, — что подсудимый, входя в залу, должен был смотреть на дам, а не прямо пред собою, скажу лишь то, что, кроме игривости подобного заключения, оно, сверх того, и радикально ошибочно; ибо хотя я вполне
unsound. For though I fully agree that the prisoner, on entering the court where his fate will be decided,	соглашаюсь, что подсудимый, входя в залу суда, в которой решается его участь, не должен
would not naturally look straight before him in that	был так неподвижно смотреть пред собой и что это
fixed way, and that that may really be a sign of his abnormal mental condition, at the same time I	действительно могло бы считаться признаком его ненормального душевного состояния в данную минуту, но в то же
maintain that he would naturally not look to the	время я утверждаю, что он должен был смотреть не
left at the ladies, but, on the contrary, to the right	налево на дам, а, напротив, именно направо, ища глазами
to find his legal adviser, on whose help all his	своего защитника, в помощи которого вся его надежда
hopes rest and on whose defense all his future depends.” The doctor expressed his opinion positively and emphatically. But the unexpected pronouncement of Doctor	и от защиты которого зависит теперь вся его участь». Мнение свое доктор выразил решительно и настоятельно. Но особенный комизм разногласию
Varvinsky gave the last touch of comedy to the difference of opinion between the experts. In his	обоих ученых экспертов придал неожиданный вывод врача Варвинского, спрошенного после всех. На
opinion the prisoner was now, and had been all along, in a perfectly normal condition, and,	его взгляд, подсудимый как теперь, так и прежде, находится в совершенно нормальном состоянии,
although he certainly must have been in a nervous and exceedingly excited state before his arrest,	и хотя действительно он должен был пред арестом находиться в положении нервном и чрезвычайно возбужденном,
this might have been due to several perfectly	но это могло происходить от многих самых очевидных
obvious causes, jealousy, anger, continual drunkenness,	причин: от ревности, гнева, беспрерывно пьяного состояния
and so on. But this nervous condition would not involve the mental aberration of which mention had just been made. As to the question whether the prisoner	и проч. Но это нервное состояние не могло заключать в себе никакого особенного «аффекта», о котором сейчас говорилось. Что же до того, налево или направо
should have looked to the left or to the right on	должен был смотреть подсудимый, входя в залу,
entering the court, “in his modest opinion,” the	то, «по его скромному мнению», подсудимый именно
prisoner would naturally look straight before him on entering the court, as he had in fact done, as that was where the judges, on whom his fate depended, were sitting. So that it was just by looking straight before him that he showed his	должен был, входя в залу, смотреть прямо пред собой, как и смотрел в самом деле, ибо прямо пред ним сидели председатель и члены суда, от которых зависит теперь вся его участь, «так что, смотря прямо пред собой, он именно тем самым и доказал совершенно нормальное
perfectly normal state of mind at the present. The young doctor concluded his “modest” testimony with some heat. “Bravo, doctor!” cried Mitya, from his seat, “just so!”	состояние своего ума в данную минуту», — с некоторым жаром заключил молодой врач свое «скромное» показание. — Браво, лекарь! — крикнул Митя со своего места, —
Mitya, of course, was checked, but the young	именно так! Митю, конечно, остановили, но мнение
doctor’s opinion had a decisive influence	молодого врача имело самое решающее действие
on the judges and on the public, and, as appeared	как на суд, так и на публику, ибо, как оказалось
afterwards, every one agreed with him. But Doctor	потом, все с ним согласились. Впрочем, доктор Герценштубе,
Herzenstube, when called as a witness, was quite	спрошенный уже как свидетель, совершенно неожиданно
unexpectedly of use to Mitya. As an old resident in	вдруг послужил в пользу Мити. Как старожил города,
the town who had known the Karamazov family for years, he furnished some facts of great value	издавна знающий семейство Карамазовых, он дал несколько показаний, весьма интересных для
for the prosecution, and suddenly, as though recalling something, he added: “But the poor young man might have had a very different life, for he had a good heart both in childhood	«обвинения», и вдруг, как бы что-то сообразив, присовокупил: — И, однако, бедный молодой человек мог получить без сравнения лучшую участь, ибо был хорошего сердца
and after childhood, that I know. But the Russian	и в детстве, и после детства, ибо я знаю это. Но
proverb says, ‘If a man has one head, it’s good, but if another clever man comes to visit him, it would be better still, for then there will be two heads and not only one.’ ”	русская пословица говорит: «Если есть у кого один ум, то это хорошо, а если придет в гости еще умный человек, то будет еще лучше, ибо тогда будет два ума, а не один только...»
“One head is good, but two are better,” the prosecutor	— Ум хорошо, а два — лучше, — в нетерпении подсказал
put in impatiently. He knew the old man’s habit of talking slowly and deliberately, regardless of the impression he was making and of the delay he was causing, and highly prizing his flat, dull and always gleefully complacent German wit. The old man was fond of making jokes.	прокурор, давно уже знавший обычай старичка говорить медленно, растянуто, не смущаясь производимым впечатлением и тем, что заставляет себя ждать, а, напротив, еще весьма ценя свое тугое, картофельное и всегда радостно-самодовольное немецкое остроумие. Старичок же любил острить.
“Oh, yes, that’s what I say,” he went on stubbornly.	— О, д-да, и я то же говорю, — упрямо подхватил
“One head is good, but two are much better, but he did not meet another head with wits, and his wits went. Where did they go? I’ve forgotten the	он, — один ум хорошо, а два гораздо лучше. Но к нему другой с умом не пришел, а он и свой пустил... Как это, куда он его пустил? Это слово — куда
word.” He went on, passing his hand before his eyes, “Oh, yes, _spazieren_.”	он пустил свой ум, я забыл, — продолжал он, вертя рукой пред своими глазами, — ах да, шпацирен.
“Wandering?”	— Гулять?
“Oh, yes, wandering, that’s what I say. Well, his wits went wandering and fell in such a deep hole	- Ну да, гулять, и я то же говорю. Вот ум его и пошел прогуливаться и пришел в такое глубокое место, в котором и потерял себя. А между тем,
that he lost himself. And yet he was a grateful and sensitive boy. Oh, I remember him very well, a little	это был благодарный и чувствительный юноша, о, я очень помню его еще вот таким малюткой, брошенным
chap so high, left neglected by his father in the back yard, when he ran about without boots on his feet, and his little breeches hanging by one button.” A note of feeling and tenderness suddenly came	у отца в задний двор, когда он бегал по земле без сапожек и с панталончиками на одной пуговке. Какая-то чувствительная и проникновенная нотка
into the honest old man’s voice. Fetyukovitch positively started, as though scenting something, and caught at it instantly.	послышалась вдруг в голосе честного старичка. Фетюкович так и вздрогнул, как бы что-то предчувствуя, и мигом привязался.
“Oh, yes, I was a young man then.... I was ... well,	— О да, я сам был тогда еще молодой человек...
I was forty‐five then, and had only just come here.	Мне... ну да, мне было тогда сорок пять лет, а я только что сюда приехал. И мне стало тогда
And I was so sorry for the boy then; I asked myself	жаль мальчика, и я спросил себя: почему я не
why shouldn’t I buy him a pound of ... a pound of	могу купить ему один фунт... Ну да, чего фунт? Я
what? I’ve forgotten what it’s called. A pound of	забыл, как это называется... фунт того, что дети
what children are very fond of, what is it, what is it?” The doctor began waving his hands again. “It grows on a tree and is gathered and given to every one....”	очень любят, как это — ну, как это... — замахал опять доктор руками, — это на дереве растет, и его собирают и всем дарят...
“Apples?”	— Яблоки?
“Oh, no, no. You have a dozen of apples, not	— О н-не-е-ет! Фунт, фунт, яблоки десяток, а не фунт...
a pound.... No, there are a lot of them, and all little. You put them in the mouth and crack.” “Nuts?”	нет, их много и всё маленькие, кладут в рот и кр-р-рах!.. — Орехи? — Ну да, орехи, и я то же говорю, — самым
“Quite so, nuts, I say so.” The doctor repeated in the calmest way as though he had been at no loss for a word. “And I bought him a pound of nuts, for	спокойным образом, как бы вовсе и не искал слова, подтвердил доктор, — и я принес ему один фунт орехов,
no one had ever bought the boy a pound of nuts	ибо мальчику никогда и никто еще не приносил
before. And I lifted my finger and said to him, ‘Boy, _Gott der Vater_.’ He laughed and said, ‘_Gott der Vater_.’... ‘_Gott der Sohn_.’ He laughed	фунт орехов, и я поднял мой палец и сказал ему: «Мальчик! Gott der Vater», — он засмеялся и говорит: «Gott der Vater. — Gott der Sohn». Он еще засмеялся
again and lisped, ‘_Gott der Sohn_.’ ‘_Gott der heilige Geist_.’ Then he laughed and said as best he could, ‘_Gott der heilige Geist_.’ I went away, and two days after I happened to be	и лепетал: «Gott der Sohn. — Gott der heilige Geist». Тогда он еще засмеялся и проговорил сколько мог: «Gott der heilige Geist». А я ушел. На третий день иду
passing, and he shouted to me of himself, ‘Uncle,	мимо, а он кричит мне сам: «Дядя, Gott der Vater,
_Gott der Vater, Gott der Sohn_,’ and he had only forgotten ‘_Gott der heilige Geist_.’ But I	Gott der Sohn», и только забыл «Gott der heilige Geist»,
reminded him of it and I felt very sorry for him	но я ему вспомнил, и мне опять стало очень жаль
again. But he was taken away, and I did not see him	его. Но его увезли, и я более не видал его. И вот
again. Twenty‐ three years passed. I am sitting	прошло двадцать три года, я сижу в одно утро в моем
one morning in my study, a white‐haired old man, when there walks into the room a blooming young man, whom I should never have recognized, but he	кабинете, уже с белою головой, и вдруг входит цветущий молодой человек, которого я никак не могу узнать,
held up his finger and said, laughing, ‘_Gott der Vater, Gott der Sohn_, and _Gott der heilige Geist_.	но он поднял палец и смеясь говорит: «Gott der Vater, Gott der Sohn und Gott der heilige Geist! Я сейчас
I have just arrived and have come to thank you for	приехал и пришел вас благодарить за фунт орехов;
that pound of nuts, for no one else ever bought me	ибо мне никто никогда не покупал тогда фунт орехов,
a pound of nuts; you are the only one that ever did.’	а вы один купили мне фунт орехов». И тогда я вспомнил
And then I remembered my happy youth and the poor child in the yard, without boots on his feet, and my heart was touched and I said, ‘You are	мою счастливую молодость и бедного мальчика на дворе без сапожек, и у меня повернулось сердце, и я
a grateful young man, for you have remembered all	сказал: «Ты благодарный молодой человек, ибо
your life the pound of nuts I bought you in your	всю жизнь помнил тот фунт орехов, который
childhood.’ And I embraced him and blessed him.	я тебе принес в твоем детстве». И я обнял его
And I shed tears. He laughed, but he shed tears, too	и благословил. И я заплакал. Он смеялся, но он
... for the Russian often laughs when he ought to	и плакал... ибо русский весьма часто смеется там,
be weeping. But he did weep; I saw it. And now, alas!...”	где надо плакать. Но он и плакал, я видел это. А теперь, увы!..
“And I am weeping now, German, I am weeping now, too, you saintly man,” Mitya cried suddenly.	— И теперь плачу, немец, и теперь плачу, божий ты человек! — крикнул вдруг Митя со своего места.
In any case the anecdote made a certain favorable	Как бы там ни было, а анекдотик произвел в публике
impression on the public. But the chief sensation	некоторое благоприятное впечатление. Но главный
in Mitya’s favor was created by the evidence of Katerina	эффект в пользу Мити произведен был показанием
Ivanovna, which I will describe directly. Indeed,	Катерины Ивановны, о котором сейчас скажу. Да
when the witnesses _à décharge_, that is, called by the defense, began giving evidence, fortune seemed all at once markedly more favorable to Mitya, and what was particularly striking, this was a	и вообще, когда начались свидетели à décharge, то есть вызванные защитником, то судьба как бы вдруг и даже серьезно улыбнулась Мите и — что всего замечательнее
surprise even to the counsel for the defense. But	— неожиданно даже для самой защиты. Но еще прежде
before Katerina Ivanovna was called, Alyosha was	Катерины Ивановны спрошен был Алеша, который вдруг
examined, and he recalled a fact which seemed to	припомнил один факт, имевший вид даже как будто
furnish positive evidence against one important point made by the prosecution. Chapter IV. Fortune Smiles On Mitya	положительного уже свидетельства против одного важнейшего пункта обвинения. IV СЧАСТЬЕ УЛЫБАЕТСЯ МИТЕ
It came quite as a surprise even to Alyosha himself.	Случилось это вовсе нечаянно даже для самого Алеши.
He was not required to take the oath, and I remember that both sides addressed him very gently and sympathetically. It was evident that his reputation for goodness	Он вызван был без присяги, и я помню, что к нему все стороны отнеслись с самых первых слов допроса чрезвычайно мягко и симпатично. Видно было, что
had preceded him. Alyosha gave his evidence modestly	ему предшествовала добрая слава. Алеша показывал
and with restraint, but his warm sympathy for his	скромно и сдержанно, но в показаниях его явно
unhappy brother was unmistakable. In answer to one question, he sketched his brother’s character	прорывалась горячая симпатия к несчастному брату. Отвечая по одному вопросу, он очертил характер
as that of a man, violent‐tempered perhaps and carried away by his passions, but at the same time honorable, proud and generous, capable of self‐sacrifice, if necessary. He admitted, however, that, through his passion for Grushenka and his rivalry with	брата как человека, может быть и неистового, и увлеченного страстями, но тоже и благородного, гордого и великодушного, готового даже на жертву, если б от него потребовали. Сознавался, впрочем, что брат был в последние дни, из-за страсти к Грушеньке,
his father, his brother had been of late in an intolerable position. But he repelled with	из-за соперничества с отцом, в положении
indignation the suggestion that his brother might have committed a murder for the sake of gain, though he recognized that the three thousand roubles had	невыносимом. Но он с негодованием отверг даже предположение о том, что брат мог убить с целью грабежа, хотя и сознался, что эти три тысячи обратились
become almost an obsession with Mitya; that he looked	в уме Мити в какую-то почти манию, что он считал
upon them as part of the inheritance he had been cheated of by his father, and that, indifferent as he was to money as a rule, he could not even speak of that	их за недоданное ему, обманом отца, наследство и что, будучи вовсе некорыстолюбивым, даже не мог
three thousand without fury. As for the rivalry of the two “ladies,” as the prosecutor expressed it—that is, of Grushenka and Katya—he answered	заговорить об этих трех тысячах без исступления и бешенства. Про соперничество же двух «особ», как выразился прокурор, то есть Грушеньки и Кати,
evasively and was even unwilling to answer one or two questions altogether.	отвечал уклончиво и даже на один или два вопроса совсем не пожелал отвечать.
“Did your brother tell you, anyway, that he intended	— Говорил ли вам по крайней мере брат ваш, что намерен
to kill your father?” asked the prosecutor. “You can refuse to answer if you think necessary,” he added.	убить своего отца? — спросил прокурор. — Вы можете не отвечать, если найдете это нужным, — прибавил он.
“He did not tell me so directly,” answered Alyosha. “How so? Did he indirectly?” “He spoke to me once of his hatred for our father	— Прямо не говорил, — ответил Алеша. — Как же? Косвенно? — Он говорил мне раз о своей личной ненависти к отцу и что боится, что... в крайнюю минуту...
and his fear that at an extreme moment ... at a moment of fury, he might perhaps murder him.”	в минуту омерзения... может быть, и мог бы убить его.
“And you believed him?” “I am afraid to say that I did. But I never doubted	— И вы, услышав, поверили тому? — Боюсь сказать, что поверил. Но я всегда был убежден,
that some higher feeling would always save him at	что некоторое высшее чувство всегда спасет его в
the fatal moment, as it has indeed saved him,	роковую минуту, как и спасло в самом деле, потому
for it was not he killed my father,” Alyosha said firmly, in a loud voice that was heard throughout the court.	что не он убил отца моего, - твердо закончил Алеша громким голосом и на всю залу. Прокурор
The prosecutor started like a war‐horse at the sound of a trumpet. “Let me assure you that I fully believe in the	вздрогнул, как боевой конь, заслышавший трубный сигнал. — Будьте уверены, что я совершенно верю самой полной
complete sincerity of your conviction and do not	искренности убеждения вашего, не обусловливая
explain it by or identify it with your affection	и не ассимилируя его нисколько с любовью к вашему
for your unhappy brother. Your peculiar view of the whole tragic episode is known to us already from the preliminary investigation. I won’t attempt to conceal from you that it is highly individual and contradicts all the other evidence collected by	несчастному брату. Своеобразный взгляд ваш на весь трагический эпизод, разыгравшийся в вашем семействе, уже известен нам по предварительному следствию. Не скрою от вас, что он в высшей степени особлив и противоречит всем прочим показаниям, полученным
the prosecution. And so I think it essential to press you to tell me what facts have led you to this	прокуратурою. А потому и нахожу нужным спросить вас уже с настойчивостью: какие именно данные руководили мысль вашу и направили ее на окончательное убеждение
conviction of your brother’s innocence and of the guilt of another person against whom you gave evidence at the preliminary inquiry?”	в невинности брата вашего и, напротив, в виновности другого лица, на которого вы уже указали прямо на предварительном следствии?
“I only answered the questions asked me at the	— На предварительном следствии я отвечал лишь
preliminary inquiry,” replied Alyosha, slowly and calmly. “I made no accusation against Smerdyakov of myself.” “Yet you gave evidence against him?”	на вопросы, — тихо и спокойно проговорил Алеша, — а не шел сам с обвинением на Смердякова. — И всё же на него указали?
“I was led to do so by my brother Dmitri’s words.	— Я указал со слов брата Дмитрия. Мне еще до допроса
I was told what took place at his arrest	рассказали о том, что произошло при аресте его
and how he had pointed to Smerdyakov before I was	и как он сам показал тогда на Смердякова. Я верю
examined. I believe absolutely that my brother is innocent, and if he didn’t commit the murder, then—”	вполне, что брат невиновен. А если убил не он, то...
“Then Smerdyakov? Why Smerdyakov? And why	— То Смердяков? Почему же именно Смердяков?
are you so completely persuaded of your brother’s innocence?”	И почему именно вы так окончательно убедились в невиновности вашего брата?
“I cannot help believing my brother. I know he	— Я не мог не поверить брату. Я знаю, что он
wouldn’t lie to me. I saw from his face he wasn’t lying.”	мне не солжет. Я по лицу его видел, что он мне не лжет.

---

“Only from his face? Is that all the proof you have?” “I have no other proof.” “And of Smerdyakov’s guilt you have no proof whatever	— Только по лицу? В этом все ваши доказательства? — Более не имею доказательств. — И о виновности Смердякова тоже не основываетесь
but your brother’s word and the expression of his face?”	ни на малейшем ином доказательстве, кроме лишь слов вашего брата и выражения лица его?
“No, I have no other proof.” The prosecutor dropped the examination at this point. The impression left by Alyosha’s evidence on the public	— Да, не имею иного доказательства. На этом прокурор прекратил расспросы. Ответы Алеши произвели было на публику самое разочаровывающее
was most disappointing. There had been talk about	впечатление. О Смердякове у нас уже поговаривали
Smerdyakov before the trial; some one had heard something, some one had pointed out something else, it	еще до суда, кто-то что-то слышал, кто-то на что-то
was said that Alyosha had gathered together some extraordinary proofs of his brother’s innocence	указывал, говорили про Алешу, что он накопил какие-то чрезвычайные доказательства в пользу брата
and Smerdyakov’s guilt, and after all there	и в виновности лакея, и вот — ничего, никаких доказательств,
was nothing, no evidence except certain moral convictions so natural in a brother.	кроме каких-то нравственных убеждений, столь естественных в его качестве родного брата подсудимого.
But Fetyukovitch began his cross‐examination. On his asking Alyosha when it was that the prisoner had	Но начал спрашивать и Фетюкович. На вопрос о том: когда именно подсудимый говорил ему, Алеше, о своей
told him of his hatred for his father and that he	ненависти к отцу и о том, что он мог бы убить его,
might kill him, and whether he had heard it, for instance, at their last meeting before the	и что слышал ли он это от него, например, при последнем
catastrophe, Alyosha started as he answered, as though only just recollecting and understanding something.	свидании пред катастрофой, Алеша, отвечая, вдруг как бы вздрогнул, как бы нечто только теперь припомнив и сообразив:
“I remember one circumstance now which I’d quite	— Я припоминаю теперь одно обстоятельство, о котором
forgotten myself. It wasn’t clear to me at the time, but now—” And, obviously only now for the first time struck	я было совсем и сам позабыл, но тогда оно было мне так неясно, а теперь... И Алеша с увлечением, видимо сам только что
by an idea, he recounted eagerly how, at his last	теперь внезапно попав на идею, припомнил, как в
interview with Mitya that evening under the tree,	последнем свидании с Митей, вечером, у дерева, по
on the road to the monastery, Mitya had struck himself on the breast, “the upper part of the breast,”	дороге к монастырю, Митя, ударяя себя в грудь, «в
and had repeated several times that he had a means of regaining his honor, that that means	верхнюю часть груди», несколько раз повторил ему, что у него есть средство восстановить свою честь,
was here, here on his breast. “I thought, when	что средство это здесь, вот тут, на его груди...
he struck himself on the breast, he meant that	«Я подумал тогда, что он, ударяя себя в грудь, говорил
it was in his heart,” Alyosha continued, “that he	о своем сердце, — продолжал Алеша, — о том, что в
might find in his heart strength to save himself	сердце своем мог бы отыскать силы, чтобы выйти
from some awful disgrace which was awaiting him	из одного какого-то ужасного позора, который
and which he did not dare confess even to me. I	предстоял ему и о котором он даже мне не смел признаться.
must confess I did think at the time that he was	Признаюсь, я именно подумал тогда, что он говорит
speaking of our father, and that the disgrace he	об отце и что он содрогается, как от позора, при
was shuddering at was the thought of going to our father and doing some violence to him. Yet it	мысли пойти к отцу и совершить с ним какое-нибудь насилие, а между тем он именно тогда как бы на
was just then that he pointed to something on his	что-то указывал на своей груди, так что, помню,
breast, so that I remember the idea struck me at the	у меня мелькнула именно тогда же какая-то мысль,
time that the heart is not on that part of the breast, but below, and that he struck himself much too high,	что сердце совсем не в той стороне груди, а ниже, а он ударяет себя гораздо выше, вот тут, сейчас
just below the neck, and kept pointing to that place. My idea seemed silly to me at the time, but he was perhaps pointing then to that little bag in which he had fifteen hundred roubles!”	ниже шеи, и всё указывает в это место. Моя мысль мне показалась тогда глупою, а он именно, может быть, тогда указывал на эту ладонку, в которой зашиты были эти полторы тысячи!..»
“Just so,” Mitya cried from his place. “That’s right, Alyosha, it was the little bag I struck with my fist.”	— Именно! — крикнул вдруг Митя с места. — Это так, Алеша, так, я тогда об нее стучал кулаком!
Fetyukovitch flew to him in hot haste entreating him to keep quiet, and at the same instant pounced	Фетюкович бросился к нему впопыхах, умоляя успокоиться,
on Alyosha. Alyosha, carried away himself by his	и в тот же миг так и вцепился в Алешу. Алеша, сам
recollection, warmly expressed his theory that this disgrace was probably just that fifteen hundred	увлеченный своим воспоминанием, горячо высказал свое предположение, что позор этот, вероятнее всего, состоял именно в том, что, имея на себе эти
roubles on him, which he might have returned to Katerina	тысячу пятьсот рублей, которые бы мог возвратить
Ivanovna as half of what he owed her, but which he had yet determined not to repay her and to	Катерине Ивановне, как половину своего ей долга, он все-таки решил не отдать ей этой половины и
use for another purpose—namely, to enable him to elope with Grushenka, if she consented.	употребить на другое, то есть на увоз Грушеньки, если б она согласилась...
“It is so, it must be so,” exclaimed Alyosha, in sudden excitement. “My brother cried several times that	— Это так, это именно так, — восклицал во внезапном возбуждении Алеша, — брат именно восклицал мне тогда,
half of the disgrace, half of it (he said _half_ several times) he could free himself from at once, but that he was so unhappy in his weakness of will that he wouldn’t do it ... that he knew beforehand he was incapable of doing it!”	что половину, половину позора (он несколько раз выговорил: половину!) он мог бы сейчас снять с себя, но что до того несчастен слабостью своего характера, что этого не сделает... знает заранее, что этого не может и не в силах сделать!
“And you clearly, confidently remember that he	— И вы твердо, ясно помните, что он ударял
struck himself just on this part of the breast?” Fetyukovitch asked eagerly.	себя именно в это место груди? — жадно допрашивал Фетюкович.
“Clearly and confidently, for I thought at the time,	— Ясно и твердо, потому что именно мне подумалось
‘Why does he strike himself up there when the heart	тогда: зачем это он ударяет так высоко, когда
is lower down?’ and the thought seemed stupid to	сердце ниже, и мне тогда же показалась моя мысль
me at the time ... I remember its seeming stupid	глупою... я это помню, что показалась глупою...
... it flashed through my mind. That’s what brought it back to me just now. How could I have forgotten it till now? It was that little bag he meant when he said he had the means but wouldn’t	это мелькнуло. Вот потому-то я сейчас теперь и вспомнил. И как я мог позабыть это до самых этих пор! Именно он на эту ладонку указывал как на то, что у него есть средства, но что он не отдаст эти
give back that fifteen hundred. And when he was arrested at Mokroe he cried out—I know, I was told it—that he considered it the most disgraceful act of	полторы тысячи! А при аресте, в Мокром, он именно кричал, — я это знаю, мне передавали, — что считает самым позорным делом всей своей жизни, что, имея
his life that when he had the means of repaying Katerina Ivanovna half (half, note!) what he owed her, he yet could not bring himself to repay the	средства отдать половину (именно половину!) долга Катерине Ивановне и стать пред ней не вором, он все-таки
money and preferred to remain a thief in her eyes rather than part with it. And what torture, what torture that debt has been to him!” Alyosha exclaimed in conclusion. The prosecutor, of course, intervened. He asked	не решился отдать и лучше захотел остаться в ее глазах вором, чем расстаться с деньгами! А как он мучился, как он мучился этим долгом! — закончил, восклицая, Алеша. Разумеется, ввязался и прокурор. Он попросил Алешу
Alyosha to describe once more how it had all happened, and several times insisted on the question, “Had the prisoner seemed to point to anything? Perhaps	еще раз описать, как это всё было, и несколько раз настаивал, спрашивая: точно ли подсудимый, бия себя
he had simply struck himself with his fist on the breast?”	в грудь, как бы на что-то указывал? Может быть, просто бил себя кулаком по груди?
“But it was not with his fist,” cried Alyosha; “he pointed with his fingers and pointed here,	— Да и не кулаком! — восклицал Алеша, — а именно указывал пальцами, и указывал сюда, очень
very high up.... How could I have so completely forgotten it till this moment?”	высоко... Но как я мог это так совсем забыть до самой этой минуты!
The President asked Mitya what he had to say to	Председатель обратился к Мите с вопросом, что
the last witness’s evidence. Mitya confirmed it, saying that he had been pointing to the fifteen	может он сказать насчет данного показания. Митя подтвердил, что именно всё так и было, что он именно
hundred roubles which were on his breast, just below the neck, and that that was, of course, the disgrace, “A disgrace I cannot deny, the most shameful act of my whole life,” cried Mitya.	указывал на свои полторы тысячи, бывшие у него на груди, сейчас пониже шеи, и что, конечно, это был позор, «позор, от которого не отрекаюсь, позорнейший акт во всей моей жизни! — вскричал
“I might have repaid it and didn’t repay it. I preferred to remain a thief in her eyes rather than give it back. And the most shameful part of it was that I knew beforehand I shouldn’t give it back! You are right, Alyosha! Thanks, Alyosha!”	Митя. — Я мог отдать и не отдал. Захотел лучше остаться в ее глазах вором, но не отдал, а самый главный позор был в том, что и вперед знал, что не отдам! Прав Алеша! Спасибо, Алеша!»
So Alyosha’s cross‐examination ended. What was important	Тем кончился допрос Алеши. Важно и характерно
and striking about it was that one fact at least had been found, and even though this were only one	было именно то обстоятельство, что отыскался хоть один лишь факт, хоть одно лишь, положим самое
tiny bit of evidence, a mere hint at evidence, it	мелкое, доказательство, почти только намек на доказательство, но которое всё же хоть капельку
did go some little way towards proving that the bag had existed and had contained fifteen hundred roubles and that the prisoner had not been lying at the preliminary inquiry when he alleged at Mokroe that those fifteen hundred roubles were “his own.” Alyosha was glad. With a flushed face he moved away	свидетельствовало, что действительно существовала эта ладонка, что были в ней полторы тысячи и что подсудимый не лгал на предварительном следствии, когда в Мокром объявил, что эти полторы тысячи «были мои». Алеша был рад; весь раскрасневшись, он
to the seat assigned to him. He kept repeating to	проследовал на указанное ему место. Он долго еще повторял
himself: “How was it I forgot? How could I have forgotten it? And what made it come back to me now?”	про себя: «Как это я забыл! Как мог я это забыть! И как это так вдруг только теперь припомнилось!»
Katerina Ivanovna was called to the witness‐box. As	Начался допрос Катерины Ивановны. Только что она появилась,
she entered something extraordinary happened in the court. The ladies clutched their lorgnettes and opera‐glasses.	в зале пронеслось нечто необыкновенное. Дамы схватились
There was a stir among the men: some stood up to	за лорнеты и бинокли, мужчины зашевелились,
get a better view. Everybody alleged afterwards	иные вставали с мест, чтобы лучше видеть. Все утверждали потом, что Митя вдруг побледнел
that Mitya had turned “white as a sheet” on her entrance. All in black, she advanced modestly, almost	«как платок», только что она вошла. Вся в черном, скромно и почти робко приблизилась она к
timidly. It was impossible to tell from her face	указанному ей месту. Нельзя было угадать по
that she was agitated; but there was a resolute	лицу ее, что она была взволнована, но решимость
gleam in her dark and gloomy eyes. I may remark that many people mentioned that she looked	сверкала в ее темном, сумрачном взгляде. Надо заметить, потом весьма многие утверждали, что
particularly handsome at that moment. She spoke softly but clearly, so that she was heard all over the court. She expressed herself with composure, or at least tried to appear composed. The President began his examination discreetly and very respectfully, as though afraid to touch on “certain chords,” and showing consideration for her great unhappiness.	она была удивительно хороша собой в ту минуту. Заговорила она тихо, но ясно, на всю залу. Выражалась чрезвычайно спокойно или по крайней мере усиливаясь быть спокойною. Председатель начал вопросы свои осторожно, чрезвычайно почтительно, как бы боясь коснуться «иных струн» и уважая великое несчастие. Но Катерина
But in answer to one of the first questions Katerina Ivanovna replied firmly that she had been formerly	Ивановна сама, с самых первых слов, твердо объявила на один из предложенных вопросов, что она была помолвленною
betrothed to the prisoner, “until he left me of	невестой подсудимого «до тех пор, пока он сам меня
his own accord...” she added quietly. When	не оставил...» — тихо прибавила она. Когда ее спросили
they asked her about the three thousand she had entrusted to Mitya to post to her relations, she	о трех тысячах, вверенных Мите для отсылки на почту ее родственникам, она твердо проговорила: «Я дала
said firmly, “I didn’t give him the money simply to send it off. I felt at the time that he was	ему не прямо на почту; я тогда предчувствовала, что
in great need of money.... I gave him the three thousand on the understanding that he should post	ему очень нужны деньги... в ту минуту... Я дала ему эти три тысячи под условием, чтоб он отослал
it within the month if he cared to. There was no need for him to worry himself about that debt afterwards.”	их, если хочет, в течение месяца. Напрасно он так потом себя мучил из-за этого долга...»
I will not repeat all the questions asked her and all her answers in detail. I will only give the substance of her evidence. “I was firmly convinced that he would send off that sum as soon as he got money from his father,” she went on. “I have never doubted	Я не передаю всех вопросов и в точности всех ее ответов, я только передаю существенный смысл ее показаний. — Я твердо была уверена, что он всегда успеет переслать эти три тысячи, только что получит от отца, —продолжала она, отвечая на вопросы. — Я всегда была уверена
his disinterestedness and his honesty ... his scrupulous honesty ... in money matters. He felt quite	в его бескорыстии и в его честности... высокой честности...
certain that he would receive the money from his	в денежных делах. Он твердо был уверен, что получит
father, and spoke to me several times about	от отца три тысячи рублей, и несколько раз мне говорил
it. I knew he had a feud with his father and have	про это. Я знала, что у него с отцом распря, и
always believed that he had been unfairly treated by his father. I don’t remember any threat uttered	всегда была и до сих пор тоже уверена, что он был обижен отцом. Я не помню никаких угроз отцу с
by him against his father. He certainly never uttered	его стороны. При мне по крайней мере он ничего не
any such threat before me. If he had come to me	говорил, никаких угроз. Если б он пришел тогда
at that time, I should have at once relieved his anxiety	ко мне, я тотчас успокоила бы его тревогу из-за должных
about that unlucky three thousand roubles, but	мне им этих несчастных трех тысяч, но он не приходил
he had given up coming to see me ... and I myself	ко мне более... а я сама... я была поставлена в такое
was put in such a position ... that I could not invite him.... And I had no right, indeed, to be	положение... что не могла его звать к себе... Да я и никакого права не имела быть к нему требовательною
exacting as to that money,” she added suddenly, and there was a ring of resolution in her voice. “I was once indebted to him for assistance in money for more than three thousand, and I took it,	за этот долг, — прибавила она вдруг, и что-то решительное зазвенело в ее голосе, — я сама однажды получила от него денежное одолжение еще большее, чем в три тысячи, и приняла его, несмотря на
although I could not at that time foresee that I should ever be in a position to repay my debt.” There was a note of defiance in her voice. It was then Fetyukovitch began his cross‐examination.	то, что и предвидеть еще тогда не могла, что хоть когда-нибудь в состоянии буду заплатить ему долг мой... В тоне голоса ее как бы почувствовался какой-то вызов. Именно в эту минуту вопросы перешли к Фетюковичу.
“Did that take place not here, but at the beginning of your acquaintance?” Fetyukovitch suggested cautiously, feeling his way, instantly scenting something favorable. I must mention in parenthesis that, though	— Это было еще не здесь, а в начале вашего знакомства? — осторожно подходя, подхватил Фетюкович, вмиг запредчувствовав нечто благоприятное. (Замечу в скобках,
Fetyukovitch had been brought from Petersburg partly	что он, несмотря на то, что был вызван из
at the instance of Katerina Ivanovna herself, he knew nothing about the episode of the four thousand roubles given her by Mitya, and of her “bowing to the ground to him.” She concealed this from him and said nothing about it, and that was	Петербурга отчасти и самою Катериною Ивановной, — все-таки не знал ничего об эпизоде о пяти тысячах, данных ей Митей еще в том городе и о «земном поклоне». Она этого не сказала ему и скрыла! И это было удивительно.
strange. It may be pretty certainly assumed that she	Можно с уверенностию предположить, что она сама, до
herself did not know till the very last minute whether she would speak of that episode in the court, and waited for the inspiration of the moment.	самой последней минуты, не знала: расскажет она этот эпизод на суде или нет и ждала какого-то вдохновения.)
No, I can never forget those moments. She began	Нет, никогда я не могу забыть этих минут! Она начала
telling her story. She told everything, the whole episode that Mitya had told Alyosha, and her bowing to the ground, and her reason. She told about her	рассказывать, она всё рассказала, весь этот эпизод, поведанный Митей Алеше, и «земной поклон», и причины,
father and her going to Mitya, and did not in one word, in a single hint, suggest that Mitya had	и про отца своего, и появление свое у Мити, и ни словом, ни единым намеком не упомянула о том, что
himself, through her sister, proposed they should	Митя, чрез сестру ее, сам предложил «прислать
“send him Katerina Ivanovna” to fetch the money. She generously concealed that and was not ashamed	к нему Катерину Ивановну за деньгами». Это она великодушно утаила и не устыдилась выставить наружу, что это она,
to make it appear as though she had of her	она сама, прибежала тогда к молодому офицеру, своим
own impulse run to the young officer, relying	собственным порывом, надеясь на что-то... чтобы выпросить
on something ... to beg him for the money. It was something tremendous! I turned cold and trembled as I listened. The court was hushed, trying to catch each word. It was something unexampled. Even from such a self‐willed and contemptuously proud girl as she was, such an extremely frank avowal,	у него денег. Это было нечто потрясающее. Я холодел и дрожал слушая, зала замерла, ловя каждое слово. Тут было что-то беспримерное, так что даже и от такой самовластной и презрительно-гордой девушки, как она, почти невозможно было ожидать такого высокооткровенного
such sacrifice, such self‐immolation, seemed incredible.	показания, такой жертвы, такого самозаклания. И для
And for what, for whom? To save the man who had	чего, для кого? Чтобы спасти своего изменника
deceived and insulted her and to help, in however	и обидчика, чтобы послужить хоть чем-нибудь, хоть
small a degree, in saving him, by creating a strong impression in his favor. And, indeed, the figure of the young officer who, with a respectful bow to the innocent girl, handed her his last four thousand roubles—all he had in the world—was thrown into a very sympathetic and attractive light, but ...	малым, к спасению его, произведя в его пользу хорошее впечатление! И в самом деле: образ офицера, отдающего свои последние пять тысяч рублей — всё, что у него оставалось в жизни, — и почтительно преклонившегося пред невинною девушкой, выставился весьма симпатично
I had a painful misgiving at heart! I felt that calumny might come of it later (and it did, in fact, it did). It was repeated all over the town afterwards with spiteful laughter that the story	и привлекательно, но... у меня больно сжалось сердце! Я почувствовал, что может выйти потом (да и вышла потом, вышла!) клевета! Со злобным смешком говорили потом во всем городе, что рассказ, может
was perhaps not quite complete—that is, in the	быть, не совсем был точен, именно в том месте, где
statement that the officer had let the young lady	офицер отпустил от себя девицу «будто бы только
depart “with nothing but a respectful bow.” It was hinted that something was here omitted.	с почтительным поклоном». Намекали, что тут нечто
“And even if nothing had been omitted, if this were the whole story,” the most highly respected of our	«пропущено». «Да если б и не было пропущено, если б и всё правда была, — говорили даже самые
ladies maintained, “even then it’s very doubtful whether it was creditable for a young girl to behave in that way, even for the sake of saving her father.”	почтенные наши дамы, — то и тогда еще неизвестно: очень ли благородно так поступить было девушке, даже хоть бы спасая отца?» И неужели
And can Katerina Ivanovna, with her intelligence, her morbid sensitiveness, have failed to understand that people would talk like that? She must have understood it, yet she made up her mind to tell	Катерина Ивановна, с ее умом, с ее болезненною проницательностью, не предчувствовала заранее, что так заговорят? Непременно предчувствовала, и вот решилась же сказать
everything. Of course, all these nasty little suspicions	всё! Разумеется, все эти грязненькие сомнения
as to the truth of her story only arose afterwards and at the first moment all were deeply impressed by it. As for the judges and the lawyers, they listened in reverent, almost shame‐faced silence to Katerina	в правде рассказа начались лишь потом, а в первую минуту всё и все были потрясены. Что же до членов суда, то Катерину Ивановну выслушали в благоговейном, так сказать, даже стыдливом
Ivanovna. The prosecutor did not venture upon even	молчании. Прокурор не позволил себе ни единого дальнейшего
one question on the subject. Fetyukovitch made a low bow to her. Oh, he was almost triumphant! Much ground had been gained. For a man to give his last four	вопроса на эту тему. Фетюкович глубоко поклонился ей. О, он почти торжествовал! Многое было приобретено: человек, отдающий, в благородном порыве, последние
thousand on a generous impulse and then for the same man to murder his father for the sake of robbing him of three thousand—the idea seemed too incongruous. Fetyukovitch felt that now the charge of theft, at least, was as good as disproved. “The case” was thrown into quite a different light. There was a wave of sympathy	пять тысяч, и потом тот же человек, убивающий отца ночью с целью ограбить его на три тысячи, — это было нечто отчасти и несвязуемое. По крайней мере хоть грабеж-то мог теперь устранить Фетюкович. «Дело» вдруг облилось каким-то новым светом. Что-то симпатичное
for Mitya. As for him.... I was told that once	пронеслось в пользу Мити. Он же... про него рассказывали,
or twice, while Katerina Ivanovna was giving her evidence, he jumped up from his seat, sank back again,	что он раз или два во время показания Катерины Ивановны вскочил было с места, потом упал опять на скамью
and hid his face in his hands. But when she had finished, he suddenly cried in a sobbing voice: “Katya, why have you ruined me?” and his sobs	и закрыл обеими ладонями лицо. Но когда она кончила, он вдруг рыдающим голосом воскликнул, простирая к ней руки: — Катя, зачем меня погубила!
were audible all over the court. But he instantly restrained himself, and cried again:	И громко зарыдал было на всю залу. Впрочем, мигом сдержал себя и опять прокричал:
“Now I am condemned!” Then he sat rigid in his place, with his teeth	— Теперь я приговорен! А затем как бы закоченел на месте, стиснув зубы
clenched and his arms across his chest. Katerina Ivanovna	и сжав крестом на груди руки. Катерина Ивановна
remained in the court and sat down in her place. She was pale and sat with her eyes cast down. Those	осталась в зале и села на указанный ей стул. Она
who were sitting near her declared that for a long	была бледна и сидела потупившись. Рассказывали
time she shivered all over as though in a fever. Grushenka was called.	бывшие близ нее, что она долго вся дрожала как в лихорадке. К допросу явилась Грушенька. Я подхожу близко к той катастрофе, которая,
I am approaching the sudden catastrophe which was	разразившись внезапно, действительно, может быть,
perhaps the final cause of Mitya’s ruin. For I am	погубила Митю. Ибо я уверен, да и все тоже,
convinced, so is every one—all the lawyers said the same afterwards—that if the episode had not	все юристы после так говорили, что не явись этого
occurred, the prisoner would at least have been recommended to mercy. But of that later. A few words first about Grushenka.	эпизода, преступнику по крайней мере дали бы снисхождение. Но об этом сейчас. Два слова лишь прежде о Грушеньке.
She, too, was dressed entirely in black, with her magnificent black shawl on her shoulders. She walked to the witness‐box with her smooth,	Она явилась в залу тоже вся одетая в черное, в своей прекрасной черной шали на плечах. Плавно,
noiseless tread, with the slightly swaying gait common in women of full figure. She looked steadily	своею неслышною походкой, с маленькою раскачкой, как ходят иногда полные женщины, приблизилась она
at the President, turning her eyes neither to the	к балюстраде, пристально смотря на председателя
right nor to the left. To my thinking she looked very handsome at that moment, and not at all pale, as the ladies alleged afterwards. They declared, too, that	и ни разу не взглянув ни направо, ни налево. По-моему, она была очень хороша собой в ту минуту и вовсе не бледна, как уверяли потом дамы. Уверяли тоже,
she had a concentrated and spiteful expression. I believe that she was simply irritated and painfully conscious of the contemptuous and inquisitive eyes of our scandal‐loving public. She was proud and could not stand contempt. She was one of those people who flare up, angry and eager to retaliate, at the mere suggestion of contempt. There was an element of timidity, too, of course, and inward	что у ней было какое-то сосредоточенное и злое лицо. Я думаю только, что она была раздражена и тяжело чувствовала на себе презрительно-любопытные взгляды жадной к скандалу нашей публики. Это был характер гордый, не выносящий презрения, один из таких, которые, чуть лишь заподозрят от кого презрение, — тотчас воспламеняются гневом и жаждой отпора. При этом была, конечно, и робость, и внутренний
shame at her own timidity, so it was not strange	стыд за эту робость, так что немудрено, что разговор
that her tone kept changing. At one moment it was angry, contemptuous and rough, and at another there was a sincere note of self‐ condemnation. Sometimes she spoke as though she were taking a desperate plunge; as though she felt, “I don’t care	ее был неровен — то гневлив, то презрителен и усиленно груб, то вдруг звучала искренняя сердечная нотка самоосуждения, самообвинения. Иногда же говорила так, как будто летела в какую- то пропасть: «всё-де
what happens, I’ll say it....” Apropos of her	равно, что бы ни вышло, а я все-таки скажу...»
acquaintance with Fyodor Pavlovitch, she remarked	Насчет знакомства своего с Федором Павловичем она
curtly, “That’s all nonsense, and was it my fault	резко заметила: «Всё пустяки, разве я виновата,
that he would pester me?” But a minute later she	что он ко мне привязался?» А потом через минуту прибавила:
added, “It was all my fault. I was laughing	«Я во всем виновата, я смеялась над тем и другим
at them both—at the old man and at him, too—and I brought both of them to this. It was all on account of me it happened.”	— и над стариком, и над этим — и их обоих до того довела. Из-за меня всё произошло». Как-то
Samsonov’s name came up somehow. “That’s nobody’s	коснулось дело до Самсонова: «Какое кому дело,
business,” she snapped at once, with a sort of insolent	— с каким-то наглым вызовом тотчас же огрызнулась
defiance. “He was my benefactor; he took me when I hadn’t a shoe to my foot, when my family had turned	она, — он был мой благодетель, он меня босоногую
me out.” The President reminded her, though	взял, когда меня родные из избы вышвырнули». Председатель,
very politely, that she must answer the questions	впрочем весьма вежливо, напомнил ей, что надо
directly, without going off into irrelevant details. Grushenka crimsoned and her eyes flashed. The envelope with the notes in it she had not seen,	отвечать прямо на вопросы, не вдаваясь в излишние подробности. Грушенька покраснела, и глаза ее сверкнули.
but had only heard from “that wicked wretch” that Fyodor Pavlovitch had an envelope with	Пакета с деньгами она не видала, а только слыхала от «злодея», что есть у Федора Павловича какой-то
notes for three thousand in it. “But that was all foolishness. I was only laughing. I wouldn’t have gone to him for anything.”	пакет с тремя тысячами. «Только это всё глупости, я смеялась, и ни за что бы туда не пошла...»
“To whom are you referring as ‘that wicked wretch’?” inquired the prosecutor.	— Про кого вы сейчас упомянули как о «злодее»? — осведомился прокурор.
“The lackey, Smerdyakov, who murdered his master and hanged himself last night.” She was, of course, at once asked what ground	— А про лакея, про Смердякова, что барина своего убил, а вчера повесился. Конечно, ее мигом спросили: какие же у ней
she had for such a definite accusation; but it appeared that she, too, had no grounds for it.	основания для такого решительного обвинения, но оснований не оказалось тоже и у ней никаких.
“Dmitri Fyodorovitch told me so himself; you can believe him. The woman who came between us has ruined	— Так Дмитрий Федорович мне сам говорил, ему и верьте.
him; she is the cause of it all, let me tell you,” Grushenka added. She seemed to be quivering with	Разлучница его погубила, вот что, всему одна она причиной, вот что, — вся как будто содрогаясь от
hatred, and there was a vindictive note in her voice.	ненависти, прибавила Грушенька, и злобная нотка зазвенела в ее голосе.
She was again asked to whom she was referring.	Осведомились, на кого она опять намекает.
“The young lady, Katerina Ivanovna there. She sent for me, offered me chocolate, tried to fascinate me. There’s not much true shame about her, I can tell you that....” At this point the President checked her sternly,	— А на барышню, на эту вот Катерину Ивановну. К себе меня тогда зазвала, шоколатом потчевала, прельстить хотела. Стыда в ней мало истинного, вот что... Тут председатель уже строго остановил ее, прося умерить
begging her to moderate her language. But the jealous woman’s heart was burning, and she did not care what she did.	свои выражения. Но сердце ревнивой женщины уже разгорелось, она готова была полететь хоть в бездну...
“When the prisoner was arrested at Mokroe,” the prosecutor	— При аресте в селе Мокром, — припоминая, спросил
asked, “every one saw and heard you run out of the	прокуpop, — все видели и слышали, как вы,
next room and cry out: ‘It’s all my fault. We’ll go to Siberia together!’ So you already believed him to have murdered his father?” “I don’t remember what I felt at the time,” answered Grushenka. “Every one was crying out that he had killed his father, and I felt that it was my	выбежав из другой комнаты, закричали: «Я во всем виновата, вместе в каторгу пойдем!» Стало быть, была уже и у вас в ту минуту уверенность, что он отцеубийца? — Я чувств моих тогдашних не помню, — ответила Грушенька, — все тогда закричали, что он отца убил, я и почувствовала,
fault, that it was on my account he had murdered him.	что это я виновата и что из-за меня он убил. А как
But when he said he wasn’t guilty, I believed him	он сказал, что неповинен, я ему тотчас поверила,
at once, and I believe him now and always shall believe him. He is not the man to tell a lie.”	и теперь верю, и всегда буду верить: не таков человек, чтобы солгал.
Fetyukovitch began his cross‐examination. I remember that among other things he asked about Rakitin	Вопросы перешли к Фетюковичу. Между прочим, я помню,
and the twenty‐five roubles “you paid him for bringing Alexey Fyodorovitch Karamazov to see you.”	он спросил про Ракитина и про двадцать пять рублей «за то, что привел к вам Алексея Федоровича Карамазова».
“There was nothing strange about his taking the money,”	— А что ж удивительного, что он деньги взял, — с презрительною
sneered Grushenka, with angry contempt. “He	злобой усмехнулась Грушенька, — он и всё ко
was always coming to me for money: he used to get thirty roubles a month at least out of me, chiefly for luxuries: he had enough to keep him without my help.”	мне приходил деньги канючить, рублей по тридцати, бывало, в месяц выберет, всё больше на баловство: пить-есть ему было на что и без моего.
“What led you to be so liberal to Mr. Rakitin?” Fetyukovitch asked, in spite of an uneasy movement on the part of the President.	— На каком же основании вы были так щедры к господину Ракитину? — подхватил Фетюкович, несмотря на то, что председатель сильно шевелился.
“Why, he is my cousin. His mother was my mother’s	— Да ведь он же мне двоюродный брат. Моя мать с его
sister. But he’s always besought me not to tell any one here of it, he is so dreadfully ashamed of me.” This fact was a complete surprise to every one;	матерью родные сестры. Он только всё молил меня никому про то здесь не сказывать, стыдился меня уж очень. Этот новый факт оказался совершенною неожиданностью для всех, никто про него до сих пор не знал во
no one in the town nor in the monastery, not even	всем городе, даже в монастыре, даже не знал Митя.
Mitya, knew of it. I was told that Rakitin turned purple with shame where he sat. Grushenka had somehow heard before she came into the court that he had given evidence against Mitya, and so she was angry. The whole effect on the public, of Rakitin’s speech, of his noble sentiments, of his	Рассказывали, что Ракитин побагровел от стыда на своем стуле. Грушенька еще до входа в залу как-то узнала, что он показал против Мити, а потому и озлилась. Вся давешняя речь господина Ракитина, всё благородство ее, все выходки на крепостное право, на гражданское
attacks upon serfdom and the political disorder of Russia, was this time finally ruined.	неустройство России — всё это уже окончательно на этот раз было похерено и уничтожено в общем
Fetyukovitch was satisfied: it was another godsend. Grushenka’s cross‐examination did not last long and,	мнении. Фетюкович был доволен: опять бог на шапку послал. Вообще же Грушеньку допрашивали не очень долго,
of course, there could be nothing particularly	да и не могла она, конечно, сообщить ничего
new in her evidence. She left a very disagreeable impression on the public; hundreds of contemptuous eyes were fixed upon her, as she finished giving her evidence and sat down again in the court, at	особенно нового. Оставила она в публике весьма неприятное впечатление. Сотни презрительных взглядов устремились на нее, когда она, кончив показание, уселась
a good distance from Katerina Ivanovna. Mitya was silent throughout her evidence. He sat as though turned to stone, with his eyes fixed on the ground.	в зале довольно далеко от Катерины Ивановны. Всё время, пока ее спрашивали, Митя молчал, как бы окаменев, опустив глаза в землю.
Ivan was called to give evidence. Chapter V. A Sudden Catastrophe I may note that he had been called before Alyosha.	Появился свидетелем Иван Федорович. V ВНЕЗАПНАЯ КАТАСТРОФА Замечу, что его вызвали было еще до Алеши. Но судебный
But the usher of the court announced to the President	пристав доложил тогда председателю, что, по внезапному
that, owing to an attack of illness or some sort of fit, the witness could not appear at the moment, but was ready to give his evidence as soon as he	нездоровью или какому-то припадку, свидетель не может явиться сейчас, но только что оправится, то когда угодно готов будет дать свое показание.
recovered. But no one seemed to have heard it and it only came out later.	Этого, впрочем, как-то никто не слыхал, и узнали
His entrance was for the first moment almost unnoticed.	уже впоследствии. Появление его в первую минуту было
The principal witnesses, especially the two rival	почти не замечено: главные свидетели, особенно две
ladies, had already been questioned. Curiosity was	соперницы, были уже допрошены; любопытство было
satisfied for the time; the public was feeling almost	пока удовлетворено. В публике чувствовалось даже
fatigued. Several more witnesses were still to	утомление. Предстояло еще выслушать несколько свидетелей,
be heard, who probably had little information to give after all that had been given. Time	которые, вероятно, ничего особенного не могли сообщить ввиду всего, что было уже сообщено. Время же уходило.
was passing. Ivan walked up with extraordinary slowness, looking at no one, and with his head bowed, as though plunged in gloomy thought. He was irreproachably	Иван Федорович приблизился как-то удивительно медленно, ни на кого не глядя и опустив даже голову, точно о чем-то нахмуренно соображая. Одет он был
dressed, but his face made a painful impression,	безукоризненно, но лицо его, на меня по крайней мере, произвело болезненное впечатление: было
on me at least: there was an earthy look in it, a look like a dying man’s. His eyes were lusterless; he raised them and looked slowly round the court.	в этом лице что-то как бы тронутое землей, что-то похожее на лицо помирающего человека. Глаза были мутны; он поднял их и медленно обвел ими
Alyosha jumped up from his seat and moaned “Ah!” I remember that, but it was hardly noticed.	залу. Алеша вдруг вскочил было со своего стула и простонал: ах! Я помню это. Но и это мало кто уловил.
The President began by informing him that he was a witness not on oath, that he might answer or refuse to answer, but that, of course, he must bear witness according to his conscience, and so on, and so on.	Председатель начал было с того, что он свидетель без присяги, что он может показывать или умолчать, но что, конечно, всё показанное должно быть по совести, и т. д., и т. д. Иван Федорович слушал
Ivan listened and looked at him blankly, but his	и мутно глядел на него; но вдруг лицо его стало
face gradually relaxed into a smile, and as soon as the President, looking at him in astonishment, finished, he laughed outright.	медленно раздвигаться в улыбку, и только что председатель, с удивлением на него смотревший, кончил говорить, он вдруг рассмеялся.
“Well, and what else?” he asked in a loud voice. There was a hush in the court; there was a feeling of something strange. The President showed signs of uneasiness. “You ... are perhaps still unwell?” he began, looking everywhere for the usher.	— Ну и что же еще? — громко спросил он. Всё затихло в зале, что-то как бы почувствовалось. Председатель забеспокоился. — Вы... может быть, еще не так здоровы? — проговорил он было, ища глазами судебного пристава.
“Don’t trouble yourself, your excellency, I am well enough and can tell you something interesting,”	— Не беспокойтесь, ваше превосходительство, я достаточно здоров и могу вам кое-что рассказать
Ivan answered with sudden calmness and respectfulness.	любопытное, — ответил вдруг совсем спокойно и почтительно Иван Федорович.
“You have some special communication to make?” the President went on, still mistrustfully.	— Вы имеете предъявить какое-нибудь особое сообщение? — всё еще с недоверчивостью продолжал председатель.
Ivan looked down, waited a few seconds and, raising his head, answered, almost stammering:	Иван Федорович потупился, помедлил несколько секунд и, подняв снова голову, ответил как бы заикаясь:
“No ... I haven’t. I have nothing particular.”	— Нет... не имею. Не имею ничего особенного.
They began asking him questions. He answered, as it	Ему стали предлагать вопросы. Он отвечал совсем
were, reluctantly, with extreme brevity, with a	как-то нехотя, как-то усиленно кратко, с каким-то
sort of disgust which grew more and more marked, though he answered rationally. To many questions	даже отвращением, всё более и более нараставшим, хотя, впрочем, отвечал все-таки толково. На многое
he answered that he did not know. He knew nothing of his father’s money relations with Dmitri.	отговорился незнанием. Про счеты отца с Дмитрием Федоровичем
“I wasn’t interested in the subject,” he added. Threats	ничего не знал. «И не занимался этим», — произнес
to murder his father he had heard from the prisoner. Of the money in the envelope he had heard from Smerdyakov. “The same thing over and over again,” he interrupted	он. Об угрозах убить отца слышал от подсудимого. Про деньги в пакете слышал от Смердякова... — Всё одно и то же, — прервал он вдруг с утомленным
suddenly, with a look of weariness. “I have nothing particular to tell the court.”	видом, — я ничего не могу сообщить суду особенного.
“I see you are unwell and understand your feelings,” the President began.	— Я вижу, вы нездоровы, и понимаю ваши чувства... — начал было председатель.
He turned to the prosecutor and the counsel for the defense to invite them to examine the witness, if necessary, when Ivan suddenly asked in an exhausted voice:	Он обратился было к сторонам, к прокурору и защитнику, приглашая их, если найдут нужным, предложить вопросы, как вдруг Иван Федорович изнеможенным голосом попросил:
“Let me go, your excellency, I feel very ill.”	— Отпустите меня, ваше превосходительство, я чувствую себя очень нездоровым.
And with these words, without waiting for permission,	И с этим словом, не дожидаясь позволения, вдруг
he turned to walk out of the court. But after taking	сам повернулся и пошел было из залы. Но, пройдя
four steps he stood still, as though he had reached a decision, smiled slowly, and went back. “I am like the peasant girl, your excellency ... you know. How does it go? ‘I’ll stand up if I like, and I won’t if I don’t.’ They were trying to put on her sarafan to take her to church to be married, and she said, ‘I’ll stand up if I like, and I won’t if I don’t.’... It’s in some book about the peasantry.”	шага четыре, остановился, как бы что-то вдруг обдумав, тихо усмехнулся и воротился опять на прежнее место. — Я, ваше превосходительство, как та крестьянская девка... знаете, как это: «Захоцу — вскоцу, захоцу —- не вскоцу». За ней ходят с сарафаном али с паневой, что ли, чтоб она вскочила, чтобы завязать и венчать везти, а она говорит: «Захоцу — вскоцу, захоцу —- не вскоцу»... Это в какой-то нашей народности...
“What do you mean by that?” the President asked severely. “Why, this,” Ivan suddenly pulled out a roll of notes.	— Что вы этим хотите сказать? — строго спросил председатель. — А вот, — вынул вдруг Иван Федорович пачку денег,
“Here’s the money ... the notes that lay in that envelope” (he nodded towards the table on which lay	— вот деньги... те самые, которые лежали вот в том пакете, — он кивнул на стол с вещественными
the material evidence), “for the sake of which our father was murdered. Where shall I put them? Mr. Superintendent, take them.”	доказательствами, — и из-за которых убили отца. Куда положить? Господин судебный пристав, передайте.
The usher of the court took the whole roll and handed it to the President.	Судебный пристав взял всю пачку и передал председателю.
“How could this money have come into your possession if it is the same money?” the President asked wonderingly.	— Каким образом могли эти деньги очутиться у вас... если это те самые деньги? — в удивлении проговорил председатель.
“I got them from Smerdyakov, from the murderer, yesterday....	— Получил от Смердякова, от убийцы, вчера. Был у
I was with him just before he hanged himself. It was he, not my brother, killed our father. He	него пред тем, как он повесился. Убил отца он, а
murdered him and I incited him to do it ... Who doesn’t desire his father’s death?”	не брат. Он убил, а я его научил убить... Кто не желает смерти отца?..
“Are you in your right mind?” broke involuntarily from the President. “I should think I am in my right mind ... in the same nasty mind as all of you ... as all these ... ugly	— Вы в уме или нет? — вырвалось невольно у председателя. — То-то и есть, что в уме... и в подлом уме, в таком же, как и вы, как и все эти... р-рожи!
faces.” He turned suddenly to the audience. “My father has been murdered and they pretend they are horrified,”	— обернулся он вдруг на публику. — Убили отца, а притворяются, что испугались, — проскрежетал
he snarled, with furious contempt. “They keep up	он с яростным презрением. — Друг пред другом кривляются.
the sham with one another. Liars! They all desire the death of their fathers. One reptile devours another.... If there hadn’t been a murder, they’d have been angry and gone home ill‐humored. It’s a	Лгуны! Все желают смерти отца. Один гад съедает другую гадину... Не будь отцеубийства — все бы они
spectacle they want! _Panem et circenses_. Though	рассердились и разошлись злые... Зрелищ! «Хлеба и
I am one to talk! Have you any water? Give me a drink for Christ’s sake!” He suddenly clutched his head.	зрелищ!» Впрочем, ведь и я хорош! Есть у вас вода или нет, дайте напиться, Христа ради! — схватил он вдруг себя за голову.
The usher at once approached him. Alyosha jumped	Судебный пристав тотчас к нему приблизился. Алеша
up and cried, “He is ill. Don’t believe him: he has brain fever.” Katerina Ivanovna rose	вдруг вскочил и закричал: «Он болен, не верьте ему, он в белой горячке!» Катерина Ивановна стремительно
impulsively from her seat and, rigid with horror, gazed at Ivan. Mitya stood up and greedily looked at his brother and listened to him with a wild, strange smile.	встала со своего стула и, неподвижная от ужаса, смотрела на Ивана Федоровича. Митя поднялся и с какою-то дикою искривленною улыбкой жадно смотрел и слушал брата.
“Don’t disturb yourselves. I am not mad, I am only	— Успокойтесь, не помешанный, я только убийца! —
a murderer,” Ivan began again. “You can’t expect	начал опять Иван. — С убийцы нельзя же спрашивать
eloquence from a murderer,” he added suddenly for some reason and laughed a queer laugh.	красноречия... — прибавил он вдруг для чего-то и искривленно засмеялся.
The prosecutor bent over to the President in obvious	Прокурор в видимом смятении нагнулся к председателю.
dismay. The two other judges communicated in agitated	Члены суда суетливо шептались между собой.
whispers. Fetyukovitch pricked up his ears as he	Фетюкович весь навострил уши, прислушиваясь. Зала
listened: the hall was hushed in expectation. The President seemed suddenly to recollect himself.	замерла в ожидании. Председатель вдруг как бы опомнился.
“Witness, your words are incomprehensible and impossible	— Свидетель, ваши слова непонятны и здесь невозможны.
here. Calm yourself, if you can, and tell your story	Успокойтесь, если можете, и расскажите...
... if you really have something to tell. How can you confirm your statement ... if indeed you are not delirious?” “That’s just it. I have no proof. That cur Smerdyakov won’t send you proofs from the other world	если вправду имеете что сказать. Чем вы можете подтвердить такое признание... если вы только не бредите? — То-то и есть, что не имею свидетелей. Собака Смердяков не пришлет с того света вам показание... в пакете.
... in an envelope. You think of nothing but envelopes—one	Вам бы всё пакетов, довольно и одного. Нет
is enough. I’ve no witnesses ... except one, perhaps,” he smiled thoughtfully.	у меня свидетелей... Кроме только разве одного, — задумчиво усмехнулся он.
“Who is your witness?”	— Кто ваш свидетель?
“He has a tail, your excellency, and that would be	— С хвостом, ваше превосходительство, не по форме
irregular! _Le diable n’existe point!_ Don’t pay attention: he is a paltry, pitiful devil,” he	будет! Le diable n’existe point! He обращайте внимания, дрянной, мелкий черт, — прибавил он, вдруг
added suddenly. He ceased laughing and spoke as it were, confidentially. “He is here somewhere, no	перестав смеяться и как бы конфиденциально, — он,
doubt—under that table with the material evidence	наверно, здесь где-нибудь, вот под этим столом с
on it, perhaps. Where should he sit if not there?	вещественными доказательствами, где ж ему сидеть,
You see, listen to me. I told him I don’t want to keep quiet, and he talked about the geological	как не там? Видите, слушайте меня: я ему сказал: не хочу молчать, а он про геологический переворот...
cataclysm ... idiocy! Come, release the monster ... he’s been singing a hymn. That’s because his heart is light! It’s like a drunken man in the street bawling how ‘Vanka went to Petersburg,’ and I would	глупости! Ну, освободите же изверга... он гимн запел, это потому, что ему легко! Всё равно что пьяная каналья загорланит, как «поехал Ванька в Питер», а я за две секунды радости отдал бы квадриллион
give a quadrillion quadrillions for two seconds of joy. You don’t know me! Oh, how stupid all this business	квадриллионов. Не знаете вы меня! О, как это всё
is! Come, take me instead of him! I didn’t	у вас глупо! Ну, берите же меня вместо него! Для чего
come for nothing.... Why, why is everything so stupid?...”	же нибудь я пришел... Отчего, отчего это всё, что ни есть, так глупо!..
And he began slowly, and as it were reflectively,	И он опять стал медленно и как бы в задумчивости
looking round him again. But the court was all excitement	оглядывать залу. Но уже всё заволновалось. Алеша
by now. Alyosha rushed towards him, but the court usher had already seized Ivan by the arm.	кинулся было к нему со своего места, но судебный пристав уже схватил Ивана Федоровича за руку.
“What are you about?” he cried, staring into	— Это что еще такое? — вскричал тот, вглядываясь
the man’s face, and suddenly seizing him by the shoulders,	в упор в лицо пристава, и вдруг, схватив его
he flung him violently to the floor. But the police	за плечи, яростно ударил об пол. Но стража уже подоспела,
were on the spot and he was seized. He screamed	его схватили, и тут он завопил неистовым воплем.
furiously. And all the time he was being removed, he yelled and screamed something incoherent. The whole court was thrown into confusion. I don’t remember everything as it happened. I was	И всё время, пока его уносили, он вопил и выкрикивал что-то несвязное. Поднялась суматоха. Я не упомню
excited myself and could not follow. I only know that afterwards, when everything was quiet again	всего в порядке, сам был взволнован и не мог уследить. Знаю только, что потом, когда уже всё
and every one understood what had happened, the court	успокоилось и все поняли, в чем дело, судебному
usher came in for a reprimand, though he very reasonably explained that the witness had been quite well,	приставу таки досталось, хотя он и основательно объяснил начальству, что свидетель был всё время здоров,
that the doctor had seen him an hour ago, when he had a slight attack of giddiness, but that, until	что его видел доктор, когда час пред тем с ним сделалась
he had come into the court, he had talked quite consecutively, so that nothing could have been foreseen—that he had, in fact, insisted on giving evidence. But before every one had completely	легкая дурнота, но что до входа в залу он всё говорил связно, так что предвидеть было ничего невозможно; что он сам, напротив, настаивал и непременно хотел дать показание. Но прежде чем хоть сколько-нибудь
regained their composure and recovered from	успокоились и пришли в себя, сейчас же вслед
this scene, it was followed by another. Katerina	за этою сценой разразилась и другая: с Катериной
Ivanovna had an attack of hysterics. She sobbed, shrieking loudly, but refused to leave the court,	Ивановной сделалась истерика. Она, громко взвизгивая,
struggled, and besought them not to remove her. Suddenly she cried to the President: “There is more evidence I must give at once ... at	зарыдала, но не хотела уйти, рвалась, молила, чтоб ее не уводили, и вдруг закричала председателю: — Я должна сообщить еще одно показание, немедленно...
once! Here is a document, a letter ... take it, read it quickly, quickly! It’s a letter from that monster ... that man there, there!” she pointed	немедленно!.. Вот бумага, письмо... возьмите, прочтите скорее, скорее! Это письмо этого изверга, вот этого,
to Mitya. “It was he killed his father, you will	этого! — она указывала на Митю. — Это он убил отца,
see that directly. He wrote to me how he would kill his father! But the other one is ill, he is ill, he is delirious!” she kept crying out, beside herself.	вы увидите сейчас, он мне пишет, как он убьет отца! А тот больной, больной, тот в белой горячке! Я уже три дня вижу, что он в горячке!
The court usher took the document she held out to	Так вскрикивала она вне себя. Судебный пристав взял
the President, and she, dropping into her chair, hiding her face in her hands, began convulsively	бумагу, которую она протягивала председателю, а она, упав на свой стул и закрыв лицо, начала
and noiselessly sobbing, shaking all over, and stifling every sound for fear she should be ejected from the	конвульсивно и беззвучно рыдать, вся сотрясаясь и подавляя малейший стон в боязни, что ее вышлют из
court. The document she had handed up was that letter Mitya had written at the “Metropolis” tavern, which	залы. Бумага, поданная ею, была то самое письмо Мити из трактира «Столичный город», которое
Ivan had spoken of as a “mathematical proof.” Alas!	Иван Федорович называл «математической» важности
its mathematical conclusiveness was recognized,	документом. Увы! за ним именно признали эту математичность,
and had it not been for that letter, Mitya might have escaped his doom or, at least, that doom would have been less terrible. It was, I repeat, difficult	и, не будь этого письма, может быть и не погиб бы Митя, или по крайней мере не погиб бы так ужасно! Повторяю, трудно было уследить за подробностями.
to notice every detail. What followed is still confused	Мне и теперь всё это представляется в такой суматохе.
to my mind. The President must, I suppose, have at once passed on the document to the judges,	Должно быть, председатель тут же сообщил новый
the jury, and the lawyers on both sides. I only	документ суду, прокурору, защитнику, присяжным.
remember how they began examining the witness. On being gently asked by the President whether	Я помню только, как свидетельницу начали спрашивать. На вопрос: успокоилась ли она? мягко
she had recovered sufficiently, Katerina Ivanovna exclaimed impetuously: “I am ready, I am ready! I am quite equal to answering	обращенный к ней председателем, Катерина Ивановна стремительно воскликнула: — Я готова, готова! Я совершенно в состоянии вам
you,” she added, evidently still afraid that she would somehow be prevented from giving evidence.	отвечать, — прибавила она, видимо всё еще ужасно боясь, что ее почему-нибудь не выслушают. Ее попросили
She was asked to explain in detail what this letter was and under what circumstances she received it.	объяснить подробнее: какое это письмо и при каких обстоятельствах она его получила?
“I received it the day before the crime was committed,	— Я получила его накануне самого преступления, а
but he wrote it the day before that, at the tavern—that	писал он его еще за день из трактира, стало быть,
is, two days before he committed the crime. Look,	за два дня до своего преступления — посмотрите,

---

it is written on some sort of bill!” she cried breathlessly.	оно написано на каком-то счете! — прокричала она
“He hated me at that time, because he had behaved contemptibly and was running after that creature ... and because he owed me that three thousand.... Oh! he was humiliated by that three thousand on account of his own meanness! This is how it happened about that three thousand. I beg you,	задыхаясь. — Он меня тогда ненавидел, потому что сам сделал подлый поступок и пошел за этою тварью... и потому еще, что должен был мне эти три тысячи... О, ему было обидно за эти три тысячи из-за своей же низости! Эти три тысячи вот как были — я вас
I beseech you, to hear me. Three weeks before he	прошу, я вас умоляю меня выслушать: еще за три
murdered his father, he came to me one morning. I	недели до того, как убил отца, он пришел ко мне утром.
knew he was in want of money, and what he wanted it for. Yes, yes—to win that creature and carry	Я знала, что ему надо деньги, и знала на что — вот, вот именно на то, чтобы соблазнить эту тварь и увезти
her off. I knew then that he had been false to	с собой. Я знала тогда, что уж он мне изменил и хочет
me and meant to abandon me, and it was I, I, who	бросить меня, и я, я сама протянула тогда ему эти
gave him that money, who offered it to him on the	деньги, сама предложила будто бы для того, чтоб отослать
pretext of his sending it to my sister in Moscow. And as I gave it him, I looked him in the face and	моей сестре в Москве, — и когда отдавала, то посмотрела
said that he could send it when he liked, ‘in	ему в лицо и сказала, что он может, когда хочет, послать,
a month’s time would do.’ How, how could he	«хоть еще через месяц». Ну как же, как же бы он
have failed to understand that I was practically	не понял, что я в глаза ему прямо говорила: «Тебе
telling him to his face, ‘You want money to be false	надо денег для измены мне с твоею тварью, так вот
to me with your creature, so here’s the money for you. I give it to you myself. Take it, if you	тебе эти деньги, я сама тебе их даю, возьми, если
have so little honor as to take it!’ I wanted to prove what he was, and what happened? He took it, he took it, and squandered it with that creature	ты так бесчестен, что возьмешь!..» Я уличить его хотела, и что же? Он взял, он их взял, и унес, и
in one night.... But he knew, he knew that I knew	истратил их с этою тварью там, в одну ночь... Но
all about it. I assure you he understood, too, that I gave him that money to test him, to see whether he was so lost to all sense of honor as to take	он понял, он понял, что я всё знаю, уверяю вас, что он тогда понял и то, что я, отдавая ему деньги, только пытаю его: будет ли он так бесчестен, что
it from me. I looked into his eyes and he looked	возьмет от меня, или нет? В глаза ему глядела, и
into mine, and he understood it all and he took it—he carried off my money!”	он мне глядел в глаза и всё понимал, всё понимал, и взял, и взял, и унес мои деньги!
“That’s true, Katya,” Mitya roared suddenly,	— Правда, Катя! — завопил вдруг Митя, — в глаза
“I looked into your eyes and I knew that you were dishonoring me, and yet I took your money. Despise	смотрел и понимал, что бесчестишь меня и все-таки
me as a scoundrel, despise me, all of you! I’ve deserved it!”	взял твои деньги! Презирайте подлеца, презирайте все, заслужил!
“Prisoner,” cried the President, “another word and I will order you to be removed.”	— Подсудимый, — вскричал председатель, — еще слово — я вас велю вывесть.
“That money was a torment to him,” Katya went on	— Эти деньги его мучили, — продолжала, судорожно
with impulsive haste. “He wanted to repay it me. He	торопясь, Катя, — он хотел мне их отдать, он хотел,
wanted to, that’s true; but he needed money for that creature, too. So he murdered his father, but he didn’t repay me, and went off with her to that	это правда, но ему деньги нужны были и для этой твари. Вот он и убил отца, а денег все-таки мне не отдал,
village where he was arrested. There, again, he squandered	а уехал с ней в ту деревню, где его схватили.
the money he had stolen after the murder of his	Там он опять прокутил эти деньги, которые украл
father. And a day before the murder he wrote me	у убитого им отца. А за день до того, как убил
this letter. He was drunk when he wrote it. I saw it at once, at the time. He wrote it from spite, and feeling certain, positively certain, that I should never show it to any one, even if he did	отца, и написал мне это письмо, написал пьяный, я сейчас тогда увидела, написал из злобы и зная, наверно зная, что я никому не покажу этого письма, даже
kill him, or else he wouldn’t have written it. For	если б он и убил. А то бы он не написал. Он знал,
he knew I shouldn’t want to revenge myself and	что я не захочу ему мстить и его погубить!
ruin him! But read it, read it attentively—more attentively, please—and you will see that he had described it all in his letter, all beforehand,	Но прочтите, прочтите внимательно, пожалуйста внимательнее, и вы увидите, что он в письме всё
how he would kill his father and where his money was kept. Look, please, don’t overlook that, there’s	описал, всё заранее: как убьет отца и где у того деньги лежат. Посмотрите, пожалуйста не
one phrase there, ‘I shall kill him as soon	пропустите, там есть одна фраза: «Убью, только бы
as Ivan has gone away.’ So he thought it all	уехал Иван». Значит, он заранее уж обдумал, как
out beforehand how he would kill him,” Katerina Ivanovna pointed out to the court with venomous and malignant triumph. Oh! it was clear she had studied every line of that letter and detected every meaning	он убьет, — злорадно и ехидно подсказывала суду Катерина Ивановна. О, видно было, что она до тонкости вчиталась в это роковое письмо и изучила
underlining it. “If he hadn’t been drunk, he wouldn’t have written to me; but, look, everything is written	в нем каждую черточку. — Не пьяный он бы мне не написал,
there beforehand, just as he committed the murder after. A complete program of it!” she exclaimed frantically. She was reckless now of all consequences to herself, though, no doubt, she had foreseen them even	но посмотрите, там всё описано вперед, всё точь-в-точь, как он потом убил, вся программа! Так восклицала она вне себя и уж, конечно, презирая все для себя последствия, хотя, разумеется, их предвидела
a month ago, for even then, perhaps, shaking with anger, she had pondered whether to show it at the trial or not. Now she had taken the fatal plunge. I remember that the letter was read aloud by the	еще, может, за месяц тому, потому что и тогда еще, может быть, содрогаясь от злобы, мечтала: «Не прочесть ли это суду?» Теперь же как бы полетела с горы. Помню, кажется, именно тут же письмо было прочитано вслух
clerk, directly afterwards, I believe. It made an	секретарем и произвело потрясающее впечатление.
overwhelming impression. They asked Mitya whether he admitted having written the letter.	Обратились к Мите с вопросом: «Признает ли он это письмо?»
“It’s mine, mine!” cried Mitya. “I shouldn’t	— Мое, мое! — воскликнул Митя. — Не пьяный бы
have written it, if I hadn’t been drunk!... We’ve	не написал!.. За многое мы друг друга ненавидели,
hated each other for many things, Katya, but I swear, I swear I loved you even while I hated you, and you didn’t love me!”	Катя, но клянусь, клянусь, я тебя и ненавидя любил, а ты меня — нет!
He sank back on his seat, wringing his hands in despair.	Он упал на свое место, ломая руки в отчаянии.
The prosecutor and counsel for the defense began cross‐examining her, chiefly to ascertain what had induced her to conceal such a document and to give her evidence in quite a different tone and spirit just before. “Yes, yes. I was telling lies just now. I was	Прокурор и защитник стали предлагать перекрестные вопросы, главное в том смысле: «что, дескать, побудило вас давеча утаить такой документ и показывать прежде совершенно в другом духе и тоне?» — Да, да, я давеча солгала, всё лгала, против
lying against my honor and my conscience, but I wanted to save him, for he has hated and despised me so!” Katya cried madly. “Oh, he has despised me	чести и совести, но я хотела давеча спасти его, потому что он меня так ненавидел и так презирал, — как безумная воскликнула Катя. — О, он презирал меня
horribly, he has always despised me, and do you know, he has despised me from the very moment that I bowed	ужасно, презирал всегда, и знаете, знаете — он презирал меня с самой той минуты, когда я ему тогда в ноги
down to him for that money. I saw that.... I felt it at once at the time, but for a long time I wouldn’t believe it. How often I have read it in his eyes, ‘You came of yourself, though.’ Oh, he didn’t understand,	за эти деньги поклонилась. Я увидала это... Я сейчас тогда же это почувствовала, но я долго себе не верила. Сколько раз я читала в глазах его: «Все-таки ты сама тогда ко мне пришла». О, он не понял, он не понял
he had no idea why I ran to him, he can suspect nothing but baseness, he judged me by himself, he	ничего, зачем я тогда прибежала, он способен подозревать только низость! Он мерил на себя,
thought every one was like himself!” Katya hissed furiously, in a perfect frenzy. “And he only wanted to marry me, because I’d inherited a fortune, because of that, because of that! I always suspected	он думал, что и все такие, как он, — яростно проскрежетала Катя, совсем уже в исступлении. — А жениться он на мне захотел потому только, что я получила наследство, потому, потому! Я всегда подозревала,
it was because of that! Oh, he is a brute! He was	что потому! О, это зверь! Он всю жизнь был уверен,
always convinced that I should be trembling with shame all my life before him, because I went to him	что я всю жизнь буду пред ним трепетать от стыда
then, and that he had a right to despise me for ever	за то, что тогда приходила, и что он может вечно
for it, and so to be superior to me—that’s why he	за это презирать меня, а потому первенствовать,
wanted to marry me! That’s so, that’s all so! I tried to conquer him by my love—a love that knew no bounds. I even tried to forgive his faithlessness;	— вот почему он на мне захотел жениться! Это так, это всё так! Я пробовала победить его моею любовью, любовью без конца, даже измену его хотела снести,
but he understood nothing, nothing! How could he understand indeed? He is a monster! I only received	но он ничего, ничего не понял. Да разве он может что-нибудь понять! Это изверг! Это письмо
that letter the next evening: it was brought me	я получила только на другой день вечером, мне из
from the tavern—and only that morning, only	трактира принесли, а еще утром, еще утром в тот день,
that morning I wanted to forgive him everything, everything—even his treachery!” The President and the prosecutor, of course, tried to calm her. I can’t help thinking that they felt	я хотела было всё простить ему, всё, даже его измену! Конечно, председатель и прокурор ее успокоивали. Я уверен, что им всем было даже, может быть,
ashamed of taking advantage of her hysteria and of listening to such avowals. I remember hearing them say to her, “We understand how hard it is for you; be sure we are able to feel for you,” and so on,	самим стыдно так пользоваться ее исступлением и выслушивать такие признания. Я помню, я слышал, как они говорили ей: «Мы понимаем, как вам тяжело, поверьте, мы способны чувствовать», и проч., и проч.,
and so on. And yet they dragged the evidence out	— а показания-то все-таки вытянули от обезумевшей
of the raving, hysterical woman. She described	женщины в истерике. Она, наконец, описала с
at last with extraordinary clearness, which is	чрезвычайною ясностью, которая так часто,
so often seen, though only for a moment, in such	хотя и мгновенно, мелькает даже в минуты такого
over‐wrought states, how Ivan had been nearly	напряженного состояния, как Иван Федорович почти
driven out of his mind during the last two months trying to save “the monster and murderer,” his brother. “He tortured himself,” she exclaimed, “he was always trying to minimize his brother’s guilt and confessing to me that he, too, had never loved his	сходил с ума во все эти два месяца на том, чтобы спасти «изверга и убийцу», своего брата. — Он себя мучил, — восклицала она, — он всё хотел уменьшить его вину, признаваясь мне, что он
father, and perhaps desired his death himself. Oh, he has a tender, over‐ tender conscience! He	и сам не любил отца и, может быть, сам желал его смерти. О, это глубокая, глубокая совесть! Он
tormented himself with his conscience! He told me everything, everything! He came every day and talked to me as his only friend. I have the honor to be his only friend!” she cried suddenly with	замучил себя совестью! Он всё мне открывал, всё, он приходил ко мне и говорил со мной каждый день как с единственным другом своим. Я имею честь быть его единственным другом! — воскликнула она
a sort of defiance, and her eyes flashed. “He had	вдруг, точно как бы с каким-то вызовом, засверкав
been twice to see Smerdyakov. One day he came	глазами. — Он ходил к Смердякову два раза. Однажды
to me and said, ‘If it was not my brother, but Smerdyakov committed the murder’ (for the legend was circulating everywhere that Smerdyakov had done it), ‘perhaps I too am guilty, for Smerdyakov knew I didn’t like	он пришел ко мне и говорит: если убил не брат, а Смердяков (потому что эту басню пустили здесь все, что убил Смердяков), то, может быть, виновен и я, потому что Смердяков знал, что я не люблю отца и, может
my father and perhaps believed that I desired my father’s death.’ Then I brought out that letter	быть, думал, что я желаю смерти отца. Тогда я
and showed it him. He was entirely convinced that	вынула это письмо и показала ему, и он уж совсем
his brother had done it, and he was overwhelmed by it. He couldn’t endure the thought that his own brother	убедился, что убил брат, и это уже совсем сразило его. Он не мог снести, что его родной брат — отцеубийца!
was a parricide! Only a week ago I saw that it was	Еще неделю назад я видела, что он от этого
making him ill. During the last few days he has talked incoherently in my presence. I saw his mind was giving way. He walked about, raving; he was seen	болен. В последние дни он, сидя у меня, бредил. Я видела, что он мешается в уме. Он ходил и бредил,
muttering in the streets. The doctor from Moscow, at my request, examined him the day before yesterday and told me that he was on the eve of brain	его видели так по улицам. Приезжий доктор, по моей просьбе, его осматривал третьего дня и сказал мне,
fever—and all on his account, on account of this	что он близок к горячке, — всё чрез него, всё чрез
monster! And last night he learnt that Smerdyakov was dead! It was such a shock that it drove him out of his mind ... and all through this monster, all for the sake of saving the monster!”	изверга! А вчера он узнал, что Смердяков умер — это его так поразило, что он сошел с ума... и всё от изверга, всё на том, чтобы спасти изверга!
Oh, of course, such an outpouring, such an avowal is only possible once in a lifetime—at the hour of death, for instance, on the way to the scaffold! But	О, разумеется, так говорить и так признаваться можно только какой-нибудь раз в жизни — в предсмертную минуту, например, всходя на эшафот. Но Катя именно
it was in Katya’s character, and it was such a moment in her life. It was the same impetuous Katya	была в своем характере и в своей минуте. Это была
who had thrown herself on the mercy of a young	та же самая стремительная Катя, которая кинулась
profligate to save her father; the same Katya who had just before, in her pride and chastity, sacrificed herself and her maidenly modesty before all these	тогда к молодому развратнику, чтобы спасти отца; та же самая Катя, которая давеча, пред всею этою публикой, гордая и целомудренная, принесла себя и девичий стыд свой в жертву, рассказав про
people, telling of Mitya’s generous conduct, in	«благородный поступок Мити», чтобы только лишь сколько-нибудь
the hope of softening his fate a little. And now,	смягчить ожидавшую его участь. И вот теперь точно
again, she sacrificed herself; but this time it was	так же она тоже принесла себя в жертву, но уже
for another, and perhaps only now—perhaps only at this moment—she felt and knew how dear that other was to her! She had sacrificed herself in terror for him, conceiving all of a sudden that he had ruined himself by his confession that it was he who had	за другого, и, может быть, только лишь теперь, только в эту минуту, впервые почувствовав и осмыслив вполне, как дорог ей этот другой человек! Она пожертвовала собою в испуге за него, вдруг вообразив, что он
committed the murder, not his brother, she had	погубил себя своим показанием, что это он убил,
sacrificed herself to save him, to save his good name, his reputation!	а не брат, пожертвовала, чтобы спасти его, его славу, его репутацию! И, однако, промелькнула
And yet one terrible doubt occurred to one—was she lying in her description of her former relations with	страшная вещь: лгала ли она на Митю, описывая бывшие
Mitya?—that was the question. No, she had not intentionally	свои к нему отношения, — вот вопрос. Нет, нет, она
slandered him when she cried that Mitya despised	не клеветала намеренно, крича, что Митя презирал
her for her bowing down to him! She believed it herself. She had been firmly convinced, perhaps ever	ее за земной поклон! Она сама верила в это, она была глубоко убеждена, с самого, может быть, этого
since that bow, that the simple‐hearted Mitya, who even then adored her, was laughing at her and despising her. She had loved him with an hysterical,	поклона, что простодушный, обожавший ее еще тогда Митя смеется над ней и презирает ее. И только из гордости она сама привязалась к нему тогда любовью,
“lacerated” love only from pride, from wounded pride, and that love was not like love, but more	истерическою и надорванною, из уязвленной гордости, и эта любовь походила не на любовь, а на мщение. О,
like revenge. Oh! perhaps that lacerated love would have grown into real love, perhaps Katya longed for nothing more than that, but Mitya’s faithlessness had wounded her to the bottom of her heart, and her heart could not forgive him. The moment of revenge had come upon her suddenly, and all that had	может быть, эта надорванная любовь и выродилась бы в настоящую, может, Катя ничего и не желала, как этого, но Митя оскорбил ее изменой до глубины души, и душа не простила. Минута же мщения
been accumulating so long and so painfully in the offended woman’s breast burst out all at once	слетела неожиданно, и всё так долго и больно скоплявшееся в груди обиженной женщины разом,
and unexpectedly. She betrayed Mitya, but she betrayed herself, too. And no sooner had she given full expression to her feelings than the tension of course was over and she was overwhelmed with shame. Hysterics	и опять-таки неожиданно, вырвалось наружу. Она предала Митю, но предала и себя! И, разумеется, только что успела высказаться, напряжение порвалось,
began again: she fell on the floor, sobbing and	и стыд подавил ее. Опять началась истерика, она упала,
screaming. She was carried out. At that moment Grushenka, with a wail, rushed towards Mitya before they had time to prevent her.	рыдая и выкрикивая. Ее унесли. В ту минуту, когда ее выносили, с воплем бросилась к Мите Грушенька со своего места, так что ее и удержать не успели.
“Mitya,” she wailed, “your serpent has destroyed	— Митя! — завопила она, — погубила тебя твоя змея!
you! There, she has shown you what she is!” she shouted to the judges, shaking with anger. At a signal	Вон она вам себя показала! — прокричала она, сотрясаясь
from the President they seized her and tried to	от злобы, суду. По мановению председателя ее схватили
remove her from the court. She wouldn’t allow it.	и стали выводить из залы. Она не давалась, билась
She fought and struggled to get back to Mitya. Mitya uttered a cry and struggled to get to her. He was overpowered. Yes, I think the ladies who came to see the spectacle	и рвалась назад к Мите. Митя завопил и тоже рванулся к ней. Им овладели. Да, полагаю, что наши зрительницы дамы остались
must have been satisfied—the show had been a varied	довольны: зрелище было богатое. Затем помню,
one. Then I remember the Moscow doctor appeared on the scene. I believe the President had previously sent the court usher to arrange for medical aid	как появился приезжий московский доктор. Кажется, председатель еще и прежде того посылал пристава,
for Ivan. The doctor announced to the court that the sick man was suffering from a dangerous attack of brain fever, and that he must be at once removed.	чтобы распорядиться оказать Ивану Федоровичу пособие. Доктор доложил суду, что больной в опаснейшем припадке горячки и что следовало бы немедленно его увезти.
In answer to questions from the prosecutor and the counsel for the defense he said that the patient had come to him of his own accord the day before yesterday and that he had warned him that he had such an attack coming on, but he had not consented to be looked after. “He was certainly not in a normal state of mind: he told me himself that he saw visions when he was awake, that he met several persons in the street, who were dead, and that Satan visited him every evening,” said the doctor, in conclusion. Having given his evidence, the celebrated	На вопросы прокурора и защитника подтвердил, что пациент сам приходил к нему третьего дня и что он предрек ему тогда же скорую горячку, но что лечиться он не захотел. «Был же он положительно не в здравом состоянии ума, сам мне признавался, что наяву видит видения, встречает на улице разных лиц, которые уже померли, и что к нему каждый вечер ходит в гости сатана», — заключил доктор. Дав свое показание,
doctor withdrew. The letter produced by Katerina	знаменитый врач удалился. Представленное
Ivanovna was added to the material proofs. After some deliberation, the judges decided to proceed with the trial and to enter both the unexpected	Катериной Ивановной письмо было присоединено к вещественным доказательствам. По совещании суд постановил: продолжать судебное следствие, а оба
pieces of evidence (given by Ivan and Katerina Ivanovna) on the protocol.	неожиданные показания (Катерины Ивановны и Ивана Федоровича) занести в протокол.
But I will not detail the evidence of the other witnesses, who only repeated and confirmed what had been	Но уже не буду описывать дальнейшего судебного следствия. Да и показания остальных свидетелей были лишь
said before, though all with their characteristic	повторением и подтверждением прежних, хотя все со
peculiarities. I repeat, all was brought together	своими характерными особенностями. Но повторяю,
in the prosecutor’s speech, which I shall quote immediately. Every one was excited, every one was	всё сведется в одну точку в речи прокурора, к которой и перейду сейчас. Все были в возбуждении, все
electrified by the late catastrophe, and all were	были наэлектризованы последнею катастрофой и со
awaiting the speeches for the prosecution and the	жгучим нетерпением ждали поскорее лишь развязки,
defense with intense impatience. Fetyukovitch was obviously shaken by Katerina Ivanovna’s evidence. But the prosecutor was triumphant. When all the evidence had been taken, the court was adjourned	речей сторон и приговора. Фетюкович был видимо потрясен показаниями Катерины Ивановны. Зато торжествовал прокурор. Когда кончилось судебное следствие, был объявлен перерыв заседания, продолжавшийся
for almost an hour. I believe it was just eight o’clock when the President returned to his seat and our prosecutor, Ippolit Kirillovitch, began his speech. Chapter VI. The Prosecutor’s Speech. Sketches Of Character	почти час. Наконец председатель открыл судебные прения. Кажется, было ровно восемь часов вечера, когда наш прокурор, Ипполит Кириллович, начал свою обвинительную речь. VI РЕЧЬ ПРОКУРОРА. ХАРАКТЕРИСТИКА
Ippolit Kirillovitch began his speech, trembling	Начал Ипполит Кириллович свою обвинительную
with nervousness, with cold sweat on his forehead,	речь, весь сотрясаясь нервною дрожью, с холодным,
feeling hot and cold all over by turns. He described	болезненным потом на лбу и висках, чувствуя озноб и жар во всем теле попеременно. Он сам так потом
this himself afterwards. He regarded this speech as his _chef‐d’œuvre_, the _chef‐d’œuvre_ of his whole life, as his swan‐song. He died, it is true, nine months later of rapid consumption, so that he had	рассказывал. Он считал эту речь за свой chef d’oeuvre, за chef d’oeuvre всей своей жизни, за лебединую песнь свою. Правда, девять месяцев спустя он и помер от злой чахотки, так что действительно, как
the right, as it turned out, to compare himself	оказалось, имел бы право сравнить себя с лебедем, поющим свою последнюю песнь, если бы
to a swan singing his last song. He had put his whole heart and all the brain he had into that speech. And poor Ippolit Kirillovitch unexpectedly revealed that at least some feeling for the public welfare and “the eternal question” lay concealed in him. Where his speech really excelled was in its sincerity. He genuinely believed in the prisoner’s guilt;	предчувствовал свой конец заранее. В эту речь он вложил всё свое сердце и всё сколько было у него ума и неожиданно доказал, что в нем таились и гражданское чувство, и «проклятые» вопросы, по крайней мере поскольку наш бедный Ипполит Кириллович мог их вместить в себе. Главное, тем взяло его слово, что было искренно: он искренно верил
he was accusing him not as an official duty only,	в виновность подсудимого; не на заказ, не по должности
and in calling for vengeance he quivered with a genuine passion “for the security of society.” Even the ladies in the audience, though they remained	только обвинял его и, взывая к «отмщению», действительно сотрясался желанием «спасти общество». Даже дамская наша публика, в конце концов враждебная
hostile to Ippolit Kirillovitch, admitted that	Ипполиту Кирилловичу, сознавалась, однако,
he made an extraordinary impression on them. He began in a breaking voice, but it soon gained strength and filled the court to the end of his speech. But as soon as he had finished, he almost fainted.	в чрезвычайном вынесенном впечатлении. Начал он надтреснутым, срывающимся голосом, но потом очень скоро голос его окреп и зазвенел на всю залу, и так до конца речи. Но только что кончил ее, то чуть не упал в обморок.
“Gentlemen of the jury,” began the prosecutor,	«Господа присяжные заседатели, — начал обвинитель,
“this case has made a stir throughout Russia.	— настоящее дело прогремело по всей России. Но
But what is there to wonder at, what is there	чему бы, кажется, удивляться, чего так особенно
so peculiarly horrifying in it for us? We are so accustomed to such crimes! That’s what’s	ужасаться? Нам-то, нам-то особенно? Ведь мы такие привычные ко всему этому люди! В том и ужас наш,
so horrible, that such dark deeds have ceased to horrify us. What ought to horrify us is that	что такие мрачные дела почти перестали для нас быть ужасными! Вот чему надо ужасаться, привычке
we are so accustomed to it, and not this or that isolated crime. What are the causes of our indifference, our lukewarm attitude to such deeds, to such signs	нашей, а не единичному злодеянию того или другого индивидуума. Где же причины нашего равнодушия, нашего чуть тепленького отношения к таким делам, к таким
of the times, ominous of an unenviable future? Is	знамениям времени, пророчествующим нам незавидную
it our cynicism, is it the premature exhaustion of intellect and imagination in a society that is	будущность? В цинизме ли нашем, в раннем ли истощении ума и воображения столь молодого еще нашего
sinking into decay, in spite of its youth? Is it	общества, но столь безвременно одряхлевшего? В
that our moral principles are shattered to their foundations, or is it, perhaps, a complete lack of such principles among us? I cannot answer such questions; nevertheless they are disturbing, and every citizen not only must, but ought to be harassed by them. Our newborn and	расшатанных ли до основания нравственных началах наших или в том, наконец, что этих нравственных начал, может быть, у нас совсем даже и не имеется? Не разрешаю эти вопросы, тем не менее они мучительны, и всякий гражданин не то что должен, а обязан страдать
still timid press has done good service to the public already, for without it we should never have heard	ими. Наша начинающаяся, робкая еще наша пресса оказала уже, однако, обществу некоторые услуги, ибо никогда бы мы без нее не узнали, сколько-нибудь
of the horrors of unbridled violence and moral degradation which are continually made known by the press, not	в полноте, про те ужасы разнузданной воли и нравственного падения, которые беспрерывно передает она на своих
merely to those who attend the new jury courts established	страницах уже всем, не одним только посещающим залы нового гласного суда, дарованного нам в
in the present reign, but to every one. And what do we read almost daily? Of things beside which	настоящее царствование. И что же мы читаем почти повседневно? О, про такие вещи поминутно,
the present case grows pale, and seems almost commonplace.	пред которыми даже теперешнее дело бледнеет и представляется почти чем-то уже обыкновенным.
But what is most important is that the majority of	Но важнее всего то, что множество наших русских,
our national crimes of violence bear witness to a	национальных наших уголовных дел, свидетельствуют именно о чем-то всеобщем, о какой-то общей беде,
widespread evil, now so general among us that it is difficult to contend against it.	прижившейся с нами и с которой, как со всеобщим злом, уже трудно бороться. Вот там молодой блестящий
“One day we see a brilliant young officer of high society, at the very outset of his career, in a cowardly underhand way, without a pang of conscience,	офицер высшего общества, едва начинающий свою жизнь и карьеру, подло, в тиши, безо всякого
murdering an official who had once been his benefactor, and the servant girl, to steal his own I.O.U. and what ready money he could find on him; ‘it will	угрызения совести, зарезывает мелкого чиновника, отчасти бывшего своего благодетеля, и служанку его, чтобы похитить свой долговой документ, а вместе и остальные денежки чиновника: "пригодятся-де для
come in handy for my pleasures in the fashionable world and for my career in the future.’ After murdering them, he puts pillows under the head of each of his victims; he goes away. Next, a young	великосветских моих удовольствий и для карьеры моей впереди". Зарезав обоих, уходит, подложив обоим мертвецам под головы подушки. Там молодой герой,
hero ‘decorated for bravery’ kills the mother of his chief and benefactor, like a highwayman, and to	обвешанный крестами за храбрость, разбойнически умерщвляет на большой дороге мать своего вождя
urge his companions to join him he asserts that	и благодетеля и, подговаривая своих товарищей,
‘she loves him like a son, and so will follow all his directions and take no precautions.’ Granted that he is a monster, yet I dare not say in these days that he is unique. Another man will not commit the murder, but will feel and think like him, and is as dishonorable in soul. In silence, alone	уверяет, что "она любит его как родного сына, и потому последует всем его советам и не примет предосторожностей". Пусть это изверг, но я теперь, в наше время, не смею уже сказать, что это только единичный изверг. Другой и не зарежет, но подумает и почувствует точно так же, как он, в душе своей бесчестен точно так же,
with his conscience, he asks himself perhaps,	как он. В тиши, наедине со своею совестью, может
‘What is honor, and isn’t the condemnation of bloodshed a prejudice?’	быть, спрашивает себя: "Да что такое честь, и не предрассудок
“Perhaps people will cry out against me that	ли кровь?" Может быть, крикнут против меня и
I am morbid, hysterical, that it is a monstrous	скажут, что я человек болезненный, истерический,
slander, that I am exaggerating. Let them say so—and	клевещу чудовищно, брежу, преувеличиваю. Пусть,
heavens! I should be the first to rejoice if it were so! Oh, don’t believe me, think of me as morbid,	пусть, — и боже, как бы я был рад тому первый! О, не верьте мне, считайте меня за больного, но все-таки
but remember my words; if only a tenth, if only a twentieth part of what I say is true—even so it’s	запомните слова мои: ведь если только хоть десятая, хоть двадцатая доля в словах моих правда, то ведь и тогда ужасно! Посмотрите, господа, посмотрите,
awful! Look how our young people commit suicide, without asking themselves Hamlet’s question	как у нас застреливаются молодые люди: о, без малейших гамлетовских вопросов о том: "Что будет
what there is beyond, without a sign of such a question,	там?", без признаков этих вопросов, как будто
as though all that relates to the soul and to what	эта статья о духе нашем и о всем, что ждет нас за
awaits us beyond the grave had long been erased in	гробом, давно похерена в их природе, похоронена
their minds and buried under the sands. Look at	и песком засыпана. Посмотрите, наконец, на наш разврат,
our vice, at our profligates. Fyodor Pavlovitch, the luckless victim in the present case, was almost	на наших сладострастников. Федор Павлович, несчастная жертва текущего процесса, есть пред иными из них
an innocent babe compared with many of them. And yet we all knew him, ‘he lived among us!’... “Yes, one day perhaps the leading intellects of	почти невинный младенец. А ведь мы все его знали, "он между нами жил"... Да, психологией русского преступления займутся, может быть, когда-нибудь первенствующие
Russia and of Europe will study the psychology of Russian crime, for the subject is worth it. But this study will come later, at leisure, when all the tragic topsy‐turvydom of to‐day is farther behind us, so that it’s possible to examine it with more	умы, и наши и европейские, ибо тема стоит того. Но это изучение произойдет когда-нибудь после, уже на досуге, и когда вся трагическая безалаберщина нашей настоящей минуты отойдет на более отдаленный план, так что ее уже можно будет рассмотреть и умнее, и беспристрастнее, чем, например, люди, как
insight and more impartiality than I can do. Now we are either horrified or pretend	я, могут сделать. Теперь же мы или ужасаемся, или
to be horrified, though we really gloat	притворяемся, что ужасаемся, а сами, напротив,
over the spectacle, and love strong and eccentric sensations which tickle our cynical, pampered idleness. Or, like little children, we brush the	смакуем зрелище как любители ощущений сильных, эксцентрических, шевелящих нашу цинически-ленивую праздность, или, наконец, как малые дети, отмахиваем
dreadful ghosts away and hide our heads in the pillow so as to return to our sports and merriment as soon as they have vanished. But we must one day begin life in sober earnest, we must look	от себя руками страшные призраки и прячем голову в подушку, пока пройдет страшное видение, с тем чтобы потом тотчас же забыть его в веселии и играх. Но когда-нибудь надо же и нам начать нашу жизнь трезво и вдумчиво, надо же и нам бросить взгляд на себя
at ourselves as a society; it’s time we tried to grasp something of our social position, or at least to make a beginning in that direction.	как на общество, надо же и нам хоть что-нибудь в нашем общественном деле осмыслить или только хоть начать осмысление наше. Великий писатель
“A great writer[9] of the last epoch, comparing	предшествовавшей эпохи, в финале величайшего из произведений своих, олицетворяя всю Россию в виде
Russia to a swift troika galloping to an unknown goal, exclaims, ‘Oh, troika, birdlike troika, who invented thee!’ and adds, in proud ecstasy, that all the peoples of the world stand aside respectfully to make way for the recklessly galloping troika to pass. That may be, they may stand aside, respectfully or no, but in my poor opinion the great writer	скачущей к неведомой цели удалой русской тройки, восклицает: "Ах, тройка, птица тройка, кто тебя выдумал!" — и в гордом восторге прибавляет, что пред скачущею сломя голову тройкой почтительно сторонятся все народы. Так, господа, это пусть, пусть сторонятся, почтительно или нет, но, на мой грешный взгляд, гениальный художник
ended his book in this way either in an access of	закончил так или в припадке младенчески невинного
childish and naïve optimism, or simply in fear of the censorship of the day. For if the troika were drawn by his heroes, Sobakevitch, Nozdryov, Tchitchikov, it could reach no rational goal, whoever might be driving it. And those were the heroes of an older generation, ours are worse specimens still....”	прекрасномыслия, или просто боясь тогдашней цензуры. Ибо если в его тройку впрячь только его же героев, Собакевичей, Ноздревых и Чичиковых, то кого бы ни посадить ямщиком, ни до чего путного на таких конях не доедешь! А это только еще прежние кони, которым далеко до теперешних, у нас почище...»
At this point Ippolit Kirillovitch’s speech was interrupted by applause. The liberal significance of this simile was appreciated. The applause was, it’s true, of brief duration, so that the President did not think it necessary to caution the public,	Здесь речь Ипполита Кирилловича была прервана рукоплесканиями. Либерализм изображения русской тройки понравился. Правда, сорвалось лишь два-три клака, так что председатель не нашел даже нужным обратиться к публике с угрозою «очистить залу»
and only looked severely in the direction of the offenders. But Ippolit Kirillovitch was encouraged; he had never been applauded before! He had been all his life unable to get a hearing, and now he suddenly had an opportunity of securing the ear of all Russia.	и лишь строго поглядел в сторону клакеров. Но Ипполит Кириллович был ободрен: никогда-то ему до сих пор не аплодировали! Человека столько лет не хотели слушать и вдруг возможность на всю Россию высказаться!
“What, after all, is this Karamazov family, which has gained such an unenviable notoriety	«В самом деле, — продолжал он, — что такое это семейство Карамазовых, заслужившее вдруг такую
throughout Russia?” he continued. “Perhaps I am exaggerating, but it seems to me that certain fundamental features of the educated class of to‐day are reflected in this family picture—only, of	печальную известность по всей даже России? Может быть, я слишком преувеличиваю, но мне кажется, что в картине этой семейки как бы мелькают некоторые общие основные элементы нашего современного интеллигентного общества — о, не все элементы, да и мелькнуло лишь в микроскопическом
course, in miniature, ‘like the sun in a drop of water.’ Think of that unhappy, vicious, unbridled	виде, "как солнце в малой капле вод", но всё же нечто отразилось, всё же нечто сказалось. Посмотрите на этого несчастного, разнузданного и развратного
old man, who has met with such a melancholy end,	старика, этого "отца семейства", столь печально покончившего
the head of a family! Beginning life of noble birth,	свое существование. Родовой дворянин, начавший карьеру
but in a poor dependent position, through an unexpected	бедненьким приживальщиком, чрез нечаянную и неожиданную
marriage he came into a small fortune. A petty knave, a toady and buffoon, of fairly good, though undeveloped, intelligence, he was, above all, a moneylender, who grew bolder with growing prosperity. His abject and servile characteristics disappeared, his malicious and sarcastic cynicism was all that remained. On the spiritual side he was undeveloped, while his vitality was excessive. He	женитьбу схвативший в приданое небольшой капитальчик, вначале мелкий плут и льстивый шут, с зародышем умственных способностей, довольно, впрочем, неслабых, и прежде всего ростовщик. С годами, то есть с нарастанием капитальчика, он ободряется. Приниженность и заискивание исчезают, остается лишь насмешливый и злой циник и сладострастник. Духовная сторона вся похерена, а жажда жизни чрезвычайная. Свелось
saw nothing in life but sensual pleasure, and he brought his children up to be the same. He had no feelings for his duties as a father. He ridiculed those duties. He left his little children to the servants, and was glad to be rid of them, forgot	на то, что, кроме сладострастных наслаждений, он ничего в жизни и не видит, так учит и детей своих. Отеческих духовных каких-нибудь обязанностей — никаких. Он над ними смеется, он воспитывает своих маленьких детей на заднем дворе и рад, что их от него увозят.
about them completely. The old man’s maxim was _Après moi le déluge_. He was an example of everything that is opposed to civic duty, of the most complete and malignant individualism. ‘The world may burn for aught I care, so long as I am all right,’ and he was all right; he was content,	Забывает об них даже вовсе. Все нравственные правила старика — apres moi le déluge. Всё, что есть обратного понятию о гражданине, полнейшее, даже враждебное отъединение от общества: "Гори хоть весь свет огнем, было бы одному мне хорошо". И ему хорошо, он вполне
he was eager to go on living in the same way for	доволен, он жаждет прожить так еще двадцать — тридцать
another twenty or thirty years. He swindled his own son and spent his money, his maternal inheritance,	лет. Он обсчитывает родного сына и на его же деньги, на наследство матери его, которые не хочет
on trying to get his mistress from him. No, I don’t intend to leave the prisoner’s defense altogether to my talented colleague from Petersburg. I will speak the truth myself, I can well understand what resentment he had heaped up in his son’s heart against him. “But enough, enough of that unhappy old man; he	отдать ему, отбивает у него, у сына же своего, любовницу. Нет, я не хочу уступать защиту подсудимого высокоталантливому защитнику, прибывшему из Петербурга. Я и сам скажу правду, я и сам понимаю ту сумму негодования, которую он накопил в сердце своего сына. Но довольно, довольно
has paid the penalty. Let us remember, however, that he was a father, and one of the typical fathers	об этом несчастном старике, он получил свою мзду. Вспомним, однако, что это отец, и один из современных
of to‐day. Am I unjust, indeed, in saying that he	отцов. Обижу ли я общество, сказав, что это
is typical of many modern fathers? Alas! many	один даже из многих современных отцов? Увы, столь многие из современных отцов лишь не высказываются
of them only differ in not openly professing	столь цинически, как этот, ибо лучше воспитаны,
such cynicism, for they are better educated, more cultured, but their philosophy is essentially the	лучше образованны, а в сущности — почти такой же,
same as his. Perhaps I am a pessimist, but you have	как и он, философии. Но пусть я пессимист,
agreed to forgive me. Let us agree beforehand,	пусть. Мы уж условились, что вы меня прощаете. Уговоримся заранее: вы мне не верьте, не верьте, я буду
you need not believe me, but let me speak. Let me say what I have to say, and remember something of my words.	говорить, а вы не верьте. Но все-таки дайте мне высказаться, все-таки кое-что из моих слов
“Now for the children of this father, this head of a family. One of them is the prisoner before us, all the rest of my speech will deal with him. Of the other two I will speak only cursorily.	не забудьте. Но вот, однако, дети этого старика, этого отца семейства: один пред нами на скамье подсудимых, об нем вся речь впереди; про других скажу лишь вскользь. Из этих других, старший — есть
“The elder is one of those modern young men of brilliant education and vigorous intellect, who has lost all faith in everything. He has denied and rejected	один из современных молодых людей с блестящим образованием, с умом довольно сильным, уже ни во что, однако, не верующим, многое, слишком уже многое в жизни отвергшим
much already, like his father. We have all heard	и похерившим, точь-в-точь как и родитель его. Мы
him, he was a welcome guest in local society. He	все его слышали, он в нашем обществе был принят
never concealed his opinions, quite the contrary in fact, which justifies me in speaking rather openly	дружелюбно. Мнений своих он не скрывал, даже напротив, совсем напротив, что и дает мне смелость говорить
of him now, of course, not as an individual,	теперь о нем несколько откровенно, конечно
but as a member of the Karamazov family. Another personage closely connected with the case died here by his own hand last night. I mean an afflicted	не как о частном лице, а лишь как о члене семьи Карамазовых. Здесь умер вчера, самоубийством, на краю города, один болезненный идиот, сильно
idiot, formerly the servant, and possibly the illegitimate	привлеченный к настоящему делу, бывший слуга
son, of Fyodor Pavlovitch, Smerdyakov. At the preliminary inquiry, he told me with hysterical tears how the young Ivan Karamazov had horrified him by his	и, может быть, побочный сын Федора Павловича, Смердяков. Он с истерическими слезами рассказывал мне на предварительном следствии, как этот молодой Карамазов, Иван Федорович, ужаснул его своим
spiritual audacity. ‘Everything in the world is lawful according to him, and nothing must be forbidden in the future—that is what he always	духовным безудержем. "Всё, дескать, по-ихнему, позволено, что ни есть в мире, и ничего впредь не должно быть запрещено, — вот они чему меня всё
taught me.’ I believe that idiot was driven out of his mind by this theory, though, of course, the epileptic attacks from which he suffered, and this	учили". Кажется, идиот на этом тезисе, которому обучили его, и сошел с ума окончательно, хотя, конечно, повлияли на умственное расстройство его и падучая болезнь, и вся эта страшная, разразившаяся в их
terrible catastrophe, have helped to unhinge his faculties. But he dropped one very interesting observation,	доме катастрофа. Но у этого идиота промелькнуло одно весьма и весьма любопытное замечание, сделавшее
which would have done credit to a more intelligent	бы честь и поумнее его наблюдателю, вот почему даже
observer, and that is, indeed, why I’ve mentioned it: ‘If there is one of the sons that is	я об этом и заговорил: "Если есть, — сказал он мне, — который из сыновей более похожий на
like Fyodor Pavlovitch in character, it is Ivan Fyodorovitch.’ “With that remark I conclude my sketch of his character,	Федора Павловича по характеру, так это он, Иван Федорович!" На этом замечании я прерываю начатую
feeling it indelicate to continue further. Oh,	характеристику, не считая деликатным продолжать далее.
I don’t want to draw any further conclusions and croak like a raven over the young man’s future.	О, я не хочу выводить дальнейших заключений и, как ворон, каркать молодой судьбе одну только гибель. Мы видели еще сегодня здесь, в этой зале,
We’ve seen to‐day in this court that there are still	что непосредственная сила правды еще живет
good impulses in his young heart, that family feeling has not been destroyed in him by lack of faith and cynicism, which have come to him rather by inheritance than by the exercise of independent thought.	в его молодом сердце, что еще чувства семейной привязанности не заглушены в нем безверием и нравственным цинизмом, приобретенным больше по наследству, чем истинным страданием мысли. Затем
“Then the third son. Oh, he is a devout and modest youth, who does not share his elder brother’s gloomy and destructive theory of life. He has sought	другой сын, — о, это еще юноша, благочестивый и смиренный, в противоположность мрачному растлевающему мировоззрению его брата, ищущий прилепиться,
to cling to the ‘ideas of the people,’ or to what goes by that name in some circles of our	так сказать, к "народным началам", или к тому, что у нас называют этим мудреным словечком в иных теоретических углах мыслящей интеллигенции нашей.
intellectual classes. He clung to the monastery, and	Он, видите ли, прилепился к монастырю; он чуть было
was within an ace of becoming a monk. He seems to me to have betrayed unconsciously, and so early,	сам не постригся в монахи. В нем, кажется мне, как бы бессознательно, и так рано, выразилось то
that timid despair which leads so many in our unhappy society, who dread cynicism and its corrupting influences, and mistakenly attribute all the mischief	робкое отчаяние, с которым столь многие теперь в нашем бедном обществе, убоясь цинизма и разврата его и ошибочно приписывая всё зло европейскому просвещению,
to European enlightenment, to return to their ‘native soil,’ as they say, to the bosom, so	бросаются, как говорят они, к "родной почве", так
to speak, of their mother earth, like frightened children, yearning to fall asleep on the withered	сказать, в материнские объятия родной земли, как дети, напуганные призраками, и у иссохшей груди расслабленной
bosom of their decrepit mother, and to sleep there for ever, only to escape the horrors that terrify them. “For my part I wish the excellent and gifted young man every success; I trust that his youthful idealism and impulse towards the ideas of the people may	матери жаждут хотя бы только спокойно заснуть и даже всю жизнь проспать, лишь бы не видеть их пугающих ужасов. С моей стороны я желаю доброму и даровитому юноше всего лучшего, желаю, чтоб его юное прекраснодушие и стремление к народным началам
never degenerate, as often happens, on the moral side into gloomy mysticism, and on the political into blind chauvinism—two elements which are even a greater menace to Russia than the premature decay, due to misunderstanding and gratuitous	не обратилось впоследствии, как столь часто оно случается, со стороны нравственной в мрачный мистицизм, а со стороны гражданской в тупой шовинизм — два качества, грозящие, может быть, еще большим злом нации, чем даже раннее растление от ложно понятого
adoption of European ideas, from which his elder brother is suffering.” Two or three people clapped their hands at	и даром добытого европейского просвещения, каким страдает старший брат его».
the mention of chauvinism and mysticism. Ippolit Kirillovitch had been, indeed, carried away by his own eloquence.	За шовинизм и мистицизм опять раздались было два-три клака. И уж конечно, Ипполит Кириллович
All this had little to do with the case in hand, to say nothing of the fact of its being somewhat vague, but the sickly and consumptive man was overcome by the desire to express himself once in his life.	увлекся, да и всё это мало подходило к настоящему делу, не говоря уже о том, что вышло довольно неясно, но уж слишком захотелось высказаться чахоточному
People said afterwards that he was actuated by unworthy motives in his criticism of Ivan, because the latter	и озлобленному человеку хоть раз в своей жизни. У нас потом говорили, что в характеристике Ивана Федоровича он руководился чувством даже
had on one or two occasions got the better	неделикатным, потому что тот раз или два публично
of him in argument, and Ippolit Kirillovitch, remembering it, tried now to take his revenge. But I	осадил его в спорах, и Ипполит Кириллович, помня это, захотел теперь отомстить. Но не знаю, можно
don’t know whether it was true. All this was only introductory, however, and the speech passed to more direct consideration of the case.	ли было так заключить. Во всяком случае, всё это было только введением, затем речь пошла прямее и ближе к делу. «Но вот третий сын отца современного семейства,
“But to return to the eldest son,” Ippolit Kirillovitch went on. “He is the prisoner before us. We have his	— продолжал Ипполит Кириллович, — он на скамье подсудимых,
life and his actions, too, before us; the fatal day has come and all has been brought to	он перед нами. Перед нами и его подвиги, его жизнь и дела его: пришел срок, и всё развернулось, всё
the surface. While his brothers seem to stand for	обнаружилось. В противоположность "европеизму"
‘Europeanism’ and ‘the principles of the people,’ he seems to represent Russia as she is. Oh, not all Russia, not all! God preserve us, if it were!	и "народным началам" братьев своих, он как бы изображает собою Россию непосредственную — о, не всю, не всю, и боже сохрани, если бы всю! И, однако же,
Yet, here we have her, our mother Russia, the very scent and sound of her. Oh, he is spontaneous, he is a marvelous mingling of good and evil, he is a lover of culture and Schiller, yet he brawls in taverns and plucks out the beards of his boon companions. Oh, he, too, can be good and noble, but only when all goes well with him. What is more, he can be carried off his feet, positively carried off his feet by noble ideals, but only if they come of themselves, if they fall from heaven for him, if they need not be paid for. He dislikes paying for anything, but is very fond of receiving, and that’s so with him in everything. Oh, give him every possible good in life (he couldn’t be content with less), and put no obstacle in his way, and he will show that he, too, can be noble. He is not greedy, no, but he must have money, a great deal of money, and you will see how generously, with what scorn of filthy lucre, he will fling it all away in the reckless dissipation of one night. But if he has not money, he will show what he is ready to do to get it when he is in great need of it.	тут она, наша Россеюшка, пахнет ею, слышится она, матушка. О, мы непосредственны, мы зло и добро в удивительнейшем смешении, мы любители просвещения и Шиллера и в то же время мы бушуем по трактирам и вырываем у пьянчужек, собутыльников наших, бороденки. О, и мы бываем хороши и прекрасны, но только тогда, когда нам самим хорошо и прекрасно. Напротив, мы даже обуреваемы — именно обуреваемы — благороднейшими идеалами, но только с тем условием, чтоб они достигались сами собою, упадали бы к нам на стол с неба и, главное, чтобы даром, даром, чтобы за них ничего не платить. Платить мы ужасно не любим, зато получать очень любим, и это во всем. О, дайте, дайте нам всевозможные блага жизни (именно всевозможные, дешевле не помиримся) и особенно не препятствуйте нашему нраву ни в чем, и тогда и мы докажем, что можем быть хороши и прекрасны. Мы не жадны, нет, но, однако же, подавайте нам денег, больше, больше, как можно больше денег, и вы увидите, как великодушно, с каким презрением к презренному металлу мы разбросаем их в одну ночь в безудержном кутеже. А не дадут нам денег, так мы покажем, как мы их сумеем достать, когда нам очень того
But all this later, let us take events in their chronological order.	захочется. Но об этом после, будем следить по порядку.
“First, we have before us a poor abandoned child,	Прежде всего пред нами бедный заброшенный мальчик,
running about the back‐ yard ‘without boots	"на заднем дворе без сапожек", как выразился давеча
on his feet,’ as our worthy and esteemed fellow citizen,	наш почтенный и уважаемый согражданин, увы, происхождения
of foreign origin, alas! expressed it just now. I repeat it again, I yield to no one the defense of the criminal. I am here to accuse him, but to defend him also. Yes, I, too, am human; I, too,	иностранного! Еще раз повторю — никому не уступлю защиту подсудимого! Я обвинитель, я и защитник. Да-с, и мы люди, и мы человеки, и мы сумеем взвесить
can weigh the influence of home and childhood on the	то, как могут повлиять на характер первые впечатления
character. But the boy grows up and becomes an officer;	детства и родного гнездышка. Но вот мальчик уже юноша, уже молодой человек, офицер; за буйные поступки и за вызов на поединок ссылают его
for a duel and other reckless conduct he is exiled to one of the remote frontier towns of Russia. There he led a wild life as an officer. And, of course, he needed money, money before all things, and so after prolonged disputes he came to a settlement	в один из отдаленных пограничных городков нашей благодатной России. Там он служит, там и кутит, и конечно — большому кораблю большое и плавание. Нам надо средств-с, средств прежде всего, и вот, после долгих споров, порешено у него с отцом на последних
with his father, and the last six thousand was	шести тысячах рублях, и их ему высылают. Заметьте,
sent him. A letter is in existence in which he practically gives up his claim to the rest and settles his conflict with his father over the inheritance on the payment of this six thousand.	он выдал документ, и существует письмо его, в котором он от остального почти отрекается и этими шестью тысячами препирание с отцом по наследству
“Then came his meeting with a young girl of lofty character and brilliant education. Oh, I do not	оканчивает. Тут происходит его встреча с молодою, высокого характера и развития девушкой. О, я
venture to repeat the details; you have only just heard them. Honor, self‐sacrifice were shown there, and I will be silent. The figure of the young officer, frivolous and profligate, doing homage	не смею повторять подробностей, вы их только что слышали: тут честь, тут самоотвержение, и я умолкаю. Образ молодого человека, легкомысленного
to true nobility and a lofty ideal, was shown in	и развратного, но склонившегося пред истинным благородством,
a very sympathetic light before us. But the other side of the medal was unexpectedly turned to us immediately after in this very court. Again I will not venture to conjecture why it happened so, but there	пред высшею идеей, мелькнул перед нами чрезвычайно симпатично. Но вдруг после того, в этой же самой зале суда последовала совсем неожиданно и оборотная сторона медали. Опять-таки не смею пускаться в догадки и удержусь анализировать — почему так последовало. Но, однако, были же причины —
were causes. The same lady, bathed in tears of long‐concealed indignation, alleged that he, he of all men, had despised her for her action, which, though incautious, reckless perhaps, was still dictated by lofty and generous motives. He, he, the girl’s betrothed, looked at her with that smile of mockery, which was	почему так последовало. Эта же самая особа, вся в слезах негодования, долго таившегося, объявляет нам, что он же, он же первый и презирал ее за ее неосторожный, безудержный, может быть, порыв, но всё же возвышенный, всё же великодушный. У него же, у жениха этой девушки, и промелькнула прежде всех та насмешливая улыбка, которую она лишь
more insufferable from him than from any one. And knowing that he had already deceived her (he had deceived her, believing that she was bound to endure everything from him, even treachery), she	от него одного не могла снести. Зная, что он уже изменил ей (изменил в убеждении, что она уже всё должна вперед сносить от него, даже измену его),
intentionally offered him three thousand roubles,	зная это, она нарочно предлагает ему три тысячи
and clearly, too clearly, let him understand that	рублей и ясно, слишком ясно дает ему при этом понять,
she was offering him money to deceive her. ‘Well, will you take it or not, are you so lost to shame?’ was the dumb question in her scrutinizing eyes. He looked at her, saw clearly what was in her mind	что предлагает ему деньги на измену ей же: "Что ж, примешь или нет, будешь ли столь циничен", — говорит она ему молча своим судящим и испытующим взглядом. Он глядит на нее, понимает ее мысли совершенно
(he’s admitted here before you that he understood it all), appropriated that three thousand unconditionally, and squandered it in two days with the new object of his affections.	(он ведь сам сознался здесь при вас, что он всё понимал) и безусловно присвояет себе эти три тысячи и прокучивает их в два дня с своею новою возлюбленной! Чему
“What are we to believe then? The first legend of the young officer sacrificing his last farthing	же верить? Первой ли легенде — порыву ли высокого благородства, отдающего последние средства для
in a noble impulse of generosity and doing reverence	жизни и преклоняющегося пред добродетелью, или
to virtue, or this other revolting picture? As	оборотной стороне медали, столь отвратительной?
a rule, between two extremes one has to find the mean, but in the present case this is not true.	Обыкновенно в жизни бывает так, что при двух противоположностях правду надо искать посередине; в настоящем случае
The probability is that in the first case he was	это буквально не так. Вероятнее всего, что в первом
genuinely noble, and in the second as genuinely base. And why? Because he was of the broad Karamazov character—that’s just what I am leading	случае он был искренно благороден, а во втором случае так же искренно низок. Почему? А вот именно потому, что мы натуры широкие, карамазовские, — я ведь к тому и веду, — способные вмещать всевозможные
up to—capable of combining the most incongruous contradictions, and capable of the greatest heights and of the greatest depths. Remember the brilliant remark made by a young	противоположности и разом созерцать обе бездны, бездну над нами, бездну высших идеалов, и бездну под нами, бездну самого низшего и зловонного падения. Вспомните блестящую мысль, высказанную давеча молодым
observer who has seen the Karamazov family at close	наблюдателем, глубоко и близко созерцавшим всю семью
quarters—Mr. Rakitin: ‘The sense of their own	Карамазовых, господином Ракитиным: "Ощущение низости
degradation is as essential to those reckless,	падения так же необходимо этим разнузданным,
unbridled natures as the sense of their lofty generosity.’	безудержным натурам, как и ощущение высшего благородства",
And that’s true, they need continually this unnatural	— и это правда: именно им нужна эта неестественная
mixture. Two extremes at the same moment, or they are miserable and dissatisfied and their existence is incomplete. They are wide, wide as mother Russia; they include everything and put up with everything. “By the way, gentlemen of the jury, we’ve just touched	смесь постоянно и беспрерывно. Две бездны, две бездны, господа, в один и тот же момент — без того мы несчастны и неудовлетворены, существование наше неполно. Мы широки, широки, как вся наша матушка Россия, мы всё вместим и со всем уживемся! Кстати, господа присяжные заседатели, мы коснулись теперь этих
upon that three thousand roubles, and I will venture to anticipate things a little. Can you conceive that a man like that, on receiving that sum and in such a way, at the price of such shame, such disgrace, such utter degradation, could have been	трех тысяч рублей, и я позволю себе несколько забежать вперед. Вообразите только, что он, этот характер, получив тогда эти деньги, да еще таким образом, чрез такой стыд, чрез такой позор, чрез последней степени унижение, — вообразите только,
capable that very day of setting apart half that sum, that very day, and sewing it up in a little bag, and would have had the firmness of character to carry it about with him for a whole month	что он в тот же день возмог будто бы отделить из них половину, зашить в ладонку и целый месяц потом иметь твердость носить их у себя на шее, несмотря
afterwards, in spite of every temptation and his extreme need of it! Neither in drunken debauchery	на все соблазны и чрезвычайные нужды! Ни в пьяном
in taverns, nor when he was flying into the country,	кутеже по трактирам, ни тогда, когда ему пришлось
trying to get from God knows whom, the money so essential to him to remove the object of his affections from being tempted by his father, did he bring himself to touch that little bag! Why, if only	лететь из города доставать бог знает у кого деньги, необходимейшие ему, чтоб увезть свою возлюбленную от соблазнов соперника, отца своего, — он не осмеливается притронуться к этой ладонке. Да хоть именно для того только, чтобы не
to avoid abandoning his mistress to the rival of whom he was so jealous, he would have been certain to have	оставлять свою возлюбленную на соблазны старика, к которому он так ревновал, он должен бы был распечатать
opened that bag and to have stayed at home to keep	свою ладонку и остаться дома неотступным сторожем
watch over her, and to await the moment when she	своей возлюбленной, ожидая той минуты, когда она
would say to him at last ‘I am yours,’ and to fly with her far from their fatal surroundings. “But no, he did not touch his talisman, and what is the reason he gives for it? The chief reason,	скажет ему наконец: "Я твоя", чтоб лететь с нею куда-нибудь подальше из теперешней роковой обстановки. Но нет, он не касается своего талисмана, и под каким же предлогом? Первоначальный
as I have just said, was that when she would say,	предлог, мы сказали, был именно тот, что когда ему
‘I am yours, take me where you will,’ he might have the wherewithal to take her. But that first reason,	скажут: "Я твоя, вези меня куда хочешь", то было бы на что увезти. Но этот первый предлог, по
in the prisoner’s own words, was of little weight beside the second. While I have that money on me,	собственным словам подсудимого, побледнел перед вторым. Поколь, дескать, я ношу на себе эти деньги
he said, I am a scoundrel, not a thief, for I can always go to my insulted betrothed, and, laying down	— "я подлец, но не вор", ибо всегда могу пойти к оскорбленной мною невесте и, выложив пред нею эту
half the sum I have fraudulently appropriated, I	половину всей обманно присвоенной от нее суммы,
can always say to her, ‘You see, I’ve squandered half	всегда могу ей сказать: "Видишь, я прокутил половину
your money, and shown I am a weak and immoral man, and, if you like, a scoundrel’ (I use the	твоих денег и доказал тем, что я слабый и безнравственный человек и, если хочешь, подлец (я
prisoner’s own expressions), ‘but though I am a scoundrel, I am not a thief, for if I had been a thief, I shouldn’t have brought you back this half of the money, but should have taken it as I did	выражаюсь языком самого подсудимого), но хоть и подлец, а не вор, ибо если бы был вором, то не принес бы тебе этой половины оставшихся денег, а присвоил бы и ее, как и первую половину". Удивительное
the other half!’ A marvelous explanation! This	объяснение факта! Этот самый бешеный, но слабый
frantic, but weak man, who could not resist the temptation of accepting the three thousand roubles at the	человек, не могший отказаться от соблазна принять три тысячи рублей при таком позоре, — этот самый
price of such disgrace, this very man suddenly develops the most stoical firmness, and carries about a thousand roubles without daring to touch	человек ощущает вдруг в себе такую стоическую твердость и носит на своей шее тысячи рублей, не смея до них дотронуться! Сообразно ли это хоть
it. Does that fit in at all with the character we	сколько-нибудь с разбираемым нами характером? Нет,
have analyzed? No, and I venture to tell you how	и я позволю себе вам рассказать, как бы поступил
the real Dmitri Karamazov would have behaved in such circumstances, if he really had brought himself to put away the money. “At the first temptation—for instance, to entertain	в таком случае настоящий Дмитрий Карамазов, если бы даже и в самом деле решился зашить свои деньги в ладонку. При первом же соблазне — ну хоть чтоб опять чем потешить ту же новую возлюбленную, с которой
the woman with whom he had already squandered half the money—he would have unpicked his little bag and have taken out some hundred roubles, for why should he have taken back precisely half the money, that is, fifteen hundred roubles? why not fourteen hundred? He could just as well have said	уже прокутил первую половину этих же денег, — он бы расшил свою ладонку и отделил от нее, ну, положим, на первый случай хоть только сто рублей, ибо к чему-де непременно относить половину, то есть полторы тысячи, довольно и тысячи четырехсот рублей — ведь всё то же выйдет: "подлец, дескать,
then that he was not a thief, because he brought back fourteen hundred roubles. Then another time	а не вор, потому что всё же хоть тысячу четыреста рублей да принес назад, а вор бы все взял и ничего не принес". Затем еще через несколько времени

---

he would have unpicked it again and taken out another	опять расшил бы ладонку и опять вынул уже вторую
hundred, and then a third, and then a fourth, and before the end of the month he would have taken the last note but one, feeling that if he took back only a hundred it would answer the purpose, for a thief would have stolen it all. And then he would	сотню, затем третью, затем четвертую, и не далее как к концу месяца вынул бы наконец предпоследнюю сотню: дескать, и одну сотню принесу назад, всё то же ведь выйдет: "подлец, а не вор. Двадцать девять сотен прокутил, а всё же одну возвратил, вор бы и ту не возвратил". И, наконец, уже прокутив эту
have looked at this last note, and have said to himself,	предпоследнюю сотню, посмотрел бы на последнюю и сказал
‘It’s really not worth while to give back one hundred;	бы себе: "А ведь и впрямь не стоит относить одну
let’s spend that, too!’ That’s how the real Dmitri Karamazov, as we know him, would have behaved. One cannot imagine anything more incongruous with	сотню — давай и ту прокучу!" Вот как бы поступил настоящий Дмитрий Карамазов, какого мы знаем! Легенда же об ладонке — это такое противоречие
the actual fact than this legend of the little bag. Nothing could be more inconceivable. But we shall return to that later.” After touching upon what had come out in the	с действительностью, какого более и представить нельзя. Можно предположить всё, а не это. Но мы к этому еще вернемся». Обозначив в порядке всё, что известно было судебному
proceedings concerning the financial relations of	следствию об имущественных спорах и семейных
father and son, and arguing again and again that it was utterly impossible, from the facts known, to determine which was in the wrong, Ippolit Kirillovitch	отношениях отца с сыном, и еще, и еще раз выведя заключение, что, по известным данным, нет ни малейшей возможности определить в этом вопросе о дележе наследства, кто кого обсчитал или кто на кого насчитал, Ипполит Кириллович по поводу этих трех тысяч рублей, засевших в уме Мити
passed to the evidence of the medical experts in reference to Mitya’s fixed idea about the three thousand owing him. Chapter VII. An Historical Survey	как неподвижная идея, упомянул об медицинской экспертизе. VII ОБЗОР ИСТОРИЧЕСКИЙ
“The medical experts have striven to convince us that the prisoner is out of his mind and, in fact, a maniac. I maintain that he is in his right	«Экспертиза медиков стремилась доказать нам, что подсудимый не в своем уме и маньяк. Я утверждаю, что он именно в своем уме, но что это-то и всего
mind, and that if he had not been, he would have	хуже: был бы не в своем, то оказался бы, может быть,
behaved more cleverly. As for his being a maniac, that I would agree with, but only in one point, that is, his fixed idea about the three thousand. Yet I think one might find a much simpler cause than	гораздо умнее. Что же до того, что он маньяк, то с этим я бы и согласился, но именно в одном только пункте — в том самом, на который и экспертиза указывала, именно во взгляде подсудимого на эти три тысячи, будто бы недоплаченные ему отцом. Тем не менее, может быть, можно найти несравненно ближайшую точку зрения, чтоб объяснить это всегдашнее исступление подсудимого по поводу этих денег, чем наклонность
his tendency to insanity. For my part I agree thoroughly with the young doctor who maintained that the prisoner’s mental faculties have always been normal, and that he has only been irritable and exasperated. The	его к помешательству. С своей стороны, я вполне согласен с мнением молодого врача, находившего, что подсудимый пользуется и пользовался полными и нормальными умственными способностями, а был лишь раздражен и озлоблен. Вот в этом и дело: не в трех тысячах, не в сумме собственно заключался
object of the prisoner’s continual and violent	предмет постоянного и исступленного озлобления подсудимого,
anger was not the sum itself; there was a special motive at the bottom of it. That motive is jealousy!”	а в том, что была тут особая причина, возбуждавшая его гнев. Причина эта — ревность!» Здесь Ипполит
Here Ippolit Kirillovitch described at length the	Кириллович пространно развернул всю картину роковой
prisoner’s fatal passion for Grushenka. He began	страсти подсудимого к Грушеньке. Начал он с самого
from the moment when the prisoner went to the “young person’s” lodgings “to beat her”—“I use his own expression,” the prosecutor explained—“but instead of beating	того момента, когда подсудимый отправился к «молодой особе», чтоб «избить ее», выражаясь его собственными словами, пояснил Ипполит Кириллович,
her, he remained there, at her feet. That was the beginning of the passion. At the same time the prisoner’s father was captivated by the same young person—a	«но вместо того, чтоб избить, остался у ног ее — вот начало этой любви. В то же время бросает взгляд на ту же особу и старик, отец подсудимого,
strange and fatal coincidence, for they both lost their hearts to her simultaneously, though both had known her before. And she inspired in	— совпадение удивительное и роковое, ибо оба сердца зажглись вдруг, в одно время, хотя прежде и тот и другой знали же и встречали эту особу, — и
both of them the most violent, characteristically Karamazov passion. We have her own confession:	зажглись эти оба сердца самою безудержною, самою карамазовскою страстью. Тут мы имеем ее собственное
‘I was laughing at both of them.’ Yes, the sudden	признание: "Я, — говорит она, — смеялась над тем и другим". Да, ей захотелось вдруг посмеяться над тем и другим; прежде не хотелось, а тут вдруг
desire to make a jest of them came over her, and she conquered both of them at once. The old	влетело ей в ум это намерение, — и кончилось тем, что оба пали перед ней побежденные. Старик,
man, who worshiped money, at once set aside three	поклонявшийся деньгам, как богу, тотчас же приготовил три тысячи рублей лишь за то только, чтоб она
thousand roubles as a reward for one visit from her, but soon after that, he would have been happy to lay	посетила его обитель, но вскоре доведен был и до того, что за счастье почел бы положить
his property and his name at her feet, if only	к ногам ее свое имя и всё свое состояние, лишь бы
she would become his lawful wife. We have good evidence	согласилась стать законною супругой его.
of this. As for the prisoner, the tragedy of his fate is evident; it is before us. But such was the young person’s ‘game.’ The enchantress gave the	На это мы имеем свидетельства твердые. Что же до подсудимого, то трагедия его очевидна, она пред нами. Но такова была "игра" молодой особы.
unhappy young man no hope until the last moment, when he knelt before her, stretching out hands	Несчастному молодому человеку обольстительница не подавала даже и надежды, ибо надежда, настоящая надежда, была ему подана лишь только в самый последний момент, когда он, стоя перед своею мучительницей на коленях, простирал к ней уже
that were already stained with the blood of his	обагренные кровью своего отца и соперника руки: в
father and rival. It was in that position that he was arrested. ‘Send me to Siberia with him, I have	этом именно положении он и был арестован. "Меня, меня вместе с ним в каторгу пошлите, я его до того
brought him to this, I am most to blame,’ the woman herself cried, in genuine remorse at the moment of his arrest. “The talented young man, to whom I have referred	довела, я больше всех виновата!" — восклицала эта женщина сама, уже в искреннем раскаянии, в минуту его ареста. Талантливый молодой человек, взявший на себя описать настоящее дело, — всё тот же
already, Mr. Rakitin, characterized this heroine in brief and impressive terms: ‘She was disillusioned early in life, deceived and ruined by a betrothed,	господин Ракитин, о котором я уже упоминал, — в нескольких сжатых и характерных фразах определяет характер этой героини: "Раннее разочарование, ранний
who seduced and abandoned her. She was left in poverty, cursed by her respectable family, and taken under the protection of a wealthy old man, whom she still,	обман и падение, измена обольстителя-жениха, ее бросившего, затем бедность, проклятие честной семьи и, наконец, покровительство одного богатого старика,
however, considers as her benefactor. There was perhaps much that was good in her young heart, but it was embittered too early. She became prudent and saved money. She grew sarcastic and resentful	которого она, впрочем, сама считает и теперь своим благодетелем. В молодом сердце, может быть заключавшем в себе много хорошего, затаился гнев еще слишком с ранней поры. Образовался характер расчетливый, копящий капитал. Образовалась насмешливость
against society.’ After this sketch of her character	и мстительность обществу". После этой характеристики
it may well be understood that she might laugh at both of them simply from mischief, from malice.	понятно, что она могла смеяться над тем и другим единственно для игры, для злобной игры. И вот в этот
“After a month of hopeless love and moral degradation, during which he betrayed his betrothed and appropriated money entrusted to his honor, the prisoner was driven almost to frenzy, almost to madness by	месяц безнадежной любви, нравственных падений, измены своей невесте, присвоения чужих денег, вверенных его чести, — подсудимый, кроме того, доходит почти до исступления, до бешенства, от беспрерывной
continual jealousy—and of whom? His father! And the worst of it was that the crazy old man was alluring and enticing the object of his affection by means	ревности, и к кому же, к своему отцу! И главное, безумный старик сманивает и прельщает предмет его
of that very three thousand roubles, which the son looked upon as his own property, part of his	страсти — этими же самыми тремя тысячами, которые
inheritance from his mother, of which his father was cheating him. Yes, I admit it was hard to bear! It might well drive a man to madness. It was not	сын его считает своими родовыми, наследством матери, в которых укоряет отца. Да, я согласен, это было тяжело перенести! Тут могла явиться даже и мания.
the money, but the fact that this money	Не в деньгах было дело, а в том, что этими же деньгами
was used with such revolting cynicism to ruin his happiness!” Then the prosecutor went on to describe how the idea of murdering his father had entered the prisoner’s head, and illustrated his theory with facts. “At first he only talked about it in taverns—he was talking about it all that month. Ah, he likes being always surrounded with company, and he likes to tell his companions everything, even his most diabolical and dangerous ideas; he likes to share every thought with others, and expects, for some reason, that those he confides in will meet him with perfect sympathy, enter into all his troubles and anxieties, take his part and not oppose him in anything. If not, he flies into a rage and smashes up everything	с таким омерзительным цинизмом разбивалось счастье его!» Затем Ипполит Кириллович перешел к тому, как постепенно зарождалась в подсудимом мысль отцеубийства, и проследил ее по фактам. «Сначала мы только кричим по трактирам — весь этот месяц кричим. О, мы любим жить на людях и тотчас же сообщать этим людям все, даже самые инфернальные и опасные наши идеи, мы любим делиться с людьми и, неизвестно почему, тут же, сейчас же и требуем, чтоб эти люди тотчас же отвечали нам полнейшею симпатией, входили во все наши заботы и тревоги, нам поддакивали и нраву нашему не препятствовали. Не то мы озлимся
in the tavern. [Then followed the anecdote about Captain Snegiryov.] Those who heard the prisoner began to think at last that he might mean more than threats, and that such a frenzy might turn threats into actions.”	и разнесем весь трактир. (Следовал анекдот о штабс-капитане Снегиреве.) Видевшие и слышавшие подсудимого в этот месяц почувствовали наконец, что тут уже могут быть не одни крики и угрозы отцу, но что при таком исступлении угрозы, пожалуй,
Here the prosecutor described the meeting of the	перейдут и в дело. (Тут прокурор описал семейную
family at the monastery, the conversations with Alyosha, and the horrible scene of violence when the prisoner had rushed into his father’s house just after dinner. “I cannot positively assert,” the prosecutor continued,	встречу в монастыре, разговоры с Алешей и безобразную сцену насилия в доме отца, когда подсудимый ворвался к нему после обеда.) Не думаю настойчиво утверждать, — продолжал Ипполит Кириллович, — что до этой сцены подсудимый уже обдуманно
“that the prisoner fully intended to murder	и преднамеренно положил покончить с отцом своим убийством
his father before that incident. Yet the idea had several times presented itself to him, and he had deliberated on it—for that we have facts, witnesses, and his own words. I confess, gentlemen of the jury,” he added, “that till to‐day I have been	его. Тем не менее идея эта уже несколько раз предстояла ему, и он обдуманно созерцал ее — на это мы имеем факты, свидетелей и собственное сознание его. Признаюсь, господа присяжные заседатели, — присовокупил Ипполит Кириллович, — я даже до сегодня колебался оставить за подсудимым полное
uncertain whether to attribute to the prisoner conscious premeditation. I was firmly convinced that he had pictured the fatal moment beforehand,	и сознательное преднамерение напрашивавшегося к нему преступления. Я твердо был убежден, что душа его уже многократно созерцала роковой момент
but had only pictured it, contemplating it as a possibility. He had not definitely considered when and how he might commit the crime. “But I was only uncertain till to‐day, till that fatal document was presented to the court just now. You yourselves heard that young lady’s	впереди, но лишь созерцала, представляла его себе лишь в возможности, но еще не определяла ни срока исполнения, ни обстоятельств. Но я колебался лишь до сегодня, до этого рокового документа, представленного сегодня суду госпожою Верховцевой. Вы сами
exclamation, ‘It is the plan, the program of the	слышали, господа, ее восклицание: "Это план,
murder!’ That is how she defined that miserable,	это программа убийства!" — вот как определяла
drunken letter of the unhappy prisoner. And, in fact, from that letter we see that the whole fact of the murder was premeditated. It was written two	она несчастное "пьяное" письмо несчастного подсудимого. И действительно, за письмом этим всё значение программы и преднамерения. Оно написано
days before, and so we know now for a fact that, forty‐eight hours before the perpetration of his terrible design, the prisoner swore that, if he	за двое суток до преступления, и, таким образом, нам твердо теперь известно, что за двое суток до исполнения своего страшного замысла подсудимый
could not get money next day, he would murder his father in order to take the envelope with the notes from under his pillow, as soon as Ivan had	с клятвою объявлял, что если не достанет завтра денег, то убьет отца, с тем чтобы взять у него деньги из-под подушки "в пакете с красною ленточкой,
left. ‘As soon as Ivan had gone away’—you hear that; so he had thought everything out, weighing every circumstance, and he carried it all out just as he had written it. The proof of premeditation is conclusive; the crime must have been committed for the sake of the money, that is stated clearly, that is written	только бы уехал Иван". Слышите: "только бы уехал Иван", — тут, стало быть, уже всё обдумано, обстоятельства взвешены — и что же: всё потом и исполнено как по писаному! Преднамеренность и обдуманность несомненны, преступление должно было совершиться с целью грабежа, это прямо объявлено,
and signed. The prisoner does not deny his signature. “I shall be told he was drunk when he wrote it. But that does not diminish the value of the letter, quite	это написано и подписано. Подсудимый от своей подписи не отрицается. Скажут: это писал пьяный. Но это ничего не уменьшает и тем важнее: в пьяном виде
the contrary; he wrote when drunk what he had planned when sober. Had he not planned it when sober, he	написал то, что задумал в трезвом. Не было
would not have written it when drunk. I shall be asked:	бы задумано в трезвом, не написалось бы в
Then why did he talk about it in taverns? A man who premeditates such a crime is silent and keeps it to himself. Yes, but he talked about it	пьяном. Скажут, пожалуй: к чему он кричал о своем намерении по трактирам? Кто на такое дело решается преднамеренно, тот молчит и таит про себя.
before he had formed a plan, when he had only	Правда, но кричал он тогда, когда еще не было планов
the desire, only the impulse to it. Afterwards	и преднамерения, а лишь стояло одно желание, созревало лишь стремление. Потом он об этом уже меньше кричит.
he talked less about it. On the evening he wrote that letter at the ‘Metropolis’ tavern, contrary to his custom he was silent, though he had been drinking. He did not play billiards, he sat in	В тот вечер, когда было написано это письмо, напившись в трактире "Столичный город", он, против обыкновения, был молчалив, не играл на биллиарде, сидел в стороне,
a corner, talked to no one. He did indeed turn a shopman out of his seat, but that was done almost unconsciously, because he could never enter a tavern without making a disturbance. It is true that after	ни с кем не говорил и лишь согнал с места одного здешнего купеческого приказчика, но это уже почти бессознательно, по привычке к ссоре, без которой, войдя в трактир, он уже не мог обойтись. Правда, вместе
he had taken the final decision, he must have felt	с окончательным решением подсудимому должно же было
apprehensive that he had talked too much about his design beforehand, and that this might lead to his arrest and prosecution afterwards. But there was nothing for it; he could not take his words back, but his luck had served him before, it would serve him again. He believed in his star, you know! I must confess, too, that he did a great deal to avoid the fatal catastrophe. ‘To‐morrow I shall try and borrow the money from every one,’ as he writes in his peculiar language, ‘and if they won’t give it to me, there will be bloodshed.’ ”	прийти в голову опасение, что он слишком много накричал по городу предварительно и что это может весьма послужить к его уличению и его обвинению, когда он исполнит задуманное. Но уж что же делать, факт огласки был совершен, его не воротишь, и, наконец, вывозила же прежде кривая, вывезет и теперь. Мы на звезду свою надеялись, господа! Я должен к тому же признаться, что он много сделал, чтоб обойти роковую минуту, что он употребил весьма много усилий, чтоб избежать кровавого исхода. "Буду завтра просить три тысячи у всех людей, — как пишет он своим своеобразным языком, — а не дадут люди, то прольется кровь". Опять-таки в пьяном виде написано и опять-таки в трезвом виде как по писаному исполнено!»
Here Ippolit Kirillovitch passed to a detailed	Тут Ипполит Кириллович приступил к подробному описанию
description of all Mitya’s efforts to borrow the	всех стараний Мити добыть себе деньги, чтоб избежать преступления. Он описал его похождения
money. He described his visit to Samsonov, his	у Самсонова, путешествие к Лягавому — всё
journey to Lyagavy. “Harassed, jeered at, hungry,	по документам. «Измученный, осмеянный, голодный,
after selling his watch to pay for the journey (though he tells us he had fifteen hundred roubles on him—a	продавший часы на это путешествие (имея, однако, на себе полторы тысячи рублей — и будто, о, будто!),
likely story), tortured by jealousy at having left the object of his affections in the town, suspecting	мучаясь ревностью по оставленному в городе предмету
that she would go to Fyodor Pavlovitch in his absence, he returned at last to the town, to find, to his joy, that she had not been near his father. He accompanied	любви, подозревая, что она без него уйдет к Федору Павловичу, он возвращается наконец в город. Слава богу! Она у Федора Павловича не была. Он
her himself to her protector. (Strange to say, he doesn’t seem to have been jealous of Samsonov, which is psychologically interesting.) Then he hastens back to his ambush in the back gardens, and there learns that Smerdyakov is in a fit, that the other	же сам ее и провожает к ее покровителю Самсонову. (Странное дело, к Самсонову мы не ревнивы, и это весьма характерная психологическая особенность в этом деле!) Затем стремится на наблюдательный пост "на задах" и там — и там узнает, что Смердяков в
servant is ill—the coast is clear and he knows the ‘signals’—what a temptation! Still he resists it; he goes off to a lady who has for some time been residing in the town, and who is highly	падучей, что другой слуга болен, — поле чисто, а "знаки" в руках его — какой соблазн! Тем не менее он все-таки сопротивляется; он идет к высокоуважаемой всеми нами временной
esteemed among us, Madame Hohlakov. That lady, who had long watched his career with compassion, gave him the most judicious advice, to give up his dissipated life, his unseemly love‐affair, the waste of his	здешней жительнице госпоже Хохлаковой. Давно уже сострадающая его судьбе, эта дама предлагает ему благоразумнейший из советов: бросить весь этот кутеж, эту безобразную любовь, эти праздношатания по трактирам,
youth and vigor in pot‐house debauchery, and to set off to Siberia to the gold‐ mines: ‘that would	бесплодную трату молодых сил и отправиться в Сибирь на золотые прииски: "Там исход вашим бушующим
be an outlet for your turbulent energies, your romantic character, your thirst for adventure.’ ”	силам, вашему романическому характеру, жаждущему
After describing the result of this conversation and the moment when the prisoner learnt that Grushenka	приключений"». Описав исход беседы и тот момент, когда подсудимый вдруг получил известие о том,
had not remained at Samsonov’s, the sudden frenzy of the luckless man worn out with jealousy and	что Грушенька совсем не была у Самсонова, описав мгновенное исступление несчастного, измученного
nervous exhaustion, at the thought that she had deceived him and was now with his father, Ippolit Kirillovitch concluded by dwelling upon the fatal influence of chance. “Had the maid told him that her mistress was at Mokroe with her former lover,	нервами ревнивого человека при мысли, что она именно обманула его и теперь у него, Федора Павловича, Ипполит Кириллович заключил, обращая внимание на роковое значение случая: «успей ему сказать служанка, что возлюбленная его в Мокром, с "прежним" и "бесспорным" — ничего бы и не было. Но она опешила от страха, заклялась-забожилась, и если подсудимый не убил ее тут же, то это потому,
nothing would have happened. But she lost her head, she could only swear and protest her ignorance, and if the prisoner did not kill her on the spot, it was only because he flew in pursuit of his false mistress.	что сломя голову пустился за своей изменницей. Но заметьте: как ни был он вне себя, а захватил-таки
“But note, frantic as he was, he took with him a brass pestle. Why that? Why not some other weapon? But since he had been contemplating his plan and preparing himself for it for a whole month, he would snatch up anything like a weapon that caught his	с собою медный пестик. Зачем именно пестик, зачем не другое какое оружие? Но, если мы уже целый месяц созерцали эту картину и к ней приготовлялись, то чуть мелькнуло нам что-то в виде оружия, мы и схватываем его как оружие. А о том, что
eye. He had realized for a month past that any object of the kind would serve as a weapon, so he instantly, without hesitation, recognized that it would serve his purpose. So it was by no means unconsciously, by no means involuntarily, that he snatched up that fatal pestle. And then we find	какой-нибудь предмет в этом роде может послужить оружием, — это мы уже целый месяц представляли себе. Потому-то так мгновенно и бесспорно и признали его за оружие! А потому всё же не бессознательно, всё же не невольно схватил он этот роковой
him in his father’s garden—the coast is clear, there	пестик. И вот он в отцовском саду — поле чисто,
are no witnesses, darkness and jealousy. The suspicion that she was there, with him, with his rival,	свидетелей нет, глубокая ночь, мрак и ревность. Подозрение, что она здесь, с ним, с соперником его, в его объятиях
in his arms, and perhaps laughing at him at that moment—took his breath away. And it was not mere suspicion, the deception was open, obvious. She	и, может быть, смеется над ним в эту минуту, — захватывает ему дух. Да и не подозрение только — какие уж теперь подозрения, обман явен, очевиден:
must be there, in that lighted room, she must be behind the screen; and the unhappy man would have us believe that he stole up to the window, peeped respectfully in, and discreetly withdrew, for fear something terrible and immoral should happen.	она тут, вот в этой комнате, откуда свет, она у него там, за ширмами, — и вот несчастный подкрадывается к окну, почтительно в него заглядывает, благонравно смиряется и благоразумно уходит, поскорее вон от беды, чтобы чего не произошло, опасного и безнравственного, — и нас в этом
And he tries to persuade us of that, us, who understand his character, who know his state of mind at the moment, and that he knew the signals by which	хотят уверить, нас, знающих характер подсудимого, понимающих, в каком он был состоянии духа, в состоянии, нам известном по фактам, а главное, обладая знаками,
he could at once enter the house.” At this point Ippolit Kirillovitch broke off to discuss exhaustively the suspected connection of Smerdyakov with the	которыми тотчас же мог отпереть дом и войти!» Здесь по поводу «знаков» Ипполит Кириллович оставил на время свое обвинение и нашел необходимым распространиться о Смердякове, с тем чтоб уж совершенно исчерпать весь этот вводный эпизод о подозрении Смердякова в
murder. He did this very circumstantially, and	убийстве и покончить с этою мыслию раз навсегда. Сделал он это весьма обстоятельно, и все поняли,
every one realized that, although he professed to	что, несмотря на всё выказываемое им презрение к этому
despise that suspicion, he thought the subject of great importance. Chapter VIII. A Treatise On Smerdyakov	предположению, он все-таки считал его весьма важным. VIII ТРАКТАТ О СМЕРДЯКОВЕ
“To begin with, what was the source of this suspicion?” (Ippolit Kirillovitch began.) “The first person	«Во-первых, откуда взялась возможность подобного подозрения? — начал с этого вопроса Ипполит Кириллович.
who cried out that Smerdyakov had committed the murder was the prisoner himself at the moment of	— Первый крикнувший, что убил Смердяков, был сам подсудимый в минуту своего ареста, и, однако, не представивший с самого первого крика своего
his arrest, yet from that time to this he had not brought forward a single fact to confirm the charge,	и до самой сей минуты суда ни единого факта в подтверждение своего обвинения — и не только факта, но даже сколько-нибудь сообразного с человеческим смыслом
nor the faintest suggestion of a fact. The	намека на какой-нибудь факт. Затем подтверждают
charge is confirmed by three persons only—the two brothers of the prisoner and Madame Svyetlov. The elder of these brothers expressed his suspicions only to‐day, when he was undoubtedly suffering from brain fever. But we know that for the last two	обвинение это только три лица: оба брата подсудимого и госпожа Светлова. Но старший брат подсудимого объявил свое подозрение только сегодня, в болезни, в припадке бесспорного умоисступления и горячки, а прежде, во все два месяца, как нам положительно
months he has completely shared our conviction of his brother’s guilt and did not attempt to combat	это известно, совершенно разделял убеждение о виновности своего брата, даже не искал возражать против
that idea. But of that later. The younger brother has admitted that he has not the slightest fact to support his notion of Smerdyakov’s guilt, and has only been led to that conclusion from the	этой идеи. Но мы этим займемся особенно еще потом. Затем младший брат подсудимого нам объявляет давеча сам, что фактов в подтверждение своей мысли о виновности Смердякова не имеет никаких, ни малейших, а заключает
prisoner’s own words and the expression of his	так лишь со слов самого подсудимого и "по выражению
face. Yes, that astounding piece of evidence has been brought forward twice to‐ day by him. Madame Svyetlov was even more astounding. ‘What the prisoner tells you, you must believe; he is not a man	его лица" — да, это колоссальное доказательство было дважды произнесено давеча его братом. Госпожа же Светлова выразилась даже, может быть, и еще колоссальнее: "Что подсудимый вам скажет, тому и
to tell a lie.’ That is all the evidence against Smerdyakov produced by these three persons, who are all deeply concerned in the prisoner’s fate.	верьте, не таков человек, чтобы солгал". Вот все фактические доказательства на Смердякова от этих трех лиц, слишком заинтересованных в судьбе
And yet the theory of Smerdyakov’s guilt has been	подсудимого. И между тем обвинение на Смердякова
noised about, has been and is still maintained. Is it credible? Is it conceivable?”	ходило и держалось, и держится — можно этому поверить, можно это представить?»
Here Ippolit Kirillovitch thought it necessary to	Тут Ипполит Кириллович нашел нужным слегка очертить
describe the personality of Smerdyakov, “who had cut short his life in a fit of insanity.” He depicted him as a man of weak intellect, with a smattering of education, who had been thrown off his	характер покойного Смердякова, «прекратившего жизнь свою в припадке болезненного умоисступления и помешательства». Он представил его человеком слабоумным, с зачатком некоторого смутного образования,
balance by philosophical ideas above his level and	сбитого с толку философскими идеями не под силу
certain modern theories of duty, which he learnt	его уму и испугавшегося иных современных учений о долге и обязанности, широко преподанных ему
in practice from the reckless life of his	практически — бесшабашною жизнию покойного его
master, who was also perhaps his father—Fyodor Pavlovitch; and, theoretically, from various strange philosophical conversations with his master’s elder son, Ivan Fyodorovitch, who readily indulged in this diversion, probably feeling dull or wishing to amuse	барина, а может быть и отца, Федора Павловича, а теоретически — разными странными философскими разговорами с старшим сыном барина, Иваном Федоровичем, охотно позволявшим себе это развлечение — вероятно, от скуки или от потребности насмешки, не нашедшей
himself at the valet’s expense. “He spoke to me himself	лучшего приложения. Он мне сам рассказывал
of his spiritual condition during the last few days at his father’s house,” Ippolit Kirillovitch explained; “but others too have borne witness	о своем душевном состоянии в последние дни своего пребывания в доме своего барина, — пояснил Ипполит Кириллович, — но свидетельствуют о том же
to it—the prisoner himself, his brother, and the servant Grigory—that is, all who knew him well. “Moreover, Smerdyakov, whose health was shaken by	и другие: сам подсудимый, брат его и даже слуга Григорий, то есть все те, которые должны были знать его весьма близко. Кроме того, удрученный падучею
his attacks of epilepsy, had not the courage of a chicken. ‘He fell at my feet and kissed them,’ the prisoner himself has told us, before he realized how damaging such a statement was to himself. ‘He	болезнию, Смердяков был "труслив как курица". "Он падал мне в ноги и целовал мои ноги, — сообщал нам сам подсудимый в ту минуту, когда еще не сознавал некоторой для себя невыгоды в таком
is an epileptic chicken,’ he declared about him in his characteristic language. And the prisoner	сообщении, — это курица в падучей болезни", — выразился он про него своим характерным языком. И вот
chose him for his confidant (we have his own word for it) and he frightened him into consenting at	его-то подсудимый (о чем и сам свидетельствует) выбирает
last to act as a spy for him. In that capacity he deceived his master, revealing to the prisoner	в свои доверенные и запугивает настолько, что тот соглашается наконец служить ему шпионом и переносчиком. В этом качестве домашнего соглядатая он изменяет своему барину, сообщает подсудимому
the existence of the envelope with the notes in it and the signals by means of which he could get	и о существовании пакета с деньгами, и про знаки, по которым можно проникнуть к барину, — да и как
into the house. How could he help telling him, indeed? ‘He would have killed me, I could see that he would have killed me,’ he said at the inquiry, trembling and shaking even before us, though his	бы он мог не сообщить! "Убьют-с, видел прямо, что убьют меня-с", — говорил он на следствии, трясясь и трепеща даже перед нами, несмотря на то, что запугавший его мучитель был уже сам тогда
tormentor was by that time arrested and could do him no harm. ‘He suspected me at every instant. In fear and trembling I hastened to tell him every secret to pacify him, that he might see that I had not deceived him and let me off alive.’ Those are his	под арестом и не мог уже прийти наказать его. "Подозревали меня всякую минуту-с, сам в страхе и трепете, чтобы только их гнев утолить, спешил сообщать им всякую тайну-с, чтобы тем самым невинность мою перед ними видеть могли-с и живого на покаяние
own words. I wrote them down and I remember them. ‘When he began shouting at me, I would fall on my knees.’ “He was naturally very honest and enjoyed the complete	отпустили-с". Вот собственные слова его, я их записал и запомнил: "Как закричит, бывало, на меня, я так на коленки перед ними и паду". Будучи высокочестным от природы своей молодым человеком и войдя тем в доверенность своего барина, отличившего
confidence of his master, ever since he had restored him some money he had lost. So it may be supposed that the poor fellow suffered pangs	в нем эту честность, когда тот возвратил ему потерянные им деньги, несчастный Смердяков, надо думать,
of remorse at having deceived his master,	страшно мучился раскаянием в измене своему барину,
whom he loved as his benefactor. Persons severely afflicted with epilepsy are, so the most skillful doctors tell us, always prone to continual and morbid self‐reproach. They worry over their	которого любил как своего благодетеля. Сильно страдающие от падучей болезни, по свидетельству глубочайших психиатров, всегда наклонны к беспрерывному и, конечно, болезненному самообвинению. Они мучаются от своей "виновности" в чем-то и перед кем-то,
‘wickedness,’ they are tormented by pangs of conscience, often entirely without cause; they exaggerate and often invent all sorts of faults and crimes. And here we have a man of that type who had really been driven to wrong‐doing by terror and intimidation. “He had, besides, a strong presentiment that	мучаются угрызениями совести, часто, даже безо всякого основания, преувеличивают и даже сами выдумывают на себя разные вины и преступления. И вот подобный-то субъект становится действительно виновным и преступным от страху и от запугивания. Кроме того, он сильно
something terrible would be the outcome of the situation that was developing before his eyes. When Ivan Fyodorovitch	предчувствовал, что из слагающихся на глазах его обстоятельств может выйти нечто недоброе. Когда старший сын Федора Павловича, Иван Федорович, перед самою
was leaving for Moscow, just before the catastrophe, Smerdyakov besought him to remain, though he was too timid to tell him plainly what he feared. He	катастрофой уезжал в Москву, Смердяков умолял его остаться, не смея, однако же, по трусливому обычаю своему, высказать ему все опасения
confined himself to hints, but his hints were not understood.	свои в виде ясном и категорическом. Он лишь удовольствовался
“It must be observed that he looked on Ivan Fyodorovitch as a protector, whose presence in the house	намеками, но намеков не поняли. Надо заметить, что в Иване Федоровиче он видел как бы свою защиту,
was a guarantee that no harm would come to pass. Remember the phrase in Dmitri Karamazov’s drunken	как бы гарантию в том, что пока тот дома, то не случится беды. Вспомните выражение в "пьяном"
letter, ‘I shall kill the old man, if only Ivan goes	письме Дмитрия Карамазова: "Убью старика, если
away.’ So Ivan Fyodorovitch’s presence seemed to every one a guarantee of peace and order in the house.	только уедет Иван"; стало быть, присутствие Ивана Федоровича казалось всем как бы гарантией тишины и порядка в доме. И вот он-то и уезжает,
“But he went away, and within an hour of his young master’s departure Smerdyakov was taken with an epileptic fit. But that’s perfectly intelligible. Here I must mention that Smerdyakov, oppressed	а Смердяков тотчас же, почти через час по отъезде молодого барина, упадает в падучей болезни. Но это совершенно понятно. Здесь надо упомянуть,
by terror and despair of a sort, had felt during those last few days that one of the fits from which he had suffered before at moments of strain, might be coming upon him again. The day and hour of such an attack cannot, of course, be foreseen, but every	что, удрученный страхами и своего рода отчаянием, Смердяков в последние дни особенно ощущал в себе возможность приближения припадков падучей, которая и прежде всегда случалась с ним в минуты нравственного напряжения и потрясения. День и час этих припадков угадать, конечно, нельзя, но расположение к припадку каждый эпилептик
epileptic can feel beforehand that he is likely	ощутить в себе может заранее. Так говорит
to have one. So the doctors tell us. And so, as soon as Ivan Fyodorovitch had driven out of the yard, Smerdyakov, depressed by his lonely and unprotected position, went to the cellar. He went down the stairs wondering if he would have a fit or not, and what if it were to come upon him at once. And that very apprehension, that very wonder,	медицина. И вот только что съезжает со двора Иван Федорович, как Смердяков, под впечатлением своего, так сказать, сиротства и своей беззащитности, идет за домашним делом в погреб, спускается вниз по лестнице и думает: "Будет или не будет припадок, а что, коль сейчас придет?" И вот именно от этого настроения, от этой мнительности, от этих
brought on the spasm in his throat that always precedes such attacks, and he fell unconscious into the	вопросов и схватывает его горловая спазма, всегда предшествующая падучей, и он летит стремглав без сознания на дно погреба. И вот, в этой
cellar. And in this perfectly natural occurrence people try to detect a suspicion, a hint that he	самой естественной случайности ухищряются видеть какое-то подозрение, какое-то указание, какой-то намек на то, что он нарочно притворился больным!
was shamming an attack _on purpose_. But, if it were on purpose, the question arises at once, what was his motive? What was he reckoning on? What was he aiming at? I say nothing about medicine: science,	Но если нарочно, то является тотчас вопрос: для чего же? Из какого расчета, с какою же целью? Я уже не
I am told, may go astray: the doctors were not able to discriminate between the counterfeit and the real. That may be so, but answer me one question:	говорю про медицину; наука, дескать, лжет, наука ошибается, доктора не сумели отличить истины от притворства, — пусть, пусть, но ответьте же мне, однако,
what motive had he for such a counterfeit? Could he, had he been plotting the murder, have desired to attract the attention of the household by having a fit just before?	на вопрос: для чего ему было притворяться? Не для того ли, чтобы, замыслив убийство, обратить на себя случившимся припадком заранее и поскорее внимание в доме? Видите ли, господа присяжные
“You see, gentlemen of the jury, on the night	заседатели, в доме Федора Павловича в ночь преступления
of the murder, there were five persons in Fyodor Pavlovitch’s—Fyodor	было и перебывало пять человек: во-первых, сам
Pavlovitch himself (but he did not kill himself, that’s evident); then his servant, Grigory, but he was almost killed himself; the third person was Grigory’s wife, Marfa Ignatyevna, but it would be simply shameful to imagine her murdering	Федор Павлович, но ведь не он же убил себя, это ясно; во-вторых, слуга его Григорий, но ведь того самого чуть не убили, в-третьих, жена Григория, служанка Марфа Игнатьева, но представить ее убийцей своего барина просто стыдно. Остаются, стало быть, на
her master. Two persons are left—the prisoner and Smerdyakov. But, if we are to believe the prisoner’s statement that he is not the murderer,	виду два человека: подсудимый и Смердяков. Но так как подсудимый уверяет, что убил не он, то, стало
then Smerdyakov must have been, for there is no other alternative, no one else can be found. That is what accounts for the artful, astounding accusation against the unhappy idiot who committed suicide yesterday.	быть, должен был убить Смердяков, другого выхода нет, ибо никого другого нельзя найти, никакого другого убийцы не подберешь. Вот, вот, стало быть, откуда произошло это "хитрое" и колоссальное обвинение на несчастного, вчера покончившего с собой идиота! Именно только по тому одному, что другого некого подобрать!
Had a shadow of suspicion rested on any one else,	Будь хоть тень, хоть подозрение на кого другого,
had there been any sixth person, I am persuaded that even the prisoner would have been ashamed to accuse Smerdyakov, and would have accused that	на какое-нибудь шестое лицо, то я убежден, что даже сам подсудимый постыдился бы показать тогда на Смердякова, а показал бы на это шестое лицо,
sixth person, for to charge Smerdyakov with that murder is perfectly absurd. “Gentlemen, let us lay aside psychology, let us	ибо обвинять Смердякова в этом убийстве есть совершенный абсурд. Господа, оставим психологию, оставим медицину, оставим
lay aside medicine, let us even lay aside logic,	даже самую логику, обратимся лишь к фактам, к
let us turn only to the facts and see what the facts tell us. If Smerdyakov killed him, how did he do	одним только фактам, и посмотрим, что скажут нам факты. Убил Смердяков, но как? Один или в
it? Alone or with the assistance of the prisoner? Let us consider the first alternative—that he did	сообществе с подсудимым? Рассмотрим сперва первый
it alone. If he had killed him it must have been	случай, то есть, что Смердяков убивает один.
with some object, for some advantage to himself.	Конечно, если убил, то для чего же нибудь, из какой-нибудь
But not having a shadow of the motive that the prisoner had for the murder—hatred, jealousy, and so on—Smerdyakov	выгоды. Но, не имея ни тени мотивов к убийству из таких, какие имел подсудимый, то есть ненависти, ревности и проч., и проч., Смердяков, без сомнения,
could only have murdered him for the sake of gain, in order to appropriate the three thousand roubles he had seen his master put in the envelope. And yet he tells another person—and	мог убить только лишь из-за денег, чтобы присвоить себе именно эти три тысячи, которые сам же видел, как барин его укладывал в пакет. И вот, замыслив убийство, он заранее сообщает другому лицу — и к тому же в высочайшей степени заинтересованному
a person most closely interested, that is, the prisoner—everything	лицу, именно подсудимому, — все обстоятельства о
about the money and the signals, where the envelope lay, what was written on it, what it was tied up with, and, above all, told him of those signals by which he could enter the house. Did he do this simply to betray himself, or to invite to the same enterprise one who would be anxious to get that envelope	деньгах и знаках: где лежит пакет, что именно на пакете написано, чем он обернут, а главное, главное сообщает про эти "знаки", которыми к барину можно пройти. Что ж, он прямо, чтоб выдать себя, это делает? Или чтобы найти себе соперника, который, пожалуй, и сам пожелает войти и приобресть пакет?
for himself? ‘Yes,’ I shall be told, ‘but he betrayed it from fear.’ But how do you explain this? A man who could conceive such an audacious, savage act,	Да, скажут мне, но ведь он сообщил от страху. Но как же это? Человек, не смигнувший задумать такое бесстрашное и зверское дело и потом исполнить его,
and carry it out, tells facts which are known to	— сообщает такие известия, которые знает только
no one else in the world, and which, if he held his tongue, no one would ever have guessed! “No, however cowardly he might be, if he had plotted such a crime, nothing would have induced him to tell any one about the envelope and the signals, for that was as good as betraying himself beforehand.	он в целом мире и о которых, если бы только он об них умолчал, никто и не догадался бы никогда в целом мире. Нет, уж как бы ни был труслив человек, а уж если такое дело задумал, то уже ни за что бы не сказал никому по крайней мере про пакет и про знаки, ибо это значило бы вперед всего себя
He would have invented something, he would have told some lie if he had been forced to give	выдать. Что-нибудь выдумал бы нарочно, что-нибудь налгал бы другое, если уж от него непременно требовали
information, but he would have been silent about	известий, а уж об этом бы умолчал! Напротив,
that. For, on the other hand, if he had said nothing	повторяю это, если б он промолчал хоть только об
about the money, but had committed the murder and stolen the money, no one in the world could have	деньгах, а потом убил и присвоил эти деньги себе, то никто бы никогда в целом мире не мог обвинить
charged him with murder for the sake of robbery, since no one but he had seen the money, no one but he knew	его по крайней мере в убийстве для грабежа, ибо денег этих ведь никто, кроме него, не видал, никто не
of its existence in the house. Even if he had been accused of the murder, it could only have been thought that he had committed it from some other	знал, что они существуют в доме. Если бы даже и обвинили его, то непременно сочли бы, что он из другого какого-нибудь мотива убил. Но так
motive. But since no one had observed any such motive in him beforehand, and every one saw, on the contrary, that his master was fond of him and honored him with	как мотивов этих за ним никто предварительно не приметил, а все видели, напротив, что он барином любим,
his confidence, he would, of course, have been the last to be suspected. People would have	почтен бариновою доверенностью, то, конечно бы,
suspected first the man who had a motive, a man	его последнего и заподозрили, а заподозрили бы прежде
who had himself declared he had such motives, who	всего такого, который бы имел эти мотивы, кто сам кричал, что имеет эти мотивы, кто их не скрывал, перед
had made no secret of it; they would, in fact, have	всеми обнаруживал, одним словом, заподозрили бы сына
suspected the son of the murdered man, Dmitri Fyodorovitch. Had Smerdyakov killed and robbed him, and the son been accused of it, that would, of course, have suited Smerdyakov. Yet are we to believe that,	убитого, Дмитрия Федоровича. Смердяков бы убил и ограбил, а сына бы обвинили — ведь Смердякову-убийце уж конечно было бы это выгодно? Ну, так вот этому-то
though plotting the murder, he told that son,	сыну Дмитрию Смердяков, замыслив убийство, и сообщает
Dmitri, about the money, the envelope, and the signals? Is that logical? Is that clear? “When the day of the murder planned by Smerdyakov came, we have him falling downstairs in a _feigned_	вперед про деньги, про пакет и про знаки — как это логично, как это ясно! Приходит день замышленного Смердяковым убийства, и вот он летит с ног, притворившись, в припадке
fit—with what object? In the first place that Grigory, who had been intending to take his medicine, might put it off and remain on guard, seeing there was no one to look after the house, and, in the second place, I suppose, that his master seeing that there was no	падучей болезни, для чего? Уж конечно, для того, чтобы, во-первых, слуга Григорий, замысливший свое лечение и, видя, что совершенно некому стеречь дом, может быть, отложил бы свое лечение и сел караулить. Во-вторых,
one to guard him, and in terror of a visit from his son, might redouble his vigilance and precaution. And, most of all, I suppose that he,	конечно для того, чтобы сам барин, видя, что его никто не караулит и страшно опасаясь прихода сына, чего не скрывал, усугубил свою недоверчивость и свою осторожность. Наконец, и главное, конечно для того, чтоб
Smerdyakov, disabled by the fit, might be carried	его, Смердякова, разбитого припадком, тотчас же перенесли
from the kitchen, where he always slept, apart from	из кухни, где он всегда отдельно ото всех ночевал
all the rest, and where he could go in and out as he liked, to Grigory’s room at the other end of the lodge, where he was always put, shut off by	и где имел свой особенный вход и выход, в другой конец флигеля, в комнатку Григория, к ним обоим за перегородку,
a screen three paces from their own bed. This was the immemorial custom established by his master and the kind‐hearted Marfa Ignatyevna, whenever he had a fit. There, lying behind the screen, he would	в трех шагах от их собственной постели, как всегда это бывало, спокон века, чуть только его разбивала падучая, по распоряжениям барина и сердобольной Марфы Игнатьевны. Там, лежа за перегородкой, он, вероятнее всего, чтоб вернее
most likely, to keep up the sham, have begun	изобразиться больным, начнет, конечно, стонать,
groaning, and so keeping them awake all night (as	то есть будить их всю ночь (как и было, по показанию
Grigory and his wife testified). And all this, we are to believe, that he might more conveniently get up and murder his master!	Григория и жены его), — и всё это, всё это для того, чтоб тем удобнее вдруг встать и потом убить барина!
“But I shall be told that he shammed illness on purpose that he might not be suspected and that he told the	Но скажут мне, может быть, он именно притворился, чтоб на него, как на больного, не подумали, а подсудимому
prisoner of the money and the signals to tempt him	сообщил про деньги и про знаки именно для того, чтоб
to commit the murder, and when he had murdered him and had gone away with the money, making a noise, most likely, and waking people, Smerdyakov got up, am I to believe, and went in—what for? To murder his master a second time and carry off the	тот соблазнился и сам пришёл, и убил, и когда, видите ли, тот, убив, уйдет и унесет деньги и при этом, пожалуй, нашумит, нагремит, разбудит свидетелей, то тогда, видите ли, встанет и Смердяков, и пойдет — ну, что же делать пойдет? А вот именно пойдет в другой раз убить барина и в другой раз унести
money that had already been stolen? Gentlemen, are you laughing? I am ashamed to put forward such suggestions, but, incredible as it seems, that’s just what the prisoner alleges. When he had left	уже унесенные деньги. Господа, вы смеетесь? Мне самому стыдно делать такие предположения, а между тем, представьте себе это, именно ведь подсудимый это самое и утверждает: после меня, дескать, когда
the house, had knocked Grigory down and raised an alarm, he tells us Smerdyakov got up, went in and murdered his master and stole the money! I won’t press the point that Smerdyakov could hardly have reckoned on this beforehand, and have foreseen that the furious and exasperated son would simply come to peep in respectfully, though he knew the signals, and beat a retreat, leaving Smerdyakov his booty. Gentlemen of the jury, I put this question	я уже вышел из дому, повалив Григория и наделав тревоги, он встал, пошел, убил и ограбил. Уж я и не говорю про то, как бы мог Смердяков рассчитать это всё заранее и всё предузнать как по пальцам, то есть что раздраженный и бешеный сын придет единственно для того только, чтобы почтительно заглянуть в окно и, обладая знаками, отретироваться, оставив ему, Смердякову, всю добычу! Господа, я серьезно
to you in earnest; when was the moment when Smerdyakov	ставлю вопрос: где тот момент, когда Смердяков совершил
could have committed his crime? Name that moment, or you can’t accuse him. “But, perhaps, the fit was a real one, the sick	свое преступление? Укажите этот момент, ибо без этого нельзя обвинять. "А может быть, падучая была настоящая. Больной вдруг
man suddenly recovered, heard a shout, and went out. Well—what then? He looked about him and said, ‘Why	очнулся, услыхал крик, вышел" — ну и что же? Посмотрел
not go and kill the master?’ And how did he	да и сказал себе: дай пойду убью барина? А почему
know what had happened, since he had been lying unconscious till that moment? But there’s a limit to these flights of fancy. “ ‘Quite so,’ some astute people will tell me,	он узнал, что тут было, что тут происходило, ведь он до сих пор лежал в беспамятстве? А впрочем, господа, есть предел и фантазиям. "Так-с, — скажут тонкие люди, — а ну как оба были
‘but what if they were in agreement? What if they murdered him together and shared the money—what then?’ A weighty question, truly! And the facts to confirm it are astounding. One commits the murder and takes all the trouble while his accomplice lies on one side shamming a fit, apparently to arouse	в согласии, а ну как это они оба вместе убили и денежки поделили, ну тогда как же?" Да, действительно, подозрение важное, и во-первых — тотчас же колоссальные улики, его подтверждающие: один убивает и берет все труды на себя, а другой сообщник лежит на боку, притворившись в падучей, — именно для того, чтобы
suspicion in every one, alarm in his master and alarm in Grigory. It would be interesting to know what motives could have induced the two accomplices to form such an insane plan. “But perhaps it was not a case of active complicity on Smerdyakov’s part, but only of passive acquiescence;	предварительно возбудить во всех подозрение, тревогу в барине, тревогу в Григории. Любопытно, из каких мотивов оба сообщника могли бы выдумать именно такой сумасшедший план? Но, может быть, это было вовсе не активное сообщество со стороны Смердякова, а, так сказать, пассивное и
perhaps Smerdyakov was intimidated and agreed not to prevent the murder, and foreseeing that he would be blamed for letting his master be murdered, without screaming for help or resisting, he may have obtained permission from Dmitri Karamazov to get out of the way by shamming a fit—‘you may murder him as you like; it’s nothing to me.’	страдальческое: может быть, запуганный Смердяков согласился лишь не сопротивляться убийству и, предчувствуя, что его же ведь обвинят, что он дал убить барина, не кричал, не сопротивлялся, — заранее выговорил себе у Дмитрия Карамазова позволение пролежать это время как бы в падучей, "а ты там убивай себе как угодно, моя изба с краю". Но если и так,
But as this attack of Smerdyakov’s was bound	то так как и опять-таки эта падучая должна была произвести
to throw the household into confusion, Dmitri Karamazov could never have agreed to such a plan. I will	в доме переполох, предвидя это, Дмитрий Карамазов уж никак не мог бы согласиться на такой уговор.
waive that point however. Supposing that he did agree, it would still follow that Dmitri Karamazov is the	Но я уступаю, пусть он согласился; так ведь все-таки вышло бы тогда, что Дмитрий Карамазов убийца, прямой
murderer and the instigator, and Smerdyakov is only a passive accomplice, and not even an accomplice, but merely acquiesced against his will through terror. “But what do we see? As soon as he is arrested	убийца и зачинщик, а Смердяков лишь пассивный участник, да и не участник даже, а лишь попуститель от страха и против воли, ведь суд-то это бы уже непременно мог различить, и вот, что же мы видим? Только что арестовали подсудимого, как он мигом
the prisoner instantly throws all the blame on Smerdyakov, not accusing him of being his accomplice, but of being himself the murderer. ‘He did it alone,’	сваливает всё на одного Смердякова и его одного обвиняет. Не в сообщничестве с собой обвиняет, а
he says. ‘He murdered and robbed him. It was the	его одного: один, дескать, он это сделал, он убил
work of his hands.’ Strange sort of accomplices who begin to accuse one another at once! And think	и ограбил, его рук дело! Ну что это за сообщники, которые тотчас же начинают говорить один на другого, — да этого никогда не бывает. И заметьте, какой
of the risk for Karamazov. After committing the murder while his accomplice lay in bed, he throws the blame on the invalid, who might well have resented it and in self‐preservation might well have confessed the truth. For he might well have seen that the court would at once judge how far he was	риск для Карамазова: он главный убийца, а тот не главный, тот только попуститель и пролежал за перегородкой, и вот он сваливает на лежачего. Так ведь тот, лежачий-то, мог рассердиться, и из-за одного только самосохранения поскорее объявить правду истинную: оба, дескать, участвовали, только я не убивал, а лишь дозволил и попустил, от страху. Ведь он же, Смердяков, мог понять, что суд тотчас
responsible, and so he might well have reckoned that if he were punished, it would be far less severely than the real murderer. But in that case he would have been certain to make a confession, yet he	бы различил степень его виновности, а стало быть, мог и рассчитать, что если его и накажут, то несравненно ничтожнее, чем того, главного убийцу, желающего всё свалить на него. Но тогда, стало быть, уж поневоле сделал бы признание. Этого мы,
has not done so. Smerdyakov never hinted at their	однако же, не видали. Смердяков и не заикнулся о
complicity, though the actual murderer persisted	сообщничестве, несмотря на то, что убийца твердо
in accusing him and declaring that he had committed the crime alone. “What’s more, Smerdyakov at the inquiry volunteered the statement that it was _he_ who had told the prisoner of the envelope of notes and of	обвинял его и всё время указывал на него как на убийцу единственного. Мало того: Смердяков же и открыл следствию, что о пакете с деньгами и о
the signals, and that, but for him, he would have	знаках сообщил подсудимому он сам и что
known nothing about them. If he had really been a	без него тот и не узнал бы ничего. Если б он был действительно в сообщничестве и виновен, сообщил
guilty accomplice, would he so readily have made this	ли бы он так легко об этом следствию, то есть
statement at the inquiry? On the contrary, he would	что это всё он сам сообщил подсудимому? Напротив,
have tried to conceal it, to distort the facts or minimize them. But he was far from distorting or minimizing them. No one but an innocent man, who had no fear of being charged with complicity, could have acted as he did. And in a fit of melancholy arising from his disease and this catastrophe he hanged himself yesterday. He left a note written	стал бы запираться и уж непременно искажать факты и уменьшать их. Но он не искажал и не уменьшал. Так может делать только невинный, не боящийся, что его обвинят в сообщничестве. И вот он, в припадке болезненной меланхолии от своей падучей и от всей этой разразившейся катастрофы, вчера повесился. Повесившись, оставил записку, писанную своеобразным слогом: "Истребляю
in his peculiar language, ‘I destroy myself of my own will and inclination so as to throw no blame	себя своею волей и охотой, чтобы никого не винить".
on any one.’ What would it have cost him to add: ‘I am the murderer, not Karamazov’? But that he did not add. Did his conscience lead him to suicide and not to avowing his guilt?	Ну что б ему прибавить в записке: убийца я, а не Карамазов. Но этого он не прибавил: на одно совести хватило, а на другое нет?
“And what followed? Notes for three thousand roubles were brought into the court just now, and we were told that they were the same that lay in the envelope now on the table before us, and that the	И что же: давеча сюда, в суд, приносят деньги, три тысячи рублей, — "те самые, дескать, которые лежали вот в этом самом пакете, что на столе с
witness had received them from Smerdyakov the day before. But I need not recall the painful scene, though I will make one or two comments, selecting such trivial ones as might not be obvious at first sight to every one, and so may be overlooked. In	вещественными доказательствами, получил, дескать, вчера от Смердякова". Но вы, господа присяжные заседатели, сами помните грустную давешнюю картину. Я не возобновлю подробностей, однако же позволю себе сделать лишь два-три соображения, выбирая из самых незначительнейших, — именно потому, что они незначительны, а стало быть, не всякому придут
the first place, Smerdyakov must have given	в голову и забудутся. Во-первых, и опять-таки: от угрызения совести Смердяков вчера отдал деньги
back the money and hanged himself yesterday from remorse. And only yesterday he confessed his guilt to Ivan Karamazov, as the latter informs us. If it were not so, indeed, why should Ivan Fyodorovitch	и сам повесился. (Ибо без угрызений совести он бы денег не отдал.) И уж конечно только вчера вечером в первый раз признался Ивану Карамазову в своем преступлении, как объявили сам Иван Карамазов,
have kept silence till now? And so, if he has confessed,	иначе зачем бы он молчал до сих пор? Итак,
then why, I ask again, did he not avow the whole truth in the last letter he left behind, knowing that the innocent prisoner had to face this terrible ordeal the next day? “The money alone is no proof. A week ago, quite by chance, the fact came to the knowledge of myself and two other persons in this court that Ivan Fyodorovitch	он признался, почему же, опять повторю это, в предсмертной записке не объявил нам всей правды, зная, что завтра же для безвинного подсудимого страшный суд? Одни деньги ведь не доказательство. Мне, например, и еще двум лицам в этой зале совершенно случайно стал известен, еще неделю назад, один факт, именно, что Иван Федорович Карамазов посылал
had sent two five per cent. coupons of five thousand	в губернский город для размена два пятипроцентные
each—that is, ten thousand in all—to the chief town of the province to be changed. I only mention this to point out that any one may have money, and that it can’t be proved that these notes are the same as were in Fyodor Pavlovitch’s envelope.	билета по пяти тысяч каждый, всего, стало быть, на десять тысяч. Я только к тому, что деньги у всех могут случиться к данному сроку и что, принеся три тысячи, нельзя доказать непременно, что это вот те самые деньги, вот именно из того самого ящика или
“Ivan Karamazov, after receiving yesterday a communication of such importance from the real murderer,	пакета. Наконец, Иван Карамазов, получив вчера такое важное сообщение от настоящего убийцы, пребывает
did not stir. Why didn’t he report it at once?	в покое. Но почему бы ему не заявить об этом тотчас
Why did he put it all off till morning? I think I have a right to conjecture why. His health had been giving way for a week past: he had admitted	же? Почему он отложил всё до утра? Полагаю, что имею право догадываться почему: уже неделю как
to a doctor and to his most intimate friends that he was suffering from hallucinations and seeing phantoms of the dead: he was on the eve of the attack of brain fever by which he has been stricken down	расстроенный в своем здоровье, сам признавшийся доктору и близким своим, что видит видения, что встречает уже умерших людей; накануне белой горячки, которая сегодня именно и поразила его, он, внезапно
to‐day. In this condition he suddenly heard of Smerdyakov’s	узнав о кончине Смердякова, вдруг составляет себе
death, and at once reflected, ‘The man is dead, I	следующее рассуждение: "Человек мертв, на него сказать
can throw the blame on him and save my brother. I have money. I will take a roll of notes and say	можно, а брата спасу. Деньги же есть у меня: возьму
that Smerdyakov gave them me before his death.’ You will say that was dishonorable: it’s dishonorable to slander even the dead, and even to save a brother. True, but what if he slandered him unconsciously? What if, finally unhinged by the	пачку и скажу, что Смердяков пред смертью мне отдал". Вы скажете, это нечестно; хоть на мертвого, но нечестно же лгать, даже и для спасения брата? Так, ну а что, если он солгал бессознательно, если он сам вообразил, что так и было, именно окончательно
sudden news of the valet’s death, he imagined it	пораженный в рассудке своем известием об этой
really was so? You saw the recent scene: you have seen the witness’s condition. He was standing up and was speaking, but where was his mind?	внезапной смерти лакея? Вы ведь видели давешнюю сцену, видели, в каком положении был этот человек. Он стоял на ногах и говорил, но где был ум его? За давешним показанием горячечного последовал документ,
“Then followed the document, the prisoner’s letter written two days before the crime, and containing a complete program of the murder. Why,	письмо подсудимого к госпоже Верховцевой, писанное им за два дня до совершения преступления, с подробною
then, are we looking for any other program? The crime was committed precisely according to this program, and by no other than the writer of it. Yes, gentlemen of the jury, it went off without a hitch! He did not run respectfully and timidly away from his father’s window, though he was firmly convinced that the object of his affections was with him. No, that is absurd and unlikely! He went	программой преступления вперед. Ну так чего же мы ищем программу и ее составителей? Точь-в-точь по этой программе и совершилось, и совершилось не кем другим, как ее составителем. Да, господа присяжные заседатели, "совершилось как по писаному!" И вовсе, вовсе мы не бежали почтительно и боязливо от отцова окошка, да еще в твердой уверенности, что у того теперь наша возлюбленная. Нет, это нелепо
in and murdered him. Most likely he killed him	и неправдоподобно. Он вошел и — покончил дело.
in anger, burning with resentment, as soon as he	Вероятно, он убил в раздражении, разгоревшись злобой,
looked on his hated rival. But having killed him,	только что взглянул на своего ненавистника и соперника, но убив, что сделал, может быть, одним
probably with one blow of the brass pestle, and	разом, одним взмахом руки, вооруженной медным
having convinced himself, after careful search, that	пестом, и убедившись затем уже после подробного
she was not there, he did not, however, forget	обыска, что ее тут нет, он, однако же, не забыл
to put his hand under the pillow and take out the	засунуть руку по подушку и достать конверт с деньгами,
envelope, the torn cover of which lies now on the table before us. “I mention this fact that you may note one, to my	разорванная обложка которого лежит теперь здесь на столе с вещественными доказательствами. Я говорю к тому, чтобы вы заметили одно обстоятельство, по-моему
thinking, very characteristic circumstance. Had he been an experienced murderer and had he	прехарактерное. Будь это опытный убийца и именно убийца с целью одного грабежа, — ну, оставил ли бы он обложку конверта на полу, в том виде, как нашли ее подле трупа? Ну будь это, например, Смердяков, убивающий для грабежа, — да он бы просто унес весь пакет с собой, вовсе не трудясь распечатывать над трупом жертвы своей; так как знал наверно, что в пакете есть деньги — ведь при нем же их вкладывали и запечатывали, — а ведь унеси он пакет совсем, и тогда становится неизвестным, существовало ли ограбление? Я вас спрашиваю, господа присяжные, поступил ли бы так
committed the murder for the sake of gain only, would he have left the torn envelope on the floor as it was found, beside the corpse? Had it been Smerdyakov, for instance, murdering his master to rob him, he would have simply carried away the envelope with him, without troubling himself to open it over his victim’s corpse, for he would have known for certain that the notes were in the envelope—they had been put in and sealed up in his presence—and had he taken the envelope with him, no one would ever have known of the robbery. I ask you, gentlemen, would Smerdyakov have behaved in that way? Would he have left the envelope on the floor?	Смердяков, оставил ли бы он конверт на полу? Нет, именно так должен был поступить убийца
“No, this was the action of a frantic murderer, a murderer who was not a thief and had never stolen before that day, who snatched the notes from under	исступленный, уже плохо рассуждающий, убийца не вор и никогда ничего до тех пор не укравший, да и
the pillow, not like a thief stealing them, but	теперь-то вырвавший из-под постели деньги не как
as though seizing his own property from the thief who had stolen it. For that was the idea which had become almost an insane obsession in Dmitri Karamazov in regard to that money. And pouncing upon	вор укравший, а как свою же вещь у вора укравшего унесший — ибо таковы именно были идеи Дмитрия Карамазова об этих трех тысячах, дошедшие в нем до мании. И вот,
the envelope, which he had never seen before, he tore	захватив пакет, которого он прежде никогда не видал,
it open to make sure whether the money was in it,	он и рвет обложку, чтоб удостовериться, есть ли
and ran away with the money in his pocket, even forgetting to consider that he had left an astounding piece of evidence against himself in that torn envelope on the floor. All because it was	деньги, затем бежит с деньгами в кармане, даже и подумать забыв, что оставляет на полу колоссальнейшее на себя обвинение в виде разорванной обложки.
Karamazov, not Smerdyakov, he didn’t think, he didn’t reflect, and how should he? He ran away; he heard behind him the servant cry out; the old	Всё потому, что Карамазов, а не Смердяков, не подумал, не сообразил, да и где ему! Он убегает, он слышит вопль настигающего его слуги, слуга хватает его,
man caught him, stopped him and was felled to the ground by the brass pestle. “The prisoner, moved by pity, leapt down to look at him. Would you believe it, he tells us that he leapt down out of pity, out of compassion, to see	останавливает и падает, пораженный медным пестом. Подсудимый соскакивает к нему вниз из жалости. Представьте, он вдруг уверяет нас, что он соскочил тогда к нему вниз из жалости, из сострадания, чтобы посмотреть,
whether he could do anything for him. Was that	не может ли ему чем помочь. Ну такова ли эта минута,
a moment to show compassion? No; he jumped down simply to make certain whether the only witness of his crime were dead or alive. Any other feeling, any other motive would be unnatural. Note that he took trouble over Grigory, wiped his head with his handkerchief and, convincing himself he was dead, he ran to	чтобы выказать подобное сострадание? Нет, он соскочил именно для того, чтоб убедиться: жив ли единственный свидетель его злодеяния? Всякое другое чувство, всякий другой мотив были бы неестественны! Заметьте, он над Григорием трудится, обтирает ему платком голову и, убедясь, что он мертв, как потерянный, весь в крови, прибегает опять туда,
the house of his mistress, dazed and covered with blood. How was it he never thought that he was	в дом своей возлюбленной — как же не подумал он, что
covered with blood and would be at once detected? But the prisoner himself assures us that he did not even notice that he was covered with blood.	он весь в крови и что его тотчас изобличат? Но подсудимый сам уверяет нас, что он даже и внимания не обратил, что весь в крови; это допустить можно, это очень
That may be believed, that is very possible, that always happens at such moments with criminals. On one point they will show diabolical cunning, while another will escape them altogether.	возможно, это всегда бывает в такие минуты с преступниками. На одно — адский расчет, а на другое не хватает
But he was thinking at that moment of one thing only—where was _she_? He wanted to find out at once where she was, so he ran to her lodging and learnt an	соображения. Но он думал в ту минуту лишь о том, где она. Ему надо было поскорее узнать, где она, и вот он прибегает в ее квартиру и узнает неожиданное
unexpected and astounding piece of news—she had gone off to Mokroe to meet her first lover.” Chapter IX. The Galloping Troika. The End Of The Prosecutor’s Speech.	и колоссальнейшее для себя известие: она уехала в Мокрое со своим "прежним", "бесспорным"!» IX ПСИХОЛОГИЯ НА ВСЕХ ПАРАХ. СКАЧУЩАЯ ТРОЙКА, ФИНАЛ РЕЧИ ПРОКУРОРА Дойдя до этого момента в своей речи, Ипполит Кириллович,
Ippolit Kirillovitch had chosen the historical	очевидно избравший строго исторический метод
method of exposition, beloved by all nervous orators, who find in its limitation a check on their own eager rhetoric. At this moment in his speech he went off into a dissertation on Grushenka’s “first	изложения, к которому очень любят прибегать все нервные ораторы, ищущие нарочно строго поставленных рамок, чтобы сдерживать собственное нетерпеливое увлечение, — Ипполит Кириллович особенно распространился
lover,” and brought forward several interesting thoughts on this theme. “Karamazov, who had been frantically jealous of every one, collapsed, so to speak, and effaced himself at once before this first lover. What makes it all the more strange is that he seems to	о «прежнем» и «бесспорном» и высказал на эту тему несколько в своем роде занимательных мыслей. «Карамазов, ревновавший ко всем до бешенства, вдруг и разом как бы падает и исчезает перед "прежним" и "бесспорным". И тем более это странно, что прежде он совсем почти и не обращал внимания на эту новую
have hardly thought of this formidable rival. But	для себя опасность, грядущую в лице неожиданного для него соперника. Но он всё представлял себе,
he had looked upon him as a remote danger, and Karamazov always lives in the present. Possibly he regarded	что это еще так далеко, а Карамазов всегда живет лишь настоящею минутой. Вероятно, он считал его даже
him as a fiction. But his wounded heart grasped	фикцией. Но мигом поняв больным сердцем своим,
instantly that the woman had been concealing	что, может быть, потому-то эта женщина и скрывала
this new rival and deceiving him, because he was anything but a fiction to her, because he was the one hope of her life. Grasping this instantly, he resigned himself. “Gentlemen of the jury, I cannot help dwelling on this unexpected trait in the prisoner’s character. He suddenly evinces an irresistible desire for	этого нового соперника, потому-то и обманывала его давеча, что этот вновь прилетевший соперник был слишком для нее не фантазией и не фикцией, а составлял для нее всё, всё ее упование в жизни, — мигом поняв это, он смирился. Что же, господа присяжные, я не могу обойти умолчанием эту внезапную черту в душе подсудимого, который бы, казалось, ни за что не способен был проявить ее, высказалась вдруг неумолимая потребность правды,
justice, a respect for woman and a recognition of her right to love. And all this at the very	уважения к женщине, признания прав ее сердца,
moment when he had stained his hands with his	и когда же — в тот момент, когда из-за нее же он обагрил
father’s blood for her sake! It is true that	свои руки кровью отца своего! Правда и то, что
the blood he had shed was already crying out for	и пролитая кровь уже закричала в эту минуту об отмщении,
vengeance, for, after having ruined his soul and his life in this world, he was forced to ask	ибо он, погубивший душу свою и всю земную судьбу свою, он невольно должен был почувствовать и спросить
himself at that same instant what he was and what	себя в то мгновение: "Что значит он и что может
he could be now to her, to that being, dearer to him than his own soul, in comparison with that former lover who had returned penitent, with new love, to the woman he had once betrayed, with honorable offers, with the promise of a reformed	он значить теперь для нее, для этого любимого им больше души своей существа, в сравнении с этим «прежним» и «бесспорным», покаявшимся и воротившимся к этой когда-то погубленной им женщине с новой любовью, с предложениями честными, с
and happy life. And he, luckless man, what could he give her now, what could he offer her?	обетом возрожденной и уже счастливой жизни. А он, несчастный, что даст он ей теперь, что ей
“Karamazov felt all this, knew that all ways were barred to him by his crime and that he was a criminal under sentence, and not a man with life before him! This thought crushed him. And so he instantly flew to one frantic plan, which, to a man of	предложит?" Карамазов всё это понял, понял, что преступление его заперло ему все дороги и что он лишь приговоренный к казни преступник, а не человек, которому жить! Эта мысль его раздавила и уничтожила. И вот он мгновенно останавливается на
Karamazov’s character, must have appeared the one inevitable way out of his terrible position. That way out was suicide. He ran for the pistols he had left in pledge with his friend Perhotin and on the way, as he ran, he pulled out of his pocket the money, for the sake of which he had stained his	одном исступленном плане, который, при характере Карамазова, не мог не представиться ему как единственным и фатальным исходом из страшного его положения. Этот исход — самоубийство. Он бежит за своими заложенными чиновнику Перхотину пистолетами и в то же время дорогой, на бегу, выхватывает из кармана все свои деньги, из-за которых только
hands with his father’s gore. Oh, now he needed money more than ever. Karamazov would die,	что забрызгал руки свои отцовскою кровью. О, деньги теперь ему нужнее всего: умирает Карамазов, застреливается
Karamazov would shoot himself and it should be remembered!	Карамазов, и это будут помнить! Недаром же мы поэт,
To be sure, he was a poet and had burnt the candle	недаром же мы прожигали нашу жизнь, как свечку
at both ends all his life. ‘To her, to her! and there, oh, there I will give a feast to the whole world, such as never was before, that will be remembered	с обоих концов. "К ней, к ней, — и там, о, там я задаю пир на весь мир, такой, какого еще не
and talked of long after! In the midst of shouts of wild merriment, reckless gypsy songs and dances I shall raise the glass and drink to the woman	бывало, чтобы помнили и долго рассказывали. Среди диких криков, безумных цыганских песен и плясок мы подымем заздравный бокал и поздравим обожаемую
I adore and her new‐found happiness! And then, on	женщину с ее новым счастьем, а затем — тут же,
the spot, at her feet, I shall dash out my brains before her and punish myself! She will remember	у ног ее, размозжим перед нею наш череп и казним нашу
Mitya Karamazov sometimes, she will see how Mitya loved her, she will feel for Mitya!’ “Here we see in excess a love of effect, a	жизнь! Вспомнит когда-нибудь Митю Карамазова, увидит, как любил ее Митя, пожалеет Митю!" Много
romantic despair and sentimentality, and the wild recklessness of the Karamazovs. Yes, but there is	картинности, романического исступления, дикого карамазовского безудержу и чувствительности — ну и еще чего-то
something else, gentlemen of the jury, something that cries out in the soul, throbs incessantly in	другого, господа присяжные, чего-то, что кричит
the mind, and poisons the heart unto death—that _something_ is conscience, gentlemen of the jury,	в душе, стучит в уме неустанно и отравляет его сердце до смерти; это что-то — это совесть, господа присяжные,
its judgment, its terrible torments! The pistol will	это суд ее, это страшные ее угрызения! Но пистолет
settle everything, the pistol is the only way out! But _beyond_—I don’t know whether Karamazov wondered at that moment ‘What lies beyond,’ and whether Karamazov could, like Hamlet, wonder ‘What lies beyond.’	всё помирит, пистолет — единственный выход, и нет другого, а там — я не знаю, думал ли в ту минуту Карамазов, "что будет там", и может ли Карамазов по-гамлетовски думать о том, что там будет? Нет, господа
No, gentlemen of the jury, they have their Hamlets, but we still have our Karamazovs!”	присяжные, у тех Гамлеты, а у нас еще пока Карамазовы!»
Here Ippolit Kirillovitch drew a minute picture	Тут Ипполит Кириллович развернул подробнейшую картину
of Mitya’s preparations, the scene at Perhotin’s,	сборов Мити, сцену у Перхотина, в лавке, с ямщиками.
at the shop, with the drivers. He quoted numerous words and actions, confirmed by witnesses, and the picture made a terrible impression on the audience. The guilt of this harassed and desperate man stood out clear and convincing, when the facts were brought together. “What need had he of precaution? Two or three times he almost confessed, hinted at it, all but	Он привел массу слов, изречений, жестов, всё подтвержденных свидетелями, — и картина страшно повлияла на убеждение слушателей. Главное, повлияла совокупность фактов. Виновность этого исступленно мятущегося и уже не берегущего себя человека выставилась неотразимо. «Нечего уже ему было беречь себя, — говорил Ипполит Кириллович, — два-три раза он чуть-чуть было не сознался вполне, почти намекал и только
spoke out.” (Then followed the evidence given by witnesses.) “He even cried out to the peasant	разве не договаривал (здесь следовали показания свидетелей).
who drove him, ‘Do you know, you are driving a	Даже ямщику в дороге крикнул: "Знаешь ли, что ты
murderer!’ But it was impossible for him to speak	убийцу везешь!" Но договорить все-таки ему нельзя

---

out, he had to get to Mokroe and there to finish his romance. But what was awaiting the luckless man? Almost from the first minute at Mokroe he saw that	было: надо было попасть сперва в село Мокрое и уже там закончить поэму. Но что же, однако, ожидает несчастного? Дело в том, что почти с первых же минут в Мокром он видит и, наконец, постигает
his invincible rival was perhaps by no means	совершенно, что "бесспорный" соперник его вовсе, может
so invincible, that the toast to their new‐found happiness was not desired and would not be acceptable. But you know the facts, gentlemen of the jury,	быть, уж не так бесспорен и что поздравлений с новым счастьем и заздравного бокала от него не хотят и не принимают. Но вы уже знаете факты, господа
from the preliminary inquiry. Karamazov’s triumph over his rival was complete and his soul passed	присяжные, по судебному следствию. Торжество Карамазова над соперником оказалось неоспоримым и тут — о,
into quite a new phase, perhaps the most terrible phase through which his soul has passed or will pass. “One may say with certainty, gentlemen of the	тут начался совсем уже новый фазис в его душе, и даже самый страшный фазис изо всех, какие пережила и еще переживет когда-либо эта душа! Положительно можно признать, господа присяжные, — воскликнул
jury,” the prosecutor continued, “that outraged	Ипполит Кириллович, — что поруганная природа и
nature and the criminal heart bring their own vengeance	преступное сердце — сами за себя мстители полнее
more completely than any earthly justice. What’s more, justice and punishment on earth positively	всякого земного правосудия! Мало того: правосудие
alleviate the punishment of nature and are, indeed,	и земная казнь даже облегчают казнь природы, даже
essential to the soul of the criminal at such moments,	необходимы душе преступника в эти моменты как спасение
as its salvation from despair. For I cannot imagine the horror and moral suffering of Karamazov when he learnt that she loved him, that for his sake she had rejected her first lover, that she was	ее от отчаяния, ибо я и представить себе не могу того ужаса и тех нравственных страданий Карамазова, когда он узнал, что она его любит, что для него отвергает своего "прежнего" и "бесспорного",
summoning him, Mitya, to a new life, that she was	что его, его, "Митю", зовет с собою в обновленную
promising him happiness—and when? When everything was over for him and nothing was possible! “By the way, I will note in parenthesis a point of importance for the light it throws on the prisoner’s	жизнь, обещает ему счастье, и это когда же? Когда уже всё для него покончено и когда уже ничего невозможно! Кстати, сделаю вскользь одну весьма важную для нас заметку для пояснения настоящей
position at the moment. This woman, this love of his, had been till the last moment, till the	сущности тогдашнего положения подсудимого: эта женщина, эта любовь его до самой этой последней
very instant of his arrest, a being unattainable,	минуты, до самого даже мига ареста, пребывала для
passionately desired by him but unattainable.	него существом недоступным, страстно желаемым, но недостижимым. Но почему, почему он не застрелился
Yet why did he not shoot himself then, why did he relinquish his design and even forget where his pistol	тогда же, почему оставил принятое намерение и даже забыл, где лежит его пистолет? А вот именно эта страстная
was? It was just that passionate desire for love and the hope of satisfying it that restrained him. Throughout	жажда любви и надежда ее тогда же, тут же утолить
their revels he kept close to his adored mistress, who was at the banquet with him and was more charming and fascinating to him than ever—he did not leave her side, abasing himself in his homage before her.	и удержали его. В чаду пира он приковался к своей возлюбленной, тоже вместе с ним пирующей, прелестной и обольстительной для него более, чем когда-либо, — он не отходит от нее, любуется ею,
“His passion might well, for a moment, stifle not	исчезает пред нею. Эта страстная жажда даже могла
only the fear of arrest, but even the torments of	на миг подавить не только страх ареста, но и самые
conscience. For a moment, oh, only for a moment!	угрызения совести! На миг, о, только на
I can picture the state of mind of the criminal hopelessly enslaved by these influences—first, the influence of drink, of noise and excitement, of the thud of	миг! Я представляю себе тогдашнее состояние души преступника в бесспорном рабском подчинении трем элементам, подавившим ее совершенно: во-первых,
the dance and the scream of the song, and of	пьяное состояние, чад и гам, топот пляски, визг песен,
her, flushed with wine, singing and dancing and laughing to him! Secondly, the hope in the background that the fatal end might still be far	и она, она, раскрасневшаяся от вина, поющая и пляшущая, пьяная и смеющаяся ему! Во-вторых, ободряющая отдаленная мечта о том, что роковая развязка еще далеко, по крайней мере не близко, —
off, that not till next morning, at least, they would	разве на другой только день, лишь наутро придут
come and take him. So he had a few hours and that’s	и возьмут его. Стало быть, несколько часов, это много,
much, very much! In a few hours one can think of many	ужасно много! В несколько часов можно много придумать.
things. I imagine that he felt something like what criminals feel when they are being taken to the	Я представляю себе, что с ним было нечто похожее на то, когда преступника везут на смертную казнь,
scaffold. They have another long, long street to	на виселицу: еще надо проехать длинную-длинную улицу,
pass down and at walking pace, past thousands of people. Then there will be a turning into another	да еще шагом, мимо тысяч народа, затем будет поворот
street and only at the end of that street	в другую улицу и в конце только этой другой
the dread place of execution! I fancy that at	улицы страшная площадь! Мне именно кажется, что в
the beginning of the journey the condemned man, sitting on his shameful cart, must feel that he has infinite	начале шествия осужденный, сидя на позорной своей колеснице, должен именно чувствовать, что пред ним
life still before him. The houses recede, the cart moves on—oh, that’s nothing, it’s still far to	еще бесконечная жизнь. Но вот, однако же, уходят дома, колесница всё подвигается — о, это ничего,
the turning into the second street and he still looks boldly to right and to left at those	до поворота во вторую улицу еще так далеко, и вот он всё еще бодро смотрит направо и налево
thousands of callously curious people with their eyes fixed on him, and he still fancies that he is just such a man as they. But now the turning comes	и на эти тысячи безучастно любопытных людей, приковавшихся к нему взглядами, и ему всё еще мерещится, что он такой же, как и они, человек. Но вот уже
to the next street. Oh, that’s nothing, nothing,	и поворот в другую улицу — о! это ничего, ничего,
there’s still a whole street before him, and however many houses have been passed, he will still think there are many left. And so to the very end, to the very scaffold.	еще целая улица. И сколько бы ни уходило домов, он всё будет думать: "Еще осталось много домов". И так до самого конца, до самой площади. Так, представляю
“This I imagine is how it was with Karamazov	себе, было тогда и с Карамазовым. "Еще там
then. ‘They’ve not had time yet,’ he must have thought, ‘I may still find some way out, oh, there’s still time to make some plan of defense, and now, now—she is so fascinating!’	не успели, — думает он, — еще можно что-нибудь подыскать, о, еще будет время сочинить план защиты, сообразить отпор, а теперь, теперь — теперь она так прелестна!"
“His soul was full of confusion and dread, but he	Смутно и страшно в душе его, но он успевает, однако
managed, however, to put aside half his money and	же, отложить от своих денег половину и где-то их
hide it somewhere—I cannot otherwise explain the	спрятать — иначе я не могу объяснить себе, куда
disappearance of quite half of the three thousand	могла исчезнуть целая половина этих трех тысяч,
he had just taken from his father’s pillow. He had been in Mokroe more than once before, he had caroused there for two days together already, he	только что взятых им у отца из-под подушки. Он в Мокром уже не раз, он там уже кутил двое суток. Этот старый, большой деревянный дом ему
knew the old big house with all its passages and outbuildings.	известен, со всеми сараями, галереями. Я именно
I imagine that part of the money was hidden in	предполагаю, что часть денег скрылась тогда же,
that house, not long before the arrest, in some	и именно в этом доме, незадолго пред арестом, в
crevice, under some floor, in some corner, under the	какую-нибудь щель, в расщелину, под какую-нибудь
roof. With what object? I shall be asked. Why, the catastrophe may take place at once, of course; he hadn’t yet considered how to meet it, he hadn’t the time, his head was throbbing and his heart was with	половицу, где-нибудь в углу, под кровлей — для чего? Как для чего? Катастрофа может совершиться сейчас, конечно мы еще не обдумали, как ее встретить, да и некогда нам, да и стучит у нас в голове, да и к ней-тo тянет, ну а деньги? — деньги во всяком
_her_, but money—money was indispensable in any case! With money a man is always a man. Perhaps	положении необходимы! Человек с деньгами — везде человек. Может быть, такая расчетливость в такую
such foresight at such a moment may strike you as unnatural? But he assures us himself that a month before, at a critical and exciting moment, he had halved his money and sewn it up in a little bag. And though that was not true, as we shall prove	минуту вам покажется неестественною? Но ведь уверяет же он сам, что еще за месяц пред тем, в один тоже самый тревожный и роковой для него момент, он отделил от трех тысяч половину и зашил себе в ладонку, и если, конечно, это неправда, что
directly, it shows the idea was a familiar one to Karamazov, he had contemplated it. What’s more, when he declared at the inquiry that he had put fifteen hundred roubles in a bag (which never existed) he may have invented that little bag on	и докажем сейчас, то всё же эта идея Карамазову знакомая, он ее созерцал. Мало того, когда он уверял потом следователя, что отделил полторы тысячи в ладонку (которой никогда не бывало), то, может быть, и выдумал эту ладонку, тут же мгновенно,
the inspiration of the moment, because he had two hours before divided his money and hidden half of	именно потому, что два часа пред тем отделил половину денег и спрятал куда-нибудь там в Мокром, на всякий
it at Mokroe till morning, in case of emergency, simply not to have it on himself. Two extremes, gentlemen of the jury, remember that Karamazov can contemplate two extremes and both at once. “We have looked in the house, but we haven’t found the money. It may still be there or it may have disappeared	случай, до утра, только чтобы не хранить на себе, по внезапно представившемуся вдохновению. Две бездны, господа присяжные, вспомните, что Карамазов может созерцать две бездны, и обе разом! В том доме мы искали, но не нашли. Может, эти деньги и теперь еще там, а может, и на другой день исчезли и теперь
next day and be in the prisoner’s hands now. In	у подсудимого. Во всяком случае, арестовали его
any case he was at her side, on his knees before her, she was lying on the bed, he had his	подле нее, перед ней на коленях, она лежала на кровати,
hands stretched out to her and he had so entirely forgotten everything that he did not even hear	он простирал к ней руки и до того забыл всё в ту минуту,
the men coming to arrest him. He hadn’t time to prepare any line of defense in his mind. He was caught unawares and confronted with his judges, the arbiters of his destiny. “Gentlemen of the jury, there are moments in the execution	что не расслышал и приближения арестующих. Он ничего еще не успел приготовить в уме своем для ответа. И он и ум его были взяты врасплох. И вот он пред своими судьями, пред решителями судьбы своей. Господа присяжные заседатели, бывают
of our duties when it is terrible for us to face	моменты, когда, при нашей обязанности, нам самим становится
a man, terrible on his account, too! The moments of contemplating that animal fear, when the criminal sees that all is lost, but still struggles, still means to struggle, the moments when every instinct of self‐preservation rises up in him	почти страшно пред человеком, страшно и за человека! Это минуты созерцания того животного ужаса, когда преступник уже видит, что всё пропало, но всё еще борется, всё еще намерен бороться с вами. Это минуты, когда все инстинкты самосохранения восстают в нем разом и он, спасая себя, глядит
at once and he looks at you with questioning and suffering eyes, studies you, your face, your thoughts, uncertain on which side you will strike, and his	на вас пронизывающим взглядом, вопрошающим и страдающим, ловит и изучает вас, ваше лицо, ваши мысли, ждет, с которого боку вы ударите, и создает мгновенно
distracted mind frames thousands of plans in an instant, but he is still afraid to speak, afraid of giving	в сотрясающемся уме своем тысячи планов, но все-таки боится говорить, боится проговориться! Эти унизительные
himself away! This purgatory of the spirit, this animal thirst for self‐preservation, these humiliating moments of the human soul, are awful,	моменты души человеческой, это хождение ее по мытарствам, эта животная жажда самоспасения — ужасны и вызывают
and sometimes arouse horror and compassion for the criminal even in the lawyer. And this was what we all witnessed then.	иногда содрогание и сострадание к преступнику даже в следователе! И вот мы этому всему были тогда свидетелями.
“At first he was thunderstruck and in his terror dropped some very compromising phrases. ‘Blood!	Сначала он был ошеломлен, и в ужасе у него вырвалось несколько слов, его сильно компрометирующих:
I’ve deserved it!’ But he quickly restrained himself. He had not prepared what he was to say, what	"Кровь! Заслужил!" Но он быстро сдержал себя. Что сказать, как ответить — всё это пока еще
answer he was to make, he had nothing but a bare denial ready. ‘I am not guilty of my father’s death.’ That was his fence for the moment and behind it he	у него не готово, но готово лишь одно голословное отрицание: "В смерти отца не виновен!" Вот пока наш забор, а там, за забором, мы, может
hoped to throw up a barricade of some sort. His first compromising exclamations he hastened to explain by declaring that he was responsible for the death	быть, еще что и устроим, какую-нибудь баррикаду. Компрометирующие первые восклицания свои он спешит, предупреждая вопросы наши, объяснить тем, что считает
of the servant Grigory only. ‘Of that bloodshed I am guilty, but who has killed my father, gentlemen, who has killed him? Who can have killed him, _if	себя виновным лишь в смерти слуги Григория. "В этой крови виновен, но кто же убил отца, господа, кто убил? Кто же мог убить его, если не я?" Слышите
not I_?’ Do you hear, he asked us that, us, who had	это: спрашивает он нас же, нас же, пришедших к
come to ask him that question! Do you hear that	нему самому с этим самым вопросом! Слышите вы
phrase uttered with such premature haste—‘if not	это забегающее вперед словечко: "если
I’—the animal cunning, the naïveté, the Karamazov	не я", эту животную хитрость, эту наивность и эту
impatience of it? ‘I didn’t kill him and you mustn’t	карамазовскую нетерпеливость? Не я убил, и думать
think I did! I wanted to kill him, gentlemen, I wanted	не моги, что я: "Хотел убить, господа, хотел убить,
to kill him,’ he hastens to admit (he was in a hurry, in a terrible hurry), ‘but still I am not guilty, it is not I murdered him.’ He concedes	— признается он поскорее (спешит, о, спешит ужасно!), — но всё же неповинен, не я убил!" Он
to us that he wanted to murder him, as though to say, you can see for yourselves how truthful I am, so you’ll	уступает нам, что хотел убить: видите, дескать,
believe all the sooner that I didn’t murder him. Oh, in such cases the criminal is often amazingly shallow and credulous. “At that point one of the lawyers asked him, as	сами, как я искренен, ну так тем скорее поверьте, что не я убил. О, в этих случаях преступник становится иногда неимоверно легкомыслен и легковерен. И вот тут, совсем как бы нечаянно, следствие вдруг
it were incidentally, the most simple question,	задало ему самый простодушный вопрос: "Да не Смердяков
‘Wasn’t it Smerdyakov killed him?’ Then, as we expected, he was horribly angry at our having anticipated	ли убил?" Так и случилось, чего мы ожидали: он страшно рассердился за то, что предупредили
him and caught him unawares, before he had time to pave the way to choose and snatch the moment when it would be most natural to bring in Smerdyakov’s name. He rushed at once to the other extreme, as he always does, and began to assure	его и поймали врасплох, когда он еще не успел приготовить, выбрать и ухватить тот момент, когда вывести Смердякова будет всего вероятнее. По натуре своей он тотчас же бросился в крайность и сам начал
us that Smerdyakov could not have killed him, was	нас изо всех сил уверять, что Смердяков не мог убить,
not capable of it. But don’t believe him, that was only his cunning; he didn’t really give up the idea of Smerdyakov; on the contrary, he meant to bring him forward again; for, indeed, he had no	не способен убить. Но не верьте ему, это лишь его хитрость: он вовсе, вовсе еще не отказывается от Смердякова, напротив, он еще его выставит, потому
one else to bring forward, but he would do that later, because for the moment that line was spoiled for	что кого же ему выставить как не его, но он сделает это в другую минуту, потому что теперь это дело пока
him. He would bring him forward perhaps next day,	испорчено. Он выставит его только, может быть,
or even a few days later, choosing an opportunity to cry out to us, ‘You know I was more skeptical about Smerdyakov than you, you remember that yourselves,	завтра или даже через несколько дней, приискав момент, в который сам же крикнет нам: "Видите, я сам отрицал Смердякова больше, чем вы, вы сами это помните,
but now I am convinced. He killed him, he must have	но теперь и я убедился: это он убил, и как
done!’ And for the present he falls back upon a	же не он!" А пока он впадает с нами в мрачное
gloomy and irritable denial. Impatience and anger	и раздражительное отрицание, нетерпение
prompted him, however, to the most inept and	и гнев подсказывают ему, однако, самое неумелое и
incredible explanation of how he looked into his	неправдоподобное объяснение о том, как он глядел
father’s window and how he respectfully withdrew. The worst of it was that he was unaware of the position of affairs, of the evidence given by Grigory.	отцу в окно и как он почтительно отошел от окна. Главное, он еще не знает обстоятельств, степени показаний очнувшегося Григория. Мы приступаем к осмотру
“We proceeded to search him. The search angered, but encouraged him, the whole three thousand had	и обыску. Осмотр гневит его, но и ободряет: всех трех
not been found on him, only half of it. And no doubt only at that moment of angry silence, the fiction of the little bag first occurred to him. No doubt he was conscious himself of the improbability of the story and strove painfully to make it sound more	тысяч не разыскали, разысканы только полторы. И уж конечно, лишь в этот момент гневливого молчания и отрицания вскакивает ему в голову в первый раз в жизни идея об ладонке. Без сомнения, он чувствует сам всю невероятность выдумки и мучится, страшно мучится, как бы сделать ее вероятнее,
likely, to weave it into a romance that would sound	так сочинить, чтоб уж вышел целый правдоподобный
plausible. In such cases the first duty, the chief task of the investigating lawyers, is to prevent the criminal being prepared, to pounce upon him unexpectedly so that he may blurt out his cherished	роман. В этих случаях самое первое дело, самая главная задача следствия — не дать приготовиться, накрыть неожиданно, чтобы преступник высказал заветные
ideas in all their simplicity, improbability and	идеи свои во всем выдающем их простодушии, неправдоподобности
inconsistency. The criminal can only be made	и противоречии. Заставить же говорить преступника
to speak by the sudden and apparently incidental	можно лишь внезапным и как бы нечаянным сообщением
communication of some new fact, of some circumstance of great importance in the case, of which he had no previous idea and could not have foreseen. We	ему какого-нибудь нового факта, какого-нибудь обстоятельства дела, которое по значению своему колоссально, но которого он до сих пор ни за что не предполагал и никак не мог усмотреть. Этот факт был у нас
had such a fact in readiness—that was Grigory’s	наготове, о, уже давно наготове: это показание очнувшегося
evidence about the open door through which the prisoner had run out. He had completely forgotten	слуги Григория об отворенной двери, из которой выбежал
about that door and had not even suspected that Grigory could have seen it.	подсудимый. Про эту дверь он совсем забыл, а что Григорий мог ее видеть, и не предполагал. Эффект
“The effect of it was amazing. He leapt up and shouted to us, ‘Then Smerdyakov murdered him, it was Smerdyakov!’ and so betrayed the basis of the defense he was keeping back, and betrayed it in its most	вышел колоссальный. Он вскочил и вдруг закричал нам: "Это Смердяков убил, Смердяков!" — и вот выдал свою заветную, свою основную мысль, в самой
improbable shape, for Smerdyakov could only have	неправдоподобной форме ее, ибо Смердяков мог
committed the murder after he had knocked Grigory	убить лишь после того, как он поверг Григория
down and run away. When we told him that Grigory saw	и убежал. Когда же мы ему сообщили, что Григорий
the door was open before he fell down, and had heard Smerdyakov behind the screen as he came out of his bedroom—Karamazov was positively	видел отпертую дверь раньше своего падения, а выходя из своей спальни, слышал стонущего за перегородкой Смердякова — Карамазов был воистину
crushed. My esteemed and witty colleague, Nikolay	раздавлен. Сотрудник мой, наш почтенный и остроумный
Parfenovitch, told me afterwards that he was almost moved to tears at the sight of him. And to improve matters, the prisoner hastened to tell us about the much‐talked‐of little bag—so be it, you shall hear this romance!	Николай Парфенович, передавал мне потом, что в это мгновение ему стало его жалко до слез. И вот в это-то мгновение, чтоб поправить дело, он и спешит нам сообщить об этой пресловутой ладонке: так и быть,
“Gentlemen of the jury, I have told you already why I consider this romance not only an absurdity,	дескать, услышьте эту повесть! Господа присяжные, я уже выразил вам мои мысли, почему считаю всю эту выдумку об зашитых за месяц перед тем деньгах в ладонку не только нелепицей, но и самым
but the most improbable invention that could have been brought forward in the circumstances. If one tried for a bet to invent the most unlikely story, one could hardly find anything more	неправдоподобным измышлением, которое только можно было приискать в данном случае. Если б даже искать на пари: что можно сказать и представить неправдоподобнее, — то и тогда нельзя бы было выдумать
incredible. The worst of such stories is that	хуже этого. Тут, главное, можно осадить и в прах
the triumphant romancers can always be put to confusion	разбить торжествующего романиста подробностями,
and crushed by the very details in which	теми самыми подробностями, которыми всегда
real life is so rich and which these unhappy and involuntary story‐tellers neglect as insignificant trifles. Oh, they have no thought to spare for such details, their minds are concentrated on their grand invention	так богата действительность и которые всегда, как совершенно будто бы незначащая и ненужная мелочь, пренебрегаются этими несчастными и невольными сочинителями и даже никогда не приходят им в голову. О, им в ту минуту не до того, их ум создает лишь
as a whole, and fancy any one daring to pull them	грандиозное целое — и вот смеют им предлагать
up for a trifle! But that’s how they are caught.	этакую мелочь! Но на этом-то их и ловят! Задают
The prisoner was asked the question, ‘Where did you get the stuff for your little bag and who made it	подсудимому вопрос: "Ну, а где вы изволили взять
for you?’ ‘I made it myself.’ ‘And where did you get the linen?’ The prisoner was positively offended, he thought it almost insulting to ask him such	материал для вашей ладонки, кто вам сшил ее?" — "Сам зашил". — "А полотно где изволили взять?"
a trivial question, and would you believe it,	Подсудимый уже обижается, он считает это почти
his resentment was genuine! But they are all like	обидною для себя мелочью и, верите ли, искренно, искренно! Но таковы все они. "Я от рубашки моей оторвал".
that. ‘I tore it off my shirt.’ ‘Then we shall find	— "Прекрасно-с. Стало быть, в вашем белье мы
that shirt among your linen to‐morrow, with a	завтра же отыщем эту рубашку с вырванным из нее
piece torn off.’ And only fancy, gentlemen of the	клочком". И сообразите, господа присяжные, ведь если
jury, if we really had found that torn shirt (and how could we have failed to find it in his chest of drawers or trunk?) that would have been a fact, a material fact in support of his statement! But he was incapable of that reflection. ‘I don’t	бы только мы нашли в самом деле эту рубашку (а как бы ее не найти в его чемодане или комоде, если бы такая рубашка в самом деле существовала), — то ведь это уж факт, факт осязательный в пользу справедливости его показаний! Но этого он не может
remember, it may not have been off my shirt, I	сообразить. — "Я не помню, может, не от рубашки,
sewed it up in one of my landlady’s caps.’ ‘What	я в хозяйкин чепчик зашил". — "В какой такой
sort of a cap?’ ‘It was an old cotton rag of hers	чепчик?" — "Я у ней взял, у нее валялся, старая коленкоровая
lying about.’ ‘And do you remember that clearly?’	дрянь". — "И вы это твердо помните?" — "Нет, твердо
‘No, I don’t.’ And he was angry, very angry,	не помню..." И сердится, сердится, а между тем представьте:
and yet imagine not remembering it! At the most terrible moments of man’s life, for instance when	как бы это не помнить? В самые страшные минуты человеческие,
he is being led to execution, he remembers just	ну на казнь везут, вот именно эти-то мелочи и
such trifles. He will forget anything but some green roof that has flashed past him on the road,	запоминаются. Он обо всем забудет, а какую-нибудь зеленую кровлю, мелькнувшую ему по дороге, или
or a jackdaw on a cross—that he will remember. He	галку на кресте — вот это он запомнит. Ведь он,
concealed the making of that little bag from his household, he must have remembered his humiliating fear that some one might come in and find him needle in hand, how at the slightest sound he slipped behind the screen (there is a screen in his lodgings).	зашивая ладонку свою, прятался от домашних, он должен был помнить, как унизительно страдал он от страху с иглой в руках, чтобы к нему не вошли и его не накрыли; как при первом стуке вскакивал и бежал за перегородку (в его квартире есть перегородка)...
“But, gentlemen of the jury, why do I tell you all	Но, господа присяжные, для чего я вам это всё сообщаю,
this, all these details, trifles?” cried Ippolit Kirillovitch suddenly. “Just because the prisoner still persists in these absurdities to this moment.	все эти подробности, мелочи! — воскликнул вдруг Ипполит Кириллович. — А вот именно потому, что подсудимый стоит упорно на всей этой нелепице до самой сей минуты! Во все эти два месяца,
He has not explained anything since that fatal night two months ago, he has not added one actual illuminating fact to his former fantastic	с той самой роковой для него ночи, он ничего не разъяснил, ни одного объяснительного реального обстоятельства к прежним фантастическим
statements; all those are trivialities. ‘You	показаниям своим не прибавил; всё это, дескать, мелочи,
must believe it on my honor.’ Oh, we are glad to believe it, we are eager to believe it, even if only on his word of honor! Are we jackals thirsting	а вы верьте на честь! О, мы рады верить, мы жаждем верить, хотя бы даже на честь! Что же
for human blood? Show us a single fact in the prisoner’s favor and we shall rejoice; but let it be a substantial,	мы, шакалы, жаждущие крови человеческой? Дайте, укажите нам хоть один факт в пользу подсудимого, и мы обрадуемся,
real fact, and not a conclusion drawn from the prisoner’s expression by his own brother, or that	— но факт осязательный, реальный, а не заключение по выражению лица подсудимого родным его братом
when he beat himself on the breast he must have meant	или указание на то, что он, бия себя в грудь, непременно
to point to the little bag, in the darkness, too.	должен был на ладонку указывать, да еще в темноте.
We shall rejoice at the new fact, we shall be the	Мы обрадуемся новому факту, мы первые откажемся от
first to repudiate our charge, we shall hasten to repudiate it. But now justice cries out and we persist, we cannot repudiate anything.”	нашего обвинения, мы поспешим отказаться. Теперь же вопиет справедливость, и мы настаиваем, мы ни
Ippolit Kirillovitch passed to his final peroration. He looked as though he was in a fever, he spoke of	от чего отказаться не можем». Ипполит Кириллович перешел тут к финалу. Он был как в лихорадке, он
the blood that cried for vengeance, the blood of the father murdered by his son, with the base motive of robbery! He pointed to the tragic and glaring consistency of the facts. “And whatever you may hear from the talented	вопиял за пролитую кровь, за кровь отца, убитого сыном «с низкою целью ограбления». Он твердо указывал на трагическую и вопиющую совокупность фактов. «И что бы вы ни услышали от знаменитого
and celebrated counsel for the defense,” Ippolit Kirillovitch could not resist adding, “whatever	своим талантом защитника подсудимого, — не удержался Ипполит Кириллович, — какие бы ни раздались здесь
eloquent and touching appeals may be made to your	красноречивые и трогательные слова, бьющие в вашу
sensibilities, remember that at this moment you	чувствительность, всё же вспомните, что в эту минуту
are in a temple of justice. Remember that you are	вы в святилище нашего правосудия. Вспомните, что
the champions of our justice, the champions of our holy Russia, of her principles, her family,	вы защитники правды нашей, защитники священной нашей
everything that she holds sacred! Yes, you represent Russia here at this moment, and your verdict will	России, ее основ, ее семьи, ее всего святого! Да, вы здесь представляете Россию в данный момент,
be heard not in this hall only but will reëcho throughout	и не в одной только этой зале раздастся ваш приговор,
the whole of Russia, and all Russia will hear you,	а на всю Россию, и вся Россия выслушает вас
as her champions and her judges, and she will be encouraged	как защитников и судей своих и будет ободрена или
or disheartened by your verdict. Do not disappoint	удручена приговором вашим. Не мучьте же Россию и ее
Russia and her expectations. Our fatal troika	ожидания, роковая тройка наша несется стремглав
dashes on in her headlong flight perhaps to destruction and in all Russia for long past men have stretched	и, может, к погибели. И давно уже в целой России
out imploring hands and called a halt to its furious reckless course. And if other nations stand aside from that troika that may be, not from respect,	простирают руки и взывают остановить бешеную, беспардонную скачку. И если сторонятся пока еще другие народы от скачущей сломя голову тройки, то, может
as the poet would fain believe, but simply from horror. From horror, perhaps from disgust. And well it is that they stand aside, but maybe they will cease one day to do so and will form a firm wall confronting the hurrying apparition and will check the frenzied rush of our lawlessness, for the sake of their own	быть, вовсе не от почтения к ней, как хотелось поэту, а просто от ужаса — это заметьте. От ужаса, а может, и от омерзения к ней, да и то еще хорошо, что сторонятся, а пожалуй, возьмут да и перестанут сторониться, и станут твердою стеной перед стремящимся видением, и сами остановят сумасшедшую скачку нашей разнузданности, в видах спасения себя, просвещения
safety, enlightenment and civilization. Already we have heard voices of alarm from Europe, they	и цивилизации! Эти тревожные голоса из Европы
already begin to sound. Do not tempt them!	мы уже слышали. Они раздаваться уже начинают. Не
Do not heap up their growing hatred by a sentence justifying the murder of a father by his son!” Though Ippolit Kirillovitch was genuinely moved, he wound up his speech with this rhetorical appeal—and the effect produced by him was extraordinary. When he had finished his speech, he went out hurriedly and, as I have mentioned before, almost	соблазняйте же их, не копите их всё нарастающей ненависти приговором, оправдывающим убийство отца родным сыном!...» Одним словом, Ипполит Кириллович хоть и очень увлекся, но кончил-таки патетически — и, действительно, впечатление, произведенное им, было чрезвычайное. Сам он, окончив речь свою, поспешно вышел и, повторяю,
fainted in the adjoining room. There was no	почти упал в другой комнате в обморок. Зала не
applause in the court, but serious persons were	аплодировала, но серьезные люди были довольны. Не
pleased. The ladies were not so well satisfied, though even they were pleased with his eloquence, especially as they had no apprehensions as to the upshot of the trial and had full trust in Fetyukovitch. “He will speak at last and of course carry all before him.” Every one looked at Mitya; he sat silent through	так довольны были только одни дамы, но всё же и им понравилось красноречие, тем более что за последствия они совсем не боялись и ждали всего от Фетюковича: «наконец-то он заговорит и, уж конечно, всех победит!» Все поглядывали на Митю; всю речь
the whole of the prosecutor’s speech, clenching his teeth, with his hands clasped, and his head	прокурора он просидел молча, сжав руки, стиснув зубы,
bowed. Only from time to time he raised his head and	потупившись. Изредка только подымал голову и прислушивался.
listened, especially when Grushenka was spoken of. When the prosecutor mentioned Rakitin’s opinion of her, a smile of contempt and anger passed over	Особенно, когда заговорили о Грушеньке. Когда прокурор передавал о ней мнение Ракитина, в лице его выразилась презрительная и злобная улыбка, и он
his face and he murmured rather audibly, “The Bernards!”	довольно слышно проговорил: «Бернары!» Когда же Ипполит
When Ippolit Kirillovitch described how he had questioned	Кириллович сообщал о том, как он допрашивал
and tortured him at Mokroe, Mitya raised his head	и мучил его в Мокром, Митя поднял голову и прислушивался
and listened with intense curiosity. At one	со страшным любопытством. В одном месте речи как
point he seemed about to jump up and cry out, but controlled himself and only shrugged his shoulders disdainfully. People talked afterwards of the end of the speech, of the prosecutor’s feat in examining the prisoner at Mokroe, and jeered at	будто хотел даже вскочить и что-то крикнуть, но, однако, осилил себя и только презрительно вскинул плечами. Про этот финал речи, именно про подвиги прокурора в Мокром, при допросе преступника, потом у нас в обществе говорили и над Ипполитом Кирилловичем
Ippolit Kirillovitch. “The man could not resist boasting of his cleverness,” they said. The court was adjourned, but only for a short interval,	подсмеивались: «Не утерпел, дескать, человек, чтобы не похвастаться своими способностями». Заседание было прервано, но на очень короткий срок, на
a quarter of an hour or twenty minutes at most. There	четверть часа, много на двадцать минут. В публике
was a hum of conversation and exclamations in the audience. I remember some of them.	раздавались разговоры и восклицания. Я иные запомнил:
“A weighty speech,” a gentleman in one group observed gravely. “He brought in too much psychology,” said another voice.	— Серьезная речь! — нахмуренно заметил господин в одной группе. — Психологии навертел уж много, — раздался другой голос.
“But it was all true, the absolute truth!” “Yes, he is first rate at it.” “He summed it all up.”	— Да ведь всё правда, неотразимая истина! — Да, это он мастер. — Итог подвел.
“Yes, he summed us up, too,” chimed in another	— И нам, и нам тоже итог подвел, — присоединился третий
voice. “Do you remember, at the beginning of his speech, making out we were all like Fyodor Pavlovitch?” “And at the end, too. But that was all rot.”	голос, — в начале-то речи, помните, что все такие же, как Федор Павлович? — И в конце тоже. Только он это соврал.
“And obscure too.” “He was a little too much carried away.” “It’s unjust, it’s unjust.”	— Да и неясности были. — Увлекся маленько. — Несправедливо, несправедливо-с.
“No, it was smartly done, anyway. He’s had long to wait, but he’s had his say, ha ha!” “What will the counsel for the defense say?” In another group I heard: “He had no business to make a thrust at	— Ну нет, все-таки ловко. Долго ждал человек, а вот и сказал, хе-хе! — Что-то защитник скажет? В другой группе:
the Petersburg man like that; ‘appealing to your sensibilities’—do you remember?” “Yes, that was awkward of him.” “He was in too great a hurry.”	— А петербургского-то он напрасно сейчас задел: «биющих-то на чувствительность» помните?
“He is a nervous man.” “We laugh, but what must the prisoner be feeling?”	— Да, это он неловко. — Поспешил. — Нервный человек-с. — Вот мы смеемся, а каково подсудимому?
“Yes, what must it be for Mitya?”	— Да-с. Митеньке-то каково? — А вот что-то защитник скажет?
In a third group: “What lady is that, the fat one, with the lorgnette, sitting at the end?” “She is a general’s wife, divorced, I know her.” “That’s why she has the lorgnette.”	В третьей группе: — Это какая такая дама, с лорнетом, толстая, с краю сидит? — Это генеральша одна, разводка, я ее знаю.
“She is not good for much.” “Oh, no, she is a piquante little woman.” “Two places beyond her there is a little fair woman, she is prettier.”	— То-то, с лорнетом. — Шушера. — Ну нет, пикантненькая. — Подле нее через два места сидит блондиночка, та лучше.
“They caught him smartly at Mokroe, didn’t they, eh?” “Oh, it was smart enough. We’ve heard it before, how often he has told the story at people’s houses!”	— А ловко они его тогда в Мокром накрыли, а? — Ловко-то ловко. Опять рассказал. Ведь он про это здесь по домам уж сколько рассказывал.
“And he couldn’t resist doing it now. That’s vanity.” “He is a man with a grievance, he he!”	— И теперь не утерпел. Самолюбие.
“Yes, and quick to take offense. And there was too much rhetoric, such long sentences.”	— Обиженный человек, хе-хе! — И обидчивый. Да и реторики много, фразы длинные.
“Yes, he tries to alarm us, he kept trying to alarm us. Do you remember about the troika? Something about ‘They have Hamlets, but we have, so far, only Karamazovs!’ That was cleverly said!”	— Да и пугает, заметьте, всё пугает. Про тройку-то помните? «Там Гамлеты, а у нас еще пока Карамазовы!» Это он ловко.
“That was to propitiate the liberals. He is afraid of them.”	— Это он либерализму подкуривал. Боится!
“Yes, and he is afraid of the lawyer, too.”	— Да и адвоката боится.
“Yes, what will Fetyukovitch say?” “Whatever he says, he won’t get round our peasants.” “Don’t you think so?” A fourth group: “What he said about the troika was good, that piece about the other nations.” “And that was true what he said about other nations not standing it.” “What do you mean?”	— Да, что-то скажет господин Фетюкович? — Ну, что бы ни сказал, а наших мужичков не прошибет. — Вы думаете? В четвертой группе: — А про тройку-то ведь у него хорошо, это где про народы-то. — И ведь правда, помнишь, где он говорит, что народы не будут ждать. — А что?
“Why, in the English Parliament a Member got up	— Да в английском парламенте уж один член вставал
last week and speaking about the Nihilists asked the Ministry whether it was not high time to intervene, to educate this barbarous people. Ippolit was thinking of him, I know he was. He was talking about that last week.”	на прошлой неделе, по поводу нигилистов, и спрашивал министерство: не пора ли ввязаться в варварскую нацию, чтобы нас образовать. Ипполит это про него, я знаю, что про него. Он на прошлой неделе об этом говорил.
“Not an easy job.” “Not an easy job? Why not?”	— Далеко куликам. — Каким куликам? Почему далеко?
“Why, we’d shut up Kronstadt and not let them have any corn. Where would they get it?” “In America. They get it from America now.”	— А мы запрем Кронштадт да и не дадим им хлеба. Где они возьмут? — А в Америке? Теперь в Америке.
“Nonsense!” But the bell rang, all rushed to their places. Fetyukovitch mounted the tribune.	— Врешь. Но зазвонил колокольчик, всё бросилось на места. Фетюкович взошел на кафедру.
Chapter X. The Speech For The Defense. An Argument That Cuts Both Ways	X РЕЧЬ ЗАЩИТНИКА. ПАЛКА О ДВУХ КОНЦАХ
All was hushed as the first words of the famous	Всё затихло, когда раздались первые слова знаменитого
orator rang out. The eyes of the audience were fastened upon him. He began very simply and	оратора. Вся зала впилась в него глазами. Начал
directly, with an air of conviction, but not the slightest trace of conceit. He made no attempt	он чрезвычайно прямо, просто и убежденно, но без малейшей заносчивости. Ни малейшей попытки на
at eloquence, at pathos, or emotional phrases. He was like a man speaking in a circle of intimate and	красноречие, на патетические нотки, на звенящие чувством словечки. Это был человек, заговоривший в интимном
sympathetic friends. His voice was a fine one,	кругу сочувствующих людей. Голос у него был прекрасный, громкий и симпатичный, и даже в
sonorous and sympathetic, and there was something genuine and simple in the very sound of it. But every one realized at once that the speaker might	самом голосе этом как будто заслышалось уже нечто искреннее и простодушное. Но всем тотчас же стало понятно, что оратор может вдруг подняться до
suddenly rise to genuine pathos and “pierce the heart with untold power.” His language was perhaps more	истинно патетического — и «ударить по сердцам с неведомою силой». Говорил он, может быть, неправильнее
irregular than Ippolit Kirillovitch’s, but he spoke without long phrases, and indeed, with more	Ипполита Кирилловича, но без длинных фраз и даже
precision. One thing did not please the ladies: he kept bending forward, especially at the beginning of his speech, not exactly bowing, but as though he were about to dart at his listeners, bending his long spine in half, as though there were a spring in the middle that enabled him to bend almost at right angles. At the beginning of his speech he spoke rather disconnectedly,	точнее. Одно не понравилось было дамам: он всё как-то изгибался спиной, особенно в начале речи, не то что кланяясь, а как бы стремясь и летя к своим слушателям, причем нагибался именно как бы половиной своей длинной спины, как будто в середине этой длинной и тонкой спины его был устроен такой шалнер, так что она могла сгибаться чуть не под прямым углом. В начале речи говорил как-то
without system, one may say, dealing with facts separately, though, at the end, these facts formed a whole.	раскидчиво, как будто без системы, схватывая факты наразбив, а в конце концов вышло целое. Речь его
His speech might be divided into two parts, the first consisting of criticism in refutation of the charge, sometimes malicious and sarcastic. But in the second half he suddenly changed his tone, and even his manner, and at once rose to pathos. The audience seemed on the look‐out for it, and quivered with enthusiasm.	можно было бы разделить на две половины: первая половина — это критика, это опровержение обвинения, иногда злое и саркастическое. Но во второй половине речи как бы вдруг изменил и тон и даже прием свой и разом возвысился до патетического, а зала как будто ждала того и вся затрепетала от восторга. Он прямо подошел
He went straight to the point, and began by saying that although he practiced in Petersburg, he had more than once visited provincial towns to defend prisoners, of whose innocence he had a conviction	к делу и начал с того, что хотя поприще его и в Петербурге, но он уже не первый раз посещает города России для защиты подсудимых, но таких, в невинности которых
or at least a preconceived idea. “That is	он или убежден, или предчувствует ее заранее. «То
what has happened to me in the present case,” he	же самое произошло со мной и в настоящем случае, — объяснил он. — Даже только из одних
explained. “From the very first accounts in the newspapers I was struck by something which strongly prepossessed me in the prisoner’s favor. What interested me most was a fact which often occurs in legal	первоначальных газетных корреспонденций мне уже мелькнуло нечто, чрезвычайно меня поразившее в пользу подсудимого. Одним словом, меня прежде всего заинтересовал некоторый юридический факт, хотя и часто повторяющийся
practice, but rarely, I think, in such an extreme	в судебной практике, но никогда, мне кажется, в такой полноте и с такими характерными
and peculiar form as in the present case. I ought to formulate that peculiarity only at the end of my speech, but I will do so at the very beginning,	особенностями, как в настоящем деле. Факт этот надо бы мне формулировать лишь в финале моей речи, когда я закончу мое слово, но, однако, я выскажу мою мысль
for it is my weakness to go to work directly, not keeping my effects in reserve and economizing my material. That may be imprudent on my part, but at least it’s sincere. What I have in my mind is this: there is an overwhelming chain of evidence against the	и в самом начале, ибо имею слабость приступать прямо к предмету, не припрятывая эффектов и не экономизируя впечатлений. Это, может быть, с моей стороны нерасчетливо, но зато искренно. Эта мысль моя, формула моя — следующая: подавляющая
prisoner, and at the same time not one	совокупность фактов против подсудимого и в то
fact that will stand criticism, if it is examined separately. As I followed the case more closely in the papers my idea was more and more confirmed, and I suddenly received from the prisoner’s relatives	же время ни одного факта, выдерживающего критику, если рассматривать его единично, самого по себе! Следя далее по слухам и по газетам, я утверждался в моей мысли всё более и более, и вдруг я получил
a request to undertake his defense. I at once hurried	от родных подсудимого приглашение защищать его. Я тотчас же поспешил сюда и здесь уже окончательно
here, and here I became completely convinced. It was to break down this terrible chain of facts,	убедился. Вот чтобы разбить эту страшную совокупность фактов и выставить недоказанность
and to show that each piece of evidence taken separately was unproved and fantastic, that I undertook the case.” So Fetyukovitch began.	и фантастичность каждого обвиняющего факта в отдельности, я и взялся защищать это дело». Так начал защитник и вдруг возгласил:
“Gentlemen of the jury,” he suddenly protested, “I am new to this district. I have no preconceived ideas. The prisoner, a man of turbulent and	«Господа присяжные заседатели, я здесь человек свежий. Все впечатления легли на меня непредвзято. Подсудимый,
unbridled temper, has not insulted me. But he	буйный характером и разнузданный, не обидел меня
has insulted perhaps hundreds of persons in this	предварительно, как сотню, может быть, лиц в этом
town, and so prejudiced many people against him	городе, отчего многие и предупреждены против него
beforehand. Of course I recognize that the moral sentiment of local society is justly excited against him. The prisoner is of turbulent and violent temper.	заранее. Конечно, и я сознаюсь, что нравственное чувство здешнего общества возбуждено справедливо:
Yet he was received in society here; he was even welcome in the family of my talented friend, the prosecutor.” (N.B. At these words there were two or three	подсудимый буен и необуздан. В здешнем обществе его, однако же, принимали, даже в семействе высокоталантливого обвинителя он был обласкан. (Nota bene. При этих словах в публике раздались два-три смешка, хотя
laughs in the audience, quickly suppressed, but noticed	и быстро подавленные, но всеми замеченные. Всем
by all. All of us knew that the prosecutor received	у нас было известно, что прокурор допускал к себе
Mitya against his will, solely because he had	Митю против воли, потому единственно, что его почему-то находила любопытным прокурорша — дама
somehow interested his wife—a lady of the highest virtue and moral worth, but fanciful, capricious, and fond of opposing her husband, especially in trifles. Mitya’s visits, however, had not been frequent.) “Nevertheless I venture to suggest,” Fetyukovitch	в высшей степени добродетельная и почтенная, но фантастическая и своенравная и любившая в некоторых случаях, преимущественно в мелочах, оппонировать своему супругу. Митя, впрочем, посещал их дом довольно редко.) Тем не менее я осмелюсь допустить, — продолжал
continued, “that in spite of his independent mind	защитник, — что даже и в таком независимом уме
and just character, my opponent may have formed a mistaken prejudice against my unfortunate client.	и справедливом характере, как у моего оппонента, могло составиться против моего несчастного клиента
Oh, that is so natural; the unfortunate man has only too well deserved such prejudice. Outraged morality, and still more outraged taste, is often relentless. We have, in the talented prosecutor’s speech, heard a stern analysis of the prisoner’s	некоторое ошибочное предубеждение. О, это так натурально: несчастный слишком заслужил, чтобы к нему относились даже с предубеждением. Оскорбленное же нравственное и, еще пуще того, эстетическое чувство иногда бывает неумолимо. Конечно, в высокоталантливой обвинительной речи мы услышали все строгий
character and conduct, and his severe critical attitude to the case was evident. And, what’s more, he went into psychological subtleties into which he could not have entered, if he had the least	анализ характера и поступков подсудимого, строгое критическое отношение к делу, а главное, выставлены были такие психологические глубины для объяснения нам сути дела, что проникновение в эти глубины не могло бы вовсе состояться при сколько-нибудь намеренно и злостно предубежденном
conscious and malicious prejudice against the prisoner.	отношении к личности подсудимого. Но ведь есть вещи,
But there are things which are even worse, even more fatal in such cases, than the most malicious	которые даже хуже, даже гибельнее в подобных случаях,
and consciously unfair attitude. It is worse if	чем самое злостное и преднамеренное отношение к делу. Именно, если нас, например, обуяет некоторая, так сказать, художественная игра, потребность
we are carried away by the artistic instinct, by the desire to create, so to speak,	художественного творчества, так сказать, создания
a romance, especially if God has endowed us with psychological insight. Before I started on my way here, I was warned in Petersburg, and was myself aware,	романа, особенно при богатстве психологических даров, которыми бог оделил наши способности. Еще в Петербурге, еще только собираясь сюда, я был предварен — да
that I should find here a talented opponent whose	и сам знал безо всякого предварения, что встречу здесь
psychological insight and subtlety had gained him	оппонентом глубокого и тончайшего психолога, давно уже заслужившего этим качеством своим некоторую
peculiar renown in legal circles of recent years.	особливую славу в нашем молодом еще юридическом мире.
But profound as psychology is, it’s a knife that cuts both ways.” (Laughter among the public.) “You will, of course, forgive me my comparison; I can’t boast of eloquence. But I will take as an example any point in the prosecutor’s speech.	Но ведь психология, господа, хоть и глубокая вещь, а все- таки похожа на палку о двух концах (смешок в публике). О, вы, конечно, простите мне тривиальное сравнение мое; я слишком красноречиво говорить не мастер. Но вот, однако же, пример
“The prisoner, running away in the garden in the dark, climbed over the fence, was seized by the servant,	— беру первый попавшийся из речи обвинителя. Подсудимый, ночью, в саду, убегая перелезает через забор
and knocked him down with a brass pestle. Then	и повергает медным пестом вцепившегося в его ногу лакея. Затем тотчас же соскакивает обратно в
he jumped back into the garden and spent five minutes over the man, trying to discover whether he had killed him or not. And the prosecutor refuses to believe the prisoner’s statement that he ran	сад и целых пять минут хлопочет над поверженным, стараясь угадать: убил он его или нет? И вот обвинитель ни за что не хочет поверить в справедливость показания подсудимого, что соскочил он к старику
to old Grigory out of pity. ‘No,’ he says, ‘such sensibility is impossible at such a moment, that’s unnatural; he ran to find out whether the only witness of his crime was dead or alive, and so showed that he had committed the murder, since he would not have run back for any other reason.’	Григорию из жалости. "Нет, дескать, может ли быть такая чувствительность в такую минуту; это-де неестественно, а соскочил он именно для того, чтоб убедиться: жив или убит единственный свидетель его злодеяния, а стало быть, тем и засвидетельствовал, что он совершил это злодеяние, так как не мог соскочить в сад по какому-нибудь другому поводу, влечению или
“Here you have psychology; but let us take the same method and apply it to the case the other way round, and our result will be no less probable. The murderer, we are told, leapt down to find out, as a precaution, whether the witness was alive or not, yet he	чувству". Вот психология; но возьмем ту же самую психологию и приложим ее к делу, но только с другого конца, и выйдет совсем не менее правдоподобно. Убийца соскакивает вниз из предосторожности, чтоб убедиться, жив или нет свидетель, а между тем только
had left in his murdered father’s study, as the	что оставил в кабинете убитого им отца своего, по
prosecutor himself argues, an amazing piece of	свидетельству самого же обвинителя, колоссальную
evidence in the shape of a torn envelope, with an inscription that there had been three thousand roubles in it. ‘If he had carried that envelope away	на себя улику в виде разорванного пакета, на котором было написано, что в нем лежали три тысячи. "Ведь
with him, no one in the world would have known of that envelope and of the notes in it, and that	унеси он этот пакет с собою, то никто бы и не узнал в целом мире, что был и существовал пакет, а в нем
the money had been stolen by the prisoner.’ Those	деньги, и что, стало быть, деньги были ограблены
are the prosecutor’s own words. So on one side you see a complete absence of precaution, a man who has lost his head and run away in a fright, leaving that	подсудимым". Это изречение самого обвинителя. Ну так на одно, видите ли, не хватило предосторожности, потерялся человек, испугался
clew on the floor, and two minutes later, when he	и убежал, оставив на полу улику, а как вот минуты
has killed another man, we are entitled to assume the most heartless and calculating foresight in him. But even admitting this was so, it is psychological subtlety, I suppose, that discerns that under certain	две спустя ударил и убил другого человека, то тут сейчас же является самое бессердечное и расчетливое чувство предосторожности к нашим услугам. Но пусть, пусть это так и было: в том-то де и тонкость
circumstances I become as bloodthirsty and keen‐sighted as a Caucasian eagle, while at the next	психологии, что при таких обстоятельствах я сейчас же кровожаден и зорок, как кавказский орел, а в следующую
I am as timid and blind as a mole. But if I am so	минуту слеп и робок, как ничтожный крот. Но если
bloodthirsty and cruelly calculating that when I kill a man I only run back to find out whether he is alive to witness against me, why should I	уж я так кровожаден и жестоко расчетлив, что, убив, соскочил лишь для того, чтобы посмотреть, жив ли на меня свидетель или нет, то к чему бы, кажется,
spend five minutes looking after my victim at the	возиться над этою новою жертвою моей целых пять минут,
risk of encountering other witnesses? Why soak my handkerchief, wiping the blood off his head so that it may be evidence against me later? If he	да еще нажить, пожалуй, новых свидетелей? К чему мочить платок, обтирая кровь с головы поверженного, с тем чтобы платок этот послужил потом против меня же уликой? Нет, если мы уж так расчетливы и жестокосерды, то не лучше ли бы было, соскочив,
were so cold‐hearted and calculating, why not hit the servant on the head again and again with the same pestle so as to kill him outright and relieve himself of all anxiety about the witness?	просто огорошить поверженного слугу тем же самым пестом еще и еще раз по голове, чтоб уж убить его окончательно и, искоренив свидетеля, снять с сердца всякую заботу? И наконец, я соскакиваю,
“Again, though he ran to see whether the witness was alive, he left another witness on the path, that brass pestle which he had taken from the two women, and which they could always recognize afterwards as theirs, and prove that he had taken it from them. And it is not as though he	чтобы проверить, жив или нет на меня свидетель, и тут же на дорожке оставляю другого свидетеля, именно этот самый пестик, который я захватил у двух женщин и которые обе всегда могут признать потом этот пестик за свой и засвидетельствовать, что это
had forgotten it on the path, dropped it through	я у них его захватил. И не то что забыл его на дорожке, обронил в рассеянности, в потерянности:
carelessness or haste, no, he had flung away his	нет, мы именно отбросили наше оружие, потому что
weapon, for it was found fifteen paces from where Grigory lay. Why did he do so? Just because he was	нашли его шагах в пятнадцати от того места, где был повержен Григорий. Спрашивается, для чего же мы так сделали? А вот именно потому и сделали, что нам горько
grieved at having killed a man, an old servant; and he flung away the pestle with a curse, as	стало, что мы человека убили, старого слугу, а потому в досаде, с проклятием и отбросили пестик,
a murderous weapon. That’s how it must have been, what other reason could he have had for throwing it so far? And if he was capable of feeling grief and pity at having killed a man, it shows that	как оружие убийства, иначе быть не могло, для чего же его было бросать с такого размаху? Если же могли почувствовать боль и жалость, что человека
he was innocent of his father’s murder. Had he	убили, то, конечно, уж потому, что отца не убили:
murdered him, he would never have run to another victim out of pity; then he would have felt differently; his thoughts would have been centered on self‐preservation. He would have had none to spare for pity, that	убив отца, не соскочили бы к другому поверженному из жалости, тогда уже было бы иное чувство, не до жалости бы было тогда, а до самоспасения, и это,
is beyond doubt. On the contrary, he would have broken his skull instead of spending five minutes	конечно, так. Напротив, повторяю, размозжили бы ему череп окончательно, а не возились бы с ним пять
looking after him. There was room for pity and good‐feeling just because his conscience had been clear till then. Here we have a different psychology. I have purposely resorted to this method, gentlemen of the jury, to show that you can prove	минут. Явилось место жалости и доброму чувству именно потому, что была пред тем чиста совесть. Вот, стало быть, другая уж психология. Я ведь нарочно, господа присяжные, прибегнул теперь сам к психологии, чтобы наглядно показать, что из нее можно вывесть
anything by it. It all depends on who makes use	всё что угодно. Всё дело, в каких она руках. Психология
of it. Psychology lures even most serious people	подзывает на роман даже самых серьезных людей,
into romancing, and quite unconsciously. I am speaking of the abuse of psychology, gentlemen.”	и это совершенно невольно. Я говорю про излишнюю психологию, господа присяжные, про некоторое злоупотребление ею».
Sounds of approval and laughter, at the expense of the prosecutor, were again audible in the court. I will not repeat the speech in detail; I will	Здесь опять послышались одобрительные смешки в публике, и всё по адресу прокурора. Не буду приводить всей речи защитника в подробности, возьму только
only quote some passages from it, some leading points. Chapter XI. There Was No Money. There Was No Robbery There was one point that struck every one in Fetyukovitch’s speech. He flatly denied the existence of the fatal	некоторые из нее места, некоторые главнейшие пункты. XI ДЕНЕГ НЕ БЫЛО. ГРАБЕЖА НЕ БЫЛО Был один пункт, даже всех поразивший в речи защитника, а именно полное отрицание существования этих роковых
three thousand roubles, and consequently, the possibility of their having been stolen. “Gentlemen of the jury,” he began. “Every new and unprejudiced observer must be struck by a characteristic peculiarity in the present case, namely, the charge of robbery, and the complete impossibility	трех тысяч рублей, а стало быть, и возможности их грабежа. «Господа присяжные заседатели, — приступил защитник, — в настоящем деле всякого свежего и непредубежденного человека поражает одна характернейшая особенность, а именно: обвинение в грабеже и в то же время совершенная невозможность
of proving that there was anything to be stolen.	фактически указать на то: что именно было ограблено?
We are told that money was stolen—three thousand roubles—but whether those roubles ever existed, nobody knows. Consider, how have we heard of that	Ограблены, дескать, деньги, именно три тысячи — а существовали ли они в самом деле — этого никто не знает. Рассудите: во-первых, как мы узнали, что были
sum, and who has seen the notes? The only person who saw them, and stated that they had been put in the envelope, was the servant, Smerdyakov. He	три тысячи, и кто их видел? Видел их и указал на то, что они были уложены в пакет с надписью, один только слуга Смердяков. Он же сообщил о сем сведении
had spoken of it to the prisoner and his brother, Ivan Fyodorovitch, before the catastrophe. Madame	еще до катастрофы подсудимому и его брату Ивану Федоровичу.
Svyetlov, too, had been told of it. But not one of	Дано было тоже знать госпоже Светловой. Но все
these three persons had actually seen the notes, no one but Smerdyakov had seen them.	эти три лица сами этих денег, sоднако, не видали,
“Here the question arises, if it’s true that they	видел опять-таки лишь Смердяков, но тут сам собою
did exist, and that Smerdyakov had seen them, when	вопрос: если и правда, что они были и что видел их
did he see them for the last time? What if his	Смердяков, то когда он их видел в последний раз?
master had taken the notes from under his bed	А что, если барин эти деньги из-под постели вынул
and put them back in his cash‐box without telling him? Note, that according to Smerdyakov’s story the notes were kept under the mattress; the	и опять положил в шкатулку, ему не сказавши? Заметьте, по словам Смердякова, деньги лежали под
prisoner must have pulled them out, and yet the	постелью, под тюфяком; подсудимый должен был их
bed was absolutely unrumpled; that is carefully	вырвать из-под тюфяка, и однако же, постель была ничуть

---

recorded in the protocol. How could the prisoner have found the notes without disturbing the bed?	не помята, и об этом старательно записано в протокол.
How could he have helped soiling with his blood‐ stained hands the fine and spotless linen with which the bed had been purposely made? “But I shall be asked: What about the envelope on	Как мог подсудимый совсем-таки ничего не помять в постели и вдобавок с окровавленными еще руками не замарать свежейшего, тонкого постельного белья, которое нарочно на этот раз было постлано? Но скажут
the floor? Yes, it’s worth saying a word or two about that envelope. I was somewhat surprised just now	нам: а пакет-то на полу? Вот об этом-то пакете и стоит поговорить. Давеча я был даже несколько удивлен:
to hear the highly talented prosecutor declare of himself—of himself, observe—that but for that	высокоталантливый обвинитель, заговорив об этом пакете, вдруг сам — слышите, господа, сам — заявил про него в своей речи, именно в том месте, где он указывает на нелепость предположения, что убил Смердяков: "Не было бы этого пакета, не останься он
envelope, but for its being left on the floor, no one in the world would have known of the existence of that envelope and the notes in it, and therefore of the prisoner’s having stolen it. And so that torn scrap of paper is, by the prosecutor’s own	на полу как улика, унеси его грабитель с собою, то никто бы и не узнал в целом мире, что был пакет, а в нем деньги, и что, стало быть, деньги были ограблены подсудимым". Итак, единственно только этот разорванный клочок бумаги с надписью, даже по признанию самого
admission, the sole proof on which the charge of	обвинителя, и послужил к обвинению подсудимого
robbery rests, ‘otherwise no one would have known	в грабеже, "иначе-де не узнал бы никто, что
of the robbery, nor perhaps even of the money.’	был грабеж, а может быть, что были и деньги". Но
But is the mere fact that that scrap of paper was lying on the floor a proof that there was money in it, and that that money had been stolen? Yet, it will be objected, Smerdyakov had seen the money in the envelope. But when, when had he seen it for the last	неужели одно то, что этот клочок валялся на полу, есть доказательство, что в нем были деньги и что деньги эти ограблены? "Но, отвечают, ведь видел их в пакете Смердяков", но когда, когда он их видел в последний
time, I ask you that? I talked to Smerdyakov, and	раз, вот об чем я спрашиваю? Я говорил с Смердяковым,
he told me that he had seen the notes two days	и он мне сказал, что видел их за два дня пред
before the catastrophe. Then why not imagine that old Fyodor Pavlovitch, locked up alone in impatient and hysterical expectation of the object of his adoration, may have whiled away the time by breaking open the envelope and taking out the notes. ‘What’s the use of the envelope?’ he may have asked himself. ‘She won’t believe the notes are there, but when I show her the thirty rainbow‐colored notes in one roll, it will make more impression, you may be sure, it will make her mouth water.’ And so he tears open the envelope, takes out the money, and flings the envelope on the floor, conscious of being the owner and untroubled by any fears of leaving evidence.	катастрофой! Но почему же я не могу предположить, например, хоть такое обстоятельство, что старик Федор Павлович, запершись дома, в нетерпеливом истерическом ожидании своей возлюбленной вдруг вздумал бы, от нечего делать, вынуть пакет и его распечатать: "Что, дескать, пакет, еще, пожалуй, и не поверит, а как тридцать-то радужных в одной пачке ей покажу, небось сильнее подействует, потекут слюнки", — и вот он разрывает конверт, вынимает деньги, а конверт бросает на пол властной рукой хозяина и уж, конечно, не боясь никакой улики. Послушайте,
“Listen, gentlemen, could anything be more likely	господа присяжные, есть ли что возможнее
than this theory and such an action? Why is it	такого предположения и такого факта? Почему это
out of the question? But if anything of the sort	невозможно? Но ведь если хоть что-нибудь подобное
could have taken place, the charge of robbery falls	могло иметь место, то ведь тогда обвинение в грабеже
to the ground; if there was no money, there was no theft of it. If the envelope on the floor may be taken	само собою уничтожается: не было денег, не было, стало быть, и грабежа. Если пакет лежал на полу
as evidence that there had been money in it, why may I not maintain the opposite, that the envelope	как улика, что в нем были деньги, то почему я не могу утверждать обратное, а именно, что пакет
was on the floor because the money had been taken from it by its owner?	валялся на полу именно потому, что в нем уже не было денег, взятых из него предварительно самим
“But I shall be asked what became of the money	хозяином? "Да, но куда ж в таком случае делись деньги,
if Fyodor Pavlovitch took it out of the envelope since it was not found when the police searched	если их выбрал из пакета сам Федор Павлович, в его
the house? In the first place, part of the money	доме при обыске не нашли?" Во-первых, в шкатулке
was found in the cash‐box, and secondly, he might have taken it out that morning or the evening before	у него часть денег нашли, а во-вторых, он мог вынуть их еще утром, даже еще накануне, распорядиться ими
to make some other use of it, to give or send it away; he may have changed his idea, his plan of action completely, without thinking it necessary to announce	иначе, выдать их, отослать, изменить, наконец, свою мысль, свой план действий в самом основании и при этом совсем даже не найдя нужным докладываться
the fact to Smerdyakov beforehand. And if there is the barest possibility of such an explanation,	об этом предварительно Смердякову? А ведь если существует хотя бы даже только возможность такого
how can the prisoner be so positively accused of having committed murder for the sake of robbery,	предположения, то как же можно столь настойчиво и столь твердо обвинять подсудимого, что убийство совершено им для грабежа и что действительно существовал
and of having actually carried out that robbery? This is encroaching on the domain of romance. If	грабеж? Ведь мы, таким образом, вступаем в область романов. Ведь если утверждать, что такая-то вещь
it is maintained that something has been stolen, the thing must be produced, or at least its existence must be proved beyond doubt. Yet no one had ever seen these notes.	ограблена, то надобно указать эту вещь или по крайней мере доказать непреложно, что она существовала. А ее даже никто и не видал. Недавно
“Not long ago in Petersburg a young man of eighteen, hardly more than a boy, who carried on a small business as a costermonger, went in broad daylight	в Петербурге один молодой человек, почти мальчик, восемнадцати лет, мелкий разносчик с лотка, вошел среди бела дня с топором в меняльную лавку и с необычайною,
into a moneychanger’s shop with an ax, and with extraordinary, typical audacity killed the master	типическою дерзостью убил хозяина лавки и унес
of the shop and carried off fifteen hundred roubles. Five hours later he was arrested, and, except fifteen	с собою тысячу пятьсот рублей денег. Часов через пять он был арестован, на нем, кроме пятнадцати
roubles he had already managed to spend, the whole sum was found on him. Moreover, the shopman, on	рублей, которые он уже успел истратить, нашли все эти полторы тысячи. Кроме того, воротившийся
his return to the shop after the murder, informed	после убийства в лавку приказчик сообщил полиции
the police not only of the exact sum stolen, but even of the notes and gold coins of which that sum	не только об украденной сумме, но и из каких именно денег она состояла, то есть сколько было кредиток радужных, сколько синих, сколько красных, сколько золотых монет и каких именно, и вот на арестованном
was made up, and those very notes and coins were found on the criminal. This was followed by a full and genuine confession on the part of the murderer. That’s	убийце именно такие же деньги и монеты и найдены. Вдобавок ко всему последовало полное и чистосердечное признание убийцы в том, что он убил и унес с собою эти самые деньги. Вот это,
what I call evidence, gentlemen of the jury! In	господа присяжные, я называю уликой! Вот тут уж я
that case I know, I see, I touch the money, and	знаю, вижу, осязаю деньги и не могу сказать, что
cannot deny its existence. Is it the same in the present case? And yet it is a question of life and death.	их нет или не было. Так ли в настоящем случае? А между тем ведь дело идет о жизни и смерти, о
“Yes, I shall be told, but he was carousing that night,	судьбе человека. "Так, скажут, но ведь он в ту
squandering money; he was shown to have had fifteen	же ночь кутил, сорил деньгами, у него обнаружено
hundred roubles—where did he get the money? But	полторы тысячи рублей — откуда же он взял их?" Но ведь именно потому, что обнаружено было всего
the very fact that only fifteen hundred could be found, and the other half of the sum could nowhere be discovered, shows that that money was not the same, and had	только полторы тысячи, а другой половины суммы ни за что не могли отыскать и обнаружить, именно тем и доказывается, что эти деньги могли быть совсем не
never been in any envelope. By strict calculation of time it was proved at the preliminary inquiry that the prisoner ran straight from those women servants to Perhotin’s without going home, and that he	те, совсем никогда не бывшие ни в каком пакете. По расчету времени (и уже строжайшему) дознано и доказано предварительным следствием, что подсудимый, выбежав от служанок к чиновнику Перхотину, домой
had been nowhere. So he had been all the time in	не заходил, да и никуда не заходил, а затем всё
company and therefore could not have divided	время был на людях, а стало быть, не мог отделить
the three thousand in half and hidden half in the	от трех тысяч половины и куда-нибудь спрятать в городе.
town. It’s just this consideration that has led	Вот именно это соображение и было причиною предположения
the prosecutor to assume that the money is hidden in some crevice at Mokroe. Why not in the dungeons of the castle of Udolpho, gentlemen?	обвинителя, что деньги где-то спрятаны в расщелине в селе Мокром. Да уж не в подвалах ли Удольфского замка, господа? Ну не фантастическое
Isn’t this supposition really too fantastic and too romantic? And observe, if that supposition breaks down, the whole charge of robbery is scattered to the winds, for in that case what could have become	ли, не романическое ли это предположение. И заметьте, ведь уничтожься только это одно предположение, то есть что спрятано в Мокром, — и всё обвинение в грабеже взлетает на воздух, ибо где же, куда
of the other fifteen hundred roubles? By what	же девались тогда эти полторы тысячи? Каким
miracle could they have disappeared, since it’s	чудом они могли исчезнуть, если доказано, что подсудимый
proved the prisoner went nowhere else? And we are ready to ruin a man’s life with such tales! “I shall be told that he could not explain where he got the fifteen hundred that he had, and every	никуда не заходил? И такими-то романами мы готовы погубить жизнь человеческую! Скажут: "Все-таки он не умел объяснить, где взял эти полторы тысячи, которые на нем обнаружены, кроме того, все знали,
one knew that he was without money before that night. Who knew it, pray? The prisoner has made a clear and unflinching statement of the source of that money, and if you will have it so, gentlemen	что до этой ночи у него не было денег". А кто же это знал? Но подсудимый дал ясное и твердое показание о том, откуда взял деньги, и если хотите, господа присяжные заседатели, если хотите, — никогда
of the jury, nothing can be more probable than that	ничего не могло и не может быть вероятнее этого
statement, and more consistent with the temper and spirit of the prisoner. The prosecutor is charmed	показания и, кроме того, более совместного с характером и душой подсудимого. Обвинению понравился собственный
with his own romance. A man of weak will, who had brought himself to take the three thousand so	роман: человек с слабою волей, решившийся взять три тысячи, столь позорно ему предложенные невестой его,
insultingly offered by his betrothed, could not, we are told, have set aside half and sewn it up,	не мог, дескать, отделить половину и зашить ее в
but would, even if he had done so, have unpicked it every two days and taken out a hundred, and so	ладонку, напротив, если б и зашил, то расшивал бы каждые два дня и отколупывал бы по сотне и таким
would have spent it all in a month. All this, you will remember, was put forward in a tone that brooked no contradiction. But what if the thing	образом извел бы всё в один месяц. Вспомните, всё это было изложено тоном, не терпящим никаких
happened quite differently? What if you’ve been weaving	возражений. Ну а что, если дело происходило вовсе
a romance, and about quite a different kind of man? That’s just it, you have invented quite a different man! “I shall be told, perhaps, there are witnesses that he spent on one day all that three thousand given him by his betrothed a month before the catastrophe,	не так, а ну как вы создали роман, а в нем совсем другое лицо? В том-то и дело, что вы создали другое лицо! Возразят, пожалуй: "Есть свидетели, что он прокутил в селе Мокром все эти три тысячи, взятые у госпожи Верховцевой, за месяц перед катастрофой,
so he could not have divided the sum in half.	разом, как одну копейку, стало быть, не мог отделить
But who are these witnesses? The value of their evidence has been shown in court already. Besides, in another man’s hand a crust always seems larger, and no one	от них половину". Но кто же эти свидетели? Степень достоверности этих свидетелей на суде уже обнаружилась. Кроме того, в чужой руке ломоть всегда больше кажется. Наконец, никто из этих свидетелей
of these witnesses counted that money; they all judged simply at sight. And the witness Maximov has testified	денег этих сам не считал, а лишь судил на свой глаз. Ведь показал же свидетель Максимов, что у
that the prisoner had twenty thousand in his hand. You see, gentlemen of the jury, psychology is a two‐ edged weapon. Let me turn the other edge now and see what comes of it. “A month before the catastrophe the prisoner was entrusted by Katerina Ivanovna with three thousand roubles to send off by post. But the question is: is it	подсудимого было в руках двадцать тысяч. Видите, господа присяжные, так как психология о двух концах, то уж позвольте мне и тут другой конец приложить, и посмотрим, то ли выйдет. За месяц до катастрофы подсудимому были вверены для отсылки по почте три тысячи рублей госпожою Верховцевой, но
true that they were entrusted to him in such an insulting and degrading way as was proclaimed just now? The first statement made by the young lady on the	вопрос: справедливо ли, что были вверены с таким позором и с таким унижением, как провозглашено было давеча? В первом показании о том же предмете у госпожи
subject was different, perfectly different.	Верховцевой выходило не так, совершенно не
In the second statement we heard only cries of	так; во втором же показании мы слышали лишь
resentment and revenge, cries of long‐concealed hatred. And the very fact that the witness gave her	крики озлобления, отмщения, крики долго таившейся ненависти. Но уж одно то, что свидетельница раз
first evidence incorrectly, gives us a right to conclude that her second piece of evidence may have been	в первом показании своем показала неверно, дает право нам заключить, что и второе показание могло
incorrect also. The prosecutor will not, dare not	быть неверно. Обвинитель "не хочет, не смеет"
(his own words) touch on that story. So be it. I will	(его слова) дотрогиваться до этого романа. Ну и пусть, я тоже не стану дотрогиваться, но, однако,
not touch on it either, but will only venture	позволю себе лишь заметить, что если чистая и
to observe that if a lofty and high‐ principled person, such as that highly respected young lady unquestionably	высоконравственная особа, какова бесспорно и есть высокоуважаемая госпожа Верховцева, если такая
is, if such a person, I say, allows herself suddenly	особа, говорю я, позволяет себе вдруг, разом,
in court to contradict her first statement, with the obvious motive of ruining the prisoner, it is clear that this evidence has been given not	на суде, изменить первое свое показание, с прямою целью погубить подсудимого, то ясно и то, что это показание ее было сделано не беспристрастно,
impartially, not coolly. Have not we the right	не хладнокровно. Неужели же у нас отнимут право
to assume that a revengeful woman might have exaggerated much? Yes, she may well have exaggerated, in particular, the insult and humiliation of her offering him the money. No, it was offered in such a way that it was possible to take it, especially for a man so easy‐going as the prisoner, above all, as he expected to receive shortly from his father the three thousand roubles that he reckoned was owing to him. It was unreflecting of him, but it was just his irresponsible want of reflection that made him so confident that his father would give him the money, that he would get it, and so could always dispatch the money entrusted to him and repay the debt.	заключить, что отомщавшая женщина могла многое преувеличить? Да, именно преувеличить тот стыд и позор, с которым были ею предложены деньги. Напротив, они были предложены именно так, что их еще можно было принять, особенно такому легкомысленному человеку, как наш подсудимый. Главное, он имел тогда в виду скорое получение от отца этих должных ему по расчету трех тысяч. Это легкомысленно, но именно по легкомыслию своему он и был твердо уверен, что тот их выдаст ему, что он их получит и, стало быть, всегда может отправить вверенные ему госпожою Верховцевой деньги по почте и расквитаться с долгом. Но обвинитель ни за что не хочет допустить,
“But the prosecutor refuses to allow that he could the same day have set aside half the money and sewn it up in a little bag. That’s not his character, he tells us, he couldn’t have had such feelings. But yet he talked himself of the broad	что он мог в тот же день, в день обвинения, отделить из полученных денег половину и зашить в ладонку: "не таков, дескать, это характер, не мог иметь таких чувств". Но ведь сами же вы кричали,
Karamazov nature; he cried out about the two extremes	что широк Карамазов, сами же вы кричали про две крайние
which a Karamazov can contemplate at once. Karamazov is just such a two‐sided nature, fluctuating between two extremes, that even when moved by the most violent craving for riotous gayety, he can pull himself up, if something strikes him on the other	бездны, которые может созерцать Карамазов. Карамазов именно такая натура о двух сторонах, о двух безднах, что при самой безудержной потребности кутежа может остановиться, если что-нибудь его поразит
side. And on the other side is love—that new love	с другой стороны. А ведь другая-то сторона — любовь, именно вот эта новая загоревшаяся тогда как порох
which had flamed up in his heart, and for that love he needed money; oh, far more than for carousing	любовь, а на эту любовь нужны деньги, и нужнее, о! гораздо нужнее, чем даже на кутеж с этою самою
with his mistress. If she were to say to him, ‘I am yours, I won’t have Fyodor Pavlovitch,’ then he must have money to take her away. That was more important	возлюбленною. Скажет она ему: "Твоя, не хочу Федора Павловича", и он схватит ее и увезет — так
than carousing. Could a Karamazov fail to understand it? That anxiety was just what he was suffering from—what is there improbable in his laying aside that money and concealing it in case of emergency?	было бы на что увезти. Это ведь важнее кутежа. Карамазову ль этого не понять? Да он именно этим и болен был, этою заботой, — что ж невероятного, что он отделил эти деньги и припрятал на всякий случай? Но вот,
“But time passed, and Fyodor Pavlovitch did not give the prisoner the expected three thousand; on the contrary, the latter heard that he meant to use this sum to seduce the woman he, the prisoner, loved. ‘If Fyodor Pavlovitch doesn’t give the money,’	однако, время уходит, а Федор Павлович трех тысяч подсудимому не выдает, напротив, слышно, что определил их именно на то, чтобы сманить ими его же возлюбленную. "Если не отдаст Федор Павлович, — думает он, — то
he thought, ‘I shall be put in the position of a thief before Katerina Ivanovna.’ And then the idea presented itself to him that he would go to Katerina Ivanovna, lay before her the fifteen hundred roubles	ведь я перед Катериной Ивановной выйду вором". И вот у него рождается мысль, что эти же полторы тысячи, которые он продолжает носить на себе
he still carried round his neck, and say, ‘I	в этой ладонке, он придет, положит пред госпожою
am a scoundrel, but not a thief.’ So here we have already a twofold reason why he should guard that sum of money as the apple of his eye, why he	Верховцевой и скажет ей: "Я подлец, но не вор". И вот, стало быть, уже двойная причина хранить эти полторы
shouldn’t unpick the little bag, and spend it a hundred	тысячи как зеницу ока, отнюдь не расшивать ладонку
at a time. Why should you deny the prisoner a sense	и не отколупывать по сту рублей. Отчего откажете вы
of honor? Yes, he has a sense of honor, granted	подсудимому в чувстве чести? Нет, чувство чести
that it’s misplaced, granted it’s often mistaken, yet it exists and amounts to a passion, and he has proved that. “But now the affair becomes even more complex; his	в нем есть, положим неправильное, положим весьма часто ошибочное, но оно есть, есть до страсти, и он доказал это. Но вот, однако же, дело усложняется, мучения ревности достигают высшей степени, и всё
jealous torments reach a climax, and those same	те же, всё прежние два вопроса обрисовываются
two questions torture his fevered brain more and	всё мучительнее и мучительнее в воспаленном мозгу
more: ‘If I repay Katerina Ivanovna, where can	подсудимого: "Отдам Катерине Ивановне:
I find the means to go off with Grushenka?’ If he behaved wildly, drank, and made disturbances in the taverns in the course of that month, it was perhaps because he was wretched and strained beyond his powers of endurance. These two questions became so acute	на какие же средства увезу я Грушеньку?" Если он безумствовал так, и напивался, и бушевал по трактирам во весь этот месяц, то это именно, может быть, потому, что самому было горько, невмочь переносить. Эти два вопроса до того наконец обострились, что довели
that they drove him at last to despair. He sent	его наконец до отчаяния. Он послал было своего младшего
his younger brother to beg for the last time for the three thousand roubles, but without waiting for	брата к отцу просить у него эти три тысячи в последний
a reply, burst in himself and ended by beating the	раз, но, не дождавшись ответа, ворвался сам и кончил
old man in the presence of witnesses. After that he had no prospect of getting it from any one; his father would not give it him after that beating.	тем, что избил старика при свидетелях. После этого получить, значит, уже не у кого, избитый отец не даст.
“The same evening he struck himself on the breast,	В тот же день вечером он бьет себя по груди,
just on the upper part of the breast where the little	именно по верхней части груди, где эта ладонка, и
bag was, and swore to his brother that he had the means of not being a scoundrel, but that still he	клянется брату, что у него есть средство не быть
would remain a scoundrel, for he foresaw that he would not use that means, that he wouldn’t have the character, that he wouldn’t have the will‐power	подлецом, но что все-таки он останется подлецом, ибо предвидит, что не воспользуется средством, не хватит силы душевной, не хватит характера. Почему,
to do it. Why, why does the prosecutor refuse to believe the evidence of Alexey Karamazov, given so genuinely and sincerely, so spontaneously and convincingly? And why, on the contrary, does he	почему обвинение не верит показанию Алексея Карамазова, данному так чисто, так искренно, неподготовленно и правдоподобно? Почему, напротив, заставляет меня
force me to believe in money hidden in a crevice, in the dungeons of the castle of Udolpho?	верить деньгам в какой-то расщелине, в подвалах Удольфского
“The same evening, after his talk with his brother,	замка? В тот же вечер, после разговора с братом,
the prisoner wrote that fatal letter, and that letter is the chief, the most stupendous proof of	подсудимый пишет это роковое письмо, и вот это-то письмо и есть самое главное, самое колоссальное
the prisoner having committed robbery! ‘I shall beg from every one, and if I don’t get it I shall murder my father and shall take the envelope with	уличение подсудимого в грабеже! "Буду просить у всех людей, а не дадут люди, убью отца и возьму
the pink ribbon on it from under his mattress	у него под тюфяком, в пакете с розовою ленточкой,
as soon as Ivan has gone.’ A full program of the murder, we are told, so it must have been he. ‘It has all been done as he wrote,’ cries the prosecutor.	только бы уехал Иван" — полная-де программа убийства, как же не он? "Совершилось по написанному!" — восклицает
“But in the first place, it’s the letter of a drunken man and written in great irritation;	обвинение. Но, во-первых, письмо пьяное и написано
secondly, he writes of the envelope from what he	в страшном раздражении; во-вторых, опять-таки о пакете
has heard from Smerdyakov again, for he has not seen the envelope himself; and thirdly, he wrote it	он пишет со слов Смердякова, потому что сам пакета не видал, а в-третьих, написано-то оно написано,
indeed, but how can you prove that he did it? Did the prisoner take the envelope from under	но совершилось ли по написанному, это чем доказать?
the pillow, did he find the money, did that money	Достал ли подсудимый пакет под подушкой, нашел
exist indeed? And was it to get money that the prisoner ran off, if you remember? He ran off post‐haste not to steal, but to find out where she	ли деньги, существовали ли они даже? Да и за деньгами ли подсудимый побежал, припомните, припомните! Он побежал сломя голову не
was, the woman who had crushed him. He was not running	грабить, а лишь узнать, где она, эта женщина, его
to carry out a program, to carry out what he had	сокрушившая, — не по программе, стало быть,
written, that is, not for an act of premeditated robbery, but he ran suddenly, spontaneously, in a jealous fury. Yes! I shall be told, but when he got there and murdered him he seized the money, too.	не по написанному он побежал, то есть не для обдуманного грабежа, а побежал внезапно, нечаянно, в ревнивом бешенстве! "Да, скажут, но все-таки, прибежав и
But did he murder him after all? The charge of robbery I repudiate with indignation. A man cannot be accused of robbery, if it’s impossible to state accurately	убив, захватил и деньги". Да, наконец, убил ли он еще или нет? Обвинение в грабеже я отвергаю с негодованием: нельзя обвинять в грабеже, если
what he has stolen; that’s an axiom. But did he	нельзя указать с точностью, что именно ограблено,
murder him without robbery, did he murder him at all? Is that proved? Isn’t that, too, a romance?” Chapter XII. And There Was No Murder Either “Allow me, gentlemen of the jury, to remind you that	это аксиома! Но убил ли еще он, без грабежа-то убил ли? Это-то доказано ли? Уж не роман ли и это?» XII ДА И УБИЙСТВА НЕ БЫЛО
a man’s life is at stake and that you must be careful. We have heard the prosecutor himself admit that until to‐day he hesitated to accuse the prisoner of a full and conscious premeditation of the crime; he	«Позвольте, господа присяжные, тут жизнь человеческая, и надо быть осторожнее. Мы слышали, как обвинение само засвидетельствовало, что до самого последнего дня, до сегодня, до дня суда, колебалось обвинить подсудимого в полной и совершенной преднамеренности убийства, колебалось
hesitated till he saw that fatal drunken letter	до самого этого рокового "пьяного" письма,
which was produced in court to‐day. ‘All was done	представленного сегодня суду. "Совершилось как по
as written.’ But, I repeat again, he was running	писаному!" Но опять-таки повторяю: он побежал к
to her, to seek her, solely to find out where she was. That’s a fact that can’t be disputed. Had	ней, за ней, единственно только узнать, где она.
she been at home, he would not have run away, but	Ведь это факт непреложный. Случись она дома,
would have remained at her side, and so would not	он никуда бы не побежал, а остался при ней и не
have done what he promised in the letter. He ran unexpectedly and accidentally, and by that time	сдержал бы того, что в письме обещал. Он побежал нечаянно
very likely he did not even remember his drunken letter. ‘He snatched up the pestle,’ they say, and you will	и внезапно, а о "пьяном" письме своем он, может быть, вовсе тогда и не помнил. "Захватил, дескать, пестик"
remember how a whole edifice of psychology was	— и помните, как из этого одного пестика нам
built on that pestle—why he was bound to look at	вывели целую психологию: почему-де он должен был
that pestle as a weapon, to snatch it up, and so on, and so on. A very commonplace idea occurs to me	принять этот пестик за оружие, схватить его как оружие, и проч., и проч. Тут мне приходит в голову одна
at this point: What if that pestle had not been in sight, had not been lying on the shelf from which it was snatched by the prisoner, but had been put	самая обыкновенная мысль: ну что, если б этот пестик лежал не на виду, не на полке, с которой
away in a cupboard? It would not have caught the prisoner’s	схватил его подсудимый, а был прибран в шкаф? — ведь
eye, and he would have run away without a weapon,	подсудимому не мелькнул бы он тогда в глаза, и
with empty hands, and then he would certainly not	он бы убежал без оружия, с пустыми руками, и вот,
have killed any one. How then can I look upon the pestle as a proof of premeditation?	может быть, никого бы тогда и не убил. Каким же образом я могу заключать о пестике как о доказательстве вооружения и преднамерения? Да, но
“Yes, but he talked in the taverns of murdering his father, and two days before, on the evening when	он кричал по трактирам, что убьет отца, а за два дня, в тот вечер, когда написал свое пьяное
he wrote his drunken letter, he was quiet and only quarreled with a shopman in the tavern, because a Karamazov could not help quarreling, forsooth! But	письмо, был тих и поссорился в трактире лишь с одним только купеческим приказчиком, "потому-де, что Карамазов не мог не поссориться". А я отвечу на это, что уж
my answer to that is, that, if he was planning such a murder in accordance with his letter,	если замыслил такое убийство, да еще по плану, по
he certainly would not have quarreled even with	написанному, то уж наверно бы не поссорился и с
a shopman, and probably would not have gone into the tavern at all, because a person plotting	приказчиком, да, может быть, и в трактир не зашел бы вовсе, потому что душа, замыслившая такое дело,
such a crime seeks quiet and retirement, seeks to efface himself, to avoid being seen and heard, and that not from calculation, but from instinct. Gentlemen of the jury, the psychological method is a two‐edged weapon, and we, too, can use it. As	ищет тишины и стушевки, ищет исчезновения, чтобы не видали, чтобы не слыхали: "Забудьте-де обо мне, если можете", и это не по расчету только, а по инстинкту. Господа присяжные, психология о двух концах, и мы тоже умеем понимать психологию. Что же до всех
for all this shouting in taverns throughout the	этих трактирных криков во весь этот месяц, то мало
month, don’t we often hear children, or drunkards coming out of taverns shout, ‘I’ll kill you’? but they don’t murder any one. And that fatal letter—isn’t	ли раз кричат дети али пьяные гуляки, выходя из кабаков и ссорясь друг с другом: "Я убью тебя", но ведь не убивают же. Да и самое это роковое письмо — ну
that simply drunken irritability, too? Isn’t that simply the shout of the brawler outside the tavern, ‘I’ll kill you! I’ll kill the lot of you!’ Why not,	не пьяное ли оно раздражение тоже, не крик ли из кабака выходящего: убью, дескать, всех вас убью!
why could it not be that? What reason have we to call that letter ‘fatal’ rather than absurd? Because	Почему не так, почему не могло быть так? Почему это письмо роковое, почему, напротив, оно не смешное?
his father has been found murdered, because a witness saw the prisoner running out of the garden with a weapon in his hand, and was knocked down by him: therefore, we are told, everything was done as he had planned in writing, and the letter was not ‘absurd,’ but ‘fatal.’ “Now, thank God! we’ve come to the real point: ‘since	А вот именно потому, что найден труп убитого отца, потому что свидетель видел подсудимого в саду, вооруженного и убегающего, и сам был повержен им, стало быть, и совершилось всё по написанному, а потому и письмо не смешное, а роковое. Слава богу,
he was in the garden, he must have murdered him.’ In those few words: ‘since he _was_, then he _must_’ lies the whole case for the prosecution. He was there, so he must have. And what if there is no _must_	мы дошли до точки: "коли был в саду, значит, он и убил". Этими двумя словечками: коли был, так уж непременно и значит, всё исчерпывается, всё обвинение — "был, так и значит". А если не значит, хотя
about it, even if he was there? Oh, I admit that the chain of evidence—the coincidences—are	бы и был? О, я согласен, что совокупность фактов, совпадение фактов действительно довольно
really suggestive. But examine all these facts separately,	красноречивы. Но рассмотрите, однако, все эти факты
regardless of their connection. Why, for instance, does the prosecution refuse to admit the truth	отдельно, не внушаясь их совокупностью: почему, например, обвинение ни за что не хочет допустить
of the prisoner’s statement that he ran away from his father’s window? Remember the sarcasms in which	правдивости показания подсудимого, что он убежал от отцова окошка? Вспомните даже сарказмы,
the prosecutor indulged at the expense of the respectful	в которые пускается здесь обвинение насчет почтительности
and ‘pious’ sentiments which suddenly came over	и "благочестивых" чувств, вдруг обуявших
the murderer. But what if there were something of	убийцу. А что, если и в самом деле тут было нечто
the sort, a feeling of religious awe, if not of	подобное, то есть хоть не почтительность чувств,
filial respect? ‘My mother must have been praying	но благочестивость чувств? "Должно быть, мать
for me at that moment,’ were the prisoner’s words at the preliminary inquiry, and so he ran away as soon as he convinced himself that Madame Svyetlov	за меня замолила в эту минуту", —- показывает на следствии подсудимый, и вот он убежал, чуть лишь
was not in his father’s house. ‘But he could not	уверился, что Светловой у отца в доме нет. "Но
convince himself by looking through the window,’ the prosecutor objects. But why couldn’t he? Why? The window opened at the signals given by the prisoner.	он не мог увериться чрез окно", — возражает нам обвинение. А почему же не мог? Ведь окно отворилось же на поданные подсудимым знаки. Тут могло быть
Some word might have been uttered by Fyodor Pavlovitch, some exclamation which showed the prisoner that she	произнесено одно какое-нибудь такое слово Федором Павловичем, мог вырваться какой-нибудь такой крик — и подсудимый мог вдруг удостовериться, что
was not there. Why should we assume everything as	Светловой тут нет. Почему непременно предполагать
we imagine it, as we make up our minds to imagine it? A thousand things may happen in reality which elude the subtlest imagination.	так, как мы воображаем, как предположили воображать? В действительности может мелькнуть тысяча вещей, ускользающих от наблюдения самого
“ ‘Yes, but Grigory saw the door open and so the	тонкого романиста. "Да, но Григорий видел дверь
prisoner certainly was in the house, therefore he killed him.’ Now about that door, gentlemen	отворенною, а стало быть, подсудимый был в доме наверно, а стало быть, и убил". Об этой двери, господа
of the jury.... Observe that we have only the statement of one witness as to that door, and he was at the time in such a condition, that— But supposing the	присяжные... Видите ли, об отворенной этой двери свидетельствует лишь одно лицо, бывшее, однако, в то время в таком состоянии само, что... Но пусть,
door was open; supposing the prisoner has lied in denying it, from an instinct of self‐defense,	пусть была дверь отворена, пусть подсудимый отперся, солгал из чувства самозащиты, столь понятного в его
natural in his position; supposing he did go into the house—well, what then? How does it follow that	положении, пусть, пусть он проник в дом, был в доме
because he was there he committed the murder? He might have dashed in, run through the rooms; might have pushed his father away; might have struck him; but as soon as he had made sure Madame Svyetlov was not there, he may have run away rejoicing that she was not there and that he had not killed his father. And it was perhaps just because he had escaped from	— ну и что же, почему же непременно коли был, то и убил? Он мог ворваться, пробежать по комнатам, мог оттолкнуть отца, мог даже ударить отца, но, удостоверившись, что Светловой нет у него, убежал, радуясь, что ее нет и что убежал, отца не убив. Именно потому, может быть, и соскочил через минуту с забора к поверженному им в азарте Григорию, что в состоянии был ощущать
the temptation to kill his father, because he had a clear conscience and was rejoicing at not having killed him, that he was capable of a pure feeling, the feeling of pity and compassion, and leapt off the fence a minute later to the assistance of Grigory after he had, in his excitement, knocked him down. “With terrible eloquence the prosecutor has described	чувство чистое, чувство сострадания и жалости, потому что убежал от искушения убить отца, потому что ощущал в себе сердце чистое и радость, что не убил отца. Красноречиво до ужаса описывает нам
to us the dreadful state of the prisoner’s mind at Mokroe when love again lay before him calling him	обвинитель страшное состояние подсудимого в селе Мокром, когда любовь вновь открылась ему, зовя его в
to new life, while love was impossible for him	новую жизнь, и когда ему уже нельзя было любить,
because he had his father’s bloodstained corpse behind	потому что сзади был окровавленный труп отца
him and beyond that corpse—retribution. And yet the prosecutor allowed him love, which he explained, according to his method, talking about his drunken condition, about a criminal being taken	его, а за трупом казнь. И однако же, обвинитель все-таки допустил любовь, которую и объяснил по своей психологии: "Пьяное, дескать, состояние, преступника везут на казнь, еще долго ждать, и проч., и проч.". Но не другое ли вы создали лицо,
to execution, about it being still far off, and so on and so on. But again I ask, Mr. Prosecutor, have you not invented a new personality? Is the	господин обвинитель, опять-таки спрашиваю? Так ли,
prisoner so coarse and heartless as to be able to think at that moment of love and of dodges to escape punishment, if his hands were really stained	так ли груб и бездушен подсудимый, что мог еще думать в тот момент о любви и о вилянии пред судом, если
with his father’s blood? No, no, no! As soon as it was made plain to him that she loved	бы действительно на нем была кровь отца? Нет, нет и нет! Только что открылось, что она его любит,
him and called him to her side, promising him new happiness, oh! then, I protest he must have felt	зовет с собою, сулит ему новое счастье, — о, клянусь, он должен был тогда почувствовать двойную,
the impulse to suicide doubled, trebled, and must have killed himself, if he had his father’s	тройную потребность убить себя и убил бы себя непременно,
murder on his conscience. Oh, no! he would not have forgotten where his pistols lay! I know the prisoner: the savage, stony heartlessness ascribed	если бы сзади его лежал труп отца! О нет, не забыл бы, где лежат его пистолеты! Я знаю подсудимого: дикая, деревянная бессердечность, взведенная на
to him by the prosecutor is inconsistent with his character. He would have killed himself, that’s certain.	него обвинением, несовместна с его характером. Он
He did not kill himself just because ‘his mother’s prayers had saved him,’ and he was innocent of his	бы убил себя, это наверно; он не убил себя именно потому, что "мать замолила о нем", и сердце его было
father’s blood. He was troubled, he was grieving	неповинно в крови отца. Он мучился, он горевал
that night at Mokroe only about old Grigory and praying	в ту ночь в Мокром лишь о поверженном старике Григории
to God that the old man would recover, that his blow	и молил про себя бога, чтобы старик встал и очнулся,
had not been fatal, and that he would not have to suffer for it. Why not accept such	чтоб удар его был несмертелен и миновала бы казнь за него. Почему не принять такое толкование
an interpretation of the facts? What trustworthy proof have we that the prisoner is lying? “But we shall be told at once again, ‘There is his father’s corpse! If he ran away without murdering	событий? Какое мы имеем твердое доказательство, что подсудимый нам лжет? А вот труп-то отца, укажут нам тотчас же снова: он выбежал, он не убил, ну так кто же убил старика?
him, who did murder him?’ Here, I repeat, you have the whole logic of the prosecution. Who murdered	Повторяю, тут вся логика обвинения: кто же убил, как
him, if not he? There’s no one to put in his place.	не он? Некого, дескать, поставить вместо него. Господа
“Gentlemen of the jury, is that really so? Is it positively, actually true that there is no one else at all? We’ve heard the prosecutor count on his	присяжные заседатели, так ли это? Впрямь ли, действительно ли уж так-таки совсем некого поставить? Мы слышали, как обвинение перечло по пальцам всех бывших и
fingers all the persons who were in that house that night. They were five in number; three of them, I agree, could not have been responsible—the murdered	всех перебывавших в ту ночь в этом доме. Нашлось пять человек. Трое из них, я согласен, вполне невменяемы:
man himself, old Grigory, and his wife. There are left then the prisoner and Smerdyakov, and the prosecutor	это сам убитый, старик Григорий и жена его. Остаются, стало быть, подсудимый и Смердяков, и вот обвинитель
dramatically exclaims that the prisoner pointed to Smerdyakov because he had no one else to fix on, that	с пафосом восклицает, что подсудимый потому указывает на Смердякова, что не на кого больше ему указать,
had there been a sixth person, even a phantom of a sixth person, he would have abandoned the charge against Smerdyakov at once in shame and have accused that other. But, gentlemen of the jury, why may I	что будь тут кто-нибудь шестой, даже призрак какого-либо шестого, то подсудимый сам бы тотчас бросил обвинять Смердякова, устыдившись сего, а показал бы на этого шестого. Но, господа присяжные, почему
not draw the very opposite conclusion? There are two	бы я не мог заключить совершенно обратно? Стоят
persons—the prisoner and Smerdyakov. Why can I	двое: подсудимый и Смердяков — почему же мне не сказать,
not say that you accuse my client, simply because	что вы обвиняете моего клиента единственно потому,
you have no one else to accuse? And you have	что вам некого обвинять? А некого лишь потому,
no one else only because you have determined to exclude Smerdyakov from all suspicion.	что вы совершенно предвзято заранее исключили Смердякова из всякого подозрения. Да, правда,
“It’s true, indeed, Smerdyakov is accused only by the prisoner, his two brothers, and Madame Svyetlov. But there are others who accuse him: there are vague rumors of a question, of a suspicion, an obscure	на Смердякова показывают лишь сам подсудимый, два брата его, Светлова, и только. Но ведь есть же и еще кое-кто из показывающих: это некоторое, хотя и неясное брожение в обществе какого-то вопроса, какого-то подозрения, слышен какой-то неясный слух,
report, a feeling of expectation. Finally, we have the evidence of a combination of facts very suggestive, though, I admit, inconclusive. In the	чувствуется, что существует какое-то ожидание. Наконец, свидетельствует и некоторое сопоставление фактов, весьма характерное, хотя, признаюсь, и
first place we have precisely on the day of the catastrophe that fit, for the genuineness of which the prosecutor, for some reason, has felt obliged to make a careful defense. Then Smerdyakov’s sudden suicide on the eve of the trial. Then the equally startling evidence	неопределенное: во-первых, этот припадок падучей болезни именно в день катастрофы, припадок, который так старательно принужден был почему-то защищать и отстаивать обвинитель. Затем это внезапное самоубийство Смердякова накануне суда. Затем не менее внезапное показание старшего
given in court to‐day by the elder of the prisoner’s brothers, who had believed in his guilt, but has to‐day produced a bundle of notes and proclaimed	брата подсудимого, сегодня на суде, до сих пор верившего в виновность брата и вдруг приносящего деньги и тоже провозгласившего опять-таки имя Смердякова
Smerdyakov as the murderer. Oh, I fully share the court’s and the prosecutor’s conviction that Ivan	как убийцы! О, я вполне убежден вместе с судом и
Karamazov is suffering from brain fever, that his statement may really be a desperate effort,	с прокуратурой, что Иван Карамазов — больной и в горячке, что показание его действительно могло
planned in delirium, to save his brother by throwing the guilt on the dead man. But again	быть отчаянною попыткой, замышленною притом же в бреду, спасти брата, свалив на умершего. Но,
Smerdyakov’s name is pronounced, again there is a suggestion of mystery. There is something unexplained,	однако же, все-таки произнесено имя Смердякова, опять-таки как будто слышится что-то загадочное. Что-то как будто тут не договорено, господа
incomplete. And perhaps it may one day be explained. But we won’t go into that now. Of that later. “The court has resolved to go on with the trial, but, meantime, I might make a few remarks about	присяжные, и не покончено. И может быть, еще договорится. Но об этом пока оставим, это еще впереди. Суд решил давеча продолжать заседание, но теперь пока, в ожидании, я бы мог кое-что, однако, заметить, например, по поводу характеристики покойного Смердякова,
the character‐sketch of Smerdyakov drawn with subtlety and talent by the prosecutor. But while I admire his	столь тонко и столь талантливо очерченной обвинителем. Но, удивляясь таланту, не могу, однако же, вполне
talent I cannot agree with him. I have visited Smerdyakov,	согласиться с сущностью характеристики. Я
I have seen him and talked to him, and he made	был у Смердякова, я видел его и говорил с
a very different impression on me. He was weak in	ним, он произвел на меня впечатление совсем иное.
health, it is true; but in character, in spirit, he was by no means the weak man the prosecutor has made	Здоровьем он был слаб, это правда, но характером, но сердцем — о нет, это вовсе не столь слабый был
him out to be. I found in him no trace of the timidity	человек, как заключило о нем обвинение. Особенно не нашел я в нем робости, той робости, которую так характерно
on which the prosecutor so insisted. There was no simplicity about him, either. I found in him, on the	описывал нам обвинитель. Простодушия же в нем не было вовсе, напротив, я нашел страшную
contrary, an extreme mistrustfulness concealed under a mask of _naïveté_, and an intelligence of considerable range. The prosecutor was too simple	недоверчивость, прячущуюся под наивностью, и ум, способный весьма многое созерцать. О! обвинение
in taking him for weak‐minded. He made a very	слишком простодушно почло его слабоумным. На меня
definite impression on me: I left him with the conviction that he was a distinctly spiteful creature, excessively ambitious, vindictive,	он произвел впечатление совершенно определенное: я ушел с убеждением, что существо это решительно злобное, непомерно честолюбивое, мстительное и знойно
and intensely envious. I made some inquiries: he resented his parentage, was ashamed of it, and would clench his teeth when he remembered that he was the son of ‘stinking Lizaveta.’ He was disrespectful	завистливое. Я собрал кой-какие сведения: он ненавидел происхождение свое, стыдился его и со скрежетом зубов припоминал, что "от Смердящей
to the servant Grigory and his wife, who had cared	произошел". К слуге Григорию и к жене его, бывшим
for him in his childhood. He cursed and jeered at Russia. He dreamed of going to France and becoming a Frenchman. He used often to say that he hadn’t	благодетелями его детства, он был непочтителен. Россию проклинал и над нею смеялся. Он мечтал уехать во Францию, с тем чтобы переделаться во француза. Он много и часто толковал еще прежде, что на это
the means to do so. I fancy he loved no one but himself and had a strangely high opinion of himself. His conception of culture was limited to good clothes, clean shirt‐fronts and polished	недостает ему средств. Мне кажется, он никого не любил, кроме себя, уважал же себя до странности высоко. Просвещение видел в хорошем платье, в чистых
boots. Believing himself to be the illegitimate	манишках и в вычищенных сапогах. Считая себя
son of Fyodor Pavlovitch (there is evidence of this), he might well have resented his position,	сам (и на это есть факты) незаконным сыном Федора Павловича, он мог ненавидеть свое положение сравнительно
compared with that of his master’s legitimate sons. They had everything, he nothing. They had all the	с законными детьми своего господина: им, дескать,
rights, they had the inheritance, while he was only	всё, а ему ничего, им все права, им наследство, а
the cook. He told me himself that he had helped Fyodor	он только повар. Он поведал мне, что сам вместе
Pavlovitch to put the notes in the envelope. The destination of that sum—a sum which would have made his career—must have been hateful to him.	с Федором Павловичем укладывал деньги в пакет. Назначение этой суммы, — суммы, которая могла бы составить его карьеру, — было, конечно, ему ненавистно.
Moreover, he saw three thousand roubles in new rainbow‐colored notes. (I asked him about that on purpose.) Oh, beware of showing an ambitious and	К тому же он увидал три тысячи рублей в светленьких радужных кредитках (я об этом нарочно спросил его). О, не показывайте никогда завистливому и
envious man a large sum of money at once! And it was the first time he had seen so much money in the hands of one man. The sight of the rainbow‐colored notes may have made a morbid impression on his imagination, but with no immediate results.	самолюбивому человеку больших денег разом, а он в первый раз увидал такую сумму в одной руке. Впечатление радужной пачки могло болезненно отразиться в его воображении, на первый раз пока безо всяких последствий. Высокоталантливый
“The talented prosecutor, with extraordinary subtlety,	обвинитель с необыкновенною тонкостью очертил
sketched for us all the arguments for and against	нам все pro и contra предположения о возможности
the hypothesis of Smerdyakov’s guilt, and asked	обвинить Смердякова в убийстве и особенно спрашивал:
us in particular what motive he had in feigning	для чего тому было притворяться в падучей? Да, но
a fit. But he may not have been feigning at all,	ведь он мог и не притворяться вовсе, припадок мог
the fit may have happened quite naturally, but it	прийти совсем натурально, но ведь мог же и
may have passed off quite naturally, and the sick man may have recovered, not completely perhaps, but still regaining consciousness, as happens with epileptics. “The prosecutor asks at what moment could Smerdyakov	пройти совсем натурально, и больной мог очнуться. Положим, не вылечиться, но всё же когда-нибудь прийти в себя и очнуться, как и бывает в падучей. Обвинение спрашивает: где момент совершения
have committed the murder. But it is very easy	Смердяковым убийства? Но указать этот момент
to point out that moment. He might have waked	чрезвычайно легко. Он мог очнуться и встать
up from deep sleep (for he was only asleep—an epileptic	от глубокого сна (ибо он был только во сне: после припадков падучей болезни всегда нападает
fit is always followed by a deep sleep) at that moment when the old Grigory shouted at the top of	глубокий сон) именно в то мгновение, когда старик Григорий, схватив за ногу на заборе убегающего подсудимого, завопил на всю окрестность: "Отцеубивец!"
his voice ‘Parricide!’ That shout in the dark and	Крик-то этот необычайный, в тиши и во мраке,
stillness may have waked Smerdyakov whose sleep may have been less sound at the moment: he might naturally have waked up an hour before.	и мог разбудить Смердякова, сон которого к тому времени мог быть и не очень крепок: он, естественно, мог уже час тому как начать просыпаться.
“Getting out of bed, he goes almost unconsciously	Встав с постели, он отправляется почти бессознательно
and with no definite motive towards the sound to see what’s the matter. His head is still clouded with his attack, his faculties are half asleep;	и безо всякого намерения на крик, посмотреть, что такое. В его голове болезненный чад, соображение
but, once in the garden, he walks to the lighted	еще дремлет, но вот он в саду, подходит к освещенным
windows and he hears terrible news from his master, who would be, of course, glad to see him. His mind	окнам и слышит страшную весть от барина, который, конечно, ему обрадовался. Соображение разом
sets to work at once. He hears all the details from his frightened master, and gradually	загорается в голове его. От испуганного барина он узнает все подробности. И вот постепенно, в расстроенном
in his disordered brain there shapes itself an idea—terrible, but seductive and irresistibly	и больном мозгу его созидается мысль — страшная, но
logical. To kill the old man, take the three thousand, and throw all the blame on to his young	соблазнительная и неотразимо логическая: убить, взять три тысячи денег и свалить всё потом на барчонка: на кого же и подумают теперь, как не на барчонка, кого же могут обвинить, как не
master. A terrible lust of money, of booty, might seize upon him as he realized his security from detection. Oh! these sudden and irresistible	барчонка, все улики, он тут был? Страшная жажда денег, добычи, могла захватить ему дух, вместе с соображением о безнаказанности. О, эти внезапные и неотразимые
impulses come so often when there is a favorable opportunity, and especially with murderers who have had no idea of committing a murder beforehand. And Smerdyakov may have gone in and carried out his plan.	порывы так часто приходят при случае и, главное, приходят внезапно таким убийцам, которые еще за минуту не знали, что захотят убить! И вот Смердяков мог войти к барину и исполнить свой план, чем, каким
With what weapon? Why, with any stone picked up in	оружием, — а первым камнем, который он поднял в
the garden. But what for, with what object? Why,	саду. Но для чего же, с какою же целью? А три-то
the three thousand which means a career for him. Oh, I am not contradicting myself—the money may	тысячи, ведь это карьера. О! я не противоречу себе:
have existed. And perhaps Smerdyakov alone knew where to find it, where his master kept it. And the covering of the money—the torn envelope on the floor? “Just now, when the prosecutor was explaining his subtle theory that only an inexperienced thief like Karamazov would have left the envelope on the floor, and not one like Smerdyakov, who would have avoided leaving a piece of evidence against himself, I thought	деньги могли быть и существовать. И даже, может быть, Смердяков-то один и знал, где их найти, где именно они лежат у барина. "Ну, а обложка денег, а разорванный на полу пакет?" Давеча, когда обвинитель, говоря об этом пакете, изложил чрезвычайно тонкое соображение свое о том, что оставить его на полу мог именно вор непривычный, именно такой, как Карамазов, а совсем уже не Смердяков, который бы ни за что не оставил на себя такую улику, — давеча, господа
as I listened that I was hearing something very	присяжные, я, слушая, вдруг почувствовал, что
familiar, and, would you believe it, I have heard	слышу что-то чрезвычайно знакомое. И представьте себе, именно это самое соображение, эту догадку о
that very argument, that very conjecture, of how Karamazov would have behaved, precisely two days before, from Smerdyakov himself. What’s more, it struck me at the time. I fancied that there was an artificial simplicity about him; that he was in a hurry to	том, как бы мог поступить Карамазов с пакетом, я уже слышал ровно за два дня до того от самого Смердякова, мало того, он даже тем поразил меня: мне именно показалось, что он фальшиво наивничает, забегает вперед, навязывает эту мысль мне, чтоб
suggest this idea to me that I might fancy it was my own. He insinuated it, as it were. Did he not insinuate the same idea at the inquiry and suggest it to the talented prosecutor?	я сам вывел это самое соображение и мне его как будто подсказывает. Не подсказал ли он это соображение и следствию? Не навязал ли его и
“I shall be asked, ‘What about the old woman, Grigory’s	высокоталантливому обвинителю? Скажут: а старуха,
wife? She heard the sick man moaning close by, all	жена Григория? Ведь она же слышала, как больной подле
night.’ Yes, she heard it, but that evidence is extremely	нее стонал во всю ночь. Так, слышала, но ведь соображение
unreliable. I knew a lady who complained bitterly	это чрезвычайно шаткое. Я знал одну даму, которая
that she had been kept awake all night by a dog in the yard. Yet the poor beast, it appeared,	горько жаловалась, что ее всю ночь будила на дворе шавка и не давала ей спать. И однако, бедная собачонка,
had only yelped once or twice in the night. And	как известно стало, тявкнула всего только раза два-три
that’s natural. If any one is asleep and hears	во всю ночь. И это естественно; человек спит и вдруг
a groan he wakes up, annoyed at being waked, but instantly falls asleep again. Two hours later, again a groan, he wakes up and falls asleep again; and	слышит стон, он просыпается в досаде, что его разбудили, но засыпает мгновенно снова. Часа через два опять стон, опять просыпается и опять засыпает,
the same thing again two hours later—three times altogether in the night. Next morning the sleeper wakes up and complains that some one has been groaning	наконец, еще раз стон, и опять через два часа, всего в ночь раза три. Наутро спящий встает и жалуется, что кто-то всю ночь стонал и его
all night and keeping him awake. And it is bound to seem so to him: the intervals of two hours of	беспрерывно будил. Но непременно так и должно ему показаться; промежутки сна, по два часа каждый,
sleep he does not remember, he only remembers the	он проспал и не помнит, а запомнил лишь минуты
moments of waking, so he feels he has been waked up all night. “But why, why, asks the prosecutor, did not Smerdyakov confess in his last letter? Why did his conscience prompt him to one step and not to both? But,	своего пробуждения, вот ему и кажется, что его будили всю ночь. Но почему, почему, восклицает обвинение, Смердяков не признался в посмертной записке? "На одно-де хватило совести, а на другое
excuse me, conscience implies penitence, and	нет". Но позвольте: совесть — это уже раскаяние,
the suicide may not have felt penitence, but	но раскаяния могло и не быть у самоубийцы, а было
only despair. Despair and penitence are two very	лишь отчаяние. Отчаяние и раскаяние — две вещи совершенно
different things. Despair may be vindictive and irreconcilable, and the suicide, laying his hands	различные. Отчаяние может быть злобное и непримиримое, и самоубийца, накладывая на себя руки, в этот
on himself, may well have felt redoubled hatred for those whom he had envied all his life. “Gentlemen of the jury, beware of a miscarriage	момент мог вдвойне ненавидеть тех, кому всю жизнь завидовал. Господа присяжные заседатели,
of justice! What is there unlikely in all I have put before you just now? Find the error in my reasoning;	поберегитесь судебной ошибки! Чем, чем неправдоподобно всё то, что я вам сейчас представил и изобразил?
find the impossibility, the absurdity. And if there	Найдите ошибку в моем изложении, найдите невозможность,
is but a shade of possibility, but a shade of probability in my propositions, do not condemn him. And is there	абсурд? Но если есть хотя тень возможности, хотя тень правдоподобия в моих предположениях —
only a shade? I swear by all that is sacred, I fully believe in the explanation of the murder I	удержитесь от приговора. А тут разве тень только? Клянусь всем священным, я вполне верю в мое, в представленное вам сейчас, толкование об убийстве. А главное,
have just put forward. What troubles me and makes	главное, меня смущает и выводит из себя всё та же
me indignant is that of all the mass of facts heaped	мысль, что изо всей массы фактов, нагроможденных
up by the prosecution against the prisoner, there is not a single one certain and irrefutable. And yet the unhappy man is to be ruined by the	обвинением на подсудимого, нет ни единого, хоть сколько-нибудь точного и неотразимого, а что гибнет несчастный
accumulation of these facts. Yes, the accumulated	единственно по совокупности этих фактов. Да,
effect is awful: the blood, the blood dripping from his fingers, the bloodstained shirt, the dark night	эта совокупность ужасна; эта кровь, эта с пальцев текущая кровь, белье в крови, эта темная ночь,
resounding with the shout ‘Parricide!’ and the old man falling with a broken head. And then the mass of phrases, statements, gestures, shouts! Oh! this has so much influence, it can so bias the mind; but, gentlemen of the jury, can it bias your minds? Remember,	оглашаемая воплем "отцеубивец!", и кричащий, падающий с проломленною головой, а затем эта масса изречений, показаний, жестов, криков — о, это так влияет, так может подкупить убеждение, но ваше ли, господа присяжные заседатели, ваше ли убеждение подкупить
you have been given absolute power to bind and to loose, but the greater the power, the more terrible its responsibility. “I do not draw back one iota from what I have said	может? Вспомните, вам дана необъятная власть, власть вязать и решить. Но чем сильнее власть, тем страшнее ее приложение! Я ни на йоту не отступаю от сказанного
just now, but suppose for one moment I agreed	мною сейчас, но уж пусть, так и быть, пусть на
with the prosecution that my luckless client had stained	минуту и я соглашусь с обвинением, что несчастный
his hands with his father’s blood. This is only hypothesis,	клиент мой обагрил свои руки в крови отца. Это
I repeat; I never for one instant doubt of his innocence.	только предположение, повторяю, я ни на миг не сомневаюсь в его невинности, но уж так
But, so be it, I assume that my client is guilty of parricide. Even so, hear what I have to say. I	и быть, предположу, что мой подсудимый виновен в отцеубийстве, но выслушайте, однако, мое слово, если бы даже я и допустил такое предположение. У
have it in my heart to say something more to you,	меня лежит на сердце высказать вам еще нечто, ибо
for I feel that there must be a great conflict in	я предчувствую и в ваших сердцах и умах большую борьбу...

---

your hearts and minds.... Forgive my referring to	Простите мне это слово, господа присяжные заседатели,
your hearts and minds, gentlemen of the jury, but I want to be truthful and sincere to the end. Let us all be sincere!” At this point the speech was interrupted by rather	о ваших сердцах и умах. Но я хочу быть правдивым и искренним до конца. Будем же все искренни!..» В этом месте защитника прервал довольно сильный аплодисмент.
loud applause. The last words, indeed, were pronounced with a note of such sincerity that every one felt	В самом деле, последние слова свои он произнес с такою искренне прозвучавшею нотой, что все почувствовали,
that he really might have something to say, and that what he was about to say would be of the greatest consequence. But the President, hearing	что, может быть, действительно ему есть что сказать и что то, что он скажет сейчас, есть и самое важное.
the applause, in a loud voice threatened to clear	Но председатель, заслышав аплодисмент, громко
the court if such an incident were repeated. Every sound was hushed and Fetyukovitch began in a voice full of feeling quite unlike the tone he had used hitherto. Chapter XIII. A Corrupter Of Thought	пригрозил «очистить» залу суда, если еще раз повторится «подобный случай». Всё затихло, и Фетюкович начал каким-то новым, проникновенным голосом, совсем не тем, которым говорил до сих пор. XIII ПРЕЛЮБОДЕЙ МЫСЛИ
“It’s not only the accumulation of facts that threatens my client with ruin, gentlemen of the	«Не совокупность только фактов губит моего клиента, господа присяжные заседатели,— возгласил он,— нет,
jury,” he began, “what is really damning for my client	моего клиента губит, по-настоящему, один лишь факт:
is one fact—the dead body of his father. Had it been an ordinary case of murder you would have rejected the charge in view of the triviality, the incompleteness, and the fantastic character of the evidence, if you examine each part of it separately; or, at least, you would have hesitated to ruin a	это — труп старика отца! Будь простое убийство, и вы при ничтожности, при бездоказательности, при фантастичности фактов, если рассматривать каждый из них в отдельности, а не в совокупности,— отвергли бы обвинение, по крайней мере усумнились бы губить
man’s life simply from the prejudice against him	судьбу человека по одному лишь предубеждению против
which he has, alas! only too well deserved. But it’s not an ordinary case of murder, it’s a case of parricide. That impresses men’s minds, and to such a degree that the very triviality and incompleteness of the evidence becomes less trivial and less incomplete	него, которое, увы, он так заслужил! Но тут не простое убийство, а отцеубийство! Это импонирует, и до такой степени, что даже самая ничтожность и бездоказательность обвиняющих фактов становится уже не столь ничтожною и не столь бездоказательною,
even to an unprejudiced mind. How can such a prisoner	и это в самом непредубежденном даже уме. Ну как
be acquitted? What if he committed the murder	оправдать такого подсудимого? А ну как он убил
and gets off unpunished? That is what every one, almost involuntarily, instinctively, feels at heart.	и уйдет ненаказанным — вот что чувствует каждый в сердце своем почти невольно, инстинктивно.
“Yes, it’s a fearful thing to shed a father’s blood—the	Да, страшная вещь пролить кровь отца, — кровь
father who has begotten me, loved me, not spared	родившего, кровь любившего, кровь жизни своей
his life for me, grieved over my illnesses from childhood up, troubled all his life	для меня не жалевшего, с детских лет моих моими
for my happiness, and has lived in my joys,	болезнями болевшего, всю жизнь за мое счастье страдавшего
in my successes. To murder such a father—that’s inconceivable. Gentlemen of the jury, what is a	и лишь моими радостями, моими успехами жившего! О, убить такого отца — да это невозможно и помыслить!
father—a real father? What is the meaning of that great word? What is the great idea in that name?	Господа присяжные, что такое отец, настоящий отец, что это за слово такое великое, какая страшно великая идея в наименовании этом? Мы сейчас только указали
We have just indicated in part what a true father is and what he ought to be. In the case in which	отчасти, что такое и чем должен быть истинный отец. В настоящем же деле, которым мы так все теперь заняты, которым болят наши души, — в настоящем деле отец, покойный Федор Павлович Карамазов, нисколько не подходил под то понятие об отце, которое
we are now so deeply occupied and over which our hearts are aching—in the present case, the father, Fyodor Pavlovitch Karamazov, did not correspond to that conception of a father to which we have just referred. That’s the misfortune. And indeed some	сейчас сказалось нашему сердцу. Это беда. Да, действительно,
fathers are a misfortune. Let us examine this misfortune rather more closely: we must shrink from nothing, gentlemen of the jury, considering the importance of the decision you have to make. It’s our particular duty not to shrink from any idea, like	иной отец похож на беду. Рассмотрим же эту беду поближе — ведь ничего не надо бояться, господа присяжные, ввиду важности предстоящего решения. Мы даже особенно не должны бояться теперь и, так сказать,
children or frightened women, as the talented prosecutor happily expresses it. “But in the course of his heated speech my esteemed	отмахиваться от иной идеи, как дети или пугливые женщины, по счастливому выражению высокоталантливого обвинителя. Но в своей горячей речи уважаемый мой противник (и противник
opponent (and he was my opponent before I opened my lips) exclaimed several times, ‘Oh, I will not yield the defense of the prisoner to the lawyer who	еще прежде, чем я произнес мое первое слово), мой противник несколько раз воскликнул: "Нет, я никому не дам защищать подсудимого, я не уступлю
has come down from Petersburg. I accuse, but I defend	его защиту защитнику, приехавшему из Петербурга,—
also!’ He exclaimed that several times, but forgot to mention that if this terrible prisoner was for	я обвинитель, я и защитник!" Вот что он несколько раз воскликнул и, однако же, забыл упомянуть, что
twenty‐three years so grateful for a mere pound of	если страшный подсудимый целые двадцать три года столь благодарен был всего только за один фунт
nuts given him by the only man who had been kind	орехов, полученных от единственного человека, приласкавшего
to him, as a child in his father’s house,	его ребенком в родительском доме, то, обратно, не
might not such a man well have remembered	мог же ведь такой человек и не помнить, все эти
for twenty‐three years how he ran in his father’s	двадцать три года, как он бегал босой у отца "на
back‐yard, ‘without boots on his feet and with his little trousers hanging by one button’—to use the expression of the kind‐hearted doctor, Herzenstube? “Oh, gentlemen of the jury, why need we look more	заднем дворе, без сапожек, и в панталончиках на одной пуговке", по выражению человеколюбивого доктора Герценштубе. О господа присяжные, зачем
closely at this misfortune, why repeat what we all	нам рассматривать ближе эту "беду", повторять
know already? What did my client meet with when	то, что все уже знают! Что встретил мой клиент,
he arrived here, at his father’s house, and why depict	приехав сюда к отцу? И зачем, зачем изображать моего
my client as a heartless egoist and monster? He is uncontrolled, he is wild and unruly—we are trying	клиента бесчувственным, эгоистом, чудовищем? Он безудержен,
him now for that—but who is responsible for his	он дик и буен, вот мы теперь его судим за это,
life? Who is responsible for his having received such an unseemly bringing up, in spite of his excellent	а кто виноват в судьбе его, кто виноват, что при хороших наклонностях, при благородном
disposition and his grateful and sensitive heart?	чувствительном сердце он получил такое нелепое
Did any one train him to be reasonable? Was he enlightened	воспитание? Учил ли его кто-нибудь уму-разуму,
by study? Did any one love him ever so little in	просвещен ли он в науках, любил ли кто его
his childhood? My client was left to the care of	хоть сколько-нибудь в его детстве? Мой клиент рос
Providence like a beast of the field. He thirsted perhaps to see his father after long years	покровительством божиим, то есть как дикий зверь. Он, может быть, жаждал увидеть отца после
of separation. A thousand times perhaps he may,	долголетней разлуки, он, может быть, тысячу раз
recalling his childhood, have driven away the loathsome	перед тем, вспоминая как сквозь сон свое детство,
phantoms that haunted his childish dreams and with	отгонял отвратительные призраки, приснившиеся ему
all his heart he may have longed to embrace and to	в его детстве, и всею душой жаждал оправдать и
forgive his father! And what awaited him? He was	обнять отца своего! И что ж? Его встречают одними
met by cynical taunts, suspicions and wrangling about money. He heard nothing but revolting talk and vicious precepts uttered daily over the brandy, and at last he saw his father seducing his mistress	циническими насмешками, подозрительностью и крючкотворством из-за спорных денег; он слышит лишь разговоры и житейские правила, от которых воротит сердце, ежедневно "за коньячком", и, наконец, зрит отца, отбивающего у него, у сына, на его же сыновние
from him with his own money. Oh, gentlemen of the	деньги, любовницу,— о господа присяжные, это
jury, that was cruel and revolting! And that old	отвратительно и жестоко! И этот же старик всем
man was always complaining of the disrespect and cruelty of his son. He slandered him in society, injured him, calumniated him, bought up his unpaid debts to get him thrown into prison.	жалуется на непочтительность и жестокость сына, марает его в обществе, вредит ему, клевещет на него, скупает его долговые расписки, чтобы посадить его в тюрьму! Господа присяжные, эти души, эти на вид
“Gentlemen of the jury, people like my client, who are fierce, unruly, and uncontrolled on the surface, are sometimes, most frequently indeed, exceedingly tender‐hearted, only they don’t express it. Don’t laugh, don’t laugh at my idea! The talented prosecutor laughed mercilessly just now at my	жестокосердые, буйные и безудержные люди, как мой клиент, бывают, и это чаще всего, чрезвычайно нежны сердцем, только этого не выказывают. Не смейтесь, не смейтесь над моею идеей! Талантливый
client for loving Schiller—loving the sublime and beautiful! I should not have laughed at that in his place. Yes, such natures—oh, let me speak in defense of such natures, so often and so cruelly	обвинитель смеялся давеча над моим клиентом безжалостно, выставляя, что он любит Шиллера, любит "прекрасное и высокое". Я бы не стал над этим смеяться на его месте, на месте обвинителя! Да, эти сердца — о, дайте мне защитить эти сердца, столь редко и столь несправедливо
misunderstood—these natures often thirst for	понимаемые,— эти сердца весьма часто жаждут нежного,
tenderness, goodness, and justice, as it were, in	прекрасного и справедливого, и именно как бы в
contrast to themselves, their unruliness, their ferocity—they thirst for it unconsciously.	контраст себе, своему буйству, своей жестокости,— жаждут бессознательно, и именно жаждут. Страстные
Passionate and fierce on the surface, they are painfully capable of loving woman, for instance, and with a spiritual and elevated love. Again do not	и жестокие снаружи, они до мучения способны полюбить, например, женщину, и непременно духовною и высшею любовью. Опять-таки не смейтесь надо мной: это
laugh at me, this is very often the case in such natures. But they cannot hide their passions—sometimes very coarse—and that is	именно так всего чаще бывает в этих натурах! Они только не могут скрыть свою страстность, подчас очень грубую,— вот это и поражает, вот это и замечают,
conspicuous and is noticed, but the inner man is unseen.	а внутри человека не видят. Напротив, все их
Their passions are quickly exhausted; but, by the	страсти утоляются быстро, но около благородного,
side of a noble and lofty creature that seemingly	прекрасного существа, этот по-видимому грубый и жестокий
coarse and rough man seeks a new life, seeks to correct himself, to be better, to become noble and honorable, ‘sublime and beautiful,’ however much the expression has been ridiculed. “I said just now that I would not venture to touch	человек ищет обновления, ищет возможности исправиться, стать лучшим, сделаться высоким и честным — "высоким и прекрасным", как ни осмеяно это слово! Давеча я сказал, что не позволю себе дотронуться
upon my client’s engagement. But I may say half a word. What we heard just now was not evidence, but only the scream of a frenzied and revengeful woman, and it was not for her—oh, not for her!—to	до романа моего клиента с госпожою Верховцевой. Но, однако, полслова-то можно сказать: мы слышали давеча не показание, а лишь крик исступленной и отмщающей женщины, и не ей, о, не ей укорять
reproach him with treachery, for she has betrayed him! If she had had but a little time for reflection	бы в измене, потому что она сама изменила! Если б имела хоть сколько-нибудь времени, чтоб одуматься,
she would not have given such evidence. Oh, do not believe her! No, my client is not a monster, as she called him!	не дала бы она такого свидетельства! О, не верьте ей, нет, не "изверг" клиент мой, как она его называла!
“The Lover of Mankind on the eve of His Crucifixion	Распятый человеколюбец, собираясь на крест свой,
said: ‘I am the Good Shepherd. The good shepherd	говорил: "Аз есмь пастырь добрый, пастырь
lays down his life for his sheep, so that not one of them might be lost.’ Let not a man’s soul be lost through us!	добрый полагает душу свою за овцы, да ни одна не погибнет..." Не погубим и мы души человеческой!
“I asked just now what does ‘father’ mean, and exclaimed that it was a great word, a precious name.	Я спрашивал сейчас: что такое отец, и воскликнул, что это великое слово, драгоценное наименование.
But one must use words honestly, gentlemen, and I	Но со словом, господа присяжные, надо обращаться честно, и я позволю назвать предмет собственным его
venture to call things by their right names:	словом, собственным наименованием: такой отец,
such a father as old Karamazov cannot be called	как убитый старик Карамазов, не может и недостоин
a father and does not deserve to be. Filial	называться отцом. Любовь к отцу, не оправданная
love for an unworthy father is an absurdity, an impossibility.	отцом, есть нелепость, есть невозможность. Нельзя
Love cannot be created from nothing: only God can create something from nothing.	создать любовь из ничего, из ничего только бог творит.
“ ‘Fathers, provoke not your children to wrath,’ the apostle writes, from a heart glowing with love.	"Отцы, не огорчайте детей своих", — пишет из пламенеющего
It’s not for the sake of my client that I quote these	любовью сердца своего апостол. Не ради моего клиента
sacred words, I mention them for all fathers. Who has authorized me to preach to fathers? No one. But as a man and a citizen I make my appeal—_vivos	привожу теперь эти святые слова, я для всех отцов вспоминаю их. Кто мне дал эту власть, чтоб учить отцов? Никто. Но как человек и гражданин взываю —
voco!_ We are not long on earth, we do many evil deeds	vivos voco! Мы на земле недолго, мы делаем много
and say many evil words. So let us all catch a favorable	дел дурных и говорим слов дурных. А потому будем же все ловить удобную минуту совместного общения
moment when we are all together to say a good word	нашего, чтобы сказать друг другу и хорошее слово.
to each other. That’s what I am doing: while I am in this place I take advantage of my opportunity.	Так и я: пока я на этом месте, я пользуюсь моею
Not for nothing is this tribune given us by the	минутой. Недаром эта трибуна дарована нам высшею
highest authority—all Russia hears us! I am not speaking only for the fathers here present, I cry	волей — с нее слышит нас вся Россия. Не для здешних
aloud to all fathers: ‘Fathers, provoke not your	только отцов говорю, а ко всем отцам восклицаю:
children to wrath.’ Yes, let us first fulfill Christ’s	"Отцы, не огорчайте детей своих!" Да исполним
injunction ourselves and only then venture to expect it of our children. Otherwise we are not fathers,	прежде сами завет Христов и тогда только разрешим себе спрашивать и с детей наших. Иначе мы не отцы,
but enemies of our children, and they are not our children, but our enemies, and we have made them	а враги детям нашим, а они не дети наши, а враги
our enemies ourselves. ‘What measure ye mete it	нам, и мы сами себе сделали их врагами! "В ню
shall be measured unto you again’—it’s not I who say that, it’s the Gospel precept, measure to others according as they measure to you. How can we blame children if they measure us according to our measure?	же меру мерите, возмерится и вам" — это не я уже говорю, это Евангелие предписывает: мерить в ту меру, в которую и вам меряют. Как же винить детей, если они нам меряют в нашу меру? Недавно в Финляндии
“Not long ago a servant girl in Finland was suspected of having secretly given birth to a child. She was watched, and a box of which no one knew anything was found in the corner of the loft, behind some bricks. It was opened and inside was found the	одна девица, служанка, была заподозрена, что она тайно родила ребенка. Стали следить за нею и на чердаке дома, в углу за кирпичами, нашли ее сундук, про который никто не знал, его отперли и вынули из него трупик
body of a new‐born child which she had killed. In the same box were found the skeletons of two other babies which, according to her own	новорожденного и убитого ею младенца. В том же сундуке нашли два скелета уже рожденных прежде ею
confession, she had killed at the moment of their birth.	младенцев и ею же убитых в минуту рождения, в чем
“Gentlemen of the jury, was she a mother to her children? She gave birth to them, indeed; but was she a mother to them? Would any one venture to give	она и повинилась. Господа присяжные, это ли мать детей своих? Да, она их родила, но мать ли она им? Осмелится
her the sacred name of mother? Let us be bold, gentlemen, let us be audacious even: it’s our duty to be	ли кто из нас произнести над ней священное имя матери? Будем смелы, господа присяжные, будем дерзки даже,
so at this moment and not to be afraid of	мы даже обязаны быть таковыми в настоящую минуту
certain words and ideas like the Moscow women in Ostrovsky’s play, who are scared at the sound of	и не бояться иных слов и идей, подобно московским купчихам, боящимся "металла" и "жупела". Нет,
certain words. No, let us prove that the progress of the last few years has touched even us, and let us say plainly, the father is not merely he who begets the child, but he who begets it and does his duty by it.	докажем, напротив, что прогресс последних лет коснулся и нашего развития и скажем прямо: родивший не есть еще отец, а отец есть — родивший и заслуживший.
“Oh, of course, there is the other meaning, there is the other interpretation of the word ‘father,’ which insists that any father, even though he	О, конечно, есть и другое значение, другое толкование слова "отец", требующее, чтоб отец мой, хотя бы
be a monster, even though he be the enemy of his	и изверг, хотя бы и злодей своим детям, оставался
children, still remains my father simply because	бы все-таки моим отцом, потому только, что
he begot me. But this is, so to say, the mystical	он родил меня. Но это значение уже, так сказать,
meaning which I cannot comprehend with my intellect,	мистическое, которое я не понимаю умом, а могу
but can only accept by faith, or, better to say,	принять лишь верой, или, вернее сказать, на веру,
_on faith_, like many other things which I do not	подобно многому другому, чего не понимаю, но чему
understand, but which religion bids me believe. But	религия повелевает мне, однако же, верить. Но
in that case let it be kept outside the sphere of	в таком случае это пусть и останется вне области
actual life. In the sphere of actual life, which has, indeed, its own rights, but also lays upon us great duties and obligations, in that sphere, if we	действительной жизни. В области же действительной жизни, которая имеет не только свои права, но и сама налагает великие обязанности,— в этой области мы,
want to be humane—Christian, in fact—we must, or	если хотим быть гуманными, христианами наконец,
ought to, act only upon convictions justified	мы должны и обязаны проводить убеждения, лишь
by reason and experience, which have been passed	оправданные рассудком и опытом, проведенные чрез горнило
through the crucible of analysis; in a word, we must act rationally, and not as though in dream and delirium,	анализа, словом, действовать разумно, а не безумно, как во сне и в бреду, чтобы не нанести вреда человеку,
that we may not do harm, that we may not ill‐treat	чтобы не измучить и не погубить человека. Вот, вот
and ruin a man. Then it will be real	тогда это и будет настоящим христианским делом,
Christian work, not only mystic, but rational and philanthropic....” There was violent applause at this passage from many	не мистическим только, а разумным и уже истинно человеколюбивым делом...» В этом месте сорвались было сильные рукоплескания
parts of the court, but Fetyukovitch waved his	из многих концов залы, но Фетюкович даже замахал
hands as though imploring them to let him finish without interruption. The court relapsed into silence at once. The orator went on. “Do you suppose, gentlemen, that our children as	руками, как бы умоляя не прерывать и чтобы дали ему договорить. Всё тотчас затихло. Оратор продолжал: «Думаете ли вы, господа присяжные, что такие вопросы могут миновать детей наших, положим, уже
they grow up and begin to reason can avoid such questions?	юношей, положим, уже начинающих рассуждать?
No, they cannot, and we will not impose on them an	Нет, не могут, и не будем спрашивать от них
impossible restriction. The sight of an unworthy father involuntarily suggests tormenting questions to a young creature, especially when he compares him with the excellent fathers of his companions.	невозможного воздержания! Вид отца недостойного, особенно сравнительно с отцами другими, достойными, у других детей, его сверстников, невольно подсказывает
The conventional answer to this question is: ‘He	юноше вопросы мучительные. Ему по-казенному отвечают
begot you, and you are his flesh and blood, and	на эти вопросы: "Он родил тебя, и ты кровь его,
therefore you are bound to love him.’ The youth involuntarily	а потому ты и должен любить его". Юноша невольно
reflects: ‘But did he love me when he begot me?’	задумывается: "Да разве он любил меня, когда рождал,—
he asks, wondering more and more. ‘Was it for my	спрашивает он, удивляясь всё более и более, — разве
sake he begot me? He did not know me, not even	для меня он родил меня: он не знал ни меня, ни даже
my sex, at that moment, at the moment of passion,	пола моего в ту минуту, в минуту страсти, может
perhaps, inflamed by wine, and he has only transmitted	быть разгоряченной вином, и только разве
to me a propensity to drunkenness—that’s all he’s done for me.... Why am I bound to love him simply for begetting me when he has cared nothing for me all my life after?’ “Oh, perhaps those questions strike you as	передал мне склонность к пьянству — вот все его благодеяния... Зачем же я должен любить его, за то только, что он родил меня, а потом всю жизнь не любил меня? О, вам, может быть, представляются эти вопросы грубыми,
coarse and cruel, but do not expect an impossible restraint from a young mind. ‘Drive nature out of the door and it will fly in at the window,’ and, above all, let us not be afraid of words, but	жестокими, но не требуйте же от юного ума воздержания невозможного: "Гони природу в дверь, она влетит в окно",— а главное, главное, не будем бояться "металла" и "жупела" и решим вопрос так, как
decide the question according to the dictates of	предписывает разум и человеколюбие, а не так, как
reason and humanity and not of mystic ideas. How	предписывают мистические понятия. Как же решить его?
shall it be decided? Why, like this. Let the son stand	А вот как: пусть сын станет пред отцом своим и осмысленно
before his father and ask him, ‘Father, tell me,	спросит его самого: "Отец, скажи мне: для чего я должен
why must I love you? Father, show me that I must	любить тебя? Отец, докажи мне, что я должен любить
love you,’ and if that father is able to answer	тебя?" — и если этот отец в силах и в состоянии будет
him and show him good reason, we have a real, normal,	ответить и доказать ему,— то вот и настоящая нормальная
parental relation, not resting on mystical prejudice, but on a rational, responsible and strictly humanitarian	семья, не на предрассудке лишь мистическом утверждающаяся, а на основаниях разумных, самоотчетных и строго гуманных.
basis. But if he does not, there’s an end to the family	В противном случае, если не докажет отец, —
tie. He is not a father to him, and the son has a	конец тотчас же этой семье: он не отец ему, а сын получает свободу и право впредь считать отца
right to look upon him as a stranger, and even an	своего за чужого себе и даже врагом своим. Наша
enemy. Our tribune, gentlemen of the jury, ought to be a school of true and sound ideas.”	трибуна, господа присяжные, должна быть школой истины и здравых понятий!»
(Here the orator was interrupted by irrepressible	Здесь оратор был прерван рукоплесканиями неудержимыми,
and almost frantic applause. Of course, it	почти исступленными. Конечно, аплодировала не вся
was not the whole audience, but a good half	зала, но половина-то залы все-таки аплодировала.
of it applauded. The fathers and mothers present applauded. Shrieks and exclamations were heard from the gallery, where the ladies were sitting.	Аплодировали отцы и матери. Сверху, где сидели дамы, слышались визги и крики. Махали платками.
Handkerchiefs were waved. The President began ringing his bell with all his might. He was obviously irritated by the behavior of the audience, but did not venture to clear the court as he had threatened. Even persons	Председатель изо всей силы начал звонить в колокольчик. Он был видимо раздражен поведением залы, но «очистить» залу, как угрожал недавно, решительно не посмел: аплодировали и махали платками оратору даже
of high position, old men with stars on their breasts, sitting on specially reserved seats behind the judges, applauded the orator and waved their handkerchiefs. So that when the noise died down, the President confined himself to repeating his stern threat to clear the court, and Fetyukovitch, excited and triumphant, continued his speech.)	сзади сидевшие на особых стульях сановные лица, старички со звездами на фраках, так что, когда угомонился шум, председатель удовольствовался лишь прежним строжайшим обещанием «очистить» залу, а торжествующий и взволнованный Фетюкович стал опять продолжать свою речь.
“Gentlemen of the jury, you remember that awful	«Господа присяжные заседатели, вы помните
night of which so much has been said to‐day, when the son got over the fence and stood face to face	ту страшную ночь, о которой так много еще сегодня говорили, когда сын, через забор, проник в дом отца и стал наконец лицом к лицу с своим, родившим его,
with the enemy and persecutor who had begotten him. I insist most emphatically it was not for money he ran to his father’s house: the charge of robbery is an absurdity, as I proved before. And it was not	врагом и обидчиком. Изо всех сил настаиваю — не за деньгами он прибежал в ту минуту: обвинение в грабеже есть нелепость, как я уже и изложил прежде.
to murder him he broke into the house, oh, no! If	И не убить, о нет, вломился он к нему; если б имел
he had had that design he would, at least, have taken the precaution of arming himself beforehand. The brass pestle he caught up instinctively without knowing why he did it. Granted that he deceived his father by tapping at the window, granted that he made	преднамеренно этот умысел, то озаботился бы по крайней мере заранее хоть оружием, а медный пест он схватил инстинктивно, сам не зная зачем. Пусть он обманул отца знаками, пусть он проник к нему —
his way in—I’ve said already that I do not for a	я сказал уже, что ни на одну минуту не верю этой
moment believe that legend, but let it be so, let us suppose it for a moment. Gentlemen, I swear to you by all that’s holy, if it had not been his father, but an ordinary enemy, he would, after	легенде, но пусть, так и быть, предположим ее на одну минуту! Господа присяжные, клянусь вам всем, что есть свято, будь это не отец ему,
running through the rooms and satisfying himself that the woman was not there, have made off, post‐haste,	а посторонний обидчик, он, пробежав по комнатам и удостоверясь, что этой женщины нет в этом
without doing any harm to his rival. He would have struck him, pushed him away perhaps, nothing more, for he had no thought and no time to spare	доме, он убежал бы стремглав, не сделав сопернику своему никакого вреда, ударил бы, толкнул его, может быть, но и только, ибо ему было не до того,
for that. What he wanted to know was where she was.	ему было некогда, ему надо было знать, где она.
But his father, his father! The mere sight of the father who had hated him from his childhood,	Но отец, отец — о, всё сделал лишь вид отца, его ненавистника
had been his enemy, his persecutor, and now his	с детства, его врага, его обидчика, а теперь — чудовищного
unnatural rival, was enough! A feeling of hatred came over him involuntarily, irresistibly, clouding his reason. It all surged up in one moment!	соперника! Ненавистное чувство охватило его невольно, неудержимо, рассуждать нельзя было: всё
It was an impulse of madness and insanity, but also an impulse of nature, irresistibly and unconsciously (like everything in nature) avenging the violation of its eternal laws.	поднялось в одну минуту! Это был аффект безумства и помешательства, но и аффект природы, мстящей за свои вечные законы безудержно и бессознательно,
“But the prisoner even then did not murder him—I	как и всё в природе. Но убийца и тут не убил
maintain that, I cry that aloud!—no, he only brandished	— я утверждаю это, я кричу про это — нет, он лишь
the pestle in a burst of indignant disgust, not meaning	махнул пестом в омерзительном негодовании,
to kill him, not knowing that he would kill him. Had he not had this fatal pestle in his hand, he	не желая убить, не зная, что убьет. Не будь этого
would have only knocked his father down perhaps,	рокового песта в руках его, и он бы только избил отца,
but would not have killed him. As he ran away, he	может быть, но не убил бы его. Убежав, он не знал,
did not know whether he had killed the old man. Such a murder is not a murder. Such a murder is not a	убит ли поверженный им старик. Такое убийство не есть убийство. Такое убийство не есть и отцеубийство.
parricide. No, the murder of such a father cannot be called parricide. Such a murder can only be reckoned parricide by prejudice. “But I appeal to you again and again from the depths of my soul; did this murder actually take	Нет, убийство такого отца не может быть названо отцеубийством. Такое убийство может быть причтено к отцеубийству лишь по предрассудку! Но было ли, было ли это убийство в самом деле, взываю я к вам снова и снова из глубины
place? Gentlemen of the jury, if we convict and punish him, he will say to himself: ‘These people have done nothing for my bringing up, for my education,	души моей! Господа присяжные, вот мы осудим его, и он скажет себе: "Эти люди ничего не сделали для судьбы моей, для воспитания, для образования
nothing to improve my lot, nothing to make me better,	моего, чтобы сделать меня лучшим, чтобы сделать меня
nothing to make me a man. These people have not	человеком. Эти люди не накормили и не напоили меня,
given me to eat and to drink, have not visited me in prison and nakedness, and here they have sent	и в темнице нагого не посетили, и вот они же
me to penal servitude. I am quits, I owe them nothing now, and owe no one anything for ever. They are	сослали меня в каторгу. Я сквитался, я ничего им теперь не должен и никому не должен во веки веков. Они
wicked and I will be wicked. They are cruel and I will be cruel.’ That is what he will say, gentlemen of the jury. And I swear, by finding him guilty you	злы, и я буду зол. Они жестоки, и я буду жесток". Вот что он скажет, господа присяжные! И клянусь: обвинением вашим вы только облегчите его, совесть
will only make it easier for him: you will ease his conscience, he will curse the blood he has shed	его облегчите, он будет проклинать пролитую им кровь,
and will not regret it. At the same time you will destroy in him the possibility of becoming a new man, for he will remain in his wickedness and blindness all his life.	а не сожалеть о ней. Вместе с тем вы погубите в нем возможного еще человека, ибо он останется зол
“But do you want to punish him fearfully, terribly, with the most awful punishment that could	и слеп на всю жизнь. Но хотите ли вы наказать его страшно, грозно, самым ужасным наказанием, какое
be imagined, and at the same time to save him and	только можно вообразить, но с тем чтобы спасти и
regenerate his soul? If so, overwhelm him with your	возродить его душу навеки? Если так, то подавите
mercy! You will see, you will hear how he will tremble	его вашим милосердием! Вы увидите, вы услышите, как
and be horror‐struck. ‘How can I endure this mercy? How can I endure so much love? Am I worthy of it?’ That’s what he will exclaim. “Oh, I know, I know that heart, that wild but grateful	вздрогнет и ужаснется душа его: "Мне ли снести эту милость, мне ли столько любви, я ли достоин ее",— вот что он воскликнет! О, я знаю, я знаю это сердце, это дикое, но благородное сердце, господа
heart, gentlemen of the jury! It will bow before your mercy; it thirsts for a great and loving	присяжные. Оно преклонится пред вашим подвигом, оно жаждет великого акта любви, оно загорится
action, it will melt and mount upwards. There are souls which, in their limitation, blame the whole world. But subdue such a soul with mercy, show it love, and it will curse its past, for there are many	и воскреснет навеки. Есть души, которые в ограниченности своей обвиняют весь свет. Но подавите эту душу милосердием, окажите ей любовь, и она проклянет свое дело, ибо
good impulses in it. Such a heart will expand and see that God is merciful and that men are good	в ней столько добрых зачатков. Душа расширится и узрит, как бог милосерд и как люди прекрасны и
and just. He will be horror‐stricken; he will be	справедливы. Его ужаснет, его подавит раскаяние
crushed by remorse and the vast obligation laid upon him henceforth. And he will not say then,	и бесчисленный долг, предстоящий ему отселе. И не скажет он тогда: "Я сквитался", а
‘I am quits,’ but will say, ‘I am guilty in the	скажет: "Я виноват пред всеми людьми и всех
sight of all men and am more unworthy than all.’ With tears of penitence and poignant, tender anguish, he will exclaim: ‘Others are better than I, they	людей недостойнее". В слезах раскаяния и жгучего страдальческого умиления он воскликнет: "Люди лучше, чем я, ибо захотели не погубить, а спасти
wanted to save me, not to ruin me!’ Oh, this act of	меня!" О, вам так легко это сделать, этот акт
mercy is so easy for you, for in the absence of	милосердия, ибо при отсутствии всяких чуть-чуть
anything like real evidence it will be too awful for you to pronounce: ‘Yes, he is guilty.’ “Better acquit ten guilty men than punish one innocent	похожих на правду улик вам слишком тяжело будет произнести: "Да, виновен". Лучше отпустить десять виновных, чем наказать одного невинного —
man! Do you hear, do you hear that majestic voice from the past century of our glorious history? It is not for an insignificant person like me to	слышите ли, слышите ли вы этот величавый голос из прошлого столетия нашей славной истории? Мне ли,
remind you that the Russian court does not	ничтожному, напоминать вам, что русский суд есть
exist for the punishment only, but also for the salvation of the criminal! Let other nations think of retribution	не кара только, но и спасение человека погибшего!
and the letter of the law, we will cling to the spirit and the meaning—the salvation and	Пусть у других народов буква и кара, у нас же дух
the reformation of the lost. If this is true, if Russia and her justice are such, she may go forward with good cheer! Do not try to scare us with your	и смысл, спасение и возрождение погибших. И если так, если действительно такова Россия и суд ее, то — вперед Россия, и не пугайте, о, не пугайте нас
frenzied troikas from which all the nations stand aside in disgust. Not a runaway troika, but the stately chariot of Russia will move calmly and majestically	вашими бешеными тройками, от которых омерзительно сторонятся все народы! Не бешеная тройка, а величавая русская колесница торжественно и спокойно прибудет
to its goal. In your hands is the fate of my client, in your hands is the fate of Russian justice. You will defend it, you will save it, you will prove that there are men to watch over it, that it is in good hands!”	к цели. В ваших руках судьба моего клиента, в ваших руках и судьба нашей правды русской. Вы спасете ее, вы отстоите ее, вы докажете, что есть кому ее соблюсти, что она в хороших руках!»
Chapter XIV. The Peasants Stand Firm	XIV МУЖИЧКИ ЗА СЕБЯ ПОСТОЯЛИ
This was how Fetyukovitch concluded his speech, and the enthusiasm of the audience burst like an	Так кончил Фетюкович, и разразившийся на этот раз
irresistible storm. It was out of the question	восторг слушателей был неудержим, как буря. Было
to stop it: the women wept, many of the men wept too, even two important personages shed tears. The President submitted, and even postponed ringing his bell. The suppression of such an enthusiasm would be the suppression	уже и немыслимо сдержать его: женщины плакали, плакали и многие из мужчин, даже два сановника пролили слезы. Председатель покорился и даже помедлил звонить в колокольчик: «Посягать на такой энтузиазм
of something sacred, as the ladies cried afterwards. The orator himself was genuinely touched.	значило бы посягать на святыню» — как кричали потом у нас дамы. Сам оратор был искренно растроган.
And it was at this moment that Ippolit Kirillovitch got up to make certain objections. People looked at him with hatred. “What? What’s the meaning of	И вот в такую-то минуту и поднялся еще раз «обменяться возражениями» наш Ипполит Кириллович. Его завидели с ненавистью: «Как? Что это? Это он-то смеет еще
it? He positively dares to make objections,” the ladies babbled. But if the whole world of ladies, including his wife, had protested he could not have been stopped at that moment. He was pale, he	возражать?» — залепетали дамы. Но если бы даже залепетали дамы целого мира, и в их главе сама прокурорша, супруга Ипполита Кирилловича, то и тогда бы его нельзя было удержать в это мгновение. Он был
was shaking with emotion, his first phrases were even unintelligible, he gasped for breath, could hardly speak clearly, lost the thread. But he soon recovered	бледен, он сотрясался от волнения; первые слова, первые фразы, выговоренные им, были даже и непонятны; он задыхался, плохо выговаривал,
himself. Of this new speech of his I will quote only a few sentences.	сбивался. Впрочем, скоро поправился. Но из этой второй речи его я приведу лишь несколько фраз.
“... I am reproached with having woven a romance.	«...Нас упрекают, что мы насоздавали романов.
But what is this defense if not one romance on the	А что же у защитника, как не роман на романе? Не доставало
top of another? All that was lacking was poetry. Fyodor Pavlovitch, while waiting for his mistress, tears	только стихов. Федор Павлович в ожидании
open the envelope and throws it on the floor. We are even told what he said while engaged in this	любовницы разрывает конверт и бросает его на пол. Приводится даже, что он говорил при этом
strange act. Is not this a flight of fancy? And what proof have we that he had taken out the money?	удивительном случае. Да разве это не поэма? И где доказательство, что он вынул деньги, кто слышал,
Who heard what he said? The weak‐minded idiot, Smerdyakov, transformed into a Byronic hero, avenging society for his illegitimate birth—isn’t this	что он говорил? Слабоумный идиот Смердяков, преображенный в какого-то байроновского героя, мстящего обществу за свою незаконнорожденность,— разве это не поэма
a romance in the Byronic style? And the son who breaks into his father’s house and murders him without	в байроновском вкусе? А сын, вломившийся к отцу, убивший
murdering him is not even a romance—this is a sphinx setting us a riddle which he cannot solve himself. If he murdered him, he murdered him, and what’s the meaning of his murdering him without having murdered him—who can make head or tail of this?	его, но в то же время и не убивший, это уж даже и не роман, не поэма, это сфинкс, задающий загадки, которые и сам, уж конечно, не разрешит. Коль убил, так убил, а как же это, коли убил, так не убил
“Then we are admonished that our tribune is a tribune of true and sound ideas and from this tribune of	— кто поймет это? Затем возвещают нам, что наша трибуна есть трибуна истины и здравых понятий, и
‘sound ideas’ is heard a solemn declaration that	вот с этой трибуны "здравых понятий" раздается,
to call the murder of a father ‘parricide’	с клятвою, аксиома, что называть убийство отца отцеубийством
is nothing but a prejudice! But if parricide	есть только один предрассудок! Но если отцеубийство
is a prejudice, and if every child is to ask his	есть предрассудок и если каждый ребенок будет допрашивать
father why he is to love him, what will become	своего отца: "Отец, зачем я должен любить тебя?"
of us? What will become of the foundations of society? What will become of the family? Parricide, it appears, is only a bogy of Moscow merchants’ wives. The most precious, the most sacred guarantees	— то что станется с нами, что станется с основами общества, куда денется семья? Отцеубийство — это, видите ли, только "жупел" московской купчихи. Самые драгоценные, самые священные заветы в назначении
for the destiny and future of Russian justice are presented to us in a perverted and frivolous	и в будущности русского суда представляются извращенно
form, simply to attain an object—to obtain the justification of something which cannot	и легкомысленно, чтобы только добиться цели, добиться
be justified. ‘Oh, crush him by mercy,’ cries	оправдания того, что нельзя оправдать. "О, подавите
the counsel for the defense; but that’s all the criminal wants, and to‐morrow it will be seen how much he is crushed. And is not the counsel	его милосердием", — восклицает защитник, а преступнику только того и надо, и завтра же все увидят, как он будет подавлен! Да и не слишком ли скромен
for the defense too modest in asking only for the acquittal of the prisoner? Why not found a charity in the honor of the parricide to commemorate his exploit	защитник, требуя лишь оправдания подсудимого? Отчего бы не потребовать учреждения стипендии имени отцеубийцы, для увековечения его подвига в потомстве и в молодом
among future generations? Religion and the Gospel are corrected—that’s all mysticism, we are told,	поколении? Исправляются Евангелие и религия: это,
and ours is the only true Christianity which has been subjected to the analysis of reason and common sense. And so they set up before us a false semblance	дескать, всё мистика, а вот у нас лишь настоящее христианство, уже проверенное анализом рассудка и здравых понятий. И вот воздвигают пред нами лжеподобие
of Christ! ‘What measure ye mete so it shall be	Христа! В ню же меру мерите, возмерится и вам,
meted unto you again,’ cried the counsel for the defense, and instantly deduces that Christ teaches us to	восклицает защитник и в тот же миг выводит, что Христос
measure as it is measured to us—and this from the	заповедал мерить в ту меру, в которую и вам отмеряют,—
tribune of truth and sound sense! We peep into	и это с трибуны истины и здравых понятий! Мы заглядываем
the Gospel only on the eve of making speeches, in	в Евангелие лишь накануне речей наших для того,
order to dazzle the audience by our acquaintance with what is, anyway, a rather original composition, which may be of use to produce a certain effect—all to serve the purpose! But what Christ commands us is something very different: He bids us beware of doing this, because the wicked world does this, but we ought to forgive and to turn the other cheek, and not to measure to our persecutors as they measure	чтобы блеснуть знакомством все-таки с довольно оригинальным сочинением, которое может пригодиться и послужить для некоторого эффекта, по мере надобности, всё по размеру надобности! А Христос именно велит не так делать, беречься так делать, потому что злобный мир так делает, мы же должны прощать и ланиту свою подставлять, а не в ту же меру отмеривать, в которую мерят нам наши обидчики. Вот чему
to us. This is what our God has taught us and not that to forbid children to murder their fathers is a prejudice. And we will not from the tribune	учил нас бог наш, а не тому, что запрещать детям убивать отцов есть предрассудок. И не станем
of truth and good sense correct the Gospel of our Lord, Whom the counsel for the defense deigns to call only ‘the crucified lover of humanity,’ in	мы поправлять с кафедры истины и здравых понятий Евангелие бога нашего, которого защитник удостоивает назвать лишь "распятым человеколюбцем",
opposition to all orthodox Russia, which calls to Him, ‘For Thou art our God!’ ”	в противоположность всей православной России, взывающей к нему: "Ты бо еси бог наш!.."».
At this the President intervened and checked the over‐zealous speaker, begging him not to exaggerate,	Тут председатель вступился и осадил увлекшегося, попросив его не преувеличивать, оставаться в должных
not to overstep the bounds, and so on, as presidents	границах, и проч., и проч., как обыкновенно говорят
always do in such cases. The audience, too, was	в таких случаях председатели. Да и зала была
uneasy. The public was restless: there were even exclamations of indignation. Fetyukovitch did not so much as reply; he only mounted the tribune to	неспокойна. Публика шевелилась, даже восклицала в негодовании. Фетюкович даже и не возражал,
lay his hand on his heart and, with an offended	он взошел только, чтобы, приложив руку к сердцу,
voice, utter a few words full of dignity. He only touched again, lightly and ironically,	обиженным голосом проговорить несколько слов, полных достоинства. Он слегка только и насмешливо
on “romancing” and “psychology,” and in an appropriate place quoted, “Jupiter, you are angry, therefore you are wrong,” which provoked a burst of	опять коснулся «романов» и «психологии» и к слову ввернул в одном месте: «Юпитер, ты сердишься, стало быть, ты не прав», чем вызвал одобрительный
approving laughter in the audience, for Ippolit Kirillovitch	и многочисленный смешок в публике, ибо Ипполит Кириллович
was by no means like Jupiter. Then, _à propos_ of the accusation that he was teaching the young	уже совсем был не похож на Юпитера. Затем на обвинение,
generation to murder their fathers, Fetyukovitch observed, with great dignity, that he would not even answer. As for the prosecutor’s charge of uttering unorthodox opinions, Fetyukovitch hinted that it was a personal insinuation and that	что будто он разрешает молодому поколению убивать отцов, Фетюкович с глубоким достоинством заметил, что и возражать не станет. Насчет же «Христова лжеподобия» и того, что он не удостоил назвать Христа богом, а назвал лишь «распятым человеколюбцем», что «противно-де православию и не могло быть высказано с трибуны истины и здравых понятий»,— Фетюкович намекнул на «инсинуацию» и на то, что, собираясь сюда, он по крайней мере рассчитывал,
he had expected in this court to be secure from accusations “damaging to my reputation as a citizen and a	что здешняя трибуна обеспечена от обвинений, «опасных для моей личности как гражданина и верноподданного...»
loyal subject.” But at these words the President pulled him up, too, and Fetyukovitch concluded his speech with a bow, amid a hum of approbation in the court.	Но при этих словах председатель осадил и его, и Фетюкович, поклонясь, закончил свой ответ, провожаемый всеобщим одобрительным говором залы.
And Ippolit Kirillovitch was, in the opinion of our ladies, “crushed for good.”	Ипполит же Кириллович, по мнению наших дам, был «раздавлен
Then the prisoner was allowed to speak. Mitya stood up, but said very little. He was fearfully	навеки». Затем предоставлено было слово самому подсудимому. Митя встал, но сказал немного. Он был страшно
exhausted, physically and mentally. The look of strength and independence with which he had entered in	утомлен и телесно, и духовно. Вид независимости
the morning had almost disappeared. He seemed as	и силы, с которым он появился утром в залу, почти
though he had passed through an experience that day,	исчез. Он как будто что-то пережил в этот день
which had taught him for the rest of his life something	на всю жизнь, научившее и вразумившее его чему-то
very important he had not understood till then. His	очень важному, чего он прежде не понимал. Голос его
voice was weak, he did not shout as before. In his words there was a new note of humility, defeat and submission.	ослабел, он уже не кричал, как давеча. В словах его послышалось что-то новое, смирившееся, побежденное и приникшее.
“What am I to say, gentlemen of the jury? The hour of judgment has come for me, I feel the hand of God upon me! The end has come to an erring man! But, before God, I repeat to you, I am innocent of my father’s blood! For the last time I repeat, it wasn’t I killed him! I was erring, but I loved what is good. Every instant I strove to reform,	«Что мне сказать, господа присяжные! Суд мой пришел, слышу десницу божию на себе. Конец беспутному человеку! Но как богу исповедуясь, и вам говорю: "В крови отца моего — нет, не виновен!" В последний раз повторяю: "Не я убил". Беспутен был, но добро любил. Каждый
but I lived like a wild beast. I thank the prosecutor,	миг стремился исправиться, а жил дикому зверю подобен. Спасибо прокурору, многое мне обо мне
he told me many things about myself that I did not know; but it’s not true that I killed my father, the prosecutor is mistaken. I thank my counsel, too. I cried listening to him; but it’s not	сказал, чего и не знал я, но неправда, что убил отца, ошибся прокурор! Спасибо и защитнику, плакал,
true that I killed my father, and he needn’t have	его слушая, но неправда, что я убил отца, и предполагать
supposed it. And don’t believe the doctors. I	не надо было! А докторам не верьте, я в полном
am perfectly sane, only my heart is heavy. If you spare me, if you let me go, I will pray for you.	уме, только душе моей тяжело. Коли пощадите, коль
I will be a better man. I give you my word before	отпустите — помолюсь за вас. Лучшим стану, слово
God I will! And if you will condemn me, I’ll	даю, перед богом его даю. А коль осудите — сам
break my sword over my head myself and kiss the	сломаю над головой моей шпагу, а сломав, поцелую
pieces. But spare me, do not rob me of my God!	обломки! Но пощадите, не лишите меня бога моего,
I know myself, I shall rebel! My heart is heavy, gentlemen ... spare me!”	знаю себя: возропщу! Тяжело душе моей, господа... пощадите!»
He almost fell back in his place: his voice broke:	Он почти упал на свое место, голос его пресекся,
he could hardly articulate the last phrase. Then the judges proceeded to put the questions and began to ask both sides to formulate their conclusions.	последнюю фразу он едва выговорил. Затем суд приступил к постановке вопросов и начал спрашивать
But I will not describe the details. At last the jury rose to retire for consultation. The President was very tired, and so his last charge to the jury was rather feeble. “Be impartial, don’t be influenced	у сторон заключений. Но не описываю подробности. Наконец-то присяжные встали, чтоб удалиться для совещаний. Председатель был очень утомлен, а потому и сказал им очень слабое напутственное слово: «Будьте-де
by the eloquence of the defense, but yet weigh the arguments. Remember that there is a great responsibility laid upon you,” and so on and so on. The jury withdrew and the court adjourned. People could get up, move about, exchange their accumulated	беспристрастны, не внушайтесь красноречивыми словами защиты, но, однако же, взвесьте, вспомните, что на вас лежит великая обязанность», и проч., и проч. Присяжные удалились, и наступил перерыв заседания. Можно было встать, пройтись, обменяться накопившимися
impressions, refresh themselves at the buffet. It	впечатлениями, закусить в буфете. Было очень
was very late, almost one o’clock in the night, but nobody went away: the strain was so great that no one could think of repose. All waited with sinking hearts; though that is, perhaps, too much to say,	поздно, уже около часу пополуночи, но никто не разъезжался. Все были так напряжены и настроены, что было не до покоя. Все ждали, замирая сердцем, хотя, впрочем,
for the ladies were only in a state of hysterical impatience and their hearts were untroubled. An acquittal, they thought, was inevitable. They	и не все замирали сердцем. Дамы были лишь в истерическом нетерпении, но сердцами были спокойны: «Оправдание-де
all prepared themselves for a dramatic moment of general enthusiasm. I must own there were many	неминуемое». Все они готовились к эффектной минуте общего энтузиазма. Признаюсь, и в мужской
among the men, too, who were convinced that an acquittal	половине залы было чрезвычайно много убежденных в
was inevitable. Some were pleased, others frowned, while some were simply dejected, not wanting	неминуемом оправдании. Иные радовались, другие же хмурились, а иные так просто повесили носы: не
him to be acquitted. Fetyukovitch himself was confident	хотелось им оправдания! Сам Фетюкович был
of his success. He was surrounded by people congratulating him and fawning upon him.	твердо уверен в успехе. Он был окружен, принимал поздравления, перед ним заискивали.
“There are,” he said to one group, as I was told afterwards, “there are invisible threads binding the counsel for the defense with the jury. One feels	— Есть,— сказал он в одной группе, как передавали потом,— есть эти невидимые нити, связующие защитника с присяжными. Они завязываются и предчувствуются
during one’s speech if they are being formed. I was aware of them. They exist. Our cause is won. Set your mind at rest.”	еще во время речи. Я ощутил их, они существуют. Дело наше, будьте спокойны.
“What will our peasants say now?” said one stout, cross‐looking, pock‐ marked gentleman, a landowner	— А вот что-то наши мужички теперь скажут? — проговорил один нахмуренный, толстый и рябой господин,
of the neighborhood, approaching a group of gentlemen engaged in conversation.	подгородный помещик, подходя к одной группе разговаривавших господ.
“But they are not all peasants. There are four government clerks among them.”	— Да ведь не одни мужички. Там четыре чиновника.
“Yes, there are clerks,” said a member of the district council, joining the group.	— Да, вот чиновники, — проговорил, подходя,
“And do you know that Nazaryev, the merchant with the medal, a juryman?” “What of him?” “He is a man with brains.” “But he never speaks.”	член земской управы. — А вы Назарьева-то, Прохора Ивановича, знаете, вот этот купец-то с медалью, присяжный-то? — А что? — Ума палата. — Да он всё молчит.
“He is no great talker, but so much the better. There’s no need for the Petersburg man to teach	— Молчит-то молчит, да ведь тем и лучше. Не то
him: he could teach all Petersburg himself. He’s the father of twelve children. Think of that!” “Upon my word, you don’t suppose they won’t acquit him?” one of our young officials exclaimed in another group.	что петербургскому его учить, сам весь Петербург научит. Двенадцать человек детей, подумайте! — Да помилуйте, неужто не оправдают? — кричал в другой группе один из молодых наших чиновников.
“They’ll acquit him for certain,” said a resolute voice. “It would be shameful, disgraceful, not to acquit	— Оправдают наверно,— послышался решительный голос. — Стыдно, позорно было бы не оправдать! — восклицал
him!” cried the official. “Suppose he did murder	чиновник.— Пусть он убил, но ведь отец и
him—there are fathers and fathers! And, besides, he was in such a frenzy.... He really may have done nothing but swing the pestle in the air, and so knocked the old man down. But it was a pity they	отец! И наконец, он был в таком исступлении... Он действительно мог только махнуть пестом, и тот
dragged the valet in. That was simply an absurd theory! If I’d been in Fetyukovitch’s place, I should	повалился. Плохо только, что лакея тут притянули. Это просто смешной эпизод. Я бы на месте защитника
simply have said straight out: ‘He murdered him; but he is not guilty, hang it all!’ ” “That’s what he did, only without saying, ‘Hang it all!’ ”	так прямо и сказал: убил, но не виновен, вот и черт с вами! — Да он так и сделал, только «черт с вами» не сказал.
“No, Mihail Semyonovitch, he almost said that, too,” put in a third voice. “Why, gentlemen, in Lent an actress was acquitted in our town who had cut the throat of her lover’s lawful wife.”	— Нет, Михаил Семеныч, почти что сказал,— подхватил третий голосок. — Помилуйте, господа, ведь оправдали же у нас великим постом актрису, которая законной жене своего любовника горло перерезала.

---

“Oh, but she did not finish cutting it.” “That makes no difference. She began cutting it.” “What did you think of what he said about children? Splendid, wasn’t it?”	— Да ведь не дорезала. — Всё равно, всё равно, начала резать! — А про детей-то как он? Великолепно!
“Splendid!” “And about mysticism, too!” “Oh, drop mysticism, do!” cried some one else; “think	— Великолепно. — Ну, а про мистику-то, про мистику-то, а? — Да полноте вы о мистике,— вскричал еще кто-то,—
of Ippolit and his fate from this day forth. His wife will scratch his eyes out to‐morrow for Mitya’s sake.” “Is she here?” “What an idea! If she’d been here she’d have scratched them out in court. She is at home with toothache. He he he!”	вы вникнете в Ипполита-то, в судьбу-то его отселева дня! Ведь ему завтрашний день его прокурорша за Митеньку глаза выцарапает. — А она здесь? — Чего здесь? Была бы здесь, здесь бы и выцарапала. Дома сидит, зубы болят. Хе-хе-хе!
“He he he!” In a third group: “I dare say they will acquit Mitenka, after all.” “I should not be surprised if he turns the ‘Metropolis’	— Хе-хе-хе! В третьей группе. — А ведь Митеньку-то, пожалуй, и оправдают.
upside down to‐ morrow. He will be drinking for ten days!” “Oh, the devil!” “The devil’s bound to have a hand in it. Where should he be if not here?”	— Чего доброго, завтра весь «Столичный город» разнесет, десять дней пьянствовать будет. — Эх ведь черт! — Да черт-то черт, без черта не обошлось, где ж ему и быть, как не тут.
“Well, gentlemen, I admit it was eloquent. But still	— Господа, положим, красноречие. Но ведь нельзя
it’s not the thing to break your father’s head with a pestle! Or what are we coming to?”	же и отцам ломать головы безменами. Иначе до чего же дойдем?
“The chariot! Do you remember the chariot?” “Yes; he turned a cart into a chariot!”	— Колесница-то, колесница-то, помните? — Да, из телеги колесницу сделал.
“And to‐morrow he will turn a chariot into a cart, just to suit his purpose.” “What cunning chaps there are nowadays! Is there any justice to be had in Russia?”	— А завтра из колесницы телегу, «по мере надобности, всё по мере надобности». — Ловкий народ пошел. Правда-то есть у нас на Руси, господа, али нет ее вовсе?
But the bell rang. The jury deliberated for exactly	Но зазвонил колокольчик. Присяжные совещались ровно
an hour, neither more nor less. A profound silence reigned in the court as soon as the public had taken their seats. I remember how the jurymen walked	час, ни больше, ни меньше. Глубокое молчание воцарилось, только что уселась снова публика. Помню, как
into the court. At last! I won’t repeat the questions	присяжные вступили в залу. Наконец-то! Не привожу
in order, and, indeed, I have forgotten them. I remember only the answer to the President’s first and chief question: “Did the prisoner commit the murder for the sake of robbery and with premeditation?” (I don’t remember the exact words.) There was a complete hush. The foreman of the jury, the	вопросов по пунктам, да я их и забыл. Я помню лишь ответ на первый и главный вопрос председателя, то есть «убил ли с целью грабежа преднамеренно?» (текста не помню). Всё замерло. Старшина присяжных,
youngest of the clerks, pronounced, in a clear, loud voice, amidst the deathlike stillness of the court:	именно тот чиновник, который был всех моложе, громко и ясно, при мертвенной тишине залы, провозгласил:
“Yes, guilty!” And the same answer was repeated to every question:	— Да, виновен! И потом по всем пунктам пошло всё то же: виновен
“Yes, guilty!” and without the slightest extenuating	да виновен, и это без малейшего снисхождения!
comment. This no one had expected; almost every one had reckoned upon a recommendation to mercy, at least. The deathlike silence in the court was not broken—all seemed petrified: those who desired his conviction as well as those who had been eager for his acquittal. But that was only for the first	Этого уж никто не ожидал, в снисхождении-то по крайней мере почти все были уверены. Мертвая тишина залы не прерывалась, буквально как бы все окаменели — и жаждавшие осуждения, и жаждавшие оправдания. Но это только
instant, and it was followed by a fearful hubbub.	в первые минуты. Затем поднялся страшный хаос. Из
Many of the men in the audience were pleased.	мужской публики много оказалось очень довольных.
Some were rubbing their hands with no attempt to conceal their joy. Those who disagreed with the	Иные так даже потирали руки, не скрывая своей радости.
verdict seemed crushed, shrugged their shoulders, whispered, but still seemed unable to realize this.	Недовольные были как бы подавлены, пожимали плечами, шептались, но как будто всё еще не
But how shall I describe the state the ladies were	сообразившись. Но, боже мой, что сталось с нашими
in? I thought they would create a riot. At first	дамами! Я думал, что они сделают бунт. Сначала
they could scarcely believe their ears. Then suddenly the whole court rang with exclamations: “What’s the meaning of it? What next?” They leapt up from their places. They seemed to fancy that	они как бы не верили ушам своим. И вдруг, на всю залу, послышались восклицания: «Да что это такое? Это еще что такое?» Они повскакали с мест своих. Им, верно, казалось, что всё это сейчас же можно
it might be at once reconsidered and reversed. At	опять переменить и переделать. В это мгновение
that instant Mitya suddenly stood up and cried in a heartrending voice, stretching his hands out before him:	вдруг поднялся Митя и каким-то раздирающим воплем прокричал, простирая пред собой руки:
“I swear by God and the dreadful Day of Judgment	— Клянусь богом и Страшным судом его, в крови
I am not guilty of my father’s blood! Katya, I forgive you! Brothers, friends, have pity on the other woman!” He could not go on, and broke into a terrible sobbing wail that was heard all over the court in a strange, unnatural voice unlike his own. From the	отца моего не виновен! Катя, прощаю тебе! Братья, други, пощадите другую! Он не договорил и зарыдал на всю залу, в голос, страшно, каким-то не своим, а новым, неожиданным каким-то голосом, который бог знает откуда вдруг у него
farthest corner at the back of the gallery	явился. На хорах, наверху, в самом заднем углу раздался пронзительный женский вопль: это была
came a piercing shriek—it was Grushenka. She had succeeded	Грушенька. Она умолила кого-то еще давеча, и ее
in begging admittance to the court again before the beginning of the lawyers’ speeches. Mitya	вновь пропустили в залу еще пред началом судебных
was taken away. The passing of the sentence was deferred till next day. The whole court was in a hubbub	прений. Митю увели. Произнесение приговора было отложено до завтра. Вся зала поднялась в суматохе, но я
but I did not wait to hear. I only remember a few exclamations I heard on the steps as I went out.	уже не ждал и не слушал. Запомнил лишь несколько восклицаний, уже на крыльце, при выходе.
“He’ll have a twenty years’ trip to the mines!”	— Двадцать лет рудничков понюхает. — Не меньше.
“Not less.” “Well, our peasants have stood firm.” “And have done for our Mitya.” EPILOGUE Chapter I. Plans For Mitya’s Escape	— Да-с, мужички наши за себя постояли. — И покончили нашего Митеньку! Конец четвертой и последней части ЭПИЛОГ I ПРОЕКТЫ СПАСТИ МИТЮ
Very early, at nine o’clock in the morning, five	На пятый день после суда над Митей, очень рано утром, еще в девятом часу, пришел к Катерине
days after the trial, Alyosha went to Katerina Ivanovna’s	Ивановне Алеша, чтоб сговориться окончательно о
to talk over a matter of great importance to both	некотором важном для них обоих деле и имея, сверх
of them, and to give her a message. She sat and	того, к ней поручение. Она сидела и говорила
talked to him in the very room in which she had	с ним в той самой комнате, в которой принимала
once received Grushenka. In the next room Ivan Fyodorovitch lay unconscious in a high fever. Katerina Ivanovna had immediately after the scene at the trial ordered the sick and unconscious man to be carried to her house, disregarding the inevitable	когда-то Грушеньку; рядом же, в другой комнате, лежал в горячке и в беспамятстве Иван Федорович. Катерина Ивановна сейчас же после тогдашней сцены в суде велела перенести больного и потерявшего сознание Ивана Федоровича к себе в дом, пренебрегая всяким
gossip and general disapproval of the public.	будущим и неизбежным говором общества и его осуждением.
One of the two relations who lived with her had departed to Moscow immediately after the scene in	Одна из двух родственниц ее, которые с ней проживали, уехала тотчас же после сцены в суде в Москву,
court, the other remained. But if both had gone away, Katerina Ivanovna would have adhered to her resolution, and would have gone on nursing the sick	другая осталась. Но если б и обе уехали, Катерина Ивановна не изменила бы своего решения и осталась
man and sitting by him day and night. Varvinsky and Herzenstube were attending him. The famous doctor had gone back to Moscow, refusing to give an opinion as to the probable end of the illness. Though the	бы ухаживать за больным и сидеть над ним день и ночь. Лечили его Варвинский и Герценштубе; московский же доктор уехал обратно в Москву, отказавшись предречь свое мнение насчет возможного исхода болезни.
doctors encouraged Katerina Ivanovna and Alyosha, it was evident that they could not yet give them positive hopes of recovery.	Оставшиеся доктора хоть и ободряли Катерину Ивановну и Алешу, но видно было, что они не могли еще подать
Alyosha came to see his sick brother twice a day. But this time he had specially urgent business, and he foresaw how difficult it would be to approach	твердой надежды. Алеша заходил к больному брату по два раза в день. Но в этот раз у него было особое, прехлопотливое дело, и он предчувствовал, как
the subject, yet he was in great haste. He had	трудно ему будет заговорить о нем, а между
another engagement that could not be put off for that same morning, and there was need of haste.	тем он очень торопился: было у него еще другое неотложное дело в это же утро в другом месте, и надо было спешить.
They had been talking for a quarter of an hour.	Они уже с четверть часа как разговаривали. Катерина
Katerina Ivanovna was pale and terribly fatigued, yet at the same time in a state of hysterical excitement. She had a presentiment of the reason why Alyosha had come to her.	Ивановна была бледна, сильно утомлена и в то же время в чрезвычайном болезненном возбуждении: она предчувствовала, зачем, между прочим, пришел к ней
“Don’t worry about his decision,” she said, with confident	теперь Алеша.— О его решении не беспокойтесь,— проговорила
emphasis to Alyosha. “One way or another he is bound to come to it. He must escape. That unhappy	она с твердою настойчивостью Алеше.— Так или этак, а он все-таки придет к этому выходу: он должен бежать!
man, that hero of honor and principle—not he, not Dmitri Fyodorovitch, but the man lying the other side of that door, who has sacrificed himself	Этот несчастный, этот герой чести и совести — не тот, не Дмитрий Федорович, а тот, что за этой дверью лежит и что собой за брата пожертвовал,— с
for his brother,” Katya added, with flashing eyes—“told	сверкающими глазами прибавила Катя,— он давно уже
me the whole plan of escape long ago. You know	мне сообщил весь этот план побега. Знаете,
he has already entered into negotiations.... I’ve told you something already.... You see, it will	он уже входил в сношения... Я вам уже кой-что
probably come off at the third _étape_ from here,	сообщила... Видите, это произойдет, по всей вероятности,
when the party of prisoners is being taken to Siberia. Oh, it’s a long way off yet. Ivan Fyodorovitch has already visited the superintendent of the third	на третьем отсюда этапе, когда партию ссыльных поведут в Сибирь. О, до этого еще далеко. Иван Федорович уже ездил к начальнику третьего этапа. Вот только
_étape_. But we don’t know yet who will be in charge of the party, and it’s impossible to find that out so long beforehand. To‐morrow perhaps I	неизвестно, кто будет партионным начальником, да и нельзя это так заранее узнать. Завтра,
will show you in detail the whole plan which Ivan	может быть, я вам покажу весь план в подробности,
Fyodorovitch left me on the eve of the trial in case	который мне оставил Иван Федорович накануне суда, на случай чего-нибудь... Это было в тот самый раз,
of need.... That was when—do you remember?—you found	когда, помните, вы тогда вечером застали нас в
us quarreling. He had just gone down‐stairs, but	ссоре: он еще сходил с лестницы, а я, увидя вас,
seeing you I made him come back; do you remember? Do you know what we were quarreling about then?”	заставила его воротиться — помните? Вы знаете, из-за чего мы тогда поссорились?
“No, I don’t,” said Alyosha. “Of course he did not tell you. It was about	— Нет, не знаю, — сказал Алеша. — Конечно, он тогда от вас скрыл: вот именно
that plan of escape. He had told me the main idea three days before, and we began quarreling	из-за этого плана о побеге. Он мне еще за три дня перед тем открыл всё главное — вот тогда-то
about it at once and quarreled for three days. We	мы и начали ссориться и с тех пор все три дня ссорились.
quarreled because, when he told me that if Dmitri Fyodorovitch were convicted he would escape abroad	Потому поссорились, что когда он объявил мне, что в случае осуждения Дмитрий Федорович убежит за границу
with that creature, I felt furious at once—I can’t	вместе с той тварью, то я вдруг озлилась — не скажу
tell you why, I don’t know myself why.... Oh, of course, I was furious then about that creature,	вам из-за чего, сама не знаю из-за чего... О, конечно, я за тварь, за эту тварь тогда озлилась, и именно
and that she, too, should go abroad with Dmitri!”	за то, что и она тоже, вместе с Дмитрием, бежит за
Katerina Ivanovna exclaimed suddenly, her lips quivering	границу! — воскликнула вдруг Катерина Ивановна с
with anger. “As soon as Ivan Fyodorovitch saw	задрожавшими от гнева губами.— Иван Федорович как только увидел тогда, что я так озлилась за
that I was furious about that woman, he instantly	эту тварь, то мигом и подумал, что я к ней ревную
imagined I was jealous of Dmitri and that I still loved Dmitri. That is how our first quarrel	Дмитрия и что, стало быть, всё еще продолжаю любить Дмитрия. Вот и вышла тогда первая ссора. Я
began. I would not give an explanation, I could not ask forgiveness. I could not bear to think that	объяснений дать не захотела, просить прощения не могла; тяжело мне было, что такой человек мог
such a man could suspect me of still loving that	заподозрить меня в прежней любви к этому... И это
... and when I myself had told him long before that I did not love Dmitri, that I loved no one but	тогда, когда я сама, уже давно перед тем, прямо сказала ему, что не люблю Дмитрия, а люблю только
him! It was only resentment against that creature	его одного! Я от злости только на эту тварь на него
that made me angry with him. Three days later, on the evening you came, he brought me a sealed envelope,	озлилась! Через три дня, вот в тот вечер, когда вы вошли, он принес ко мне запечатанный конверт,
which I was to open at once, if anything happened	чтоб я распечатала тотчас, если с ним что случится.
to him. Oh, he foresaw his illness! He told	О, он предвидел свою болезнь! Он открыл мне, что
me that the envelope contained the details	в конверте подробности о побеге и что в случае,
of the escape, and that if he died or was taken dangerously	если он умрет или опасно заболеет, то чтоб я одна
ill, I was to save Mitya alone. Then he left me money,	спасла Митю. Тут же оставил у меня деньги,
nearly ten thousand—those notes to which the prosecutor	почти десять тысяч, — вот те самые, про которые
referred in his speech, having learnt from some one that he had sent them to be changed. I was tremendously impressed to find that Ivan Fyodorovitch	прокурор, узнав от кого-то, что он посылал их менять, упомянул в своей речи. Меня страшно вдруг поразило, что Иван Федорович, всё еще ревнуя меня и всё еще убежденный, что я люблю Митю, не
had not given up his idea of saving his brother, and was confiding this plan of escape to me, though he was still jealous of me and still convinced that I loved Mitya. Oh, that was a sacrifice!	покинул, однако, мысли спасти брата и мне же, мне самой доверяет это дело спасения! О, это
No, you cannot understand the greatness of such	была жертва! Нет, вы такого самопожертвования
self‐sacrifice, Alexey Fyodorovitch. I wanted to	не поймете во всей полноте, Алексей Федорович! Я
fall at his feet in reverence, but I thought at	хотела было упасть к ногам его в благоговении, но
once that he would take it only for my joy at the thought of Mitya’s being saved (and he certainly	как подумала вдруг, что он сочтет это только лишь за радость мою, что спасают Митю (а он бы непременно
would have imagined that!), and I was so exasperated	это подумал!), то до того была раздражена лишь одною
at the mere possibility of such an unjust thought	только возможностью такой несправедливой мысли с его
on his part that I lost my temper again, and instead	стороны, что опять раздражилась и вместо того, чтоб
of kissing his feet, flew into a fury again! Oh, I am unhappy! It’s my character, my awful, unhappy	целовать его ноги, сделала опять ему сцену! О, я несчастна! Таков мой характер — ужасный, несчастный
character! Oh, you will see, I shall end by driving	характер! О, вы еще увидите: я сделаю, я доведу-таки
him, too, to abandon me for another with whom he can get on better, like Dmitri. But ... no, I	до того, что и он бросит меня для другой, с которой легче живется, как Дмитрий, но тогда... нет, тогда
could not bear it, I should kill myself. And when you came in then, and when I called to you and told	уже я не перенесу, я убью себя! А когда вы вошли тогда и когда я вас кликнула, а ему велела воротиться, то, как вошел он с вами, меня до
him to come back, I was so enraged by the look of	того захватил гнев за ненавистный, презрительный
contempt and hatred he turned on me that—do you	взгляд, которым он вдруг поглядел на меня, что
remember?—I cried out to you that it was he, he alone	— помните — я вдруг закричала вам, что это он, он
who had persuaded me that his brother Dmitri was a murderer! I said that malicious thing on purpose	один уверил меня, что брат его Дмитрий убийца! Я
to wound him again. He had never, never persuaded me that his brother was a murderer. On the contrary, it was I who persuaded him! Oh, my vile temper was	нарочно наклеветала, чтоб еще раз уязвить его, он же никогда, никогда не уверял меня, что брат — убийца, напротив, в этом я, я сама уверяла его!
the cause of everything! I paved the way to that	О, всему, всему причиною мое бешенство! Это
hideous scene at the trial. He wanted to show me that he was an honorable man, and that, even	я, я и приготовила эту проклятую сцену в суде! Он захотел доказать мне, что он благороден и
if I loved his brother, he would not ruin him for	что пусть я и люблю его брата, но он все-таки не
revenge or jealousy. So he came to the court ... I am the cause of it all, I alone am to blame!”	погубит его из мести и ревности. Вот он и вышел в суде... Я всему причиною, я одна виновата!
Katya never had made such confessions to Alyosha before, and he felt that she was now at that stage of	Еще никогда не делала Катя таких признаний Алеше, и он почувствовал, что она теперь именно в той степени
unbearable suffering when even the proudest heart	невыносимого страдания, когда самое гордое сердце
painfully crushes its pride and falls vanquished by grief. Oh, Alyosha knew another terrible reason	с болью крушит свою гордость и падает побежденное горем. О, Алеша знал и еще одну ужасную причину ее
of her present misery, though she had carefully	теперешней муки, как ни скрывала она ее от
concealed it from him during those days since the trial; but it would have been for some reason too painful to him if she had been brought so low as	него во все эти дни после осуждения Мити; но ему почему-то было бы слишком больно, если б она до того решилась пасть ниц, что заговорила бы с
to speak to him now about that. She was suffering for her “treachery” at the trial, and Alyosha felt	ним сама, теперь, сейчас, и об этой причине. Она страдала за свое «предательство» на суде, и Алеша
that her conscience was impelling her to confess	предчувствовал, что совесть тянет ее повиниться,
it to him, to him, Alyosha, with tears and cries and hysterical writhings on the floor. But he dreaded that moment and longed to spare her. It made	именно перед ним, перед Алешей, со слезами, со взвизгами, с истерикой, с битьем об пол. Но он боялся этой минуты и желал пощадить страдающую.
the commission on which he had come even more difficult. He spoke of Mitya again.	Тем труднее становилось поручение, с которым он пришел. Он опять заговорил о Мите.
“It’s all right, it’s all right, don’t be	— Ничего, ничего, за него не бойтесь! — упрямо
anxious about him!” she began again, sharply and stubbornly. “All that is only momentary, I know	и резко начала опять Катя,— всё это у него на минуту,
him, I know his heart only too well. You may be sure he will consent to escape. It’s not as though it would	я его знаю, я слишком знаю это сердце. Будьте уверены, что он согласится бежать. И, главное, это не сейчас;
be immediately; he will have time to make up his mind to it. Ivan Fyodorovitch will be well by that time	будет еще время ему решиться. Иван Федорович к тому
and will manage it all himself, so that I shall	времени выздоровеет и сам всё поведет, так что
have nothing to do with it. Don’t be anxious; he	мне ничего не придется делать. Не беспокойтесь, согласится
will consent to run away. He has agreed already: do you suppose he would give up that creature? And	бежать. Да он уж и согласен: разве может он свою
they won’t let her go to him, so he is bound to escape. It’s you he’s most afraid of, he is afraid you	тварь оставить? А в каторгу ее не пустят, так как же ему не бежать? Он, главное, вас боится,
won’t approve of his escape on moral grounds. But	боится, что вы не одобрите побега с нравственной стороны, но вы должны ему это великодушно позволить,
you must generously _allow_ it, if your sanction is so necessary,” Katya added viciously. She paused and smiled.	если уж так необходима тут ваша санкция,— с ядом прибавила Катя. Она помолчала и усмехнулась.
“He talks about some hymn,” she went on again, “some cross he has to bear, some duty; I remember Ivan Fyodorovitch told me a great deal about it, and if you knew how he talked!” Katya cried	— Он там толкует,— принялась она опять,— про какие-то гимны, про крест, который он должен понести, про долг какой-то, я помню, мне много об этом Иван Федорович тогда передавал, и если б вы знали, как он говорил!
suddenly, with feeling she could not repress, “if	— вдруг с неудержимым чувством воскликнула Катя,—
you knew how he loved that wretched man at the moment	если б вы знали, как он любил этого несчастного в ту минуту, когда мне передавал про него, и как ненавидел
he told me, and how he hated him, perhaps, at the same moment. And I heard his story and his tears with	его, может быть, в ту же минуту! А я, о, я выслушала тогда его рассказ и его слезы с горделивою усмешкою!
sneering disdain. Brute! Yes, I am a brute. I am responsible for his fever. But that man in prison	О, тварь! Это я тварь, я! Это я народила ему горячку! А тот, осужденный,— разве он готов на страдание,
is incapable of suffering,” Katya concluded irritably. “Can such a man suffer? Men like him never suffer!”	— раздражительно закончила Катя, — да и такому ли страдать? Такие, как он, никогда не страдают!
There was a note of hatred and contemptuous repulsion	Какое-то чувство уже ненависти и гадливого презрения
in her words. And yet it was she who had betrayed	прозвучало в этих словах. А между тем она же его
him. “Perhaps because she feels how she’s wronged	предала. «Что ж, может, потому, что так чувствует
him she hates him at moments,” Alyosha thought to himself. He hoped that it was only “at moments.”	себя пред ним виноватой, и ненавидит его минутами»,— подумал про себя Алеша. Ему хотелось, чтоб это было
In Katya’s last words he detected a challenging note, but he did not take it up.	только «минутами». В последних словах Кати он заслышал вызов, но не поднял его.
“I sent for you this morning to make you promise to persuade him yourself. Or do you, too, consider that to escape would be dishonorable, cowardly, or	— Я для того вас и призвала сегодня, чтоб вы обещались мне сами его уговорить. Или, по-вашему, тоже бежать будет нечестно, не доблестно, или как там...
something ... unchristian, perhaps?” Katya added, even more defiantly.	не по-христиански, что ли? — еще с пущим вызовом прибавила Катя.
“Oh, no. I’ll tell him everything,” muttered Alyosha. “He asks you to come and see him to‐day,” he blurted out suddenly, looking her steadily in the face. She started, and drew back a little from him on the sofa. “Me? Can that be?” she faltered, turning pale.	— Нет, ничего. Я ему скажу всё...— пробормотал Алеша.— Он вас зовет сегодня к себе,— вдруг брякнул он, твердо смотря ей в глаза. Она вся вздрогнула и чуть-чуть отшатнулась от него на диване. — Меня... разве это возможно? — пролепетала она побледнев.
“It can and ought to be!” Alyosha began emphatically,	— Это возможно и должно! — настойчиво и весь оживившись,
growing more animated. “He needs you particularly just now. I would not have opened the subject and	начал Алеша.— Ему вы очень нужны, именно теперь. Я не стал бы начинать об этом и вас преждевременно
worried you, if it were not necessary. He is ill,	мучить, если б не необходимость. Он болен, он как
he is beside himself, he keeps asking for you. It is not to be reconciled with you that he wants	помешанный, он всё просит вас. Он не мириться
you, but only that you would go and show yourself	вас к себе просит, но пусть вы только придете и
at his door. So much has happened to him since that	покажетесь на пороге. С ним многое совершилось с
day. He realizes that he has injured	того дня. Он понимает, как неисчислимо перед вами
you beyond all reckoning. He does not ask your forgiveness—‘It’s impossible to forgive me,’ he says himself—but only that you would show yourself in his doorway.”	виновен. Не прощения вашего хочет: «Меня нельзя простить»,— он сам говорит, а только чтоб вы на пороге показались...
“It’s so sudden....” faltered Katya. “I’ve had a presentiment all these days that you would come with that message. I knew he would ask me to come. It’s impossible!”	— Вы меня вдруг... — пролепетала Катя,— я все дни предчувствовала, что вы с этим придете... Я так и знала, что он меня позовет!.. Это невозможно!
“Let it be impossible, but do it. Only think,	— Пусть невозможно, но сделайте. Вспомните, он в первый
he realizes for the first time how he has wounded	раз поражен тем, как вас оскорбил, в первый раз
you, the first time in his life; he had never grasped	в жизни, никогда прежде не постигал этого в такой
it before so fully. He said, ‘If she refuses to come	полноте! Он говорит: если она откажет прийти, то
I shall be unhappy all my life.’ Do you hear? though	я «во всю жизнь теперь буду несчастлив». Слышите:
he is condemned to penal servitude for twenty years,	каторжный на двадцать лет собирается еще быть
he is still planning to be happy—is not that piteous? Think—you must visit him; though he is	счастливым — разве это не жалко? Подумайте: вы безвинно
ruined, he is innocent,” broke like a challenge from Alyosha. “His hands are clean, there	погибшего посетите,— с вызовом вырвалось
is no blood on them! For the sake of his infinite	у Алеши,— его руки чисты, на них крови нет! Ради
sufferings in the future visit him now. Go, greet	бесчисленного его страдания будущего посетите его
him on his way into the darkness—stand at his door,	теперь! Придите, проводите во тьму... станьте
that is all.... You ought to do it, you ought to!”	на пороге, и только... Ведь вы должны, должны это
Alyosha concluded, laying immense stress on the word “ought.” “I ought to ... but I cannot....” Katya moaned. “He will look at me.... I can’t.” “Your eyes ought to meet. How will you live all your life, if you don’t make up your mind to do it now?”	сделать! — заключил Алеша, с неимоверною силой подчеркнув слово «должны». — Должна, но... не могу,— как бы простонала Катя,— он на меня будет глядеть... я не могу. — Ваши глаза должны встретиться. Как вы будете жить всю жизнь, если теперь не решитесь?
“Better suffer all my life.”	— Лучше страдать во всю жизнь.
“You ought to go, you ought to go,” Alyosha repeated with merciless emphasis. “But why to‐day, why at once?... I can’t leave our patient—”	— Вы должны прийти, вы должны прийти,— опять неумолимо подчеркнул Алеша. — Но почему сегодня, почему сейчас?.. Я не могу оставить больного...
“You can for a moment. It will only be a moment. If you don’t come, he will be in delirium by to‐night. I would not tell you a lie; have pity on him!”	— На минуту можете, это ведь минута. Если вы не придете, он к ночи заболеет горячкой. Не стану
“Have pity on _me!_” Katya said, with bitter reproach, and she burst into tears.	я говорить неправду, сжальтесь! — Надо мной-то сжальтесь,— горько упрекнула Катя и заплакала.
“Then you will come,” said Alyosha firmly, seeing	— Стало быть, придете! — твердо проговорил Алеша,
her tears. “I’ll go and tell him you will come directly.”	увидав ее слезы. — Я пойду скажу ему, что вы сейчас придете.
“No, don’t tell him so on any account,” cried	— Нет, ни за что не говорите! — испуганно вскрикнула
Katya in alarm. “I will come, but don’t tell	Катя.— Я приду, но вы ему вперед не говорите, потому
him beforehand, for perhaps I may go, but not go in.... I don’t know yet—”	что я приду, но, может быть, не войду... Я еще не знаю...
Her voice failed her. She gasped for breath. Alyosha got up to go. “And what if I meet any one?” she said suddenly, in a low voice, turning white again.	Голос ее пресекся. Она дышала трудно. Алеша встал уходить. — А если я с кем-нибудь встречусь? — вдруг тихо проговорила она, вся опять побледнев.
“That’s just why you must go now, to avoid meeting any one. There will be no one there, I can tell	— Для того и нужно сейчас, чтоб вы там ни с кем не встретились. Никого не будет, верно говорю. Мы
you that for certain. We will expect you,” he concluded emphatically, and went out of the room.	будем ждать,— настойчиво заключил он и вышел из комнаты.
Chapter II. For A Moment The Lie Becomes Truth	II НА МИНУТКУ ЛОЖЬ СТАЛА ПРАВДОЙ
He hurried to the hospital where Mitya was lying now. The day after his fate was determined, Mitya	Он поспешил в больницу, где теперь лежал Митя. На второй день после решения суда он заболел нервною
had fallen ill with nervous fever, and was sent to the prison division of the town hospital. But at	лихорадкой и был отправлен в городскую нашу больницу,
the request of several persons (Alyosha, Madame Hohlakov, Lise, etc.), Doctor Varvinsky had put Mitya not with other prisoners, but in a separate little room, the one where Smerdyakov had been. It is true that there was a sentinel at the other end of the corridor, and there was a grating over	в арестантское отделение. Но врач Варвинский по просьбе Алеши и многих других (Хохлаковой, Лизы и проч.) поместил Митю не с арестантами, а отдельно, в той самой каморке, в которой прежде лежал Смердяков. Правда, в конце коридора стоял
the window, so that Varvinsky could be at ease about the indulgence he had shown, which was not quite	часовой, а окно было решетчатое, и Варвинский
legal, indeed; but he was a kind‐hearted and compassionate	мог быть спокоен за свою поблажку, не совсем законную,
young man. He knew how hard it would be for a man like Mitya to pass at once so suddenly into the society of robbers and murderers, and that he must get used	но это был добрый и сострадательный молодой человек. Он понимал, как тяжело такому, как Митя, прямо вдруг перешагнуть в сообщество убийц и мошенников и
to it by degrees. The visits of relations and friends were informally sanctioned by the doctor and overseer,	что к этому надо сперва привыкнуть. Посещения же родных и знакомых были разрешены и доктором, и смотрителем, и даже исправником, всё под рукой.
and even by the police captain. But only Alyosha and	Но в эти дни посетили Митю всего только Алеша да
Grushenka had visited Mitya. Rakitin had tried to force his way in twice, but Mitya persistently begged Varvinsky not to admit him.	Грушенька. Порывался уже два раза увидеться с ним Ракитин; но Митя настойчиво просил Варвинского не впускать того.
Alyosha found him sitting on his bed in a hospital	Алеша застал его сидящим на койке, в больничном
dressing‐gown, rather feverish, with a towel, soaked	халате, немного в жару, с головою, обернутой
in vinegar and water, on his head. He looked at Alyosha as he came in with an undefined expression, but there was a shade of something like dread discernible	полотенцем, смоченным водою с уксусом. Он неопределенным взглядом посмотрел на вошедшего Алешу, но во взгляде все-таки промелькнул как бы какой-то испуг.
in it. He had become terribly preoccupied since the trial; sometimes he would be silent for half an hour together, and seemed to be pondering something heavily and painfully, oblivious of everything about him.	Вообще с самого суда он стал страшно задумчив. Иногда по получасу молчал, казалось что-то туго и мучительно обдумывая, забывая присутствующего.
If he roused himself from his brooding and began to	Если же выходил из задумчивости и начинал
talk, he always spoke with a kind of abruptness	говорить, то заговаривал всегда как-то внезапно
and never of what he really wanted to say. He	и непременно не о том, что действительно ему
looked sometimes with a face of suffering	надо было сказать. Иногда с страданием смотрел на
at his brother. He seemed to be more at ease	брата. С Грушенькой ему было как будто легче, чем
with Grushenka than with Alyosha. It is true, he scarcely spoke to her at all, but as soon as she came in, his whole face lighted up with joy. Alyosha sat down beside him on the bed in silence.	с Алешей. Правда, он с нею почти и не говорил, но чуть только она входила, всё лицо его озарялось радостью. Алеша сел молча подле него на койке.
This time Mitya was waiting for Alyosha in suspense,	В этот раз он тревожно ждал Алешу, но не посмел
but he did not dare ask him a question. He felt it almost unthinkable that Katya would consent to come, and at the same time he felt that if	ничего спросить. Он считал согласие Кати прийти немыслимым и в то же время чувствовал, что если она не
she did not come, something inconceivable would happen. Alyosha understood his feelings. “Trifon Borissovitch,” Mitya began nervously, “has pulled his whole inn to pieces, I am told. He’s taken up the flooring, pulled apart the planks, split up all the gallery, I am told. He is seeking	придет, то будет что-то совсем невозможное. Алеша понимал его чувства. — Трифон-то, — заговорил суетливо Митя, — Борисыч-то, говорят, весь свой постоялый двор разорил: половицы подымает, доски отдирает, всю «галдарею», говорят, в щепки разнес — всё клада ищет, вот тех самых денег,
treasure all the time—the fifteen hundred roubles which the prosecutor said I’d hidden there. He began playing these tricks, they say, as soon as he got home. Serve him right, the swindler! The guard here told me yesterday; he comes from there.”	полторы тысячи, про которые прокурор сказал, что я их там спрятал. Как приехал, так, говорят, тотчас и пошел куролесить. Поделом мошеннику! Сторож мне здешний вчера рассказал; он оттудова.
“Listen,” began Alyosha. “She will come, but I	— Слушай,— проговорил Алеша,— она придет, но не знаю
don’t know when. Perhaps to‐day, perhaps in a few days, that I can’t tell. But she will come, she will, that’s certain.” Mitya started, would have said something, but was	когда, может сегодня, может на днях, этого не знаю, но придет, придет, это наверно. Митя вздрогнул, хотел было что-то вымолвить, но промолчал.
silent. The news had a tremendous effect on him.	Известие страшно на него подействовало.
It was evident that he would have liked terribly	Видно было, что ему мучительно хотелось бы узнать
to know what had been said, but he was again afraid to ask. Something cruel and contemptuous from Katya would have cut him like a knife at that moment. “This was what she said among other things; that	подробности разговора, но что он опять боится сейчас спросить: что-нибудь жестокое и презрительное от Кати было бы ему как удар ножом в эту минуту. — Вот что она, между прочим, сказала: чтоб я непременно
I must be sure to set your conscience at rest about	успокоил твою совесть насчет побега. Если
escaping. If Ivan is not well by then she will see to it all herself.”	и не выздоровеет к тому времени Иван, то она сама возьмется за это.
“You’ve spoken of that already,” Mitya observed musingly.	— Ты уж об этом мне говорил, — раздумчиво заметил Митя.
“And you have repeated it to Grusha,” observed Alyosha.	— А ты уже Груше пересказал, — заметил Алеша.
“Yes,” Mitya admitted. “She won’t come this morning.”	— Да,— сознался Митя.— Она сегодня утром не
He looked timidly at his brother. “She won’t come	придет,— робко посмотрел он на брата.— Она придет
till the evening. When I told her yesterday that Katya was taking measures, she was silent, but she	только вечером. Как только я ей вчера сказал,
set her mouth. She only whispered, ‘Let her!’ She	что Катя орудует, смолчала; а губы скривились. Прошептала
understood that it was important. I did not dare to try her further. She understands now, I think, that Katya no longer cares for me, but loves Ivan.”	только: «Пусть ее!» Поняла, что важное. Я не посмел пытать дальше. Понимает ведь уж, кажется, теперь, что та любит не меня, а Ивана?
“Does she?” broke from Alyosha.	— Так ли? — вырвалось у Алеши.
“Perhaps she does not. Only she is not coming this	— Пожалуй, и не так. Только она утром теперь не
morning,” Mitya hastened to explain again; “I asked	придет,— поспешил еще раз обозначить Митя,—
her to do something for me. You know, Ivan is superior to all of us. He ought to live, not us. He will recover.”	я ей одно поручение дал... Слушай, брат Иван всех превзойдет. Ему жить, а не нам. Он выздоровеет.
“Would you believe it, though Katya is alarmed	— Представь себе, Катя хоть и трепещет за него,
about him, she scarcely doubts of his recovery,” said Alyosha.	но почти не сомневается, что он выздоровеет,— сказал Алеша.
“That means that she is convinced he will die. It’s because she is frightened she’s so sure he will get well.” “Ivan has a strong constitution, and I, too, believe there’s every hope that he will get well,” Alyosha observed anxiously.	— Значит, убеждена, что он умрет. Это она от страху уверена, что выздоровеет. — Брат сложения сильного. И я тоже очень надеюсь, что он выздоровеет,— тревожно заметил Алеша.
“Yes, he will get well. But she is convinced that he will die. She has a great deal of sorrow to	— Да, он выздоровеет. Но та уверена, что он умрет. Много у ней горя...
bear...” A silence followed. A grave anxiety was fretting Mitya.	Наступило молчание. Митю мучило что-то очень важное.
“Alyosha, I love Grusha terribly,” he said suddenly in a shaking voice, full of tears.	— Алеша, я Грушу люблю ужасно, — дрожащим, полным слез голосом вдруг проговорил он.
“They won’t let her go out there to you,” Alyosha put in at once.	— Ее к тебе туда не пустят,— тотчас подхватил Алеша.
“And there is something else I wanted to tell you,”	— И вот что еще хотел тебе сказать,— продолжал каким-то
Mitya went on, with a sudden ring in his voice. “If they beat me on the way or out there, I won’t	зазвеневшим вдруг голосом Митя,— если бить станут
submit to it. I shall kill some one, and shall be shot for it. And this will be going on for twenty years! They speak to me rudely as it is. I’ve	дорогой аль там, то я не дамся, я убью, и меня расстреляют. И это двадцать ведь лет! Здесь уж ты начинают говорить. Сторожа мне ты говорят. Я лежал
been lying here all night, passing judgment on myself. I am not ready! I am not able to resign myself. I wanted to sing a ‘hymn’; but if a guard speaks rudely to me, I have not the strength	и сегодня всю ночь судил себя: не готов! Не в силах принять! Хотел «гимн» запеть, а сторожевского
to bear it. For Grusha I would bear anything ... anything	тыканья не могу осилить! За Грушу бы всё перенес,
except blows.... But she won’t be allowed to come there.”	всё... кроме, впрочем, побой... Но ее туда не пустят.
Alyosha smiled gently. “Listen, brother, once for all,” he said. “This is	Алеша тихо улыбнулся. — Слушай, брат, раз навсегда,— сказал он,— вот тебе
what I think about it. And you know that I would not tell you a lie. Listen: you are not ready, and such	мои мысли на этот счет. И ведь ты знаешь, что я не солгу тебе. Слушай же: ты не готов, и не для
a cross is not for you. What’s more, you don’t	тебя такой крест. Мало того: и не нужен тебе, не
need such a martyr’s cross when you are not ready	готовому, такой великомученический крест. Если б ты
for it. If you had murdered our father, it would	убил отца, я бы сожалел, что ты отвергаешь свой
grieve me that you should reject your punishment. But you are innocent, and such a cross is too much for you. You wanted to make yourself another man	крест. Но ты невинен, и такого креста слишком для тебя много. Ты хотел мукой возродить в себе другого
by suffering. I say, only remember that other man always, all your life and wherever you go; and that will be enough for you. Your refusal of that great cross will only serve to make you feel all your life an even greater duty, and that constant feeling will do more to make you a new man, perhaps,	человека; по-моему, помни только всегда, во всю жизнь и куда бы ты ни убежал, об этом другом человеке — и вот с тебя и довольно. То, что ты не принял большой крестной муки, послужит только к тому, что ты ощутишь в себе еще больший долг и этим беспрерывным ощущением впредь, во всю жизнь, поможешь своему
than if you went there. For there you would not endure it and would repine, and perhaps at last would say: ‘I am quits.’ The lawyer was right about	возрождению, может быть, более, чем если б пошел туда. Потому что там ты не перенесешь и возропщешь и, может быть, впрямь наконец скажешь: «Я сквитался». Адвокат
that. Such heavy burdens are not for all men. For	в этом случае правду сказал. Не всем бремена тяжкие,
some they are impossible. These are my thoughts about it, if you want them so much. If other men would have to answer for your escape, officers or	для иных они невозможны... Вот мои мысли, если они так тебе нужны. Если б за побег твой остались в
soldiers, then I would not have ‘allowed’ you,” smiled Alyosha. “But they declare—the superintendent	ответе другие: офицеры, солдаты, то я бы тебе «не позволил» бежать,— улыбнулся Алеша.— Но говорят
of that _étape_ told Ivan himself—that if it’s well managed there will be no great inquiry, and	и уверяют (сам этот этапный Ивану говорил), что большого взыску, при умении, может и не быть и что отделаться
that they can get off easily. Of course, bribing is dishonest even in such a case, but I can’t	можно пустяками. Конечно, подкупать нечестно даже и в этом случае, но тут уже я судить ни за что
undertake to judge about it, because if Ivan and Katya commissioned me to act for you, I know	не возьмусь, потому, собственно, что если б мне, например, Иван и Катя поручили в этом деле для тебя
I should go and give bribes. I must tell you the	орудовать, то я, знаю это, пошел бы и подкупил;
truth. And so I can’t judge of your own action. But let me assure you that I shall never condemn you. And it would be a strange thing if I could judge you in this. Now I think I’ve gone into everything.”	это я должен тебе всю правду сказать. А потому я тебе не судья в том, как ты сам поступишь. Но знай, что и тебя не осужу никогда. Да и странно, как бы мог я быть в этом деле твоим судьей? Ну, теперь я, кажется, всё рассмотрел.
“But I do condemn myself!” cried Mitya. “I shall	— Но зато я себя осужу! — воскликнул Митя.— Я убегу,
escape, that was settled apart from you; could Mitya Karamazov do anything but run away? But I shall condemn myself, and I will pray for my sin	это и без тебя решено было: Митька Карамазов разве может не убежать? Но зато себя осужу и там буду замаливать
for ever. That’s how the Jesuits talk, isn’t it? Just as we are doing?”	грех вовеки! Ведь этак иезуиты говорят, этак? Вот как мы теперь с тобой, а?
“Yes.” Alyosha smiled gently.	— Этак,— тихо улыбнулся Алеша.
“I love you for always telling the whole truth and never hiding anything,” cried Mitya, with	— Люблю я тебя за то, что ты всегда всю цельную правду скажешь и ничего не утаишь! — радостно
a joyful laugh. “So I’ve caught my Alyosha being	смеясь, воскликнул Митя.— Значит, я Алешку моего
Jesuitical. I must kiss you for that. Now listen to the rest; I’ll open the other side of my heart to you. This is what I planned and decided. If I run away, even with money and a passport, and even	иезуитом поймал! Расцеловать тебя всего надо за это, вот что! Ну, слушай же теперь и остальное, разверну тебе и остальную половину души моей. Вот что я выдумал и решил: если я и убегу, даже
to America, I should be cheered up by the thought	с деньгами и паспортом и даже в Америку, то меня еще
that I am not running away for pleasure, not for	ободряет та мысль, что не на радость убегу, не на
happiness, but to another exile as bad, perhaps, as Siberia. It is as bad, Alyosha, it is! I hate that America, damn it, already. Even though Grusha	счастье, а воистину на другую каторгу, не хуже, может быть, этой! Не хуже, Алексей, воистину говорю, что не хуже! Я эту Америку, черт ее дери, уже
will be with me. Just look at her; is she an American?	теперь ненавижу. Пусть Груша будет со мной, но посмотри
She is Russian, Russian to the marrow of her bones; she will be homesick for the mother country, and	на нее: ну американка ль она? Она русская, вся до косточки русская, она по матери родной земле затоскует,
I shall see every hour that she is suffering for	и я буду видеть каждый час, что это она для меня
my sake, that she has taken up that cross for me. And what harm has she done? And how shall I, too,	тоскует, для меня такой крест взяла, а чем она виновата?
put up with the rabble out there, though they may	А я-то разве вынесу тамошних смердов, хоть они,
be better than I, every one of them? I hate that	может быть, все до одного лучше меня? Ненавижу я
America already! And though they may be wonderful at machinery, every one of them, damn them, they are	эту Америку уж теперь! И хоть будь они там все до единого машинисты необъятные какие али что — черт
not of my soul. I love Russia, Alyosha, I love the Russian God, though I am a scoundrel myself. I shall	с ними, не мои они люди, не моей души! Россию люблю, Алексей, русского бога люблю, хоть я сам и
choke there!” he exclaimed, his eyes suddenly flashing. His voice was trembling with tears. “So this is what I’ve decided, Alyosha, listen,” he	подлец! Да я там издохну! — воскликнул он вдруг, засверкав глазами. Голос его задрожал от слез. — Ну так вот как я решил, Алексей, слушай! —
began again, mastering his emotion. “As soon as I arrive there with Grusha, we will set to work	начал он опять, подавив волнение,— с Грушей туда
at once on the land, in solitude, somewhere very remote,	приедем — и там тотчас пахать, работать, с дикими
with wild bears. There must be some remote parts	медведями, в уединении, где-нибудь подальше. Ведь и там же найдется какое-нибудь место подальше! Там,
even there. I am told there are still Redskins there, somewhere, on the edge of the horizon. So to the	говорят, есть еще краснокожие, где-то там у них на краю горизонта, ну так вот в тот край, к
country of the _Last of the Mohicans_, and there we’ll tackle the grammar at once, Grusha and	последним могиканам. Ну и тотчас за грамматику,
I. Work and grammar—that’s how we’ll spend three years. And by that time we shall speak English	я и Груша. Работа и грамматика, и так чтобы года три. В эти три года аглицкому языку научимся
like any Englishman. And as soon as we’ve learnt it—good‐by to America! We’ll run here to Russia as American	как самые что ни на есть англичане. И только что выучимся — конец Америке! Бежим сюда, в Россию,
citizens. Don’t be uneasy—we would not come to this little town. We’d hide somewhere, a long way off, in the north or in the south. I shall	американскими гражданами. Не беспокойся, сюда в городишко не явимся. Спрячемся куда-нибудь подальше, на север али на юг. Я к тому времени
be changed by that time, and she will, too, in America. The doctors shall make me some sort of	изменюсь, она тоже, там, в Америке, мне доктор
wart on my face—what’s the use of their being so mechanical!—or else I’ll put out one eye, let my beard grow a yard, and I shall turn gray, fretting for Russia.	какую-нибудь бородавку подделает, недаром же они механики. А нет, так я себе один глаз проколю, бороду
I dare say they won’t recognize us. And if they do, let them send us to Siberia. I don’t care. It	отпущу в аршин, седую (по России-то поседею) — авось не узнают. А узнают, пусть ссылают, всё равно,
will show it’s our fate. We’ll work on the land here, too, somewhere in the wilds, and I’ll make up as	значит, не судьба! Здесь тоже будем где-нибудь
an American all my life. But we shall die	в глуши землю пахать, а я всю жизнь американца
on our own soil. That’s my plan, and it shan’t be altered. Do you approve?” “Yes,” said Alyosha, not wanting to contradict him. Mitya paused for a minute and said suddenly:	из себя представлять буду. Зато помрем на родной земле. Вот мой план, и сие непреложно. Одобряешь? — Одобряю,— сказал Алеша, не желая ему противоречить.
“And how they worked it up at the trial! Didn’t they work it up!”	Митя на минуту смолк и вдруг проговорил: — А как они в суде-то подвели? Ведь как подвели!
“If they had not, you would have been convicted just the same,” said Alyosha, with a sigh.	— Если б и не подвели, всё равно тебя б осудили,— проговорил, вздохнув, Алеша.
“Yes, people are sick of me here! God bless them, but it’s hard,” Mitya moaned miserably. Again there was silence for a minute.	— Да, надоел здешней публике! Бог с ними, а тяжело! — со страданием простонал Митя. Опять на минуту смолкли.
“Alyosha, put me out of my misery at once!” he exclaimed	— Алеша, зарежь меня сейчас! — воскликнул
suddenly. “Tell me, is she coming now, or not? Tell me? What did she say? How did she say it?” “She said she would come, but I don’t know whether	он вдруг,— придет она сейчас или нет, говори! Что сказала? Как сказала?
she will come to‐day. It’s hard for her, you know,” Alyosha looked timidly at his brother. “I should think it is hard for her! Alyosha, it will drive me out of my mind. Grusha keeps looking at	— Сказала, что придет, но не знаю, сегодня ли. Трудно ведь ей! — робко посмотрел на брата Алеша. — Ну еще бы же нет, еще бы не трудно! Алеша, я на этом с ума сойду. Груша на меня всё смотрит.
me. She understands. My God, calm my heart: what is	Понимает. Боже, господи, смири меня: чего требую?
it I want? I want Katya! Do I understand what I want? It’s the headstrong, evil Karamazov spirit!	Катю требую! Смыслю ли, чего требую? Безудерж
No, I am not fit for suffering. I am a scoundrel, that’s all one can say.”	карамазовский, нечестивый! Нет, к страданию я не способен! Подлец, и всё сказано!
“Here she is!” cried Alyosha.	— Вот она! — воскликнул Алеша.
At that instant Katya appeared in the doorway. For a moment she stood still, gazing at Mitya with	В этот миг на пороге вдруг появилась Катя. На мгновение она приостановилась, каким-то потерянным взглядом озирая
a dazed expression. He leapt impulsively to his feet, and a scared look came into his face. He turned	Митю. Тот стремительно вскочил на ноги, лицо его выразило
pale, but a timid, pleading smile appeared on his	испуг, он побледнел, но тотчас же робкая, просящая
lips at once, and with an irresistible impulse he	улыбка замелькала на его губах, и он вдруг, неудержимо,
held out both hands to Katya. Seeing it, she flew	протянул к Кате обе руки. Завидев это, та стремительно
impetuously to him. She seized him by the hands, and almost by force made him sit down on the bed. She sat down beside him, and still keeping his hands pressed them violently. Several times they	к нему бросилась. Она схватила его за руки и почти силой усадила на постель, сама села подле и, всё не выпуская рук его, крепко, судорожно сжимала их. Несколько раз оба порывались что-то сказать, но
both strove to speak, but stopped short and again	останавливались и опять молча, пристально, как бы
gazed speechless with a strange smile, their eyes fastened on one another. So passed two minutes.	приковавшись, с странною улыбкой смотрели друг на друга; так прошло минуты две.
“Have you forgiven me?” Mitya faltered at last, and	— Простила или нет? — пролепетал наконец Митя и в
at the same moment turning to Alyosha, his face working with joy, he cried, “Do you hear what I am asking, do you hear?”	тот же миг, повернувшись к Алеше, с искаженным от радости лицом прокричал ему: — Слышишь, что спрашиваю, слышишь!

---

“That’s what I loved you for, that you are generous at heart!” broke from Katya. “My forgiveness	— За то и любила тебя, что ты сердцем великодушен! — вырвалось вдруг у Кати. — Да и не надо тебе
is no good to you, nor yours to me; whether you forgive me or not, you will always be a sore place in my heart, and I in yours—so it must be....” She stopped	мое прощение, а мне твое; всё равно, простишь аль нет, на всю жизнь в моей душе язвой останешься, а я в твоей — так и надо...— она остановилась перевести дух.
to take breath. “What have I come for?” she began again with nervous haste: “to embrace your feet,	— Я для чего пришла? — исступленно и торопливо начала
to press your hands like this, till it hurts—you	она опять,— ноги твои обнять, руки сжать, вот
remember how in Moscow I used to squeeze them—to	так до боли, помнишь, как в Москве тебе сжимала,
tell you again that you are my god, my joy, to tell you that I love you madly,” she moaned in anguish, and suddenly pressed his hand greedily to her lips. Tears streamed from her eyes. Alyosha	опять сказать тебе, что ты бог мой, радость моя, сказать тебе, что безумно люблю тебя,— как бы простонала она в муке и вдруг жадно приникла устами к руке его. Слезы хлынули из ее глаз.
stood speechless and confounded; he had never expected what he was seeing.	Алеша стоял безмолвный и смущенный; он никак не ожидал того, что увидел.
“Love is over, Mitya!” Katya began again, “but the past is painfully dear to me. Know that you will	- Любовь прошла, Митя! — начала опять Катя, — но дорого до боли мне то, что прошло. Это узнай
always be so. But now let what might have been	навек. Но теперь, на одну минутку, пусть будет
come true for one minute,” she faltered, with a drawn	то, что могло бы быть,— с искривленною улыбкой пролепетала
smile, looking into his face joyfully again. “You	она, опять радостно смотря ему в глаза.— И ты теперь
love another woman, and I love another man, and	любишь другую, и я другого люблю, а все-таки тебя
yet I shall love you for ever, and you will love	вечно буду любить, а ты меня, знал ли ты
me; do you know that? Do you hear? Love me, love me	это? Слышишь, люби меня, всю твою жизнь люби!
all your life!” she cried, with a quiver almost of menace in her voice.	— воскликнула она с каким-то почти угрожающим дрожанием в голосе.
“I shall love you, and ... do you know, Katya,”	— Буду любить и... знаешь, Катя,— переводя дух на
Mitya began, drawing a deep breath at each word,	каждом слове, заговорил и Митя,— знаешь, я тебя,
“do you know, five days ago, that same evening, I	пять дней тому, в тот вечер любил... Когда ты упала,
loved you.... When you fell down and were carried out ... All my life! So it will be, so it will always be—”	и тебя понесли... Всю жизнь! Так и будет, так вечно будет...
So they murmured to one another frantic words,	Так оба они лепетали друг другу речи почти
almost meaningless, perhaps not even true, but at that moment it was all true, and they both believed what they said implicitly.	бессмысленные и исступленные, может быть даже и неправдивые, но в эту-то минуту всё было правдой, и сами они верили себе беззаветно.
“Katya,” cried Mitya suddenly, “do you believe I murdered	— Катя,— воскликнул вдруг Митя,— веришь, что я убил?
him? I know you don’t believe it now, but then ... when you gave evidence.... Surely, surely you did not believe it!”	Знаю, что теперь не веришь, но тогда... когда показывала... Неужто, неужто верила!
“I did not believe it even then. I’ve never believed it. I hated you, and for a moment I persuaded myself. While I was giving evidence I persuaded myself and believed it, but when I’d finished speaking	— И тогда не верила! Никогда не верила! Ненавидела тебя и вдруг себя уверила, вот на тот миг... Когда показывала... уверила и верила... а когда кончила
I left off believing it at once. Don’t doubt that! I have forgotten that I came here to punish	показывать, тотчас опять перестала верить. Знай это всё. Я забыла, что я себя казнить пришла!
myself,” she said, with a new expression in her voice, quite unlike the loving tones of a moment before.	— с каким-то вдруг совсем новым выражением проговорила она, совсем непохожим на недавний, сейчашний любовный лепет.
“Woman, yours is a heavy burden,” broke, as it were, involuntarily from Mitya. “Let me go,” she whispered. “I’ll come again. It’s more than I can bear now.”	— Тяжело тебе, женщина! — как-то совсем безудержно вырвалось вдруг у Мити. — Пусти меня,— прошептала она,— я еще приду, теперь
She was getting up from her place, but suddenly uttered	тяжело!.. Она поднялась было с места, но вдруг
a loud scream and staggered back. Grushenka walked suddenly and noiselessly into the room. No one had expected her. Katya moved swiftly to the	громко вскрикнула и отшатнулась назад. В комнату внезапно, хотя и совсем тихо, вошла Грушенька. Никто ее не ожидал. Катя стремительно шагнула
door, but when she reached Grushenka, she stopped	к дверям, но, поравнявшись с Грушенькой, вдруг
suddenly, turned as white as chalk and moaned softly, almost in a whisper:	остановилась, вся побелела как мел, и тихо, почти шепотом, простонала ей:
“Forgive me!”	— Простите меня!
Grushenka stared at her and, pausing for an instant, in a vindictive, venomous voice, answered: “We are full of hatred, my girl, you and I! We are both full of hatred! As though we could forgive one another! Save him, and I’ll worship you all my life.”	Та посмотрела на нее в упор и, переждав мгновение, ядовитым, отравленным злобой голосом ответила: — Злы мы, мать, с тобой! Обе злы! Где уж нам простить, тебе да мне? Вот спаси его, и всю жизнь молиться на тебя буду.
“You won’t forgive her!” cried Mitya, with frantic reproach. “Don’t be anxious, I’ll save him for you!” Katya whispered rapidly, and she ran out of the room.	— А простить не хочешь! — прокричал Митя Грушеньке, с безумным упреком. — Будь покойна, спасу его тебе! — быстро прошептала Катя и выбежала из комнаты.
“And you could refuse to forgive her when she begged your forgiveness herself?” Mitya exclaimed bitterly again.	— И ты могла не простить ей, после того как она сама же сказала тебе: «Прости»? — горько воскликнул опять Митя.
“Mitya, don’t dare to blame her; you have no right to!” Alyosha cried hotly.	— Митя, не смей ее упрекать, права не имеешь! — горячо крикнул на брата Алеша.
“Her proud lips spoke, not her heart,” Grushenka brought out in a tone of disgust. “If she saves you I’ll forgive her everything—” She stopped speaking, as though suppressing something.	— Уста ее говорили гордые, а не сердце,— с каким-то омерзением произнесла Грушенька.— Избавит тебя — всё прощу... Она замолкла, как бы что задавив в душе. Она
She could not yet recover herself. She had come in, as appeared afterwards, accidentally, with no suspicion of what she would meet.	еще не могла опомниться. Вошла она, как оказалось потом, совсем нечаянно, вовсе ничего не подозревая и не ожидая встретить, что встретила.
“Alyosha, run after her!” Mitya cried to his brother;	— Алеша, беги за ней! — стремительно обратился к
“tell her ... I don’t know ... don’t let her go away like this!” “I’ll come to you again at nightfall,” said Alyosha, and he ran after Katya. He overtook	брату Митя,— скажи ей... не знаю что... не дай ей так уйти! — Приду к тебе перед вечером! — крикнул Алеша и побежал за Катей.
her outside the hospital grounds. She was walking	Он нагнал ее уже вне больничной ограды. Она шла
fast, but as soon as Alyosha caught her up she said quickly:	скоро, спешила, но как только нагнал ее Алеша, быстро проговорила ему:
“No, before that woman I can’t punish myself! I	— Нет, перед этой не могу казнить себя! Я сказала
asked her forgiveness because I wanted to punish myself to the bitter end. She would not forgive	ей «прости меня», потому что хотела казнить себя
me.... I like her for that!” she added, in an	до конца. Она не простила... Люблю ее за это!
unnatural voice, and her eyes flashed with fierce resentment. “My brother did not expect this in the least,” muttered Alyosha. “He was sure she would not come—”	— искаженным голосом прибавила Катя, и глаза ее сверкнули дикою злобой. — Брат совсем не ожидал,— пробормотал было Алеша,— он был уверен, что она не придет...
“No doubt. Let us leave that,” she snapped. “Listen: I can’t go with you to the funeral now. I’ve sent	— Без сомнения. Оставим это,— отрезала она.— Слушайте: я с вами туда на похороны идти теперь не могу.
them flowers. I think they still have money. If	Я послала им на гробик цветов. Деньги еще есть у них, кажется. Если надо будет, скажите, что
necessary, tell them I’ll never abandon them.... Now leave me, leave me, please. You are late as it is—the	в будущем я никогда их не оставлю... Ну, теперь оставьте меня, оставьте, пожалуйста. Вы уж туда опоздали,
bells are ringing for the service.... Leave me, please!” Chapter III. Ilusha’s Funeral. The Speech At The Stone	к поздней обедне звонят... Оставьте меня, пожалуйста! III ПОХОРОНЫ ИЛЮШЕЧКИ. РЕЧЬ У КАМНЯ
He really was late. They had waited for	Действительно, он опоздал. Его ждали и даже уже
him and had already decided to bear the pretty flower‐decked little coffin to the church without him. It was the coffin of poor little Ilusha. He	решились без него нести хорошенький, разубранный цветами гробик в церковь. Это был гроб Илюшечки,
had died two days after Mitya was sentenced. At the	бедного мальчика. Он скончался два дня спустя
gate of the house Alyosha was met by the shouts	после приговора Мити. Алеша еще у ворот дома был
of the boys, Ilusha’s schoolfellows. They had all	встречен криками мальчиков, товарищей Илюшиных. Они
been impatiently expecting him and were glad that	все с нетерпением ждали его и обрадовались,
he had come at last. There were about twelve of them, they all had their school‐bags or satchels on their	что он наконец пришел. Всех их собралось человек двенадцать, все пришли со своими ранчиками и сумочками
shoulders. “Father will cry, be with father,” Ilusha had told them as he lay dying, and the boys remembered it. Kolya Krassotkin was the foremost of them.	через плечо. «Папа плакать будет, будьте с папой»,— завещал им Илюша, умирая, и мальчики это запомнили. Во главе их был Коля Красоткин.
“How glad I am you’ve come, Karamazov!” he cried, holding out his hand to Alyosha. “It’s awful here.	— Как я рад, что вы пришли, Карамазов! — воскликнул он, протягивая Алеше руку.— Здесь ужасно. Право,
It’s really horrible to see it. Snegiryov is not drunk, we know for a fact he’s had nothing	тяжело смотреть. Снегирев не пьян, мы знаем наверно,
to drink to‐day, but he seems as if he were drunk ... I am always manly, but this is awful. Karamazov, if I am not keeping you, one question before you go in?”	что он ничего сегодня не пил, а как будто пьян... Я тверд всегда, но это ужасно. Карамазов, если не задержу вас, один бы только еще вопрос, прежде чем вы войдете?
“What is it, Kolya?” said Alyosha.	— Что такое, Коля? — приостановился Алеша.
“Is your brother innocent or guilty? Was it he killed your father or was it the valet? As you say,	— Невинен ваш брат или виновен? Он отца убил или
so it will be. I haven’t slept for the last four nights for thinking of it.”	лакей? Как скажете, так и будет. Я четыре ночи не спал от этой идеи.
“The valet killed him, my brother is innocent,” answered Alyosha. “That’s what I said,” cried Smurov. “So he will perish an innocent victim!” exclaimed	— Убил лакей, а брат невинен,— ответил Алеша. — И я то же говорю! — прокричал вдруг мальчик Смуров. — Итак, он погибнет невинною жертвой за правду!
Kolya; “though he is ruined he is happy! I could envy him!”	— воскликнул Коля.— Хоть он и погиб, но он счастлив!
“What do you mean? How can you? Why?” cried Alyosha surprised.	Я готов ему завидовать! — Что вы это, как это можно, и зачем? — воскликнул удивленный Алеша.
“Oh, if I, too, could sacrifice myself some day for truth!” said Kolya with enthusiasm.	— О, если б и я мог хоть когда-нибудь принести себя в жертву за правду,— с энтузиазмом проговорил Коля.
“But not in such a cause, not with such disgrace and such horror!” said Alyosha.	— Но не в таком же деле, не с таким же позором, не с таким же ужасом! — сказал Алеша.
“Of course ... I should like to die for all humanity, and as for disgrace, I don’t care	— Конечно... я желал бы умереть за всё человечество,
about that—our names may perish. I respect your brother!”	а что до позора, то всё равно: да погибнут наши имена. Вашего брата я уважаю! — И я тоже! — вдруг и уже совсем неожиданно выкрикнул
“And so do I!” the boy, who had once declared that he knew who had founded Troy, cried suddenly and unexpectedly, and he blushed up to his ears like a peony as he had done on that occasion.	из толпы тот самый мальчик, который когда-то объявил, что знает, кто основал Трою, и, крикнув, точно так же, как и тогда, весь покраснел до ушей, как пион.
Alyosha went into the room. Ilusha lay with his	Алеша вошел в комнату. В голубом, убранном белым
hands folded and his eyes closed in a blue coffin with a white frill round it. His thin face was hardly	рюшем гробе лежал, сложив ручки и закрыв глазки, Илюша. Черты исхудалого лица его совсем почти
changed at all, and strange to say there was no	не изменились, и, странно, от трупа почти не было
smell of decay from the corpse. The expression of his face was serious and, as it were, thoughtful.	запаху. Выражение лица было серьезное и как бы
His hands, crossed over his breast, looked particularly	задумчивое. Особенно хороши были руки, сложенные
beautiful, as though chiseled in marble. There were	накрест, точно вырезанные из мрамора. В руки
flowers in his hands and the coffin, inside and out, was decked with flowers, which had been sent early in the morning by Lise Hohlakov. But there	ему вложили цветов, да и весь гроб был уже убран снаружи и снутри цветами, присланными чем свет от Лизы Хохлаковой. Но прибыли и еще цветы от
were flowers too from Katerina Ivanovna, and when Alyosha opened the door, the captain had a bunch in his trembling hands and was strewing them again	Катерины Ивановны, и когда Алеша отворил дверь, штабс-капитан с пучком цветов в дрожащих руках своих
over his dear boy. He scarcely glanced at Alyosha	обсыпал ими снова своего дорогого мальчика. Он едва
when he came in, and he would not look at any	взглянул на вошедшего Алешу, да и ни на кого не хотел глядеть, даже на плачущую помешанную
one, even at his crazy weeping wife, “mamma,” who	жену свою, свою «мамочку», которая всё старалась
kept trying to stand on her crippled legs to	приподняться на свои больные ноги и заглянуть поближе
get a nearer look at her dead boy. Nina had been pushed in her chair by the boys close up to the coffin.	на своего мертвого мальчика. Ниночку же дети приподняли с ее стулом и придвинули вплоть к гробу. Она
She sat with her head pressed to it and she too	сидела, прижавшись к нему своею головой, и тоже,
was no doubt quietly weeping. Snegiryov’s face looked eager, yet bewildered and exasperated. There was	должно быть, тихо плакала. Лицо Снегирева имело вид оживленный, но как бы растерянный, а вместе с
something crazy about his gestures and the words that broke from him. “Old man, dear old man!” he	тем и ожесточенный. В жестах его, в вырывавшихся словах его было что-то полоумное. «Батюшка, милый
exclaimed every minute, gazing at Ilusha. It was his habit to call Ilusha “old man,” as a term of affection when he was alive.	батюшка!» — восклицал он поминутно, смотря на Илюшу. У него была привычка, еще когда Илюша был в живых, говорить ему ласкаючи: «Батюшка, милый батюшка!»
“Father, give me a flower, too; take that white one out of his hand and give it me,” the crazy mother begged, whimpering. Either because the little white rose in Ilusha’s hand had caught her fancy or that	— Папочка, дай и мне цветочков, возьми из его ручки, вот этот беленький, и дай! — всхлипывая попросила помешанная «мамочка». Или уж ей так понравилась маленькая беленькая роза, бывшая в руках Илюши, или
she wanted one from his hand to keep in memory of him, she moved restlessly, stretching out her hands for the flower. “I won’t give it to any one, I won’t give you anything,”	то, что она из его рук захотела взять цветок на память, но она вся так и заметалась, протягивая за цветком руки. — Никому не дам, ничего не дам! — жестокосердно
Snegiryov cried callously. “They are his flowers, not yours! Everything is his, nothing is yours!”	воскликнул Снегирев.— Его цветочки, а не твои. Всё его, ничего твоего!
“Father, give mother a flower!” said Nina, lifting her face wet with tears. “I won’t give away anything and to her less than any one! She didn’t love Ilusha. She took away his	— Папа, дайте маме цветок! — подняла вдруг свое смоченное слезами лицо Ниночка. — Ничего не дам, а ей пуще не дам! Она его не любила. Она у него тогда пушечку отняла, а он ей
little cannon and he gave it to her,” the captain	по-да-рил,— вдруг в голос прорыдал штабс-капитан
broke into loud sobs at the thought of how Ilusha	при воспоминании о том, как Илюша уступил тогда свою
had given up his cannon to his mother. The poor, crazy creature was bathed in noiseless tears, hiding her face in her hands. The boys, seeing that the father would not leave	пушечку маме. Бедная помешанная так и залилась вся тихим плачем, закрыв лицо руками. Мальчики, видя, наконец, что отец не выпускает гроб от себя, а
the coffin and that it was time to carry it out, stood round it in a close circle and began to lift it up.	между тем пора нести, вдруг обступили гроб тесною кучкой и стали его подымать.
“I don’t want him to be buried in the churchyard,”	— Не хочу в ограде хоронить! — возопил вдруг Снегирев,—
Snegiryov wailed suddenly; “I’ll bury him by the stone, by our stone! Ilusha told me to. I won’t let him be carried out!”	у камня похороню, у нашего камушка! Так Илюша велел. Не дам нести!
He had been saying for the last three days	Он и прежде, все три дня говорил, что похоронит у
that he would bury him by the stone, but Alyosha, Krassotkin, the landlady, her sister and all the boys interfered.	камня; но вступились Алеша, Красоткин, квартирная хозяйка, сестра ее, все мальчики.
“What an idea, bury him by an unholy stone, as though	— Вишь, что выдумал, у камня поганого хоронить,
he had hanged himself!” the old landlady said sternly.	точно бы удавленника,— строго проговорила старуха
“There in the churchyard the ground has been crossed.	хозяйка. — Там в ограде земля со крестом. Там
He’ll be prayed for there. One can hear the singing in church and the deacon reads so plainly and verbally	по нем молиться будут. Из церкви пение слышно, а дьякон так чисторечиво и словесно читает, что всё
that it will reach him every time just as though it were read over his grave.”	до него кажный раз долетит, точно бы над могилкой его читали.
At last the captain made a gesture of despair as though	Штабс-капитан замахал наконец руками: «Несите,
to say, “Take him where you will.” The boys raised the coffin, but as they passed the mother, they stopped for a moment and lowered it that she might say	дескать, куда хотите!» Дети подняли гроб, но, пронося мимо матери, остановились пред ней на минутку и опустили его, чтоб она могла с Илюшей проститься.
good‐ by to Ilusha. But on seeing that precious little	Но увидав вдруг это дорогое личико вблизи,
face, which for the last three days she had only	на которое все три дня смотрела лишь с некоторого
looked at from a distance, she trembled all over and her gray head began twitching spasmodically over the coffin.	расстояния, она вдруг вся затряслась и начала истерически дергать над гробом своею седою головой взад и вперед.
“Mother, make the sign of the cross over him, give him your blessing, kiss him,” Nina cried to her.	— Мама, окрести его, благослови его, поцелуй его,—
But her head still twitched like an automaton and with a face contorted with bitter grief she began,	прокричала ей Ниночка. Но та, как автомат, всё дергалась своею головой и безмолвно, с искривленным от жгучего
without a word, beating her breast with her fist.	горя лицом, вдруг стала бить себя кулаком в грудь.
They carried the coffin past her. Nina pressed her	Гроб понесли дальше. Ниночка в последний раз
lips to her brother’s for the last time as they bore	прильнула губами к устам покойного брата,
the coffin by her. As Alyosha went out of the house he begged the landlady to look after those who were left behind, but she interrupted him before he had finished.	когда проносили мимо нее. Алеша, выходя из дому, обратился было к квартирной хозяйке с просьбой присмотреть за оставшимися, но та и договорить не дала:
“To be sure, I’ll stay with them, we are Christians, too.” The old woman wept as she said it. They had not far to carry the coffin to the church,	— Знамо дело, при них буду, христиане и мы тоже. — Старуха, говоря это, плакала.
not more than three hundred paces. It was a still, clear day, with a slight frost. The church bells	Нести до церкви было недалеко, шагов триста, не более. День стал ясный, тихий; морозило, но немного.
were still ringing. Snegiryov ran fussing and distracted	Благовестный звон еще раздавался. Снегирев
after the coffin, in his short old summer	суетливо и растерянно бежал за гробом в своем стареньком, коротеньком, почти летнем пальтишке, с непокрытою
overcoat, with his head bare and his soft, old, wide‐brimmed	головой и с старою, широкополою, мягкою шляпой в
hat in his hand. He seemed in a state of bewildered anxiety. At one minute he stretched out his	руках. Он был в какой-то неразрешимой заботе, то
hand to support the head of the coffin and only	вдруг протягивал руку, чтоб поддержать изголовье
hindered the bearers, at another he ran alongside	гроба, и только мешал несущим, то забегал сбоку
and tried to find a place for himself there. A flower fell on the snow and he rushed to pick it up as though	и искал, где бы хоть тут пристроиться. Упал один цветок на снег, и он так и бросился подымать его,
everything in the world depended on the loss of that flower.	как будто от потери этого цветка бог знает что зависело. — А корочку-то, корочку-то забыли,— вдруг воскликнул
“And the crust of bread, we’ve forgotten the crust!” he cried suddenly in dismay. But the boys reminded him at once that he had taken the crust of bread already and that it was in his pocket. He instantly pulled it out and was reassured.	он в страшном испуге. Но мальчики тотчас напомнили ему, что корочку хлебца он уже захватил еще давеча и что она у него в кармане. Он мигом выдернул ее из кармана и, удостоверившись, успокоился.
“Ilusha told me to, Ilusha,” he explained at once	— Илюшечка велел, Илюшечка,— пояснил он тотчас
to Alyosha. “I was sitting by him one night and he suddenly told me: ‘Father, when my grave is filled	Алеше,— лежал он ночью, а я подле сидел, и вдруг приказал: «Папочка, когда засыплют мою могилку,
up crumble a piece of bread on it so that the sparrows	покроши на ней корочку хлебца, чтоб воробушки прилетали,
may fly down, I shall hear and it will cheer me up not to be lying alone.’ ”	я услышу, что они прилетели, и мне весело будет, что я не один лежу».
“That’s a good thing,” said Alyosha, “we must often take some.”	— Это очень хорошо,— сказал Алеша,— надо чаще носить.
“Every day, every day!” said the captain quickly, seeming cheered at the thought.	— Каждый день, каждый день! — залепетал штабс-капитан, как бы весь оживившись.
They reached the church at last and set the coffin in the middle of it. The boys surrounded it and remained reverently standing so, all through the	Прибыли наконец в церковь и поставили посреди ее гроб. Все мальчики обступили его кругом и чинно
service. It was an old and rather poor church;	простояли так всю службу. Церковь была древняя
many of the ikons were without settings; but such churches are the best for praying in. During the mass Snegiryov became somewhat calmer, though at times he had outbursts of the same unconscious and, as it were, incoherent anxiety. At one moment	и довольно бедная, много икон стояло совсем без окладов, но в таких церквах как-то лучше молишься. За обедней Снегирев как бы несколько попритих, хотя временами все-таки прорывалась в нем та же бессознательная и как бы сбитая с толку
he went up to the coffin to set straight the cover	озабоченность: то он подходил к гробу оправлять
or the wreath, when a candle fell out of the candlestick he rushed to replace it and was a fearful time fumbling over it, then he subsided and stood quietly	покров, венчик, то, когда упала одна свечка из подсвечника, вдруг бросился вставлять ее и ужасно долго с ней провозился. Затем уже успокоился и стал
by the coffin with a look of blank uneasiness and perplexity. After the Epistle he suddenly whispered	смирно у изголовья с тупо-озабоченным и как бы недоумевающим
to Alyosha, who was standing beside him, that the Epistle had not been read properly but did not explain what he meant. During the prayer, “Like the Cherubim,”	лицом. После Апостола он вдруг шепнул стоявшему подле его Алеше, что Апостола не так прочитали, но мысли своей, однако, не разъяснил. За Херувимской
he joined in the singing but did not go on	принялся было подпевать, но не докончил и,
to the end. Falling on his knees, he pressed his forehead to the stone floor and lay so for a long while.	опустившись на колена, прильнул лбом к каменному церковному полу и пролежал так довольно долго.
At last came the funeral service itself and candles were distributed. The distracted father began fussing	Наконец приступили к отпеванию, роздали свечи. Обезумевший отец засуетился было опять,
about again, but the touching and impressive funeral prayers moved and roused his soul. He seemed suddenly to shrink together and broke into rapid, short sobs, which he tried at first to smother, but	но умилительное, потрясающее надгробное пение пробудило и сотрясло его душу. Он как-то вдруг весь съежился и начал часто, укороченно рыдать, сначала тая голос,
at last he sobbed aloud. When they began taking leave of the dead and closing the coffin, he flung his	а под конец громко всхлипывая. Когда же стали прощаться
arms about, as though he would not allow them to cover Ilusha, and began greedily and persistently	и накрывать гроб, он обхватил его руками, как бы не давая накрыть Илюшечку, и начал часто, жадно,
kissing his dead boy on the lips. At last they	не отрываясь целовать в уста своего мертвого мальчика.
succeeded in persuading him to come away from the	Его наконец уговорили и уже свели было со ступеньки,
step, but suddenly he impulsively stretched out his hand and snatched a few flowers from the coffin. He looked at them and a new idea seemed to dawn	но он вдруг стремительно протянул руку и захватил из гробика несколько цветков. Он смотрел на них, и как бы новая какая идея осенила его, так что о
upon him, so that he apparently forgot his grief for a minute. Gradually he seemed to sink into	главном он словно забыл на минуту. Мало-помалу
brooding and did not resist when the coffin	он как бы впал в задумчивость и уже не сопротивлялся,
was lifted up and carried to the grave. It was an expensive one in the churchyard close to the	когда подняли и понесли гроб к могилке. Она была недалеко, в ограде, у самой церкви, дорогая;
church, Katerina Ivanovna had paid for it. After the	заплатила за нее Катерина Ивановна. После обычного
customary rites the grave‐ diggers lowered the coffin. Snegiryov with his flowers in his hands bent down	обряда могильщики гроб опустили. Снегирев до того нагнулся, с своими цветочками в руках, над открытою
so low over the open grave that the boys caught	могилой, что мальчики, в испуге, уцепились за его
hold of his coat in alarm and pulled him back.	пальто и стали тянуть его назад. Но он как бы уже
He did not seem to understand fully what was happening.	не понимал хорошо, что совершается. Когда стали засыпать
When they began filling up the grave, he suddenly	могилу, он вдруг озабоченно стал указывать на валившуюся
pointed anxiously at the falling earth and began trying to say something, but no one could make out what he meant, and he stopped suddenly. Then he was reminded	землю и начинал даже что-то говорить, но разобрать никто ничего не мог, да и он сам вдруг утих. Тут
that he must crumble the bread and he was awfully excited, snatched up the bread and began pulling it to pieces and flinging the morsels on the grave. “Come, fly down, birds, fly down, sparrows!” he muttered anxiously.	напомнили ему, что надо покрошить корочку, и он ужасно заволновался, выхватил корку и начал щипать ее, разбрасывая по могилке кусочки: «Вот и прилетайте, птички, вот и прилетайте, воробушки!» — бормотал он озабоченно.
One of the boys observed that it was awkward for him to crumble the bread with the flowers in his	Кто-то из мальчиков заметил было ему, что с цветами
hands and suggested he should give them to some one to hold for a time. But he would not do this and seemed indeed suddenly alarmed for his	в руках ему неловко щипать и чтоб он на время дал их кому подержать. Но он не дал, даже вдруг
flowers, as though they wanted to take them from	испугался за свои цветы, точно их хотели у него
him altogether. And after looking at the grave, and as it were, satisfying himself that everything had been done and the bread had been crumbled, he	совсем отнять, и, поглядев на могилку и как бы удостоверившись, что всё уже сделано, кусочки покрошены,
suddenly, to the surprise of every one, turned, quite	вдруг неожиданно и совсем даже спокойно повернулся
composedly even, and made his way homewards. But	и побрел домой. Шаг его, однако, становился всё
his steps became more and more hurried, he almost ran. The boys and Alyosha kept up with him.	чаще и уторопленнее, он спешил, чуть не бежал. Мальчики и Алеша от него не отставали.
“The flowers are for mamma, the flowers are for mamma! I was unkind to mamma,” he began exclaiming suddenly. Some one called to him to put on his hat as it was	— Мамочке цветочков, мамочке цветочков! Обидели мамочку,— начал он вдруг восклицать. Кто-то крикнул ему,
cold. But he flung the hat in the snow as though he were angry and kept repeating, “I won’t have the	чтоб он надел шляпу, а то теперь холодно, но, услышав, он как бы в злобе шваркнул шляпу на снег и стал
hat, I won’t have the hat.” Smurov picked it up and	приговаривать: «Не хочу шляпу, не хочу шляпу!» Мальчик Смуров поднял ее и понес за ним. Все
carried it after him. All the boys were crying,	мальчики до единого плакали, а пуще всех
and Kolya and the boy who discovered about Troy most	Коля и мальчик, открывший Трою, и хоть Смуров,
of all. Though Smurov, with the captain’s hat in	с капитанскою шляпой в руках, тоже ужасно как
his hand, was crying bitterly too, he managed, as he ran, to snatch up a piece of red brick that	плакал, но успел-таки, чуть не на бегу, захватить
lay on the snow of the path, to fling it at the	обломок кирпичика, красневший на снегу дорожки,
flock of sparrows that was flying by. He missed	чтоб метнуть им в быстро пролетевшую стаю воробушков.
them, of course, and went on crying as he ran.	Конечно, не попал и продолжал бежать плача.
Half‐way, Snegiryov suddenly stopped, stood still	На половине дороги Снегирев внезапно остановился,
for half a minute, as though struck by something,	постоял с полминуты как бы чем-то пораженный и
and suddenly turning back to the church, ran towards	вдруг, поворотив назад к церкви, пустился бегом
the deserted grave. But the boys instantly overtook	к оставленной могилке. Но мальчики мигом догнали
him and caught hold of him on all sides. Then he	его и уцепились за него со всех сторон. Тут
fell helpless on the snow as though he had been knocked down, and struggling, sobbing, and wailing, he began crying out, “Ilusha, old man, dear old man!” Alyosha and Kolya tried to make him get up, soothing and persuading him.	он, как в бессилии, как сраженный, пал на снег и, биясь, вопия и рыдая, начал выкрикивать: «Батюшка, Илюшечка, милый батюшка!» Алеша и Коля стали поднимать его, упрашивать и уговаривать.
“Captain, give over, a brave man must show fortitude,” muttered Kolya.	— Капитан, полноте, мужественный человек обязан переносить,— бормотал Коля.
“You’ll spoil the flowers,” said Alyosha, “and	— Цветы-то вы испортите,— проговорил и Алеша,— а «мамочка»
mamma is expecting them, she is sitting crying because	ждет их, она сидит плачет, что вы давеча ей не дали
you would not give her any before. Ilusha’s little bed is still there—”	цветов от Илюшечки. Там постелька Илюшина еще лежит...
“Yes, yes, mamma!” Snegiryov suddenly recollected, “they’ll take away the bed, they’ll take it away,” he added as though alarmed that they really would.	— Да, да, к мамочке! — вспомнил вдруг опять Снегирев.— Постельку уберут, уберут! — прибавил он как бы в испуге,
He jumped up and ran homewards again. But	что и в самом деле уберут, вскочил и опять побежал
it was not far off and they all arrived together.	домой. Но было уже недалеко, и все прибежали вместе.
Snegiryov opened the door hurriedly and called to his wife with whom he had so cruelly quarreled just before:	Снегирев стремительно отворил дверь и завопил жене, с которою давеча так жестокосердно поссорился.
“Mamma, poor crippled darling, Ilusha has sent you	— Мамочка, дорогая, Илюшечка цветочков тебе прислал,
these flowers,” he cried, holding out to her a	ножки твои больные! — прокричал он, протягивая ей
little bunch of flowers that had been frozen and broken	пучочек цветов, померзших и поломанных, когда
while he was struggling in the snow. But at that	он бился сейчас об снег. Но в это самое мгновение
instant he saw in the corner, by the little bed, Ilusha’s little boots, which the landlady had put tidily side by side. Seeing the old, patched,	увидел он перед постелькой Илюши, в уголку, Илюшины сапожки, стоявшие оба рядышком, только что прибранные хозяйкой квартиры,— старенькие, порыжевшие, закорузлые
rusty‐ looking, stiff boots he flung up his hands	сапожки, с заплатками. Увидав их, он поднял руки
and rushed to them, fell on his knees, snatched	и так и бросился к ним, пал на колени, схватил один
up one boot and, pressing his lips to it, began kissing	сапожок и, прильнув к нему губами, начал жадно целовать
it greedily, crying, “Ilusha, old man, dear old man, where are your little feet?”	его, выкрикивая: «Батюшка, Илюшечка, милый батюшка, ножки-то твои где?»
“Where have you taken him away? Where have you	— Куда ты его унес? Куда ты его унес? — раздирающим
taken him?” the lunatic cried in a heartrending voice. Nina, too, broke into sobs. Kolya ran out of the room, the boys followed him. At last Alyosha too went out.	голосом завопила помешанная. Тут уж зарыдала и Ниночка. Коля выбежал из комнаты, за ним стали выходить и мальчики. Вышел наконец за ними и Алеша.
“Let them weep,” he said to Kolya, “it’s no use trying to comfort them just now. Let us wait a minute and then go back.”	«Пусть переплачут,— сказал он Коле,— тут уж конечно нельзя утешать. Переждем минутку и воротимся».
“No, it’s no use, it’s awful,” Kolya assented.	— Да, нельзя, это ужасно,— подтвердил Коля.— Знаете,
“Do you know, Karamazov,” he dropped his voice so	Карамазов,— понизил он вдруг голос, чтоб никто
that no one could hear them, “I feel dreadfully	не услышал, — мне очень грустно, и если б только
sad, and if it were only possible to bring him back, I’d give anything in the world to do it.”	можно было его воскресить, то я бы отдал всё на свете!
“Ah, so would I,” said Alyosha. “What do you think, Karamazov? Had we better come back here to‐night? He’ll be drunk, you know.”	— Ах, и я тоже,— сказал Алеша. — Как вы думаете, Карамазов, приходить нам сюда сегодня вечером? Ведь он напьется.
“Perhaps he will. Let us come together, you and I,	— Может быть, и напьется. Придем мы с вами только
that will be enough, to spend an hour with them,	вдвоем, вот и довольно, чтоб посидеть с ними
with the mother and Nina. If we all come together	часок, с матерью и с Ниночкой, а если все придем
we shall remind them of everything again,” Alyosha suggested. “The landlady is laying the table for them now—there’ll	разом, то им опять всё напомним,— посоветовал Алеша. — Там у них теперь хозяйка стол накрывает,— эти
be a funeral dinner or something, the priest is coming; shall we go back to it, Karamazov?”	поминки, что ли, будут, поп придет; возвращаться нам сейчас туда, Карамазов, иль нет?
“Of course,” said Alyosha. “It’s all so strange, Karamazov, such sorrow and	— Непременно,— сказал Алеша. — Странно всё это, Карамазов, такое горе, и вдруг
then pancakes after it, it all seems so unnatural in our religion.”	какие-то блины, как это всё неестественно по нашей религии!
“They are going to have salmon, too,” the boy who had discovered about Troy observed in a loud voice.	— У них там и семга будет,— громко заметил вдруг мальчик, открывший Трою.
“I beg you most earnestly, Kartashov, not to interrupt	— Я вас серьезно прошу, Карташов, не вмешиваться
again with your idiotic remarks, especially when one	более с вашими глупостями, особенно когда с вами
is not talking to you and doesn’t care to know whether you exist or not!” Kolya snapped out irritably. The boy flushed crimson but did not dare to reply. Meantime they were strolling slowly along the path and suddenly Smurov exclaimed:	не говорят и не хотят даже знать, есть ли вы на свете,— раздражительно отрезал в его сторону Коля. Мальчик так и вспыхнул, но ответить ничего не осмелился. Между тем все тихонько брели по тропинке, и вдруг Смуров воскликнул:
“There’s Ilusha’s stone, under which they wanted to bury him.”	— Вот Илюшин камень, под которым его хотели похоронить!
They all stood still by the big stone. Alyosha looked and the whole picture of what Snegiryov had described	Все молча остановились у большого камня. Алеша посмотрел, и целая картина того, что Снегирев рассказывал
to him that day, how Ilusha, weeping and hugging	когда-то об Илюшечке, как тот, плача и обнимая
his father, had cried, “Father, father, how he insulted you,” rose at once before his imagination. A sudden impulse seemed to come into his soul. With a serious and earnest expression he looked from one to another of the bright, pleasant faces of Ilusha’s schoolfellows, and suddenly said to them:	отца, восклицал: «Папочка, папочка, как он унизил тебя!» — разом представилась его воспоминанию. Что-то как бы сотряслось в его душе. Он с серьезным и важным видом обвел глазами все эти милые, светлые лица школьников, Илюшиных товарищей, и вдруг сказал им:
“Boys, I should like to say one word to you, here at this place.”	— Господа, мне хотелось бы вам сказать здесь, на этом самом месте, одно слово.
The boys stood round him and at once bent attentive and expectant eyes upon him.	Мальчики обступили его и тотчас устремили на него пристальные, ожидающие взгляды.
“Boys, we shall soon part. I shall be for some time with my two brothers, of whom one is going to Siberia	— Господа, мы скоро расстанемся. Я теперь пока несколько времени с двумя братьями, из которых один пойдет
and the other is lying at death’s door. But soon I shall leave this town, perhaps for a long time,	в ссылку, а другой лежит при смерти. Но скоро я здешний город покину, может быть очень надолго. Вот
so we shall part. Let us make a compact here, at Ilusha’s stone, that we will never forget Ilusha	мы и расстанемся, господа. Согласимся же здесь, у Илюшина камушка, что не будем никогда забывать — во-первых, Илюшечку, а во-вторых, друг об друге. И что бы там
and one another. And whatever happens to us later in life, if we don’t meet for twenty years afterwards, let us always remember how we buried	ни случилось с нами потом в жизни, хотя бы мы и двадцать лет потом не встречались, — все-таки будем помнить о том, как мы хоронили бедного мальчика,
the poor boy at whom we once threw stones, do you remember, by the bridge? and afterwards	в которого прежде бросали камни, помните, там у мостика-то?
we all grew so fond of him. He was a fine boy, a	— а потом так все его полюбили. Он был славный мальчик,
kind‐hearted, brave boy, he felt for his father’s honor and resented the cruel insult to him and stood up for him. And so in the first place, we will	добрый и храбрый мальчик, чувствовал честь и горькую обиду отцовскую, за которую и восстал. Итак, во-первых,
remember him, boys, all our lives. And even if	будем помнить его, господа, во всю нашу жизнь.
we are occupied with most important	И хотя бы мы были заняты самыми важными делами,
things, if we attain to honor or fall into great	достигли почестей или впали бы в какое великое несчастье
misfortune—still let us remember how good it was once here, when we were all together, united by a good and kind feeling which made us, for the time	— всё равно не забывайте никогда, как нам было раз здесь хорошо, всем сообща, соединенным таким хорошим и добрым чувством, которое и нас сделало на
we were loving that poor boy, better perhaps than	это время любви нашей к бедному мальчику, может быть, лучшими, чем мы есть в самом деле. Голубчики мои,
we are. My little doves—let me call you so, for you	— дайте я вас так назову — голубчиками, потому что
are very like them, those pretty blue birds, at this minute as I look at your good dear faces. My dear children, perhaps you won’t understand what	вы все очень похожи на них, на этих хорошеньких сизых птичек, теперь, в эту минуту, как я смотрю на ваши добрые, милые лица, — милые мои деточки, может быть,
I am saying to you, because I often speak very unintelligibly,	вы не поймете, что я вам скажу, потому что я говорю
but you’ll remember it all the same and will	часто очень непонятно, но вы все-таки запомните
agree with my words some time. You must know that	и потом когда-нибудь согласитесь с моими словами.
there is nothing higher and stronger and more wholesome	Знайте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее,
and good for life in the future than some good memory,	и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь
especially a memory of childhood, of home. People talk to you a great deal about your education,	воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома. Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое
but some good, sacred memory, preserved from childhood,	воспоминание, сохраненное с детства, может быть, самое
is perhaps the best education. If a man carries many such memories with him into life, he is safe	лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек
to the end of his days, and if one has only one good memory left in one’s heart, even that may sometime	на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминание при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить
be the means of saving us. Perhaps we may even grow	когда-нибудь нам во спасение. Может быть, мы станем
wicked later on, may be unable to refrain from a	даже злыми потом, даже пред дурным поступком устоять будем не в силах, над слезами человеческими будем
bad action, may laugh at men’s tears and at those	смеяться и над теми людьми, которые говорят, вот
people who say as Kolya did just now, ‘I want to	как давеча Коля воскликнул: «Хочу пострадать
suffer for all men,’ and may even jeer	за всех людей», — и над этими людьми, может быть,
spitefully at such people. But however bad we may	злобно издеваться будем. А все-таки как ни будем
become—which God forbid—yet, when we recall how we buried Ilusha, how we loved him in his last days,	мы злы, чего не дай бог, но как вспомним про то, как мы хоронили Илюшу, как мы любили его в последние
and how we have been talking like friends all	дни и как вот сейчас говорили так дружно и так
together, at this stone, the cruelest and most	вместе у этого камня, то самый жестокий из
mocking of us—if we do become so—will not dare	нас человек и самый насмешливый, если мы такими сделаемся, все-таки не посмеет внутри себя
to laugh inwardly at having been kind and good	посмеяться над тем, как он был добр и хорош в эту
at this moment! What’s more, perhaps, that one	теперешнюю минуту! Мало того, может быть, именно это
memory may keep him from great evil and he will	воспоминание одно его от великого зла удержит, и он
reflect and say, ‘Yes, I was good and brave and	одумается и скажет: «Да, я был тогда добр, смел
honest then!’ Let him laugh to himself, that’s	и честен». Пусть усмехнется про себя, это ничего,
no matter, a man often laughs at what’s good and kind. That’s only from thoughtlessness. But I assure you, boys, that as he laughs he will say at once in his heart, ‘No, I do wrong to laugh, for that’s not a thing to laugh at.’ ”	человек часто смеется над добрым и хорошим; это лишь от легкомыслия; но уверяю вас, господа, что как усмехнется, так тотчас же в сердце скажет: «Нет, это я дурно сделал, что усмехнулся, потому что над этим нельзя смеяться!»
“That will be so, I understand you, Karamazov!” cried Kolya, with flashing eyes. The boys were excited and they, too, wanted to say something, but they restrained themselves, looking with intentness and emotion at the speaker.	— Это непременно так будет, Карамазов, я вас понимаю, Карамазов! — воскликнул, сверкнув глазами, Коля. Мальчики заволновались и тоже хотели что-то воскликнуть, но сдержались, пристально и умиленно смотря на оратора.
“I say this in case we become bad,” Alyosha went on, “but there’s no reason why we should become	— Это я говорю на тот страх, что мы дурными сделаемся,— продолжал Алеша,— но зачем нам и делаться дурными,
bad, is there, boys? Let us be, first and above all,	не правда ли, господа? Будем, во-первых и прежде
kind, then honest and then let us never forget each	всего, добры, потом честны, а потом — не будем никогда забывать друг об друге. Это я опять-таки
other! I say that again. I give you my word for	повторяю. Я слово вам даю от себя, господа, что я
my part that I’ll never forget one of you. Every face looking at me now I shall remember even for	ни одного из вас не забуду; каждое лицо, которое на меня теперь, сейчас, смотрит, припомню, хоть
thirty years. Just now Kolya said to Kartashov that we did not care to know whether he exists or not. But I cannot forget that Kartashov exists and that he is not blushing now as he did when he discovered the founders of Troy, but is looking at me with his jolly, kind, dear little eyes. Boys,	бы и чрез тридцать лет. Давеча вот Коля сказал Карташову, что мы будто бы не хотим знать, «есть он или нет на свете?» Да разве я могу забыть, что Карташов есть на свете и что вот он не краснеет уж теперь, как тогда, когда Трою открыл, а смотрит на меня своими славными, добрыми, веселыми глазками.
my dear boys, let us all be generous and brave like	Господа, милые мои господа, будем все великодушны
Ilusha, clever, brave and generous like Kolya (though he will be ever so much cleverer when he is grown up), and let us all be as modest, as clever and	и смелы, как Илюшечка, умны, смелы и великодушны, как Коля (но который будет гораздо умнее, когда подрастет), и будем такими же стыдливыми, но умненькими
sweet as Kartashov. But why am I talking about those	и милыми, как Карташов. Да чего я говорю про них
two? You are all dear to me, boys, from this day forth, I have a place in my heart for you all, and I beg	обоих! Все вы, господа, милы мне отныне, всех вас заключу в мое сердце, а вас прошу заключить и
you to keep a place in your hearts for me! Well,	меня в ваше сердце! Ну, а кто нас соединил в
and who has united us in this kind, good feeling which	этом добром хорошем чувстве, об котором мы теперь
we shall remember and intend to remember all our lives? Who, if not Ilusha, the good boy, the dear boy, precious to us for ever! Let us never forget	всегда, всю жизнь вспоминать будем и вспоминать намерены, кто как не Илюшечка, добрый мальчик, милый мальчик, дорогой для нас мальчик на веки
him. May his memory live for ever in our hearts from this time forth!”	веков! Не забудем же его никогда, вечная ему и хорошая память в наших сердцах, отныне и во веки веков!
“Yes, yes, for ever, for ever!” the boys cried in their ringing voices, with softened faces.	— Так, так, вечная, вечная, — прокричали все мальчики своими звонкими голосами, с умиленными лицами.
“Let us remember his face and his clothes and his	— Будем помнить и лицо его, и платье его, и бедненькие
poor little boots, his coffin and his unhappy,	сапожки его, и гробик его, и несчастного грешного
sinful father, and how boldly he stood up for him alone against the whole school.”	отца его, и о том, как он смело один восстал на весь класс за него!
“We will remember, we will remember,” cried the boys. “He was brave, he was good!”	— Будем, будем помнить! — прокричали опять мальчики,— он был храбрый, он был добрый!
“Ah, how I loved him!” exclaimed Kolya.	— Ах как я любил его! — воскликнул Коля.
“Ah, children, ah, dear friends, don’t be afraid	— Ах, деточки, ах, милые друзья, не бойтесь жизни!
of life! How good life is when one does something good and just!”	Как хороша жизнь, когда что-нибудь сделаешь хорошее и правдивое!
“Yes, yes,” the boys repeated enthusiastically. “Karamazov, we love you!” a voice, probably Kartashov’s, cried impulsively.	— Да, да,— восторженно повторили мальчики. — Карамазов, мы вас любим! — воскликнул неудержимо один голос, кажется Карташова.
“We love you, we love you!” they all caught it up. There were tears in the eyes of many of them.	— Мы вас любим, мы вас любим, — подхватили и все. У многих сверкали на глазах слезинки.
“Hurrah for Karamazov!” Kolya shouted ecstatically.	— Ура Карамазову! — восторженно провозгласил Коля.
“And may the dead boy’s memory live for ever!” Alyosha added again with feeling. “For ever!” the boys chimed in again.	— И вечная память мертвому мальчику! — с чувством прибавил опять Алеша. — Вечная память! — подхватили снова мальчики.
“Karamazov,” cried Kolya, “can it be true what’s	— Карамазов! — крикнул Коля, — неужели и взаправду
taught us in religion, that we shall all rise again	религия говорит, что мы все встанем из мертвых,
from the dead and shall live and see each other again, all, Ilusha too?” “Certainly we shall all rise again, certainly	и оживем, и увидим опять друг друга, и всех, и Илюшечку?
we shall see each other and shall tell each other	— Непременно восстанем, непременно увидим и весело,
with joy and gladness all that has happened!” Alyosha answered, half laughing, half enthusiastic.	радостно расскажем друг другу всё, что было, — полусмеясь, полу в восторге ответил Алеша.
“Ah, how splendid it will be!” broke from Kolya. “Well, now we will finish talking and go to his funeral dinner. Don’t be put out at our eating pancakes—it’s a very old custom and there’s something nice in that!” laughed Alyosha. “Well, let us go! And now we go hand in hand.”	— Ах, как это будет хорошо! — вырвалось у Коли. — Ну, а теперь кончим речи и пойдемте на его поминки. Не смущайтесь, что блины будем есть. Это ведь старинное, вечное, и тут есть хорошее, — засмеялся Алеша. — Ну пойдемте же! Вот мы теперь и идем рука в руку.
“And always so, all our lives hand in hand!	— И вечно так, всю жизнь рука в руку! Ура Карамазову!
Hurrah for Karamazov!” Kolya cried once more rapturously, and once more the boys took up his exclamation: “Hurrah for Karamazov!” THE END FOOTNOTES [1] In Russian, “silen.” [2] A proverbial expression in Russia. [3] Grushenka. [4] i.e. setter dog. [5] Probably the public event was the Decabrist plot against the Tsar, of December 1825, in which the most distinguished men in Russia were concerned.—TRANSLATOR’S NOTE. [6] When a monk’s body is carried out from the cell to the church and from the church to the graveyard, the canticle “What earthly joy...” is sung. If the deceased was a priest as well as a monk the canticle “Our Helper and Defender” is sung instead. [7] i.e. a chime of bells. [8] Literally: “Did you get off with a long nose made at you?”—a proverbial expression in Russia for failure. [9] Gogol is meant. *** END OF THE PROJECT GUTENBERG EBOOK THE BROTHERS KARAMAZOV *** Updated editions will replace the previous one—the old editions will be renamed. Creating the works from print editions not protected by U.S. copyright law means that no one owns a United States copyright in these works, so the Foundation (and you!) can copy and distribute it in the United States without permission and without paying copyright royalties. Special rules, set forth in the General Terms of Use part of this license, apply to copying and distributing Project Gutenberg™ electronic works to protect the PROJECT GUTENBERG™ concept and trademark. Project Gutenberg is a registered trademark, and may not be used if you charge for an eBook, except by following the terms of the trademark license, including paying royalties for use of the Project Gutenberg trademark. If you do not charge anything for copies of this eBook, complying with the trademark license is very easy. You may use this eBook for nearly any purpose such as creation of derivative works, reports, performances and research. Project Gutenberg eBooks may be modified and printed and given away—you may do practically ANYTHING in the United States with eBooks not protected by U.S. copyright law. Redistribution is subject to the trademark license, especially commercial redistribution. START: FULL LICENSE THE FULL PROJECT GUTENBERG LICENSE PLEASE READ THIS BEFORE YOU DISTRIBUTE OR USE THIS WORK To protect the Project Gutenberg™ mission of promoting the free distribution of electronic works, by using or distributing this work (or any other work associated in any way with the phrase “Project Gutenberg”), you agree to comply with all the terms of the Full Project Gutenberg™ License available with this file or online at www.gutenberg.org/license. Section 1. General Terms of Use and Redistributing Project Gutenberg™ electronic works 1.A. By reading or using any part of this Project Gutenberg™ electronic work, you indicate that you have read, understand, agree to and accept all the terms of this license and intellectual property (trademark/copyright) agreement. If you do not agree to abide by all the terms of this agreement, you must cease using and return or destroy all copies of Project Gutenberg™ electronic works in your possession. If you paid a fee for obtaining a copy of or access to a Project Gutenberg™ electronic work and you do not agree to be bound by the terms of this agreement, you may obtain a refund from the person or entity to whom you paid the fee as set forth in paragraph 1.E.8. 1.B. “Project Gutenberg” is a registered trademark. It may only be used on or associated in any way with an electronic work by people who agree to be bound by the terms of this agreement. There are a few things that you can do with most Project Gutenberg™ electronic works even without complying with the full terms of this agreement. See paragraph 1.C below. There are a lot of things you can do with Project Gutenberg™ electronic works if you follow the terms of this agreement and help preserve free future access to Project Gutenberg™ electronic works. See paragraph 1.E below. 1.C. The Project Gutenberg Literary Archive Foundation (“the Foundation” or PGLAF), owns a compilation copyright in the collection of Project Gutenberg™ electronic works. Nearly all the individual works in the collection are in the public domain in the United States. If an individual work is unprotected by copyright law in the United States and you are located in the United States, we do not claim a right to prevent you from copying, distributing, performing, displaying or creating derivative works based on the work as long as all references to Project Gutenberg are removed. Of course, we hope that you will support the Project Gutenberg™ mission of promoting free access to electronic works by freely sharing Project Gutenberg™ works in compliance with the terms of this agreement for keeping the Project Gutenberg™ name associated with the work. You can easily comply with the terms of this agreement by keeping this work in the same format with its attached full Project Gutenberg™ License when you share it without charge with others. 1.D. The copyright laws of the place where you are located also govern what you can do with this work. Copyright laws in most countries are in a constant state of change. If you are outside the United States, check the laws of your country in addition to the terms of this agreement before downloading, copying, displaying, performing, distributing or creating derivative works based on this work or any other Project Gutenberg™ work. The Foundation makes no representations concerning the copyright status of any work in any country other than the United States. 1.E. Unless you have removed all references to Project Gutenberg: 1.E.1. The following sentence, with active links to, or other immediate access to, the full Project Gutenberg™ License must appear prominently whenever any copy of a Project Gutenberg™ work (any work on which the phrase “Project Gutenberg” appears, or with which the phrase “Project Gutenberg” is associated) is accessed, displayed, performed, viewed, copied or distributed: This eBook is for the use of anyone anywhere in the United States and most other parts of the world at no cost and with almost no restrictions whatsoever. You may copy it, give it away or re-use it under the terms of the Project Gutenberg License included with this eBook or online at www.gutenberg.org. If you are not located in the United States, you will have to check the laws of the country where you are located before using this eBook. 1.E.2. If an individual Project Gutenberg™ electronic work is derived from texts not protected by U.S. copyright law (does not contain a notice indicating that it is posted with permission of the copyright holder), the work can be copied and distributed to anyone in the United States without paying any fees or charges. If you are redistributing or providing access to a work with the phrase “Project Gutenberg” associated with or appearing on the work, you must comply either with the requirements of paragraphs 1.E.1 through 1.E.7 or obtain permission for the use of the work and the Project Gutenberg™ trademark as set forth in paragraphs 1.E.8 or 1.E.9. 1.E.3. If an individual Project Gutenberg™ electronic work is posted with the permission of the copyright holder, your use and distribution must comply with both paragraphs 1.E.1 through 1.E.7 and any additional terms imposed by the copyright holder. Additional terms will be linked to the Project Gutenberg™ License for all works posted with the permission of the copyright holder found at the beginning of this work. 1.E.4. Do not unlink or detach or remove the full Project Gutenberg™ License terms from this work, or any files containing a part of this work or any other work associated with Project Gutenberg™. 1.E.5. Do not copy, display, perform, distribute or redistribute this electronic work, or any part of this electronic work, without prominently displaying the sentence set forth in paragraph 1.E.1 with active links or immediate access to the full terms of the Project Gutenberg™ License. 1.E.6. You may convert to and distribute this work in any binary, compressed, marked up, nonproprietary or proprietary form, including any word processing or hypertext form. However, if you provide access to or distribute copies of a Project Gutenberg™ work in a format other than “Plain Vanilla ASCII” or other format used in the official version posted on the official Project Gutenberg™ website (www.gutenberg.org), you must, at no additional cost, fee or expense to the user, provide a copy, a means of exporting a copy, or a means of obtaining a copy upon request, of the work in its original “Plain Vanilla ASCII” or other form. Any alternate format must include the full Project Gutenberg™ License as specified in paragraph 1.E.1. 1.E.7. Do not charge a fee for access to, viewing, displaying, performing, copying or distributing any Project Gutenberg™ works unless you comply with paragraph 1.E.8 or 1.E.9. 1.E.8. You may charge a reasonable fee for copies of or providing access to or distributing Project Gutenberg™ electronic works provided that: • You pay a royalty fee of 20% of the gross profits you derive from the use of Project Gutenberg™ works calculated using the method you already use to calculate your applicable taxes. The fee is owed to the owner of the Project Gutenberg™ trademark, but he has agreed to donate royalties under this paragraph to the Project Gutenberg Literary Archive Foundation. Royalty payments must be paid within 60 days following each date on which you prepare (or are legally required to prepare) your periodic tax returns. Royalty payments should be clearly marked as such and sent to the Project Gutenberg Literary Archive Foundation at the address specified in Section 4, “Information about donations to the Project Gutenberg Literary Archive Foundation.” • You provide a full refund of any money paid by a user who notifies you in writing (or by e-mail) within 30 days of receipt that s/he does not agree to the terms of the full Project Gutenberg™ License. You must require such a user to return or destroy all copies of the works possessed in a physical medium and discontinue all use of and all access to other copies of Project Gutenberg™ works. • You provide, in accordance with paragraph 1.F.3, a full refund of any money paid for a work or a replacement copy, if a defect in the electronic work is discovered and reported to you within 90 days of receipt of the work. • You comply with all other terms of this agreement for free distribution of Project Gutenberg™ works. 1.E.9. If you wish to charge a fee or distribute a Project Gutenberg™ electronic work or group of works on different terms than are set forth in this agreement, you must obtain permission in writing from the Project Gutenberg Literary Archive Foundation, the manager of the Project Gutenberg™ trademark. Contact the Foundation as set forth in Section 3 below. 1.F. 1.F.1. Project Gutenberg volunteers and employees expend considerable effort to identify, do copyright research on, transcribe and proofread works not protected by U.S. copyright law in creating the Project Gutenberg™ collection. Despite these efforts, Project Gutenberg™ electronic works, and the medium on which they may be stored, may contain “Defects,” such as, but not limited to, incomplete, inaccurate or corrupt data, transcription errors, a copyright or other intellectual property infringement, a defective or damaged disk or other medium, a computer virus, or computer codes that damage or cannot be read by your equipment. 1.F.2. LIMITED WARRANTY, DISCLAIMER OF DAMAGES - Except for the “Right of Replacement or Refund” described in paragraph 1.F.3, the Project Gutenberg Literary Archive Foundation, the owner of the Project Gutenberg™ trademark, and any other party distributing a Project Gutenberg™ electronic work under this agreement, disclaim all liability to you for damages, costs and expenses, including legal fees. YOU AGREE THAT YOU HAVE NO REMEDIES FOR NEGLIGENCE, STRICT LIABILITY, BREACH OF WARRANTY OR BREACH OF CONTRACT EXCEPT THOSE PROVIDED IN PARAGRAPH 1.F.3. YOU AGREE THAT THE FOUNDATION, THE TRADEMARK OWNER, AND ANY DISTRIBUTOR UNDER THIS AGREEMENT WILL NOT BE LIABLE TO YOU FOR ACTUAL, DIRECT, INDIRECT, CONSEQUENTIAL, PUNITIVE OR INCIDENTAL DAMAGES EVEN IF YOU GIVE NOTICE OF THE POSSIBILITY OF SUCH DAMAGE. 1.F.3. LIMITED RIGHT OF REPLACEMENT OR REFUND - If you discover a defect in this electronic work within 90 days of receiving it, you can receive a refund of the money (if any) you paid for it by sending a written explanation to the person you received the work from. If you received the work on a physical medium, you must return the medium with your written explanation. The person or entity that provided you with the defective work may elect to provide a replacement copy in lieu of a refund. If you received the work electronically, the person or entity providing it to you may choose to give you a second opportunity to receive the work electronically in lieu of a refund. If the second copy is also defective, you may demand a refund in writing without further opportunities to fix the problem. 1.F.4. Except for the limited right of replacement or refund set forth in paragraph 1.F.3, this work is provided to you ‘AS-IS’, WITH NO OTHER WARRANTIES OF ANY KIND, EXPRESS OR IMPLIED, INCLUDING BUT NOT LIMITED TO WARRANTIES OF MERCHANTABILITY OR FITNESS FOR ANY PURPOSE. 1.F.5. Some states do not allow disclaimers of certain implied warranties or the exclusion or limitation of certain types of damages. If any disclaimer or limitation set forth in this agreement violates the law of the state applicable to this agreement, the agreement shall be interpreted to make the maximum disclaimer or limitation permitted by the applicable state law. The invalidity or unenforceability of any provision of this agreement shall not void the remaining provisions. 1.F.6. INDEMNITY - You agree to indemnify and hold the Foundation, the trademark owner, any agent or employee of the Foundation, anyone providing copies of Project Gutenberg™ electronic works in accordance with this agreement, and any volunteers associated with the production, promotion and distribution of Project Gutenberg™ electronic works, harmless from all liability, costs and expenses, including legal fees, that arise directly or indirectly from any of the following which you do or cause to occur: (a) distribution of this or any Project Gutenberg™ work, (b) alteration, modification, or additions or deletions to any Project Gutenberg™ work, and (c) any Defect you cause. Section 2. Information about the Mission of Project Gutenberg™ Project Gutenberg™ is synonymous with the free distribution of electronic works in formats readable by the widest variety of computers including obsolete, old, middle-aged and new computers. It exists because of the efforts of hundreds of volunteers and donations from people in all walks of life. Volunteers and financial support to provide volunteers with the assistance they need are critical to reaching Project Gutenberg™’s goals and ensuring that the Project Gutenberg™ collection will remain freely available for generations to come. In 2001, the Project Gutenberg Literary Archive Foundation was created to provide a secure and permanent future for Project Gutenberg™ and future generations. To learn more about the Project Gutenberg Literary Archive Foundation and how your efforts and donations can help, see Sections 3 and 4 and the Foundation information page at www.gutenberg.org. Section 3. Information about the Project Gutenberg Literary Archive Foundation The Project Gutenberg Literary Archive Foundation is a non-profit 501(c)(3) educational corporation organized under the laws of the state of Mississippi and granted tax exempt status by the Internal Revenue Service. The Foundation’s EIN or federal tax identification number is 64-6221541. Contributions to the Project Gutenberg Literary Archive Foundation are tax deductible to the full extent permitted by U.S. federal laws and your state’s laws. The Foundation’s business office is located at 809 North 1500 West, Salt Lake City, UT 84116, (801) 596-1887. Email contact links and up to date contact information can be found at the Foundation’s website and official page at www.gutenberg.org/contact Section 4. Information about Donations to the Project Gutenberg Literary Archive Foundation Project Gutenberg™ depends upon and cannot survive without widespread public support and donations to carry out its mission of increasing the number of public domain and licensed works that can be freely distributed in machine-readable form accessible by the widest array of equipment including outdated equipment. Many small donations ($1 to $5,000) are particularly important to maintaining tax exempt status with the IRS. The Foundation is committed to complying with the laws regulating charities and charitable donations in all 50 states of the United States. Compliance requirements are not uniform and it takes a considerable effort, much paperwork and many fees to meet and keep up with these requirements. We do not solicit donations in locations where we have not received written confirmation of compliance. To SEND DONATIONS or determine the status of compliance for any particular state visit www.gutenberg.org/donate. While we cannot and do not solicit contributions from states where we have not met the solicitation requirements, we know of no prohibition against accepting unsolicited donations from donors in such states who approach us with offers to donate. International donations are gratefully accepted, but we cannot make any statements concerning tax treatment of donations received from outside the United States. U.S. laws alone swamp our small staff. Please check the Project Gutenberg web pages for current donation methods and addresses. Donations are accepted in a number of other ways including checks, online payments and credit card donations. To donate, please visit: www.gutenberg.org/donate. Section 5. General Information About Project Gutenberg™ electronic works Professor Michael S. Hart was the originator of the Project Gutenberg™ concept of a library of electronic works that could be freely shared with anyone. For forty years, he produced and distributed Project Gutenberg™ eBooks with only a loose network of volunteer support. Project Gutenberg™ eBooks are often created from several printed editions, all of which are confirmed as not protected by copyright in the U.S. unless a copyright notice is included. Thus, we do not necessarily keep eBooks in compliance with any particular paper edition. Most people start at our website which has the main PG search facility: www.gutenberg.org. This website includes information about Project Gutenberg™, including how to make donations to the Project Gutenberg Literary Archive Foundation, how to help produce our new eBooks, and how to subscribe to our email newsletter to hear about new eBooks.	— еще раз восторженно прокричал Коля, и еще раз все мальчики подхватили его восклицание.